Book: Чан Кайши



Чан Кайши

Александр Вадимович Панцов

ЧАН КАЙШИ


Моей жене Екатерине Борисовне Богословской с любовью посвящаю




Чан Кайши



МОСКВА МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 2019

знак информационной продукции 16+


ISBN 978-5-235-04202-5

© Панцов А. В., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019


ПРОЛОГ

Было около четырех утра 23 июня 1954 года, когда советский танкер «Туапсе», приписанный к Черноморскому пароходству, вошел в Тайваньский пролив. Он вез груз авиационного топлива. Волны тихо перекатывались за бортом, до рассвета оставалось чуть больше часа. Вдруг темное небо прорезал луч прожектора, вспыхнувший на горизонте. С незнакомого миноносца пошел сигнал: «Приказываю остановиться! Капитану с судовыми документами явиться на корабль! В случае неповиновения открываем огонь». Через несколько минут последовали предупредительные залпы. Капитан был вынужден остановить ход, но тут же передал сообщение на родину о нападении. В лучах рассвета на танкер поднялись вооруженные люди.

В Москве это событие расценили как американскую провокацию. Шла холодная война, и 7-й флот США уже в течение четырех лет, с 27 июня 1950 года, сразу после начала корейской войны, бороздил Тайваньский пролив, защищая остров Тайвань — последний оплот китайских националистов, в 1949 году потерпевших поражение от захвативших материковый Китай китайских же коммунистов. На следующий день заместитель министра иностранных дел СССР Валериан Александрович Зорин вручил ноту протеста послу США в Москве Чарлзу Э. Болену.

Но оказалось, что американцы тут ни при чем. 25 июня ответственность за захват советского судна в нейтральных водах (танкер находился в 125 морских милях к юго-западу от острова Тайвань) взяло на себя тайваньское правительство, во главе которого стоял генералиссимус Чан Кайши. Дело в том, что еще во время гражданской войны на материке, в июне 1948 года, Чан объявил побережье Китая от Ляодунского полуострова на севере до провинции Фуцзянь на юго-востоке закрытым для иностранных судов. Сделал он это для того, чтобы ни одна держава не могла снабжать коммунистов, на тот момент захвативших половину страны, морским путем. В феврале 1950 года, после бегства чанкайшистов на Тайвань, политика закрытости превратилась в политику полной блокады материкового побережья Китая. Именно поэтому танкер и был захвачен: по данным тайваньской разведки, он шел в Шанхай, доставляя топливо «коммунистическим бандитам». 26 июня 1954 года газета «Правда», продолжая настаивать на «вине» американцев, дала отповедь и «обанкротившейся банде Чан Кайши» — «прихвостней военноморских сил США».

А тем временем советские моряки томились в плену. Тайваньские власти требовали от них одного: подписать заявления о невозвращении в СССР. И из сорока девяти человек двадцать сделали это. А вот двадцать девять во главе с капитаном все же смогли через год вернуться на родину при посредничестве французского консульства.

История эта постепенно заглохла, но в январе 1959-го вновь оказалась в центре внимания советских людей. На этот раз — в связи с выходом на экраны двухсерийного художественного фильма «Ч.П. — Чрезвычайное происшествие», снятого по мотивам документальной повести, написанной капитаном «Туапсе» Виталием Аркадьевичем Калининым и его заместителем по политической части Дмитрием Павловичем Кузнецовым. Зрители валом валили, фильм стал лидером проката. Особенно всем понравился Вячеслав Тихонов, молодой красавец, сыгравший роль моряка-одессита. Он был в своем тогдашнем амплуа — балагура-остряка, которого публика полюбила еще по фильму «Дело было в Пенькове». Да и все моряки-герои вызывали естественную симпатию, в то время как чанкайшисты и их заокеанские покровители — ненависть, тем более что выглядели отвратительно — как фашисты (единственная женщина-героиня фильма, радистка Рита, так их и называла). Чувство ненависти подогревалось обидой, несмотря на то что большинство моряков триумфально возвращались домой. Ведь клику Чана не сметали с лица земли советские самолеты, да и часть моряков вместе с захваченным танкером оставалась на Тайване! То есть получалось, что наша страна в итоге потерпела поражение от какого-то жалкого китайского хулигана, еще недавно трусливо бежавшего от вождя китайской компартии Мао Цзэдуна!

В общем, в сознании советского человека Чан Кайши, и до тех пор никаких хороших чувств не вызывавший, окончательно превратился во врага не только Китайской Народной Республики (КНР) и СССР, но и всего рода человеческого.

В 1959-м мне было четыре года, и, конечно, я нашумевший фильм не видел. Посмотрел я его чуть позже, году в 1966-м. И, посмотрев, возненавидел Чан Кайши всем сердцем. Поговорить о кино и Чан Кайши я пришел к деду, историку-китаисту Георгию Борисовичу Эренбургу. И он сказал мне: «Я помню, когда-то давно Чан Кайши был нашим другом, потом стал врагом, потом — опять другом, затем — вновь врагом. Сейчас его все ненавидят, но, кто знает, может быть, в будущем он еще раз станет нашим другом».

Я был ошарашен, но деду не поверить не мог. Ведь в начале 1920-х мой дед был представителем Коминтерна[1] в Китае, в 1925–1930-х годах преподавал в коминтерновском вузе, где обучались китайские революционеры, в том числе старший сын Чан Кайши — Цзян Цзинго, и будущий отец китайских реформ Дэн Сяопин, а с начала 1930-х читал лекции по истории Китая в Институте востоковедения и Московском университете. И Чан действительно вплоть до апреля 1927-го считался в Советском Союзе верным другом, поскольку был тогда одним из вождей китайской национальной революции, но после 12 апреля 1927 года, когда совершил в Китае антикоммунистический переворот, превратился в «собаку черной китайской реакции». В 1937 же году, в связи с подписанием советско-китайского пакта о ненападении и организацией в Китае единого антияпонского фронта между чанкайшистским Гоминьданом (ГМД, Националистическая партия) и китайской компартией (КПК), Чан вновь стал другом и союзником СССР. Однако вслед за окончанием Второй мировой войны и возобновлением гражданской войны между ГМД и КПК в 1946 году вновь превратился в супостата. И 2 октября 1949 года СССР даже разорвал с Чан Кайши дипломатические отношения вслед за тем, как 1 октября Мао Цзэдун провозгласил образование Китайской Народной Республики.

Оставался Чан Кайши врагом и тогда, когда в сознании советского человека место главного ненавистника СССР на Дальнем Востоке занял сам Мао Цзэдун. Чан продолжал быть таковым до начала 1990-х годов. И только после крушения советской власти в СССР отношение к нему стало постепенно меняться. По крайней мере о нем перестали говорить как о «фашисте», а российско-тайваньские отношения начали развиваться и в торговой, и в культурной областях. Однако о том, чтобы вновь зачислить Чана в друзья или хотя бы отнестись к нему объективно, речи больше не шло, хотя у власти на Тайване и в 1990-е годы, и в 2008–2016 годах стояла его партия, Гоминьдан. Не идет об этом речь, разумеется, и сейчас, когда на Тайване правит Демократическая прогрессивная партия (ДПП), откровенно античанкайшистская.

Стереотипы преодолевать всегда трудно. А в отношении Чан Кайши — особенно. Слишком уж противоречива и многогранна его фигура — настолько, что и по сей день вызывает ожесточенные споры даже среди историков. Кто-то по-прежнему считает Чана ярым реакционером и даже нацистом, а кто-то убежден в его прогрессивности, кто-то считает его неоконфуцианцем, а кто-то — радикальным революционером, кто-то — утопистом, а кто-то — прагматиком.

Как же относиться к Чану? Ответ вряд ли может быть однозначным. С одной стороны, Чан действительно коварный, хитрый и алчущий неограниченной власти правитель, на счету которого более полутора миллионов загубленных человеческих жизней. Но с другой стороны — великий революционер, борец за национальное освобождение своего народа, патриот, выдающийся политический и военный деятель XX века, архитектор нового, республиканского, Китая, герой Второй мировой войны и верный союзник стран антигитлеровской коалиции. Кроме того, христианин и одновременно конфуцианец, мечтатель о всеобщем равенстве. Более того, в отличие от многих жестоких правителей прошлого столетия, таких, например, как Сталин и Мао Цзэдун, он в последний период жизни (1949–1975 годы) смог сделать выводы из трагических ошибок прошлого и, потерпев поражение в гражданской войне, превратил в итоге остров Тайвань — пусть и небольшую по размеру страну — в процветающее государство, основанное на принципах народного благосостояния и социальной справедливости. Да, сделал он это авторитарными методами, а как еще можно было преодолеть вековую отсталость китай — ского народа? Да есть ли вообще бескровный путь от тоталитаризма к народовластию?

Объяснить феномен Чан Кайши стало возможным только сейчас, после того как многие архивные документы, проливающие свет на его жизнь, деятельность и взаимоотношения с родными, друзьями и врагами, оказались рассекречены. Эти документы хранятся в Архиве тайваньской Академии истории, Центральном партийном архиве Гоминьдана, Втором историческом архиве Китая в Нанкине, Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ, бывший Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС), Архиве внешней политики Российской Федерации (АВП России), Центре хранения современной документации (ЦХСД, бывший Архив ЦК КПСС), Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), Национальном архиве США, Архиве Колумбийского университета, Архиве Оберлинского колледжа, Архиве Института Гувера Стэнфордского университета, читальном зале Центрального разведывательного управления (ЦРУ) США, президентских библиотеках и музеях Франклина Д. Рузвельта, Гарри С. Трумэна, Дуайта Д. Эйзенхауэра, Джона Ф. Кеннеди, Линдона Б. Джонсона и Ричарда Никсона. Часть из них в последнее время опубликована.

Среди архивных документов особое место занимают дневники Чан Кайши, которые он вел с 1917-го по 21 июля 1972 года. Они насчитывают более двадцати тысяч страниц и хранятся в Архиве Института Гувера, а также, частично (за 1919–1930 и 1934 годы), в копиях, сделанных секретарем Чана, Мао Сычэном, во Втором историческом архиве Китая. Кроме того, среди китайских ученых имеет хождение электронная копия дневников Чан Кайши. Огромное значение имеют и материалы из двухтомного личного дела Чан Кайши, а также личных дел его последней жены Сун Мэйлин, сыновей, родственников, соратников и противников, хранящиеся в РГАСПИ. И, кроме того, — многообразные документы из фондов Чан Кайши и его сына Цзян Цзинго, собранные в Архиве тайваньской Академии истории. Именно на этих уникальных материалах и основано жизнеописание Чан Кайши.


* * *

Эта книга никогда не увидела бы свет, если бы не финансовая поддержка, оказанная мне тайваньским Фондом международного научного обмена имени Цзян Цзинго {Chiang Ching-kuo Foundation for International Scholarly Exchange), а также американским Фондом гуманитарных наук имени Эдварда и Мэри Кэтрин Герхольд (Edward and Mary Catherine Gerhold Chair in the Humanities). Я выражаю обоим фондам искреннюю благодарность.

Мне также доставляет огромное удовольствие выразить глубокую признательность друзьям и знакомым в разных странах, помогавшим мне на разных этапах написания и издания этой книги. Это Юрий Николаевич Арабов, Дарья Александровна Аринчева, Екатерина Борисовна Богословская, Ван Вэньлун, Ван Цишэн, Александр Юрьевич Ватлин, Го Бинь, Любовь Спиридоновна Калюжная, Энди Карлсон, Ирина Николаевна Кондрашина, Людмила Михайловна Кошелева, Дэбора А. Кэпл, Мэделин и Стивен И. Левины, Ли Кань, Ли Цзифэн, Ли Ю, Ли Юй-чжэнь, Линь Сяотин, Лю Кэци, Лю Юйи, Люй Фаншан, Ма Чжэньду, Лариса Николаевна Малашенко, Энтони Мьюген, Нина Степановна Панцова, Андрей Витальевич Петров, Лариса Александровна Роговая, Светлана Марковна Розенталь, Джон Секстон, Борис Вадимович Соколов, Ирина Николаевна Сотникова, Кристин Стэйплтон, Дэвид Хэ Сунь, Сяо Жулин, Юрий Тихонович Туточкин, Р. Кристиан Филиппс, Фудзисиро Каори, Фэн Хайлун, Хуан Цзыцзинь, Цуй Цзинькэ, Георгий Иосифович Чернявский, Чэнь Вэй, Чэнь Луюнь, Чэнь Саньцзин, Чэнь Хунминь, Чэнь Юнфа, Валерий Николаевич Шепелев, Ричард Эшбрук, Юй Миньлин, Ян Тяньши.



Часть I «ТВЕРДЫЙ КАК КАМЕНЬ»

Потомок Чжоу-гуна

За окном едва забрезжил рассвет, когда Ван Цайюй, 22-летняя беременная жена почтенного Цзян Суаня, хозяина соляной лавки в деревне Сикоу (на местном диалекте: Цзикоу) на востоке Китая, почувствовала родовые схватки. Начиналось утро пятнадцатого дня девятого месяца года Свиньи по лунному календарю, что соответствовало тринадцатому году правления императора Гуансюя маньчжурской династии Цин, владевшей Поднебесной с 1644 года. По григорианскому календарю это было 31 октября 1887 года.

Отец Суаня тут же велел всем членам семьи выйти во двор: в доме во время родов нельзя было находиться никому. Суаню же он, кроме того, приказал держать рот на замке: отец будущего ребенка не должен был произносить ни единого слова во время родов, так как его слова могли привлечь злых духов. После этого он крепко-накрепко затворил двери спальни на втором этаже соляной лавки, где на большой темно-красной кровати под резным балдахином лежала его невестка, и послал приказчика за повитухой, женой своего дальнего родственника, жившего неподалеку.

Запыхавшаяся повитуха, войдя к роженице, первым делом зажгла толстую свечу, а затем разложила вокруг кровати необходимые обереги: раскрытый зонт, зеркало, буддийские сутры и конфуцианские каноны. На столик перед кроватью она поставила статуэтку Бодхисаттвы Гуаньинь — покровительницы рожениц. По всей же спальне развесила бумажные фигурки укротителей разной нечисти.

В полдень, в час Лошади[2], Ван разрешилась от бремени.

Повитуха показала ей плачущего младенца. Это был мальчик, и счастливая Ван улыбнулась: рождение сына для китайцев всегда особое событие: ведь мужчина — продолжатель рода. У ее 45-летнего мужа уже имелись и сын, и дочь от первой, покойной, жены, но у нее это был первый ребенок. Вошедший в спальню дед с гордостью взял на руки внука и торжественно произнес:

— Пусть его первым, детским, именем будет Жуйюань («Благоприятное начало»).

Дед следовал традиции своего клана — многочисленных близких и дальних родственников, ведших происхождение от общего предка. Его клан именовался Улинскими Цзянами, то есть Цзянами из деревни Сикоу, что у подножия горы Улин, в 180 километрах южнее Шанхая в уезде Фэнхуа провинции Чжэцзян. Эти Цзяны считали, что во всех младенческих именах поколения Жуйюаня (оно было двадцать восьмым по счету в роду, начиная с переселения в Улин) должен присутствовать иероглиф «жуй» («благоприятный»). Дочь Суаня от первого брака, появившаяся на свет в 1874 году, уже носила имя Жуйчунь («Благоприятная весна»), а старший сын, родившийся через три года, — Жуй-шэн («Благоприятное рождение»).

Предком Улинских Цзянов считался Бо Лин, третий сын Чжоу-гуна, великого правителя Древнего Китая (XII или XI век до н. э.). Чжоу-гун был известен в Поднебесной как образцовый правитель. Сам великий Конфуций (551–479 годы до н. э.) считал его образцом добродетели. Сын Чжоу-гуна, Бо Лин, получил от отца в удел небольшое царство Цзян на юго-востоке нынешней северокитайской провинции Хэнань, но спустя почти 600 лет, в 617 году до н. э., оно было поглощено мощным южным государством Чу. Многие потомки Бо Лина переселились на запад, в провинцию Шаньси, другие — на восток, в Шаньдун. И те и другие взяли себе клановую фамилию Цзян в память об утраченной родине. В XIII веке, во время монгольского нашествия, одна из ветвей восточных Цзянов переселилась в долины уезда Фэнхуа провинции Чжэцзян, а в XVII веке, когда на Китай напали маньчжуры, кое-кто из них переехал вглубь уезда, к восточным отрогам горы Улин. Там они и осели в деревне Сикоу, что значит «Устье реки», на правом берегу узкой и мелководной речушки Шаньси.

Вместе с Удинскими Цзянами в этой деревне, на единственной улице Улин, протянувшейся с востока на запад на полтора километра, жили представители еще трех кланов: Чжанов, Жэней и Сунов. Но Цзяны составляли большинство, и именно их глава являлся настоятелем общего для всех четырех кланов храма, в котором с 1790 года проводились торжественные обряды перед алтарями предков.

Детское, или молочное, имя считалось неофициальным, временным, хотя иногда закреплялось за человеком, обычно за девочками, которым имена вообще давали только в зажиточных и просвещенных семьях, в других же — просто нумеровали: первая, вторая и т. д. сестра или первая, вторая и т. д. дочка. Семейство Цзян Суаня было зажиточным, а потому его дочери будут носить свои детские имена всю жизнь. Но мальчик должен был получить еще одно, мужское, имя в соответствии с требованиями генеалогической хроники клана. Такие хроники велись во всех китайских кланах, где писцы год за годом составляли записи рождений и смертей родичей, а также фиксировали другие события, связанные с деятельностью своих патронимий. В каждой хронике за очередным поколением мужчин изначально закреплялся свой иероглиф, который следовало использовать в именах. Хроника рода Цзян из местности Улин велась с 1691 года, и в ней давно было определено, что на поколение мальчика Жуйюаня и его братьев приходится родовой иероглиф «чжоу» («круг», «полный», «совершенный»). Старший брат Жуйюаня уже имел клановое имя: Чжоукан («Совершенно здоровый»).

Дед и отец новорожденного пригласили местного даоса-гадателя, и он первоначально соединил клановый иероглиф с иероглифом «цзянь», являющимся синонимом иероглифа «кан» («здоровый»), но потом, приглядевшись к расположению звезд, посоветовал использовать в имени мальчика иероглиф «тай» («спокойный», «великий»). Вышло красиво: Чжоутай («Совершенно спокойный» или «Безгранично великий»).

В августе 1903 года в возрасте пятнадцати лет этот мальчик отправится в крупный портовый город Нинбо в 40 километрах от его деревни сдавать экзамены на первую ученую степень сюцая (дословно — «расцветший талант»), без получения которой нельзя было и мечтать занять чиновную должность. Перед поездкой он возьмет себе новое имя, выражавшее его благородные помыслы: Чжицин («Стремящийся быть честным»). В 1912 же году, уже будучи известным революционером, он выберет себе еще одно — величальное — имя, которое должно будет использоваться в особо торжественных случаях — Цзеши («Твердый как камень»). Иероглифы «цзе» и «ши» он заимствует из классической древнекитайской книги «И цзин» («Книга перемен»), сборника гадательных гексаграмм и триграмм — разнообразных сочетаний прямых и прерывистых линий, символизирующих различное соединение сил света и тьмы (то есть ян и инь) и использовавшихся в эпоху Чжоу (1121 или 1066–221 годы до н. э.). В этой книге в афоризме ко второй линии шестнадцатой гексаграммы говорится: «Лю эр, цзе юй ши, бу чжун жи, чжэнь цзи» («Вторая, прерывистая, линия указывает на человека, твердого как камень. <Он проникает в суть вещей>, не дожидаясь, пока они изменятся; он все делает совершенно правильно, и его ждет удача»). Именем Цзян Цзеши он подпишет свою первую статью в журнале «Цзюньшэн» («Голос армии»), который начнет тогда издавать. На кантонском диалекте Цзян Цзеши звучит как Чан Кайши, и именно так Цзяна станут называть в самом начале 1918 года, когда он приедет на юг, где в то время начнет набирать силу китайское национально-освободительное движение.

Незадолго до южного периода, в 1917 году, он выберет себе и еще одно имя, которое ему самому будет нравиться больше других, — Чжунчжэн («Срединный и правильный»). Его он тоже возьмет из «И цзина», из комментария ко второй линии шестнадцатой гексаграммы: «“Бу чжун жи, чжэнь цзи”, и чжун чжэн е» («<То, что “Он проникает в суть вещей>, не дожидаясь, пока они изменятся, <и то, что> он все делает совершенно правильно и его ждет удача”, показывает срединная и правильная позиция <линий>»).

Но это будет позже, а пока семейство Суаня продолжало выполнять традиционные обряды. Родителям роженицы, жившим в соседнем уезде, за горой Сюэдоушань, в 25 километрах от Сикоу, послали петуха — возвестить о рождении внука. (Если бы родилась внучка — послали бы курицу.) Самого мальчика на несколько часов положили на собачью подстилку, чтобы был «здоров, как собака», а губы его смочили мясным бульоном, дабы был богатым и счастливым. Мальчик выглядел здоровым, да и то, что он был рожден в год Свиньи, сулило хорошее будущее: люди, рожденные в этот год, бывают, как правило, честны и искренни, тверды в своих убеждениях и не боятся трудностей. У матери, правда, совсем не было молока, но Суань нанял кормилицу.

Семья Суаня была одной из наиболее уважаемых в деревне. Она владела более 30 му рисовых полей (1 му равняется шести с половиной соткам), бамбуковой рощей и несколькими чайными кустами. И Суань, и его старший брат считались образованными, хотя и не смогли сдать экзамен на соискание ученой степени сюцая. Суань сдавал участок земли в аренду и содержал соляную лавку, в которой помимо соли торговал вином и известью. И соль, и вино находились в государственной монополии, но семейство Цзянов, используя гуаньси (связи) в верхах уезда, смогло приобрести лицензию. В лавке Цзянов всегда толпился народ: многие приходили даже не за покупками, а за советом в разрешении споров или просто послушать умных людей.

Лавка, на втором этаже которой жила семья, стояла во дворе, обсаженном бамбуком и жасмином. Кругом, насколько хватало глаз, высились горы и холмы, покрытые вечнозелеными деревьями и кустами. На берегу реки женщины полоскали белье, а по мелководью бродили мужчины с гарпунами для ловли рыбы. Веяло тишиной и покоем. Не случайно великий поэт Танской династии Ли Бо (701–762), посетивший эти места, сравнил тихо журчавшую Шаньси с «прекрасной и застенчивой девушкой», а его гениальный современник Ду Фу (712–770) написал: «В Шаньси особая таится красота; как ни стараюсь, не могу забыть». Неподалеку в горах находились женский буддийский монастырь Цзиньчжу (монастырь Золотого бамбука) и буддийский храм Сюэдоу (Пещера в снегу), в котором высилась статуя смеющегося Будды Майтрейи. (Говорят, что в своей земной жизни Майтрейя был монахом из уезда Фэнхуа.)

Отец Чан Кайши, Цзян Суань (возможный перевод: Цзян «Почтительный и преданный Будде», клановое имя: Цзян Чжаоцун — Цзян «Начинающий мудрец»), родился в 1842 году и до женитьбы на Ван Цайюй (Ван «Сорванный нефритовый <цветок>») был женат дважды. Его первая жена, урожденная Сюй, умерла, оставив ему, как мы знаем, двоих детей. Вторая, урожденная Сунь, тоже скончалась, не прожив в браке и двух лет. Детей у нее не было. Несчастный Суань хотел остаться вдовцом, но по требованию отца женился вновь. И на этот раз ему повезло. Отец подыскал ему жену, которая оказалась крепка и духом, и телом. Геомант сравнил гороскопы молодых, и они удивительно подошли друг к другу. Кроме того, новая жена Суаня оказалась красавицей. Когда Суань перед первой брачной ночью откинул с ее лица красную вуаль[3] и впервые взглянул на нее, то не смог сдержать восторга. Красота жены превзошла все его ожидания.

Несмотря на свой юный возраст (ей шел всего двадцать первый год — она родилась 17 декабря 1864 года), Ван уже была вдовой. После смерти первого мужа на какое-то время уединилась в монастырь Золотого бамбука, но вскоре ее вновь сосватали, так что монахини из нее не вышло. Она была работящей, не привыкла к роскоши и предпочитала шелковым халатам домотканое грубое платье. Это была волевая женщина, щедро одаренная умом и жизненной хваткой, да еще и отличная хозяйка, умевшая ткать полотно и готовить вкусные блюда из рыбы, свинины и птицы, хотя сама была вегетарианкой. Умела она и хорошо засаливать ростки бамбука — это лакомство на всю жизнь останется любимым кушаньем Чан Кайши. Любил Чан и знаменитый чжэцзянский суп из желтого крокера (небольшой рыбы, по виду напоминающей окуня) и варенные в курином бульоне клубни таро, по вкусу напоминающие картофель, и жаренную с соленой травой мэйганьцай (китайской горчицей) жирную свинину.

Через несколько месяцев после рождения Чана вся семья переехала со второго этажа соляной лавки в новый дом из семи комнат, выстроенный по соседству в традиционном китайском стиле «саньхэюань», с постройками по трем сторонам квадратного дворика. Домочадцы назвали его «Суцзюй» («Простое жилище»). Здесь прошло детство Чана. И здесь же родились его младшие сестры и брат. 6 июня 1890 года — сестра Жуйлянь («Благоприятный лотос»), в 1892 году — сестра Жуйцзюй («Благоприятная хризантема») и 26 октября 1894 года — брат Жуйцин («Благоприятный ребенок»). К сожалению, Жуйцзюй умерла, когда ей было всего несколько месяцев.

Чан в детстве часто болел, а когда чувствовал себя хорошо, носился по деревне с соседскими мальчишками, дрался, играл в войну, купался в Шаньси, лазил по окрестным холмам и жег костры. Он так озорничал, что в деревне его прозвали «Жуйюань-бандит». «Я мог в любой момент утонуть, и мое тело всегда было в ожогах и порезах», — вспоминал он. Отец сидел в лавке с утра до вечера и не имел времени заниматься сыном, зато дед и особенно мать изо всех сил заботились о нем. «Мой дед всегда ухаживал за мной, <когда я болел>. Он неотлучно находился около моей кровати… <А> моя бедная мать волновалась обо мне в два раза больше, чем другие матери о своих детях… Она любила меня так, как будто я <всегда> оставался грудным младенцем», — писал Чан.

Дед, однако, умер от воспаления легких, когда Чану было семь лет. Чан сильно горевал о нем, безутешно плакал и два месяца носил траур. Но вскоре начались новые испытания. Через несколько месяцев, летом 1895 года, скоропостижно скончался отец, которому шел всего пятьдесят четвертый год, а еще через год, в 1896 году, потребовал раздела имущества единокровный брат Чана, двадцатилетний Жуйшэн, оставшийся за старшего мужчину в семье. Мать Чана была потрясена: ведь она всегда относилась к нему как к сыну, несмотря на то, что Жуйшэн рос в семье бездетного дяди, старшего брата отца. Тем более что перед смертью Суань потребовал, чтобы Жуйшэн дал клятву заботиться о мачехе и единокровных братьях и сестре (Чану тогда было девять лет, его сестре — шесть, а Жуйцину — лишь два года). Жуйшэн со слезами на глазах поклялся, но не сдержал слова. Как видно, конфуцианское понятие сяо (сыновья почтительность) не являлось одной из его добродетелей. Он забрал большую часть имущества, в том числе лавку и половину дома, его восточное крыло. Другую половину (западное крыло), в соответствии с китайской традицией, формально разделили между двумя другими наследниками Суаня мужского пола — Чаном и малолетним Жуйцином; половину Чана назвали «Дом Фэн», а половину Жуйцина — «Дом Гао» — по названиям двух ранних столиц династии Чжоу: Фэнцзин и Гаоцзин, располагавшихся в провинции Шэньси на двух противоположных берегах реки Фэншуй. Тогда же все западное крыло стали называть «Домом Фэнгао».

Этот дом до сих пор стоит в деревне Сикоу на берегу Шаньси: небольшой двухэтажный флигель из трех комнат под изогнутой бамбуковой крышей, с длинным открытым балконом во весь второй этаж. Во дворе растут сосны и коричные деревья. Здесь Чан провел свое сиротское отрочество, полное, по его словам, лишений и унижений.

У матери от мужа оставался участок в 20 му, и она сдавала его в аренду. Кроме того, сама много работала, в основном ткала полотно. Кое-какой доход приносила и бамбуковая роща в горах, тоже отошедшая к ней после смерти Суаня. Но она была вдовой и совсем не имела гуаньси (связей). Некому было ее защитить, а потому и ее, и ее детей третировали и родственники, и знакомые. «После того как отец умер, а мой старший брат отказался заботиться о семье, нас все обманывали, и моя мать тихо страдала, перенося испытания», — с горечью писал Чан. «Часто нас заставляли платить налоги, которые мы не должны были платить, и выполнять общественные работы, которые мы не должны были выполнять, — продолжал он. — К нашему огорчению, никто из родственников нам не помогал… Нельзя описать то ужасное положение, в котором находилась наша семья в то время».

Как-то в районе случился неурожай, и двое арендаторов отказались платить арендную плату беззащитной мамаше Ван, а остальные потребовали ее снизить. Несчастной вдове пришлось сократить расходы.

Понятно, что сиротство и бедность не могли не сказаться на характере будущего революционера. Чан рос нервным и гордым ребенком и очень рано начал проявлять задатки лидера: ему хотелось доказать окружающим, что он лучше и выше всех. В детских играх он всегда стремился с помощью кулаков утвердить за собой роль командира, компенсируя тем самым свою социальную униженность. Любил он также выступать перед сверстниками с речами, энергично жестикулируя и актерствуя. Нередки были у него и перепады настроения: от безудержного веселья к истеричному рыданию, от честолюбивых мечтаний к глубокой депрессии и самобичеванию.

И только благодаря твердому характеру мамаши Ван, поставившей цель вывести единственного сына в люди, Чан смог получить достойное образование. До конца жизни он будет вспоминать, что обязан матери всем, чего достиг в юности.



В 1898 году в семье произошло еще одно несчастье: в возрасте четырех лет скончался брат Чан Кайши — Жуйцин. Смерть младшего сына была особенно тяжелым ударом для матери: из детей она больше всех любила младшенького. «Он был самым красивым из нас, — вспоминал Чан Кайши. — …Моя мать горячо оплакивала его смерть, тяжело страдая и морально, и физически». После смерти обожаемого ею Жуйцина она всю любовь сконцентрировала на Чане.

Чан пошел в школу рано: ему не было и шести. По его словам, это было решение матери. Уж очень она волновалась, что непоседливый мальчик доиграется: либо утонет, либо сломает себе шею. Ее опасения имели основания. Трех лет от роду Чан, играя, засунул себе глубоко в горло палочку для еды: ему захотелось узнать, насколько далеко ее можно протолкнуть. Пришлось звать доктора, чтобы спасти ребенка. Через два года Чан, рассматривая корку льда в большой бочке с водой, не удержался на краю и провалился под лед. Ему стоило больших трудов выбраться. Неудивительно, что матери, хотя она и была глубоко верующей буддисткой, приходилось нередко брать в руки прут, чтобы, как позже признавал Чан, «дитя не испортилось».

Первым учебным заведением, которое стал посещать пятилетний Чан, была частная деревенская школа, где он научился читать и писать, а когда чуть подрос, стал под началом строгих учителей изучать конфуцианское «Четверокнижие» (сы шу): «Да сюэ» («Великое учение»), «Чжун юн» («Учение о срединном и неизменном пути»), «Лунь юй» («Суждения и беседы») и «Мэнцзы», а позже — такие классические каноны, как «Ли цзи» («Книга установлений»)[4], «Сяо цзин» («Книга сыновьей почтительности»), «Чуньцю» («Летопись позднего периода династии Чжоу “Весна и осень”»), «Цзо чжуань» (Комментарий к «Чуньцю») и «Гу вэнь цы» («Книга древней поэзии»).

Чтение этих книг не только воспитывало его в морально-этических нормах конфуцианства, но и учило грамотно и литературно излагать свои мысли. В возрасте десяти лет он написал свое первое эссе в классическом духе, посвященное покойному младшему брату.

И мать, и учителя словом и прутом прививали Чану любовь к учебе и труду. Помимо штудирования конфуцианских текстов, написанных на трудном для понимания древнем китайском языке вэньянь, и чтения буддийских сутр, учивших добру, любви к людям и уважению к старшим, маленький Чан много помогал матери по хозяйству. «Когда я был ребенком, мои родители и учителя заставляли меня выполнять разнообразную работу, — говорил он много лет спустя, — я подметал и мыл пол, варил рис, готовил другую еду и даже мыл посуду. И если я по неосторожности ронял на пол несколько зерен риса или неряшливо одевался, меня строго наказывали».

В 1899 году, в возрасте двенадцати лет, Чан продолжил учебу в другой школе, которая располагалась в доме его бабушки по материнской линии. Впервые он расстался на несколько месяцев с матерью и глубоко переживал это. Рассказывают, что когда он приехал домой на летние каникулы, то, увидев любимую мать, разрыдался и никак не мог успокоиться. Когда же пришло время возвращаться в школу, он так громко плакал, что на шум сбежались соседи. Он продолжал рыдать, даже отъехав от дома на десять километров. Нельзя сказать, чтобы ему было плохо у бабушки: та души в нем не чаяла, но любовь и жалость к матери, по сути дела отдавшей ему всю жизнь, переполняли Чана.

В этой школе он начал писать не только короткие прозаические эссе, но и стихи. Поэтом он не стал (за всю жизнь Чан сочинил около десяти коротких стихотворений), но этот первый опыт стихосложения так понравился его учителю, что он долго не мог успокоиться и все расхваливал Чана. Вот эти стихи, которые, честно говоря, не блещут изяществом[5]:

Я вижу: на горе

Бамбук растет везде,

Несет он в летний день

Прохладу нам и тень.

Не смея отказать матери, в 1901 году, когда ему едва исполнилось 14 лет, Чан по ее требованию вступил в брак с девятнадцатилетней девушкой по имени Мао Фумэй (она родилась 9 ноября 1882 года) из соседней деревни. Отец невесты, как и отец Чана, занимался торговлей, только не солью и вином, а рисом и другими продуктами. То, что невеста была старше жениха на пять лет, устраивало мать Чана: ей нужна была умелая помощница по хозяйству[6], а о том, нравится она сыну или нет, мамаша Ван и не думала. В то время свадьбы в Китае всегда устраивались родителями, и о женитьбе по любви даже не слыхивали.

В отличие от отца, когда Чан после брачных торжеств, оставшись с женой наедине, снял с ее лица красную вуаль, он совсем не пришел в восторг. «Я ни разу не видел ее лица до свадьбы, и после того, как нас поженили, наша жизнь не заладилась», — говорил он впоследствии. Имя новобрачной означало «Счастливый цветок сливы», но она оказалась в браке с Чаном глубоко несчастной. Нежных чувств к ней Чан так и не стал питать, несмотря на то что Фумэй была далеко не дурнушкой: пухлые губки, нежное овальное лицо, пышная грудь. Чан, однако, не стал с ней жить и вскоре после свадьбы опять занялся учебой. На этот раз в деревенской школе в родной деревне его жены. Фумэй же вместе со служанкой переехала к его матери.

Новым учителем Чана стал 29-летний сюцай Мао Сычэн, дальний родственник его супруги, которого Чан в середине 1920-х сделает своим секретарем. В 1936 году, когда Чан будет уже национальным лидером, Мао Сычэн напишет лучшую книгу о первых тридцати девяти годах жизни генералиссимуса — его хронологическую биографию в двадцати томах. В ней он оставит следующие воспоминания о своем ученике, дающие представления о характере последнего: «Он считал класс сценой, а соучеников — марионетками: он был дикий и необузданный. Но когда отвечал у доски, читал или сжимал в руках кисточку для письма, думая над ответом, даже тысячи голосов вокруг не могли вывести его из сосредоточенной задумчивости. Моменты спокойствия и взрывов сменялись у него иногда в течение нескольких минут: можно было подумать, что перед нами два человека. Я был им очень заинтригован».

Как видно, характер Чан Кайши не сильно менялся, несмотря на изучение молодым человеком конфуцианства и буддизма: Чан по-прежнему оставался неуравновешенным. «Он был не в состоянии нормально и спокойно реагировать на ту ли иную эмоциональную ситуацию, — пишет один из биографов. — …Но мог отвечать на вызовы и сосредоточиваться в период кризисов, ибо в этих условиях был способен мобилизовать все свои лучшие качества, получая максимальное удовлетворение. Он чувствовал себя “в норме” или на творческом подъеме <только> в ситуациях, когда требовались его руководство и власть и когда нужно было совершить что-то героическое».

С помощью Мао Сычэна он изучал «И цзин» («Книгу перемен») и писал философско-исторические эссе в классическом стиле. Чан готовился к экзаменам на степень сюцая, которые должны были проводиться в Нинбо в августе 1903 года. Но, к его страшному разочарованию, экзамены провалил. На гордого и нервного подростка, которому только что исполнилось 15 лет, это произвело тяжелое впечатление, тем более что его старший брат, к которому у него, понятно, было неоднозначное отношение, сдал экзамены, получив искомую степень. Более всего Чана возмутило «жестокое и презрительное отношение к нему членов комиссии».

Чан замкнулся и стал еще более упорно заниматься. Но повторно экзамены ему сдавать не пришлось: в ходе проводившейся императорской реформы образования они были отменены.

Тогда он перешел в только что открывшуюся школу в уездном городе Фэнхуа, где преподавали не только классику, но и некоторые современные дисциплины, в том числе арифметику и английский язык. Мать была против: она хотела, чтобы он пошел по торговой части, но Чан настоял.

Впервые он уехал жить так далеко от дома — за 15 километров, причем в первый раз оказался в уездном городе, пусть и не очень большом. С ним поехала и его жена, хотя Чан этого не хотел, но таково было требование матери.

После деревни город не мог не поразить его. Древний торговый центр, основанный четыре тысячи лет назад и ставший уездным еще при Танской династии в 738 году, Фэнхуа был окружен мощной крепостной стеной с железными воротами, которые запирались на ночь. На улицах было полно народу и иногда можно было даже встретить «заморских волосатых дьяволов» — так китайцы называли иностранцев. Это были миссионеры — первые белые люди, которых увидел Чан.

В этой школе Чан пробыл два года, но вновь проявил буйный нрав, повздорив с администрацией. Весной 1905 года он с женой переехал в город Нинбо, где зарегистрировался в новую, тоже недавно открытую школу «Золотая стрела», основанную неким Гу Цинлянем, хорошо образованным человеком, недавно вернувшимся из Японии выпускником Йокогамского педагогического института.

Несмотря на то, что любимой матери пришлось заплатить за него немалую регистрационную сумму, трудно винить Чана в том, что он транжирил ее деньги. Эта школа и особенно талантливый учитель Гу сыграли в его жизни важную роль. Именно от почтенного Гу Цинляня семнадцатилетний Чан впервые услышал о необходимости национальной революции в Китае, находившемся под гнетом завоевателей-маньчжуров. Гу рассказал ему о выдающемся вожде национально-освободительного движения докторе Сунь Ятсене, который жил тогда в Токио под именем Накаяма Кироки (на китайском языке это имя звучит как Чжуншань Цяо, что значит «Скромный человек в китайских горах»).

Чан с удивлением и восторгом слушал вдохновенные рассказы учителя об этом необычайном человеке, известном также под именем Сунь Вэнь (Сунь «Цивилизованный»). «Ятсен» («Отшельник») было его прозвищем, которое Сунь стал использовать по совету своего китайского учителя-христианина после того, как в 1883 или 1884 году, будучи учеником средней школы в Гонконге, крестился у американского конгрегационалиста[7] доктора Чарлза Роберта Хэйгера.

Сунь являлся выходцем из южной провинции Гуандун, где говорили на кантонском диалекте, поэтому его прозвище и звучало «Ятсен» (в общекитайском произношении — Исянь). Он родился 12 ноября 1866 года в бедной семье в деревне Цуйхэн, недалеко от португальской колонии Макао. В 13 лет переехал с матерью на Гавайские острова (в то время Королевство Гавайи), где жил его старший брат-бизнесмен. Учился на Гавайях, в Кантоне и Гонконге. В 1892 году окончил гонконгский медицинский колледж, работал в Макао и Кантоне, но через два года вновь покинул Китай, вернувшись на Гавайи, где в ноябре 1894 года в Гонолулу создал из китайских эмигрантов первое китайское революционное общество — «Синьчжунхуэй» («Союз возрождения Китая»).

Доктор Сунь Ятсен выступал за революционное переустройство общественно-политической системы Китая на республиканских принципах. Осенью 1895 года члены «Союза» организовали первое антиманьчжурское восстание в Кантоне, закончившееся поражением. После этого за голову Сунь Ятсена маньчжурские власти назначили большую награду. В октябре 1896 года, когда Сунь находился в Лондоне, его похитили сотрудники китайского посольства, которые собирались тайно переправить его в Китай. Но волна протеста, поднявшаяся в английской прессе, заставила горе-похитителей через 12 дней освободить его. Это неудавшееся похищение только увеличило популярность Су-ня среди западных либералов и националистически настроенной китайской общественности, особенно китайских эмигрантов.

Лондонская история произвела сильное впечатление и на Чан Кайши. Равно как и две книги, которые Чан прочитал по рекомендации учителя: труд его земляка, чжэцзянца Хуан Цзунси (1610–1695) «В ожидании рассвета», осуждающий автократию, и сборник цитат «Инструкции по практической жизни» знаменитого конфуцианского философа Ван Янмина (1472–1529), одного из немногих в Китае мыслителей, кто ставил во главу угла своих философских представлений личность.

Под воздействием прочитанного и услышанного от учителя Чан пришел к выводу, что «нам <молодым китайским интеллигентам> нужно, во-первых, двинуть вперед великую идею нации и определить основы революционной идеологии. Во-вторых, ясно сформулировать свои сознательные моральные принципы… <И>, в-третьих, проникнуться духом наших демократических идей».

От учителя Чан узнал и об огромной роли военного фактора в будущей китайской революции. Гу научил его основам китайской военной стратегии и тактики, разъяснив труды знаменитых военных стратегов Суньцзы (545–470 годы до н. э.) и Цзэн Гофаня (1811–1872). И именно он посоветовал Чану как можно скорее отправиться на учебу за границу. «В результате в тот год <1905-й> я принял решение поехать за рубеж», — записал Чан Кайши в дневнике.

Гу много рассказывал о своей жизни в Японии, которая в 1905 году показала всему миру, что даже азиатская страна, сбросившая ярмо абсолютизма и вставшая на путь модернизации, может нанести поражение сильной европейской державе — царской России, скованной тисками абсолютной монархии. В то время, 5 сентября 1905 года, закончилась Русско-японская война, в которой японцы, сражаясь с русскими за концессии в Маньчжурии, победили.


Нинбо, один из крупнейших городов Чжэцзяна, имел, как и Фэнхуа, четырехтысячелетнюю историю. Он расцвел в период Таиской династии (618–907) и с тех пор продолжал развиваться. В центре города высились конфуцианские, буддийские и даосские храмы под изогнутыми черепичными крышами. Рядом располагались дворцы китайской знати, а в тесных переулках и на лодках-джонках, которыми были забиты местные каналы, ютился бедный люд. В целом Нинбо напоминал «лабиринт узких и кривых улиц, на которых всегда толпился народ. Густо населенные районы соединялись мостами < перекинутыми через каналы и реки>. Воздух был пропитан запахом рыбы: Нинбо славился соленой и сушеной рыбой, которую отправляли во все районы Центрального и Восточного Китая».

В 1905 году Нинбо представлял собой типичный колониальный порт: на северном берегу реки Юйяоцзян, перерезающей его с запада на восток, находился небольшой, но уютный иностранный квартал с христианскими храмами, каменными двух- и трехэтажными домами, фешенебельными отелями и дорогими ресторанами. По широким улицам сновали рикши, а в шумном и дымном порту разгружались корабли из многих стран. Английские колонизаторы заставили цинское правительство открыть Нинбо для внешней торговли наряду с другими четырьмя портами (Кантоном, Сямэнем, Фучжоу и Шанхаем) сразу после того, как разгромили маньчжуров в ходе так называемой «опиумной войны» 1840–1842 годов. Цинская монархия подписала неравноправный договор, по которому, в частности, потеряла контроль над собственной таможней, то есть утратила экономическую независимость. Вскоре аналогичные договоры подписали с ней США и Франция, а затем и некоторые другие страны. За первой «опиумной войной» последовала вторая, на этот раз между Китаем с одной стороны, Англией и Францией — с другой (1856–1860), а потом и новая китайско-французская война — за Вьетнам (1884–1885). Обе эти войны маньчжуры тоже проиграли. В результате Китай превратился в полуколонию западных держав, к которым в 1895 году присоединилась Япония, разбившая маньчжуров в войне 1894–1895 годов. В сентябре же 1901 года восемь держав заставили Цинов принять «Заключительный протокол», последовавший за их совместной интервенцией в Северный Китай с целью подавления восстания так называемых «боксеров» (китайских крестьян-бедняков, мастеров боевых искусств, чьи приемы напоминали кулачный бой). Последние восстали против «иностранных заморских дьяволов» и даже получили поддержку вдовствующей императрицы Цыси, правившей тогда Китаем. По этому протоколу Цины должны были в течение тридцати девяти лет выплатить огромную контрибуцию — с учетом четырех процентов годовых 670 миллионов золотых долларов США!

В целом в начале XX века Китайская империя заключила неравноправные договоры с восемнадцатью державами, в том числе даже с Перу, Бразилией и Мексикой. Иностранные торговцы имели право не платить внутренние торговые пошлины (лицзинь), которые китайские купцы, напротив, обязаны были выплачивать при пересечении границ провинций. Иностранцы обладали также правом создавать свои поселения (сеттльменты) в открытых для них портах. В 1860 году таких портов было пятнадцать, а в начале XX века — уже 107. На территории Китая иностранцы пользовались правом экстерриториальности, или иначе — консульской юрисдикции, то есть были неподсудны китайским судам.

Чан Кайши конечно же не мог не замечать засилья иностранцев, но мысли об антиимпериалистической революции пока не посещали его. Всю вину за полуколониальное положение Китая и за социальное унижение народа он возлагал на правящую маньчжурскую династию Цин, покорившую Китай во второй половине XVII века, а также на продажных китайских чиновников и олигархов — предателей народа. Наиболее крупные из олигархов располагали собственными вооруженными силами и, используя политическую и военную власть, ограничивали инициативу отдельных предпринимателей-частников, а также нещадно грабили население. «Я решил поехать за границу, — записал Чан в дневнике, — … <потому что> страдал из-за упадка дел в моей стране и деградации маньчжуров. Кроме того, я переживал сиротство и горькое положение моей семьи, которую обманывали и унижали. Мне очень хотелось восстать и показать всем свою силу».

Здесь, в Нинбо, жена Чан Кайши забеременела, но сохранить ребенка не смогла. По Сикоу долго ходили слухи, что у нее то ли случился выкидыш, то ли она родила мертвого младенца после того, как «Жуйюань-бандит» зверски избил ее за то, что она посмела ему в чем-то перечить. Мамаша Ван, убитая горем, долго не могла опомниться, и кто-то из соседей слышал, как она кричала на сына: «Из трех видов < сыновьей > непочтительности неимение потомства самая большая»[8].

В начале 1906 года Чан вместе с женой вернулся из Нинбо в Фэнхуа, где стал вновь изучать английский язык. Его учителем оказался некто Дун Сяньгуан, его ровесник, за семь лет до того окончивший англо-китайский колледж в Шанхае. Он называл себя по-английски: Холлингтон Дун. Через много лет, в октябре 1937 года, с согласия Чан Кайши он, во многом используя материалы Мао Сычэна, издаст англоязычную двухтомную биографию Чана. Вот что он там, в частности, вспомнит о своем ученике: «Он был серьезным студентом… Рано просыпался, ополаскивал лицо и в течение получаса стоял на веранде возле своей комнаты. Это была его привычка. Губы плотно сжаты, во взгляде сквозит решимость, руки скрещены на груди… Сейчас мы знаем из его дневника, что в эти несколько месяцев он обдумывал планы поездки в Японию изучать военную науку для того, чтобы лучше подготовить себя к той жизни, которую готов был полностью посвятить своему народу».

Видимо, Чан закалял волю, вырабатывая мужской характер и способность подчинять себя жесткой дисциплине. В то же время он начал серьезно заниматься спортом. И вскоре на первых студенческих атлетических соревнованиях в Нинбо занял третье место в беге.

Свободное от занятий и спорта время он проводил в библиотеке, жадно глотая поступавшие из Шанхая газеты: ему хотелось быть в курсе всех событий, происходивших в мире.

В апреле 1906 года восемнадцатилетний Чан Кайши бросил школу, вернулся домой и решительно объявил матери, что намерен ехать в Японию поступать в военную академию. Рассказы учителя Гу и многочисленные унижения, которые ему довелось претерпеть в жизни, помноженные на гордость и амбициозность, — все вылилось в осознанное желание: вступить в ряды революционеров, вынашивавших в далекой Японии дерзкие планы социального и политического переворота. Более того, он решил стать военным, чтобы как можно активнее участвовать в вооруженной революционной борьбе. «Я считал, что если не поеду за границу, где собирался учиться и примкнуть к революции, то у меня не будет выхода», — вспоминал Чан. О революционной теории Сунь Ятсена он еще мало что знал. «Я только понимал, что ненавижу тухао <“мироедов”> и лешэнь <“злых шэныпи”, то есть алчных сельских грамотеев-чиновников> и что мои враги — злые псы, жадные и продажные бюрократы, которые подавляют сирот и вдов. Я не мог <открыто> говорить об этом в Китае, поэтому хотел уехать. Я считал, что только выехав за границу на учебу, смогу укрепить свои силы. И хотя мои родные решительно воспротивились этому, я решил проявить упорство».

Требовались деньги, и мать, зная, что сына не переубедить, собрала их. «И впоследствии моя покойная мать должна была работать больше, чем обычно, для того, чтобы, экономя на всем, иметь возможность посылать мне средства на учебу», — вспоминал Чан с благодарностью.

Он простился с матерью, нелюбимой женой, родственниками и знакомыми, часто унижавшими его, и отбыл в Нинбо, а затем в Шанхай, за 180 километров от родной деревни, откуда на пассажирском судне отправился в Страну восходящего солнца. Из Нинбо он послал матери свою косу, которую отрезал, дав понять, что вступает на революционный путь. Длинные косы в знак покорности маньчжурам носили все китайские подданные Цинской империи мужского пола. Когда жители деревни узнали об этом, они ужаснулись. Но мать сохранила самообладание: она верила в обожаемого сына и ничего не боялась.

В тени восходящего солнца

В Японии, однако, Чана ждало разочарование. Оказалось, что ни в военную, ни в какую иную школу — ни государственную, ни частную — его принять не могут, так как 2 марта 1905 года японское правительство по соглашению с Цинами издало указ, запрещавший китайцам без рекомендательных писем от маньчжурских властей учиться в Стране восходящего солнца. Маньчжуры да и японцы хотели обезопасить себя от возможного проникновения в японские школы китайских революционеров.

Бесславно возвращаться домой было нельзя: это грозило «потерей лица». И Чан поступил в находившуюся в токийском районе Ушигоме школу Цинхуа — единственное открытое для китайцев «с улицы» учебное заведение. Эту школу в июле 1899 года основал на деньги китайских эмигрантов знаменитый реформатор и просветитель Лян Цичао. Финансовую помощь ей оказывало и цинское посольство, потому школа и называлась Цинхуа сюэсяо, что значит Школа Цинского Китая. По сути это были подготовительные курсы, где в основном преподавали японский язык. Можно было брать классы и английского языка, и химии, и физики, и математики. Но Чан записался только на занятия по японскому языку.

В Японии тогда находилось много китайских студентов. Победа японцев в войне с Россией привела к тому, что число китайцев, желавших перенять японский опыт модернизации, стало расти не по дням, а по часам: если в 1901 году в Стране восходящего солнца обучалось только 280 китайских студентов, то в 1905-м — уже восемь тысяч, а в 1906-м — более тринадцати тысяч. И, несмотря на жесткий отбор цинским правительством, многие студенты симпатизировали революции. Именно они и сыграют центральную роль в свержении династии.

Чан Кайши вскоре встретился с некоторыми из них, и эти встречи произвели на него сильнейшее впечатление: горячему провинциалу, стремившемуся к подвигам, импонировал их боевой патриотизм.

Наиболее тесные отношения у него сложились с земляком, чжэцзянцем Чэнь Цимэем, известным также под именем Инши («Солдат-герой»). Чэнь тоже был сиротой, хлебнул в жизни немало горя и приехал в Токио чуть позже Чана. Но у него с рекомендательными письмами все было в порядке, и он поступил в Токийскую полицейскую академию. Это был статный молодой человек двадцати девяти лет, деловой и решительный. Будучи старше Чана почти на десять лет, он смог сразу внушить ему огромное уважение, и Чан Кайши вскоре стал называть его «старшим братом». Все свободное время они проводили вместе. И однажды, в минуту особого душевного подъема, они сделали ножевые надрезы на правых руках и смешали сочившуюся из ран кровь, став таким образом «кровными братьями». (Такое «родство» считалось в Китае вполне естественным, так что Чан одновременно с «братом» приобрел и вторую семью. Впоследствии племянники Чэнь Цимэя, Тофу и Лифу, станут ближайшими помощниками «дяди Кайши».)

После этого «Солдат-герой» открыл Чану, что недавно вступил в ряды революционной партии Сунь Ятсена, которую тот организовал здесь, в Токио, год назад, 20 августа 1905 года. Чэнь рассказал, что Сунь назвал эту партию «Чжунго гэмин тунмэнхуэй» («Китайский революционный объединенный союз») и что на учредительном съезде этой организации Суня избрали ее президентом. Он также поведал о том, что вскоре после создания «Объединенного союза», 26 ноября 1905 года, Сунь Ятсен в предисловии к первому номеру печатного партийного органа, журнала «Миньбао» («Народ»), выдвинул радикальную политическую программу — так называемые «три народных принципа»: «национализм», «народовластие» и «народное благосостояние».

Чэнь объяснил, что первый из принципов (национализм) подразумевал «национальное освобождение всего Китая» и «равноправие всех национальностей на территории Китая»; второй (народовластие) — предоставление народу не только избирательных прав, но и права законодательной инициативы, референдума и смещения должностных лиц; а третий (народное благосостояние) — подразумевал «ограничение капитала», то есть передачу в собственность государства или под государственный контроль всех крупных и жизненно важных средств производства (земли и ее недр, а также ведущих отраслей промышленности) и «уравнение прав на землю» путем введения земельного налога в соответствии с ценой земли. Сунь Ятсен называл свою программу «социалистической» и иногда даже «коммунистической», имея в виду, что будущее китайское государство будет не просто национальным, но и «социальным», то есть таким, в котором будет широко развита система социальной защиты населения.

При этом, правда, ни о каком уничтожении частной собственности Сунь Ятсен не помышлял, призывая к созданию в перспективе в Китае демократического государства, основанного на сотрудничестве всех классов. Суньятсеновский этатизм (от фр. etat, государство) — то есть политический курс, обеспечивающий государственный приоритет в экономике, — был направлен против олигархического капитализма, создававшего условия для исключительного обогащения властей предержащих. Истинная цель китайского революционера заключалась в использовании государственных рычагов для того, чтобы способствовать развитию в Китае среднего класса. Государство у Сунь Ятсена выступало как контролирующая и направляющая сила. Именно поэтому важную роль в государственной экономической политике должен был играть прогрессивный налог с цены на землю. Введение такого налога, с точки зрения Сунь Ятсена, могло положить конец монополистической политике олигархических бюрократических структур, способствуя построению идеального «справедливого общества» равных возможностей и «взаимной любви».

Это общество Сунь в традициях древней китайской философии, понятных всем образованным китайцам, называл датун («великое единение»). О датун говорилось в классическом трактате «Ли цзи» («Книга установлений»): «Когда шли по великому пути, Поднебесная принадлежала всем, <для управления> избирали мудрых и способных, учили верности, совершенствовались в дружелюбии… Не полагалось <работать> только для себя… Это называлось великим единением <датун>». Цитируя «Ли цзи», Сунь Ятсен провозглашал: «Поднебесная для всех!»

Таким образом, вождь ставил перед революционерами триединую цель: свержение маньчжурской династии Цин, установление республики (он считал, что эта республика «подлинной демократии», в отличие от демократии Запада, будет основана на разделении властей не на три, а на пять независимых ветвей: законодательную, исполнительную, судебную, экзаменационную и контрольную) и образование народного государства равных возможностей со смешанной экономикой, находящейся под контролем государственных структур.

Сунь, часто разъезжавший по свету в поисках средств для партии, в конце 1906 года как раз находился в Токио, и Чэнь Цимэй предложил Чану встретиться с ним. Чан, конечно, с восторгом согласился. И в один из ноябрьских или декабрьских дней 1906 года по предварительной договоренности «кровные братья» вместе с еще одним приятелем, хубэйцем Чжан Цзи (бывшим на пять лет старше Чана и уже выполнявшим важную революционную работу — он редактировал журнал «Народ»), пришли на квартиру японского революционера и философа Миядзаки Торазо, близкого друга Сунь Ятсена. Именно там и состоялась первая встреча Сунь Ятсена и Чан Кайши.

Документальных отчетов об этой встрече нет, но, по некоторым данным, молодой уроженец Чжэцзяна произвел на Суня хорошее впечатление, хотя не смог толком ответить ни на один вопрос, заданный собеседником. Он в основном отмалчивался, чувствуя себя подавленным «величием» вождя. И именно этим-то и понравился Сунь Ятсену, не терпевшему слишком самостоятельных людей. По складу характера Сунь был диктатором, и ему нужны были люди, целиком признававшие его политическое руководство и даже готовые пойти на все ради достижения поставленных им задач. Сунь сразу почувствовал, что Чан именно такой человек: энергичный, решительный, преданный и исполнительный. Узнав, что Чан хочет стать военным, он горячо поддержал его: «Изучайте военные науки хорошо, в будущем вы сможете пригодиться революции». А после встречи заметил Чэнь Цимэю: «Этот человек станет героем нашей революции; нам в нашем революционном движении нужен такой человек».

Чан Кайши к тому времени только что исполнилось девятнадцать, а Суню — сорок: вождь революции был всего на два года младше матери Чана, но, в отличие от нее, выглядел моложе своих лет. На нем были европейского покроя костюм, белая сорочка, галстук и лакированные туфли. Короткие волосы блестели от бриолина, а маленькие усики красиво топорщились. Лоб его был высок, а карие глаза, «очень живые, с огоньком», смотрели внимательно. Он был явно уверен в себе и в то же время задумчив, чем-то напоминая протестантского пастора. Ростом он был ниже Чана более чем на десять сантиметров (рост Чана — 169,4 сантиметра, а Суня — 158), но телосложением — полнее. В нем чувствовалась харизма, он явно умел влиять на людей, и Чан ушел от него в большом волнении.


Чан жил в китайском районе Токио, недалеко от Чэнь Цимэя. В Японии Чану нравилось: город и даже китайский квартал были опрятны и красивы, улицы чисты. По городу ходили трамваи, было много авто и бесчисленное количество рикш, а по ночам во многих районах горели электрические фонари. Особенно красив был Токио весной, во время цветения японской вишни сакуры: тогда казалось, что городские улицы покрыты «толстым слоем снега. А когда лепестки опадали на землю, можно было подумать, что идет театрализованный снегопад». Конечно, Чан помнил, что Страна восходящего солнца не менее алчно, чем страны Европы и США, грабила его родину; в Токио японцы нередко демонстрировали китайцам свое презрение. Но вместе с тем в японцах чувствовались какая-то врожденная дисциплина и организованность, и это импонировало Чану, по-прежнему упорно работавшему над своим характером.

По утрам он посещал занятия в школе, а вечерами ужинал с друзьями в дешевых китайских ресторанчиках, с жаром обсуждая планы свержения маньчжуров. У него была только одна слабость: по ночам он любил проводить время в районе «красных фонарей», где гейши усмиряли на несколько часов его революционный пыл.

Между тем в конце 1906 года он получил письмо от матери, которая звала его вернуться. Она сообщала, что в 12-й день 12-го месяца по лунному календарю, то есть 25 января 1907 года, выдает свою дочь Жуйлянь замуж. «В этот день, — писала она, — удачно сходятся звезды», так что свадьбу нельзя откладывать. Как старший брат Чан обязан был присутствовать на церемонии.

Пришлось бросить школу. «Кровный брат» проводил Чана на вокзал, и тот отправился в Нагасаки, откуда отплыл домой.

В день свадьбы густо нарумяненная шестнадцатилетняя сестра в длинном красном платье-ципао с разрезами до бедер выглядела красиво. Лицо ее скрывала красная вуаль. Похоже, она была счастлива, тем более что знала жениха с детства: раньше он служил приказчиком в соляной лавке папаши Суаня. Жених, правда, был не шибко грамотным, но ей и не нужен был образованный муж. В согласии они проживут 31 год, вплоть до ее смерти. И родят сына и дочь. Племянник Чана станет военным летчиком и в конце 1940-х погибнет в бою с коммунистами, а племянница переедет в Шанхай, где останется жить и при Мао Цзэдуне, несмотря на то что ее отец последует за Чан Кайши на Тайвань.

Через две с половиной недели после свадьбы Чан отпраздновал в кругу семьи самый важный в Китае праздник — Новый год по лунному календарю (праздник весны), который пришелся на 13 февраля. А через несколько дней, простившись с матерью, сестрой и женой, уехал в главный город провинции Чжэцзян — Ханчжоу. Там он собирался сдать экзамены в подготовительную группу для желающих учиться в зарубежных военных школах, открытую на ускоренных шестимесячных курсах одного из лучших учебных заведений Китая, Баодинской академии Военного министерства. При конкурсе более семидесяти абитуриентов на место Чан смог успешно сдать экзамены, и его зачислили. Как же он был горд! Его мечта наконец воплощалась в жизнь.

Летом 1907 года он приехал в город Баодин и начал учиться на курсах. Но учеба не всегда доставляла ему удовольствие. Некоторые классы вели японские инструкторы, которые не упускали случая показать свое превосходство над китайскими курсантами, причем не только профессиональное, но и «национальное». И однажды вспыльчивый Чан схлестнулся с заносчивым японским офицером, сравнившим китайцев с микробами. Положив на стол небольшой кусок земли, этот японец, читавший курс гигиены, с презрением заметил: «В этом куске 400 миллионов микробов, столько же, сколько людей в Китае». Разъяренный Чан подскочил к японцу и, отломив от куска малую часть, парировал: «А в Японии проживает 50 миллионов человек. Похожи ли они на 50 миллионов микробов, которые находятся в этом куске?» Офицер, «потерявший лицо» перед всем классом, пожаловался руководству, но, к счастью Чана, начальник академии был патриотом, поэтому никаких дисциплинарных мер по отношению к нему не принял.

После окончания курсов Чан вновь собрался в Японию. На этот раз у него как выпускника Баодинской академии имелось рекомендательное письмо от Военного министерства. В марте 1908 года он уже был в Токио, где поступил в подготовительную военную школу «Симбу гакко» («Школу повышения боевого искусства»), основанную китайским правительством для своих курсантов. Находилась она в китайском районе.

В этом учебном заведении давались знания не только в области военных наук. Курсанты изучали японский язык, историю, географию, математику, физику, химию, биологию и черчение. Особенно интенсивными были программы по японскому языку и математике.

Однокурсником и близким другом Чана стал Чжан Цюнь, тоже выпускник Баодинской академии, с которым Чан познакомился на пароходе по пути в Японию. В 1930-е годы он будет министром иностранных дел в правительстве Чана.

Вскоре после возвращения в Японию и воссоединения с «кровным братом» Чан, по его словам, почувствовал, что «если не присоединится к революционной партии “Объединенный союз”, то так и не сможет достичь своей цели». А потому в 1908 году по рекомендации Чэнь Цимэя вступил в организацию Сунь Ятсена. Два других его приятеля-революционера тоже поручились за него, и во время тайной церемонии он принял торжественную присягу, поклявшись в верности «трем народным принципам». Подняв правую руку, он произнес: «Изгоним варваров, возродим Китай, создадим республику, уравняем права на землю! И пусть меня сурово покарают, если я оступлюсь, не дойдя до конца!»

В то время Сунь и его соратники организовывали в Китае одно вооруженное восстание за другим, но Чана до поры до времени берегли. «На меня как на будущего военного возлагались большие надежды, а потому товарищи не разрешали мне <пока> принимать участие в боевых операциях», — вспоминал он.

В свободное время Чан запоем читал революционную литературу, которую обсуждал с Чжан Цюнем и другими новыми друзьями, в том числе с удивительно образованным студентом Юридическо-политического университета Дай Цзитао, чьи предки тоже были родом из провинции Чжэцзян, хотя сам он родился в Сычуани. Дай был на четыре года младше Чана.

Огромное впечатление на него произвела боевая антиманьчжурская брошюра «Революционная армия», написанная в 1903 году сычуаньцем Цзоу Жуном. Она призывала к насильственной национальной революции в Китае, установлению парламентского строя и введению конституции. За эту брошюру юный Цзоу Жун был приговорен к каторжным работам, подорвавшим его здоровье (он умер в возрасте двадцати лет). По словам Чан Кайши, прочитав книгу, он долго не мог успокоиться и даже мысленно разговаривал по ночам с Цзоу Жуном о том, как свергнуть династию Цин.

На волне революционных устремлений Чан сложил в то время стихи, которые послал одному из своих родственников (стихотворение называлось «Формулировка цели»):

Планету окутал убийственный газ,

Мы слабы пока, но дел много у нас!

Я должен святую страну возродить,

Зачем же бароном мне в Токио жить?

Проведя в школе год, летом 1909-го Чан съездил на каникулы домой. Но теперь ему уже не сиделось с матерью, хотя он по-прежнему горячо любил ее. Жена же вызывала у него только раздражение. Так что, едва заскочив в Сикоу, Чан отправился в Шанхай, чтобы помогать «брату» Чэнь Цимэю, по заданию Сунь Ятсена переехавшему туда из Токио в конце 1908 года для подготовки очередного восстания. Вместе они начали разрабатывать планы захвата власти как в Шанхае, так и в их родной провинции Чжэцзян, но из этих планов ничего не вышло. И в августе Чан собрался вернуться в Японию, но тут к нему неожиданно явилась мать вместе с нелюбимой женой. Мать потребовала, чтобы сын выполнил супружеский долг, поскольку геомант напророчил ей, что, если Фумэй понесет в это лето, она родит большого чиновника и тот принесет славу семье и всей стране. Чан отказался, но мать пригрозила ему, что утопится в мутной реке Хуанпу, на берегах которой стоит Шанхай. Что оставалось бедному сыну? Но как только он узнал, что Фумэй забеременела, тут же отправил ее домой в Сикоу, а сам поспешил на пароход в Японию.

Через девять месяцев, 27 апреля 1910 года, в 18-й день третьего месяца года Собаки по лунному календарю, Фумэй родила мальчика, которому бабушка Ван с помощью даоса-гадателя выбрала два имени: детское — «Цзяньфэн» («Тот, кто выстроит столицу Фэн»[9]) и Цзинго («Тот, кто будет успешно управлять государством»). Последнее имя считалось основным и было выбрано во многом из-за того, что в соответствии с генеалогической хроникой клана на поколение сына Чан Кайши, 29-е по счету, приходился иероглиф «го» («государство»). По просьбе матери Чан Кайши дал согласие зарегистрировать ребенка как сына своего младшего покойного брата Жуйцина, которого так сильно любила мать.

Предсказание геоманта, кстати, полностью оправдалось. Через много лет, после смерти Чана, Цзян Цзинго станет президентом Китайской Республики на Тайване и осуществит глубокие экономические и политические реформы на благо жителей острова, заставив весь мир говорить о «тайваньском чуде».

Между тем Чан, окончив вместе с другом Чжан Цюнем в ноябре 1910 года подготовительную школу «Симбу гакко», получил назначение в 19-ю роту полевой артиллерии 13-й японской дивизии, расквартированной на западе острова Хонсю, в городке Такаде, где должен был проходить практику в качестве унтер-офицера-стажера — необходимое условие для последующего приема в японскую военную академию. Чан, правда, не очень успешно сдал выпускные экзамены: он оказался только пятьдесят пятым по успеваемости из 62 выпускников, получив 68 баллов из 100 возможных, в то время как Чжан Цюнь — третьим (95 баллов)[10]. Но до практики его допустили, а это было самое главное.

Практические занятия были изматывающими, еда — отвратительной (холодный рис, чуть приправленный овощами), но главное — южанин Чан зимой очень страдал от мороза: марш-броски на открытом воздухе по глубокому снегу при минусовой температуре он выдерживал с трудом. Будучи довольно субтильного телосложения (при росте в 169,4 сантиметра он весил 59,2 килограмма), Чан к вечеру оставался совершенно без сил. Но не смел проявлять слабость, подчиняя себя железной дисциплине. «На поле боя будет гораздо труднее, чем сейчас, — говорил он товарищам, — надо привыкнуть, все можно вынести». Весной и ранней осенью ему было легче, а летом стажеров отправляли по домам. Особого рвения на занятиях он не выказывал («в нем не было ничего, что могло привлечь внимание», — вспоминал один из его командиров), но все, что требовалось, выполнял.

В один из октябрьских дней 1911 года, когда Такаду уже завалило снегом, Чан получил вдруг телеграмму из Шанхая от своего «кровного брата». Тот сообщал потрясающие новости: 10 октября в городе Учане (провинция Хубэй, Центральный Китай) произошло новое антицинское восстание, увенчавшееся наконец успехом. Большинство восставших являлись членами революционной организации «Союз всеобщего прогресса» («Гунцзиньхуэй»), имевшей тесные связи с «Объединенным союзом». На следующий день власть маньчжуров была свергнута в соседних с Учаном городах Ханькоу и Ханьяне. Таким образом, трехградье Ханькоу, Ханьян, Учан, известное под общим названием Ухань, оказалось в эпицентре революционных событий. Стихийное выступление вызвало взрыв ан-тиманьчжурских настроений во многих городах страны, и Чэнь просил Чана срочно вернуться на родину для участия в разворачивавшейся революции.

Чан был поражен. Ведь только что, в сентябре, он вернулся в Японию после летнего отпуска, который провел в Шанхае у Чэня, и тут вдруг такое! Вместе с Чжан Цюнем и еще одним китайским стажером он немедленно подал прошение об отставке на имя их непосредственного командира. Тот не возражал, но дал им всего 48 часов для того, чтобы покинуть Японию. Прощаясь с ними, он сказал: «Воин в Японии перед походом пьет воду. Это означает, что он преисполнен решимости не вернуться назад живым». Все трое китайских стажеров наполнили бокалы водой и в торжественной тишине осушили их.

Через два дня Чан, Чжан Цюнь и еще 118 китайских студентов и курсантов из разных учебных заведений Японии, решивших посвятить себя делу национального освобождения родины, были уже на пароходе, отправлявшемся из Нагасаки в Шанхай. Перед отплытием Чан, Чжан и их товарищ из 19-й роты, сложив свою военную форму и мечи в посылку, отправили ее по почте своему командиру. Это означало, что они не дезертировали из армии, а честно ушли в отставку.

Поднебесная для всех

Они приплыли в Шанхай 30 октября 1911 года, и Чан сразу же встретился с Чэнь Цимэем. Чэнь, координировавший всю работу в Шанхае и окрестностях, поручил ему сформировать из рыбаков — уроженцев родного уезда Чана, Фэнхуа, находившихся в то время в порту Шанхая, — отряд «презирающих смерть» для участия в штурме столицы Чжэцзяна, города Ханчжоу. Каждому рыбаку за участие в акции предложили 16 китайских долларов (в то время большие деньги — рикша в месяц мог заработать не более пятнадцати), из которых рыбаки тут же отправили своим семьям по десять. Чан набрал 120 человек и 3 ноября отправился с ними делать революцию в Ханчжоу. Перед отъездом он послал прощальное письмо матери и старшему единокровному брату, сообщив, что «решил отдать жизнь за революцию» и, если погибнет, «просит простить его».

В ночь на 4 ноября отряд Чана вместе с другими патриотами атаковал ямэнь (офис) маньчжурского губернатора Чжэцзяна. Защищавший его гарнизон сдался почти без боя: все «сражение» длилось 40 минут. Наступавшие произвели лишь несколько выстрелов и вскоре праздновали победу. На следующий день весь город Ханчжоу был в их руках, вслед за чем власть Цинов рухнула во всей провинции Чжэцзян, которая провозгласила независимость от Пекина.

4 ноября Чэнь Цимэй захватил Шанхай, после чего провозгласил себя дуду (губернатором), тоже объявив о независимости города от императорского правительства. Он опирался на купеческое ополчение, а также на три тысячи головорезов, предоставленных в его распоряжение городской мафией. С шанхайскими бандитами (Красным и особенно Зеленым тайными кланами, контролировавшими городскую опиумную торговлю) и он, и Сунь, и другие члены «Объединенного союза» давно поддерживали деловые отношения, так как городские мафиози всегда ненавидели чужеземцев-маньчжуров.

Через несколько дней Чан вернулся в Шанхай, где так же, как и в Ханчжоу, народ праздновал крушение чужеземной династии. Улицы китайских кварталов были запружены радостными людьми. Полицейские рыскали по городу с большими ножницами и, встретив прохожего с косой, тут же насильно остригали этот символ китайской покорности маньчжурам. На рукавах у них красовались повязки с надписью «Восстановление суверенитета».

Правда, власти Французской концессии и Международного сеттльмента, существовавших в Шанхае соответственно с 1849 и 1863 годов и охватывавших более чем треть города, хранили молчание. Они выжидали, что, собственно, не мешало китайцам — жителям сеттльментов, которых насчитывалось в десятки раз больше, чем иностранцев, выражать бурную радость по поводу революции.

Дуду Чэнь назначил Чана командиром 5-го (позже переименованного в 93-й) полка Цзянсуской армии, во главе которой стоял сам. Этот полк, правда, еще предстояло создать — из тех же членов мафиозных организаций, а также городских пауперов и люмпенов.

С помощью «кровного брата» Чан быстро вошел в городскую бандитскую среду. И вскоре, как и Чэнь, сделался в ней своим. Смелый, волевой, решительный, он легко завел знакомства с высокопоставленными мафиози и стал пользоваться среди них уважением. В то же время Чан познакомился и побратался с еще одним земляком из Чжэцзяна, торговцем антиквариатом Чжан Цзинцзяном (хотя он был старше Чана на десять лет), тоже своим в преступном мире. Чжан, тщедушный инвалид, прикованный к креслу артритом и скрывавший больные глаза за стеклами темных очков, обладал удивительно сильным, властным характером. Он стал оказывать на Чана большое влияние. Полицейские Французского сеттльмента Шанхая, следившие за подозрительными личностями, называли Чжана между собой «Квазимодо», но он был настолько самоуверен, что именовал себя «Жэньцзе» («Выдающийся человек»). Правда, у него хватало юмора иногда подшучивать над своими физическими недостатками. «Я цикада, лежащая на спине», — улыбался он. Чжан был не только предпринимателем, но и прекрасным художником, каллиграфом и вообще широко образованным человеком. С 1906 года его связывали тесные отношения с Сунь Ятсеном, он часто оказывал финансовую помощь вождю «Объединенного союза», хотя склонялся более к анархизму, нежели к «трем народным принципам».

Чжан был очень богат, и его особняк на центральной авеню Международного сеттльмента Нанкин-роуд, недалеко от набережной Банд, где он жил с четырьмя дочерьми (его жена эмигрировала в США), считался одним из лучших в Шанхае. Для Чана этот дом был открыт всегда, но будущий генералиссимус предпочитал, как и в Токио, проводить ночи в борделях. Военная служба не отнимала много времени: всего два-три часа в день, домашние дела выполняли слуга и повар, а «цикада» Чжан по дружбе ссужал его немалыми деньгами, так что Чан мог позволить себе любые развлечения.

В те дни в одном из борделей он встретил поразительной красоты женщину по имени Яо Ицинь (Яо «Приятный цинь»[11]). Была она его ровесницей и так хороша, что Чан искренне влюбился. Он взял ее на содержание, дав ей новое имя — «Ечэн» («Искренняя девушка с берегов реки Ечанцзин»[12]) и поселив в своей небольшой квартирке на территории Французской концессии.

Между тем события в Китае развивались стремительно. 25 декабря, в дождливый и ветреный рождественский день, в Шанхай из-за границы вернулся Сунь Ятсен, узнавший о событиях на родине из зарубежных газет. Через четыре дня 43 делегата от семнадцати из восемнадцати провинций империи, собравшиеся в городе Нанкине, в здании местного совещательного комитета по подготовке конституции, абсолютным большинством голосов избрали Сунь Ятсена временным президентом (за него проголосовали делегаты шестнадцати провинций). 1 января 1912 года он вступил в должность и объявил об образовании Китайской Республики.

Страна оказалась расколотой. В Пекине власть по-прежнему находилась в руках императора, опиравшегося на помощь реакционного генерала Юань Шикая, командующего крупнейшей в Китае Бэйянской армией, расквартированной на севере страны. В Нанкине же теперь заправляли Сунь Ятсен и Нанкинское собрание, которое 28 января было преобразовано во Временный сенат Китайской Республики. Гражданская война казалась неизбежной, и командир полка Чан Кайши готов был принять в ней участие. Вместе с «кровным братом» Чэнем они ратовали за открытый конфликт с Юань Шикаем.

Как раз в то время, в начале 1912 года, в Шанхай приехал старый враг Чэня, некто Тао Чэнчжан, напыщенный и самоуверенный молодой человек тридцати лет, тоже имевший заслуги перед революцией, но являвшийся главой «Союза восстановления суверенитета» («Гуанфухуэй»), конкурировавшего с «Объединенным союзом». Как и Чан Кайши, он был чжэцзянцем и выпускником той же японской военной школы «Симбу гакко» (Тао учился в ней в 1902–1903 годах). Он активно участвовал в антиманьчжурском движении с 1902 года, издавал журнал, собирал средства. Но, как и другие члены его союза, был открытым противником Сунь Ятсена. Тао сам стремился к власти, по крайней мере, в Чжэцзяне и соседней провинции Цзянсу, где находится Шанхай. Он во всеуслышание заявил, что покончит с всевластием Чэнь Цимэя в Шанхае и его соратников в Чжэцзяне. Чан впоследствии заявлял, что Тао не прочь был сам стать дуду Шанхая, так как «хотел разрушить организацию “Объединенного союза”», но пока в январе 1912 года баллотировался в губернаторы Чжэцзяна, рассчитывая на помощь членов тайных обществ ряда уездов провинции, среди которых пользовался влиянием. Он и сам являлся членом тайного чжэцзянского общества «Цветок дракона».

Но ему не повезло. Он проиграл выборы стороннику «Объединенного союза» и, очевидно, опасаясь, что теперь его силы и силы дуду Чэня стали неравными, поспешил «заболеть», спрятавшись в одной из шанхайских больниц — госпитале Святой Девы Марии на территории Французской концессии.

Но, как видно, Поднебесная была не для всех и уж точно не для него. Чэнь решил избавиться от конкурента любой ценой, поручив Чан Кайши провернуть это «деликатное дело». И тот вместе с верными людьми в два часа ночи 14 января 1912 года, проникнув в госпиталь и пробравшись в палату Тао на втором этаже, выстрелил политическому оппоненту в голову: «Не в силах сдержать ярость, он выхватил пистолет и прикончил <Тао> одним выстрелом». (Позже Чан заявлял, что уничтожил Тао потому, что узнал о его планах убить Чэнь Цимэя; он «страшно вознегодовал» и «решил избавиться от Тао, чтобы защитить революцию».)

Узнав об убийстве, президент Сунь Ятсен, хоть и ненавидевший конкурента, лицемерно заявил, что «наша республика будет всегда горевать» о господине Тао Чэнчжане, «заслуги» которого «перед революцией огромны». Он и его военный министр Хуан Син даже потребовали от Чэнь Цимэя «найти убийц». Но, конечно, смерть Тао и ослабление «Союза восстановления суверенитета» были им на руку. Как и в конце XVIII века во Франции революция, «как Бог Сатурн, пожирала своих детей», вырождаясь в бандитские разборки.

Смерть Тао, однако, не очень помогла Суню, который вскоре стал терять реальную власть. После революции в стране начала стремительно возрастать роль армии, которой у самого Сунь Ятсена не было. Во многих местах военачальники и военные губернаторы, почувствовав свою силу, стали самовластно распоряжаться окрестными территориями, не обращая внимания на слабого президента. Члены же Временного сената были весьма умеренными и на военный конфликт с милитаристами, тем более с наиболее мощным из них, командующим сильнейшей армией Китая, Бэйянской, — генералом Юань Шикаем, идти не хотели. В итоге 13 февраля 1912 года Сунь Ятсен вынужден был подать прошение об отставке, и на следующий день члены Сената единогласно приняли ее. 15 же февраля они также единогласно избрали временным президентом генерала Юаня, который за три дня до того (12 февраля) сумел убедить императорский двор капитулировать. (После смерти в ноябре 1908 года императора Гуансюя и вдовствующей императрицы Цыси китайским императором был Пу И, которому в то время шел всего седьмой год; регентшей при нем была вдова Гуансюя, императрица Лун Юй.) Цины «поручили» Юаню «организовать временное республиканское правительство» и замириться с «Объединенным союзом» и другими революционными организациями ради восстановления порядка. Все эти события, начиная с восстания 10 октября 1911 года в Учане, по китайскому лунному календарю происходили в год синьхай, поэтому революция стала называться в Китае Синьхайской.

Чан был глубоко разочарован. Ему все еще хотелось драться с Юанем, и он никак не мог понять «соглашательскую позицию» вождя революции. В марте 1912 года раздраженный Чан вновь уехал в Японию. По его словам, он «проявил эгоизм, не подумав об общем деле», но по существу ему все равно надо было скрыться из Шанхая: убийством Тао занялась полиция Французской концессии, так что, если бы она вышла на след Чана, это могло скомпрометировать и Чэня, и самого Суня.

В Токио Чан Кайши теперь стал учить немецкий язык, поскольку решил через какое-то время отправиться на учебу в Германию, самую развитую европейскую страну. Одновременно на свои деньги он основал журнал «Голос армии», в котором опубликовал свои первые пять политических статей. В одной из них, следуя за Сунь Ятсеном, он развивал идеи датун («великого единения») в применении уже ко всему миру, настаивая на том, что после победы антимонархической революции в Китае великим державам следует принять Китайскую Республику в содружество наций на правах равного члена. Тогда, по его мысли, «возникнет всемирный союз всех пяти континентов без деления на различные страны. <И>… мы создадим всемирную республику». Другая статья была посвящена проникновению царской России во Внешнюю Монголию[13], которую китайские националисты считали частью Китая. Чан призывал китайских республиканцев к немедленному военному походу в Монголию для отражения русской агрессии и объединения родины.

В Токио он узнал, что в конце августа — сентябре 1912 года Сунь Ятсен в Пекине вел переговоры с Юань Шикаем о выработке совместной программы действий. 9 сентября Сунь принял предложение Юаня занять пост генерального директора железных дорог в его правительстве с неимоверно большим годовым окладом в 30 тысяч серебряных китайских долларов, а 6 октября в Шанхае на встрече с рядом членов своей партии заявил: «Многие считают, что он <генерал Юань> маскируется под республиканца. Я решительно заявляю, что намерения г<осподи>на Юаня вполне искренни… Г<осподи>н Юань — государственный муж, и все то, что он делает, он делает для блага государства, этому можно верить».

Сунь, конечно, лавировал, стараясь найти компромисс. Но Чан впал в уныние. В декабре он вернулся на несколько дней в Китай — для того только, чтобы забрать в Японию свою любовницу Ечэн. В начале же февраля 1913 года вернулся опять — и вновь по личным мотивам: ему захотелось перед отъездом в Германию встретить Новый год по лунному календарю в родном Сикоу в теплой семейной обстановке: с матерью, женой, сыном и любовницей, которую он взял с собой. Интересно, что его супруга Фумэй и любовница Ечэн поладили. Приняла пассию сына и мамаша Ван: в традиционном Китае мужчины часто заводили наложниц, так что ничего особенного в этом не было. По решению матери Ечэн поселилась в ее комнате, Фумэй с сыном разделили вторую комнату с женщиной, которую Чан нанял обучать безграмотную Ечэн читать и писать, а Чану досталась третья комната. В общем, место нашлось всем.

Тем временем политическая ситуация в Китае, казалось, стабилизировалась. Зимой 1912/13 года в стране прошли выборы в новый законодательный орган — парламент. Полную победу над более чем тремястами партиями одержала новая партия Сунь Ятсена, которую он, готовясь к выборам, основал 25 августа 1912 года на базе «Объединенного союза» путем его объединения с четырьмя другими организациями. Новая партия получила название Гоминьдан (ГМД, Националистическая партия). В палате представителей (нижней палате парламента) она получила 269 мест из 596 (то есть 45 процентов), в Сенате же (высшей палате) — 123 из 274 (44,8 процента).

В марте Чан вместе с Ечэн приехал в Шанхай, откуда собирался отплыть в Европу. Но тут произошло событие, резко изменившее его планы. Вечером 20 марта на железнодорожном вокзале в Шанхае двумя пулями был тяжело ранен Сун Цзяожэнь, глава гоминьдановской фракции в парламенте. Он собирался выехать в Пекин, чтобы занять пост премьер-министра. Через два дня он умер в больнице. А еще через два дня полиция нашла убийцу. И тот оказался связан с действующим премьером, одним из наиболее доверенных лиц Юань Шикая. О какой же учебе в Германии теперь могла идти речь? Сунь лично приказал Чэнь Цимэю, дуду Шанхая, задержать Чан Кайши в городе, убедив его отказаться от поездки в Европу. Военные кадры Суню сейчас были особенно нужны. Чан передал Чэню три тысячи китайских долларов, которые планировал потратить на учебу в Германии, и стал ждать развития событий.

Потрясенные гоминьдановцы напрямую обвиняли генерала Юаня в организации преступления. А тот и не думал оправдываться. Он действительно не желал делить власть ни с Сунь Ятсеном, ни с Сун Цзяожэнем и, заручившись поддержкой западных держав, предоставивших ему огромный заём — более чем в 25 миллионов фунтов стерлингов (около 100 миллионов американских долларов), — вскоре стал открыто готовиться к гражданской войне. По его приказу началась переброска бэйянских войск в стратегически важные центры страны. Более того, он сместил рад губернаторов — сторонников Гоминьдана.

Сунь решил устроить вторую революцию — на этот раз против Юаня. 12 июля 1913 года в провинции Цзянси вспыхнуло антиюаныпикаевское восстание под руководством гоминьдановского губернатора Ли Лецзюня, вслед за чем Цзянси провозгласила независимость. После этого независимость объявили гоминьдановские дуду Нанкина, Аньхуэя, Хунани, Фуцзяни и Чжэцзяна. Против Юаня выступил и военный губернатор Гуандуна, один из близких соратников Сунь Ятсена — Чэнь Цзюнмин, тоже заявивший о независимости. В начале же августа началось восстание в Чунцине (провинция Сычуань).

Разумеется, под руководством «кровного брата» Чана, дуду Чэня, восстал и Шанхай, объявивший о независимости 18 июля. И Чан принял в восстании самое активное участие. Именно он разработал план нападения на шанхайский арсенал, находившийся под контролем верных Юаню войск. И трижды — 22, 28 и 29 июля — атаковал его во главе гоминьдановских отрядов численностью в два батальона. Но у него ничего не вышло. Его войска подверглись массированному артобстрелу со стоявших на рейде Шанхая юаныпикаевских кораблей. Против Чана, как он позже с горечью вспоминал, выступили и «империалисты с территории сеттльмента», а также «компрадоры, тухао и лешэнь», так что он вынужден был отступить. Город захватили войска Юаня.

Вместе с «выдающимся человеком», «цикадой» Чжаном, Чан отплыл вверх по реке Янцзы в Нанкин, чтобы там продолжить борьбу, но и в этом городе силы революционеров были на исходе. Верные президенту войска подавили все восстания. «Вторая революция» потерпела поражение.

Через три месяца, 4 ноября 1913 года, Юань Шикай объявил Гоминьдан вне закона, после чего разогнал парламент. Сунь Ятсен, Чэнь Цимэй, Чан Кайши и многие другие борцы с диктатурой вынуждены были вновь бежать в Японию. Чэнь Цимэй констатировал: «Во время Синьхайской революции у нас почти не было оружия, нас насчитывалось несколько сотен, но, когда в Учане прозвучал призыв, вся страна пришла в движение. Это потому, что у нас был дух революционной партии. Во время же битвы в год гуйчоу (1913 год) хотя мы и контролировали несколько провинций и имели армию в сто тысяч человек, но бандитские армии превзошли нас числом, и мы потерпели поражение. Это потому, что мы утратили дух революционной партии».

Прибыв в Токио, Сунь и другие гоминьдановцы начали возрождать именно такую революционную партию, о которой вспоминал Чэнь. Сунь так и назвал ее: Чжунго гэмин-дан (Китайская революционная партия). Он объявил о ее создании 8 июля 1914 года на собрании более четырехсот своих сторонников, призвав их к подготовке «третьей революции». В отличие от парламентского Гоминьдана, который Сунь теперь считал «полностью обанкротившимся» из-за того, что тот чересчур сильно напоминал «политическую партию западного типа», новая организация строилась на принципах жесткого централизма и конспирации. Ее члены были обязаны подчиняться строжайшей дисциплине и свято хранить партийные секреты. Чан Кайши вступил в нее сто вторым членом.

К тому времени он уже довольно тесно сотрудничал с Сунь Ятсеном. Их личные контакты возобновились в декабре 1913 года, когда, по одним данным, Чэнь Цимэй, а по другим — «цикада» Чжан, полумафиозный друг и Суня, и Чана, вновь свел их в Токио, на этот раз на квартире Сунь Ятсена.

И Сунь вновь проявил интерес к «будущему герою революции». Чан уже имел революционные заслуги, но главное — был по-прежнему предан Суню. Более того, не скрывал, что готов уничтожить всех его врагов как вне партии, так и внутри нее, если таковые найдутся. И Сунь, конечно, не мог этого не оценить, тем более что после поражения «второй революции» подавляющее большинство его сторонников отступились от него: они даже отказались вступать в Революционную партию (членами ее стали всего несколько сотен человек из тысяч его бывших товарищей), а многие из тех, кто вступил, уже не проявляли к нему прежнего уважения. Позже Чан вспоминал: «Среди тех… кто вступил в Китайскую революционную партию, только совсем немногие по-настоящему верили в идеологические принципы цзунли (главного распорядителя — титул Сунь Ятсена. — А. П.)… Они даже вели себя вызывающе по отношению к цзунли… Я решил, что как член партии обязан защитить нашего цзунли… В противном случае я не буду считаться преданным и достойным членом партии».

Следуя за Сунь Ятсеном и опираясь на его поддержку, Чан теперь уверенно продвигался к власти, хотя путь наверх был нелегким. Надо было преодолевать сопротивление множества противников и конкурентов, и приходилось быть не только решительным, но и осторожным. Не случайно великий философ Китая Чжуанцзы (369–286 годы до н. э.), один из основоположников даосизма, говорил: «Храбрость без осмотрительности не приносит победы». Чан всегда помнил об этом.

Строптивый ученик Сунь Ятсена

Главным принципом, на котором строилась Революционная партия, была личная преданность вождю. Сунь прямо заявлял соратникам: «Помимо меня, никто не знает путей революции… Есть много такого, чего вы не знаете… Вы должны слепо следовать за мной». Он требовал, чтобы вступавшие в партию не только обещали «пожертвовать жизнью и свободой ради спасения Китая и его народа», но и давали клятву верности лично ему. Чана и его «кровного брата» Чэня это не смущало: в отличие от многих однопартийцев они поставили подписи под текстом суньятсеновской клятвы и, приложив указательные пальцы к красной мастике, отпечатали их на бумаге.

Создавая новую партию по типу китайских тайных обществ, Сунь отнюдь не отказывался от борьбы за демократию. Просто теперь он считал, что продвижение к этой форме политического устройства займет много времени. Если в 1905 году, создавая «Объединенный союз», он полагал, что страну отделяют от демократии всего шесть лет — три года военной диктатуры и три года правления, основанного на временной конституции, ограничивающей избирательные права граждан, — то в 1914-м объявил, что предугадать продолжительность преддемократических этапов невозможно. И даже стал утверждать, что во время второго этапа конституция вообще не нужна, а государство должно находиться под «политической опекой» его партии, то есть, по существу, в условиях однопартийной диктатуры.

Непосредственной целью Сунь Ятсена оставалась вооруженная борьба против Юань Шикая. И здесь, с его точки зрения, все средства были хороши, даже помощь японского правительства, хотя «революционный демократ, полный благородства и героизма» (так называл его Ленин), прекрасно понимал, что японцы стремятся поработить Китай. Но он был готов пожертвовать многим, даже Маньчжурией, поддержав сепаратистское движение местных монархистов, за спиной которых стояла Япония.

Не забывал Сунь и о подготовке новых восстаний в Китае. В мае 1914 года он, например, послал Чан Кайши в Шанхай, а осенью в Харбин для того, чтобы выяснить, можно ли там на кого-нибудь опереться в борьбе с Юань Шикаем. Обе поездки оказались безрезультатными, и Чан, вернувшись в Токио, погрузился в чтение книг. Он проштудировал всего Ван Янмина, любимого им конфуцианского философа, утверждавшего право каждого человека мыслить критически, а также полное собрание сочинений Цзэн Гофаня, победителя тайпинов — знаменитого восстания деревенских пауперов и люмпенов, а также членов бедных кланов хакка («гостей»)[14], бушевавшего на юге и востоке Китая в 1851–1864 годах. Он так много занимался, что стал терять зрение и ему пришлось лечиться у окулиста. В то же время он по-прежнему ежедневно и подолгу делал гимнастику и медитировал, закаляя себя физически и духовно.

Между тем 28 июля 1914 года началась Первая мировая война. Юань Шикай объявил нейтралитет, Япония же присоединилась к Антанте и в самом конце октября 1914 года вместе с англичанами высадила десант в районе города Циндао на Шаньдунском полуострове. Этот город вместе с прилегавшей бухтой Цзяочжоу с 1898 года являлся германской колонией в Китае. Поглощенные войной в Европе немцы не оказали должного сопротивления, и 7 ноября Циндао пал, превратившись формально в колонию Японии и Англии, а фактически — Японии. Китайцы не вмешивались. 28 января 1915 года Япония предъявила Юань Шикаю ультиматум, так называемое «21 требование», принятие которого привело бы к превращению Китая в японскую колонию.

Весть о наглых домогательствах японцев взбудоражила китайскую интеллигенцию. Однако Юань Шикай, опасаясь вторжения войск микадо, 7 мая принял большую часть требований. На этот раз даже парламент не согласился с ним, отказавшись ратифицировать это соглашение. Тогда Юань 25 мая 1915 года утвердил соглашение своей печатью. В ответ в стране началось антияпонское движение, и даже Сунь Ятсен, несмотря на свои прежние маневры с японцами, открыто осудил предательство Юань Шикая, призвав «нанести по нему удар».

Казалось, что момент для «третьей революции» выдался более чем благоприятный. И Сунь послал Чэнь Цимэя, а затем и Чан Кайши снова в Шанхай. Осенью 1915 года Чан прибыл в этот город, где вместе с Чэнем вначале организовал убийство губернатора, а затем, 5 декабря, поднял очередное восстание, которое и на этот раз потерпело поражение. «Кровным братьям» с трудом удалось спастись. От горя Чан даже заболел, и мать, прослышавшая об этом, приехала в Шанхай за ним ухаживать.

Между тем недовольство политикой президента Китая продолжало стремительно нарастать. В конце декабря 1915 года Юань Шикай сделал еще один опрометчивый шаг. Следуя предложению американского советника Фрэнка Гудноу, он в самом конце декабря 1915-го объявил о восстановлении монархии с 1 января следующего года. Новым императором он, конечно, провозгласил себя, заявив о наступлении эры правления Хунсянь (Безграничная законность). Именно это теперь возмутило общественность. Юньнань, Гуаней и Гуйчжоу, то есть три юго-западные провинции, объявили об отделении. В стране вновь вспыхнула гражданская война, и, несмотря на то что Юань, опомнившись, через 81 день объявил о ликвидации монархии, Чан по приказу Суня принял в этой войне активное участие.

В борьбе с Юанем японцы теперь оказывали Суню полную поддержку, поскольку под давлением западных держав Юань саботировал выполнение «21 требования». В начале 1916 года Сунь получил от японцев 1,7 миллиона иен (по тогдашнему курсу — 700 тысяч американских долларов), которые он использовал для подготовки нового восстания на востоке Китая. 5 мая 1916 года вместе с группой повстанцев Чан захватил один из фортов на реке Янцзы на полпути из Шанхая в Нанкин. К сожалению для него и Суня, он не смог там удержаться, и через пять дней собственные солдаты Чана, потеряв перспективу, восстали против него. Только чудом ему удалось спастись.

А 18 мая 1916 года Чан получил новый удар: его «кровный брат» Чэнь Цимэй был предательски убит на территории Французской концессии в Шанхае в результате покушения, подстроенного провокатором. Чэню было всего 38 лет.

Трудно описать горе Чана. Через два дня, выступая на траурной церемонии, он поклялся продолжить дело, начатое его «кровным братом». «Я обещаю тебе это, — сказал он, обращаясь к мертвому другу, — так же, как я обещал тебе <ранее> “быть вторым тобой, если ты умрешь”». Позднее он записал в дневнике: «Можно сказать, что основы моей революционности были заложены после того, как мы потерпели поражение в борьбе против Юаня во второй год Республики <1913-й>, но сформировался я полностью <какреволюционер> после убийства Инши <Чэнь Цимэя> в пятый год Республики <1916-й>. Это было время, когда я стал стремиться вперед, опираясь на собственные силы».

За несколько дней до того, 1 мая 1916 года, в Шанхай вернулся Сунь Ятсен вместе с поразительно красивой молодой женой, с которой обвенчался в Токио полгода назад. Звали ее Сун Цинлин (Сун «Счастливое настроение»), и было ей 23 года. При крещении она получила имя Розамонда, но в семье ее звали Сузи. Она была дочерью друга Суня, шанхайского предпринимателя и христианского миссионера Чарли Суна (Сун Цзяшу), который был старше Сунь Ятсена всего на три года.

Дети Чарли одобрили брак: и старшая сестра Розамонды, Айлин («Дружеское настроение»; христианское имя — Нэнси), и младшая, девятнадцатилетняя Мэйлин («Прекрасное настроение»; христианское имя — Оливия), и три их брата, в том числе старший, 22-летний Сун Цзывэнь (Сун «Трудолюбивый сын»), которого все звали либо Джо, либо — по начальным буквам его имени в тогдашней латинской транслитерации (Tse-ven) — Т. В. Все они были революционерами, а потому относились к Сунь Ятсену с огромным уважением.

Между тем гражданская война в Китае продолжалась, но в разгар ее, 6 июня 1916 года, Юань Шикай неожиданно скончался от уремии в возрасте пятидесяти шести лет. Новым президентом Китая был избран участник Учанского восстания 1911 года генерал Ли Юаньхун по прозвищу Будда. Сунь Ятсен перенес штаб-квартиру Революционной партии в Шанхай, а затем вступил в переговоры с президентом Ли о восстановлении законного конституционного правления.

Вместе с Сунем в Шанхай из Токио вернулся и старый приятель Чана, Дай Цзитао, тот самый студент японского Юридическо-политического университета, с которым Чан познакомился во второй свой приезд в Японию в 1908 году.

Дай был гораздо лучше Чана образован в области философских наук, особенно западных. Этот щуплый молодой человек небольшого роста с черными усиками и умными ироничными глазами тоже был членом партии Сунь Ятсена, принимал участие в Синьхайской революции, ас 1912 года выполнял обязанности личного секретаря вождя. После бегства Чана в Японию в 1913 году Чан и Дай стали особенно близки и вскоре, побратавшись, сняли одну квартиру. С ними помимо подруги Чана Ечэн жила и любовница Дай Цзитао — японская медсестра по имени Шигемацу Канеко (Золотце). Дай, как и Чан, был женат, но молодость брала свое.

С Даем и Золотцем было связано важное событие в жизни Чана. Дело в том, что в начале 1916 года Золотце забеременела от Дая, но тот признавать ребенка не захотел, так как очень боялся своей законной супруги Ню Юхэн, которую из робости и уважения называл «старшей сестрой» даже наедине. Будучи на пять лет старше его, она обладала удивительно сильным характером и легко могла устроить грандиозный скандал, узнав о побочном ребенке (у них уже был свой законнорожденный сын). Это была настоящая эмансипе. К тому же она состояла в Революционной партии, и ее очень уважал Сунь Ятсен. Так что неудивительно, что когда Дай Цзитао в начале ноября 1916 года (в год Дракона) получил известие о том, что 16 октября Канеко (Золотце) родила ему сына, он страшно перепугался и тут же бросился к «кровному брату» Чану (оба уже жили тогда в Шанхае), умоляя помочь. И тот проявил благородство, заявив, что может усыновить ребенка. В конце ноября 1916 года Дай написал об этом своему токийскому другу.

А через три года тихая и застенчивая Золотце появилась в дверях шанхайского дома Чана и Дая[15], держа за руку симпатичного худого мальчика. Она надеялась, что Дай признает ребенка, но тот, спрятавшись от нее на втором этаже, даже не захотел увидеться. Поговорив с Чаном и все поняв, заплаканная женщина бежала, бросив сына на произвол судьбы. Сдержав слово, данное «кровному брату», Чан усыновил мальчика, дав ему детское имя «Цзяньгао», то есть «Тот, кто выстроит столицу Гао»[16], а в соответствии с генеалогической хроникой своего клана — имя Вэйго (перевод тот же, что и имени Цзинго: «Тот, кто будет успешно управлять государством»)[17].

Так у Чана появился второй сын. Он поручил его заботам любовницы Ечэн, которая и вырастила мальчика, сохранившего к ней сыновью привязанность на всю жизнь. Чан привез Ечэн и нового сына к себе на родину, в деревню Сикоу. Бабушка Ван встретила нового внука с радостью, но жена Чана, Фумэй, не захотела поселить его в доме. По воспоминаниям Вэйго, она поместила его и Ечэн в сарае, где хранились дрова и сено и было полно блох, атаковавших незваных гостей. Только через некоторое время, сжалившись, их забрал к себе в дом старший брат Чана. У него они и жили несколько лет, до тех пор, пока в 1924 году не переехали в Нинбо.

Между тем президент Ли Юаньхун, попытавшийся на первых порах восстановить попранную своим предшественником конституцию, под давлением северокитайской военщины 13 июня 1917 года, как и Юань Шикай, распустил парламент. Возмущенные поведением президента депутаты стали съезжаться в Шанхай, а затем переехали в Кантон, куда 17 июля прибыл и Сунь Ятсен. 25 августа в этом южнокитайском городе открылась чрезвычайная сессия парламента, а 1 сентября Сунь Ятсен был избран генералиссимусом Южного Китая (формально — генералиссимусом всего Китая, но, конечно, военное правительство, которое он создал, не контролировало всю страну).

Китай погружался в пучину хаоса. Армии милитаристов, куда охотно шли служить разорившиеся крестьяне и прочий безработный люд, стали конфликтовать друг с другом. А западные державы, заинтересованные в сбыте оружия в Китай и в получении от местных милитаристов дополнительных экономических льгот, поощряли это. Обосновавшись в Кантоне, вождь революции начал готовиться к Северному походу против воинствующих олигархов.

Что же касается Чана, то он по приказу Сунь Ятсена какое-то время оставался в Шанхае, координируя работу сторонников Суня на востоке Китая и занимаясь нелегальным сбором финансовых средств для партии. По информации муниципальной полиции Международного сеттльмента, 18 октября 1917 года Чан Кайши, например, участвовал в разбойном нападении на частный дом в центре города.

Из Шанхая Чан прислал Суню один за другим два оперативных плана Северного похода. Первый удар он предлагал нанести по войскам местных милитаристов Фуцзяни и Чжэцзяна для того, чтобы установить контроль южнокитайского правительства над всем южным и юго-восточным побережьем страны.

Чан Кайши приехал на юг только в начале марта 1918 года, после того как в ноябре 1917-го Сунь с помощью соратников смог организовать десятитысячную Гуандунскую армию. Следуя плану Чан Кайши, армия выступила в Фуцзянь, и Сунь потребовал, чтобы Чан немедленно прибыл в город Сватоу на юге Фуцзяни, где уже находился командующий этой армией Чэнь Цзюнмин. 15 марта генерал Чэнь назначил Чан Кайши начальником оперативного отдела своей армии в чине полковника.

В составе Гуандунской армии Чан принял участие в боевых действиях, причем проявил незаурядный военный талант, представив несколько оперативных планов. Однако у него возник личный конфликт с командующим Чэнь Цзюнмином.

Чэнь был властным мужчиной сорока лет, внешне напоминавшим типичного сельского шэныпи (грамотея-чиновника) с длинными, чуть обвисшими усами и высоким лбом. Военной форме он предпочитал серый хлопчатобумажный халат и при ходьбе опирался на трость. Он был уроженцем провинции Гуандун, но принадлежал к угнетенному клану хакка (то есть «гостей»), впрочем, как и Сунь Ятсен. Его семья, правда, не бедствовала, в отличие от большинства членов его патронимии, и он даже смог получить прекрасное образование (в 1899 году ему присудили ученую степень сюцая, а в 1908-м он окончил Академию юридических и политических наук в Кантоне). Чэнь вступил в «Объединенный союз» Сунь Ятсена примерно тогда же, когда и Чан, в 1908 году, однако в 1914 году не пожелал примкнуть к конспиративной Революционной партии. По его словам, устав новой организации он «посчитал не вполне удовлетворительным», поскольку Сунь Ятсен, как мы помним, требовал от партийцев приносить клятву личной преданности ему. Таких, как Чэнь, было немало, и, собственно, их позицию можно понять, но Чан Кайши с самого начала считал своим долгом защищать Суня от «отщепенцев». Поэтому неудивительно, что его отношения с Чэнем не заладились, даже несмотря на то что теперь генерал Чэнь горячо поддерживал Сунь Ятсена.

Чан Кайши не доверял этому генералу. К тому же ему было глубоко обидно, что он (Чан) получил такой низкий, с его точки зрения, чин. «Я пять лет терпеливо ждал и упорно работал, и вот мне уже 30 лет, и чего я достиг? Ничего. Утром прибыл в штаб-квартиру командующего и получил чин штабного полковника», — записал он в дневнике.

Да, Чан явно рассчитывал стать генералом: весной 1918 года он запоем читал «Мемуары» Наполеона, блестящая карьера которого, понятно, разжигала его честолюбивые устремления. Свои обиды он не скрывал, и Чэнь вскоре почувствовал, что начальник оперативного отдела — гордый и строптивый человек. Но Чэнь был умен и хитер. Он не мог не понимать, что Чан Кайши имеет гуаньси (связи) не только с Сунь Ятсеном, но и со многими другими видными революционерами, поэтому, в отличие от вспыльчивого Чана, никоим образом не выдавал своих истинных чувств, хотя при удобном случае отвергал разработанные Чаном планы операций.

Невзлюбили Чан Кайши и многие офицеры Гуан-дунской армии, тоже скептически воспринимавшие его оперативные планы. И не только потому, что старались угодить командующему. Чан для всех них был чужаком, выходцем из Восточного Китая; он не знал ни местных обычаев, ни кантонского диалекта, ни языка хакка. Так что все его знания в области военных наук и сам чжэцзянский выговор вызывали у них только раздражение. Правда, до поры до времени конфликт не выплескивался наружу, хотя, судя по дневнику Чана, Чан трижды решал уйти в отставку, поскольку «никогда не испытывал такого унижения», и трижды — «то под давлением обстоятельств, то проявляя выдержку» — заставлял себя не подавать прошения.

Между тем удержаться у власти на юге Сунь Ятсену не удалось. В начале мая 1918 года главарь военной клики из соседней с Гуандуном провинции Гуаней генерал Лу Жун-тин, войска которого превосходили армию Чэнь Цзюнми-на, потребовал смещения «генералиссимуса», и Суню ничего не оставалось, как ретироваться. На японском почтовом пароходе в сопровождении Дай Цзитао он 26 июня вернулся в Шанхай, где обосновался на территории Французской концессии, в дорогом, утопавшем в зелени двухэтажном особняке на улице Мольера, 29, подаренном ему патриотически настроенными канадскими китайцами.

Летом 1918 года, подав все же 31 июля 1918 года прошение об отставке, в Шанхай приехал и Чан Кайши, уставший от внутриармейских склок. Но Чэнь Цзюнмин тут же начал просить его вернуться в Фуцзянь. Да, он не любил гордого чжэцзянца, но не хотел нести ответственность за разрыв. Он послал Чан Кайши несколько писем, всячески заискивая перед ним. «Наша армия может пережить сто поражений, но она не может обойтись без тебя», — написал он Чану.

И Чан поддался на уговоры, тем более что о поездке в Фуцзянь его просил и Сунь Ятсен, веривший Чэнь Цзюнмину. В то время Сунь надеялся, что именно Фуцзянь станет новой базой революции.

В сентябре 1918 года Чан получил под свое командование 2-ю колонну Гуандунской армии, дислоцированную к северу от фуцзяньского города Чжанчжоу. Колонна состояла из четырех батальонов общей численностью в тысячу бойцов. Под командованием Чана она действовала довольно успешно. Его солдаты прорвали фронт противника, захватив несколько важных стратегических пунктов и создав непосредственную угрозу столице Фуцзяни — городу Фучжоу. Но в декабре Чан подцепил лихорадку, а в январе 1919 года его войска, оторвавшиеся от основных сил, попали в котел, потерпев серьезное поражение. Этого гуандунские офицеры не простили Чану: над ним стали откровенно смеяться. А Чэнь Цзюнмин вскоре заключил мир с фуцзянцами.

В марте 1919 года разгневанный Чан вновь уехал в Шанхай, откуда на этот раз отправился в родную деревню Сикоу навестить мать. За три месяца до того, в декабре 1918 года, ей исполнилось 55 лет, но, будучи на фронте, Чан не смог поздравить ее. И вот теперь решил исполнить долг. Сунь Ятсен передал матери Чана теплые поздравления и подарки.

Между тем 10 октября 1919 года Сунь Ятсен вновь реорганизовал свою партию, назвав ее теперь Китайский Гоминьдан (в 1912–1914 годах его партия, как мы помним, тоже носила название Гоминьдан, но теперь он к этому слову добавил «Китайский»). Сектантский характер партии не соответствовал более обстановке в Китае. Старый устав, вызывавший разногласия, был изменен: Сунь наконец удалил из него главу, обязывавшую партийцев присягать на верность лично ему. Правда, он по-прежнему был убежден, что олицетворяет не только партию, но и революцию. «Подчинение мне, — настаивал он, — это подчинение революции, за которую я выступаю. И если вы участвуете в моей революции, вы должны, естественно, подчиняться мне». Он и в новой партии располагал всей полнотой власти, сохраняя за собой должность цзунли (главного распорядителя).

И Чан Кайши, и Чэнь Цзюнмин, конечно, тоже стали членами новой партии. Но Чан по-прежнему не доверял генералу Чэню, поэтому все время находился в скверном настроении и даже просил Сунь Ятсена отпустить его в длительное путешествие в Англию и США. Он хотел поступить там в какое-нибудь высшее учебное заведение и поучиться года три. В последние месяцы он даже стал вновь заниматься английским языком, хотя и не очень в этом преуспел.

Он рассчитывал также посетить Советскую Россию, большевистский опыт которой начал его в то время очень интересовать. Он, разумеется, слышал об Октябрьской революции и о том, что в России бушует Гражданская война между загадочной экстремистской партией, организовавшей мощную Красную армию, и контрреволюцией, которую поддерживают империалисты. Он знал, что в марте 1919 года в Москве большевистские вожди Ленин и Троцкий образовали Коммунистический Интернационал (Коминтерн), призвав все народы к некой мировой социалистической революции. Его «кровный брат» Дай Цзитао в то время с головой ушел в изучение большевистской теории и практики и то и дело заводил разговоры о марксизме и коммунизме.

Чан Кайши, как мы помним, всегда был настроен леворадикально. Бедность и унижения, которые ему приходилось терпеть в детстве, острая жалость к матери, работавшей не покладая рук, отвращение к богачам, обманывавшим их семью, — все это подогревало его ненависть к «хозяевам жизни». Горячее желание покончить с вопиющей социальной несправедливостью обострялось диким темпераментом, а также интригующими известиями о победах большевиков в Гражданской войне, о которых все чаще сообщала китайская печать. Чем дальше, тем больше хотелось разобраться в том, почему русским революционерам удавалось побеждать контрреволюцию и империалистов. Может быть, стоило перенять их опыт?

В октябре 1919 года он записал в дневнике: «Если не разгромить класс шэныпи <сельских грамотеев>, простой народ не сможет установить свою власть. На пути простого народа стоят… капиталисты и шэныпи… Я считаю, что для революционного обновления общества надо сначала полностью уничтожить два средних класса — капиталистов и шэныпи». С такими мыслями можно было записываться в Коминтерн!

Сунь Ятсен и сам интересовался событиями в России, хотя до таких мыслей еще не додумывался. В 1918 году он просто направил приветственную телеграмму в Москву советскому правительству. А Чану разрешил съездить только в Японию, да и то лишь на три недели — навестить старых друзей и отдохнуть.

Но поездка только усилила интерес Чан Кайши к Советской России. Едва отплыв из Шанхая 25 октября 1919 года, он тут же начал писать статью об отношении различных держав к российскому рабоче-крестьянскому правительству, а в самой Японии стал читать левую прессу и книги о социализме.

Но разбираясь в социалистической теории, он не мог не усомниться в способности китайского народа воспринять ее. «Нужны огромные усилия, чтобы внедрить <в сознание почти поголовно безграмотного народа Китая> прогрессивные идеи других стран, — записал он в дневнике. — Это японцам хватило менее трех лет реформ, чтобы достичь нынешнего положения… <а> нам не хватит и десяти лет, чтобы осуществить революцию».

Он купил в Японии книгу «Хроника русской революции» и с огромным интересом прочел на обратной дороге в Шанхай в середине ноября 1919 года. По его словам, она произвела на него «впечатление».

В декабре 1919 года к нему в Шанхай прибыл нарочный от Чэнь Цзюнмина. Командующий Гуандунской армией вновь настойчиво звал его к себе. Но Чан не спешил. В Шанхае он начал ежедневно учить русский язык, по-прежнему с интересом читал леворадикальные журналы, в том числе «Синь циннянь» («Новая молодежь»), издававшийся на территории Французской концессии известным просветителем Чэнь Дусю, а также обсуждал взгляды Троцкого с Дай Цзитао и еще одним приятелем, гоминьдановским генералом Сюй Чунчжи, — с последним они вместе воевали в Фуцзяни.

Большевистские идеи мировой революции овладевали его сознанием. «Если революция действительно добьется успеха в одной стране, то и другие страны смогут близко подойти <креволюции> и разрешить <свои проблемы>», — писал он. Главной задачей на 1920 год он определил поездку в Россию. Ему все больше и больше нравилось, как решительно расправляются большевики со всеми врагами. Но он понимал: для того чтобы добиться таких же, как у российских коммунистов, успехов, Гоминьдану нужна своя армия. В том, что Чэнь Цзюнмин и другие милитаристы ненадежны, он никогда не сомневался, а потому уже в феврале 1920 года поднял вопрос о необходимости открыть свою, гоминьдановскую, офицерскую школу. Но его предложение в то время не было принято.

Понимая также, что в основе марксизма лежит учение о решающей роли экономических факторов в развитии цивилизации, он прочел тогда же и две книги по экономическим вопросам: «Принципы экономики» знаменитого английского экономиста Альфреда Маршалла и «Принципы национальной экономики» японского автора Цумура Хидемацу. Чтение этих книг только усилило его ненависть к китайским богачам. «Я прочел “<Принципы> экономики”, — записал он в дневнике, — и они меня расстроили. Я думаю, что основать какие-либо предприятия <в Китае> невозможно до тех пор, пока китайские бизнесмены не избавятся от своих вредных привычек».

Повышенный интерес к России продолжал проявлять и Сунь Ятсен.

В ноябре 1920 года Сунь принял в своем шанхайском особняке на улице Мольера советского коммуниста Григория Наумовича Войтинского (настоящая фамилия Зархин; 1893–1953), посланного в Китай Владивостокским отделением Дальневосточного бюро российской компартии по согласованию с Исполкомом Коминтерна (ИККИ) для установления связи с местной левой интеллигенцией и организации коммунистического движения. Как вспоминал Войтинский, в ходе беседы речь шла о том, чтобы «соединить борьбу Южного Китая с борьбой далекого Советского государства».

Но отправлять Чан Кайши в Москву Сунь по-прежнему не собирался: талантливый военный нужен ему был в Китае. В апреле 1920 года Сунь решительно потребовал, чтобы Чан вновь присоединился к армии Чэнь Цзюнмина. В тонкости личных взаимоотношений между своими соратниками он входить не хотел. И Чан Кайши пришлось подчиниться.

Однако на юге на этот раз он пробыл совсем недолго. Уже через три недели, устав от новых склок, опять все бросил и вернулся в Шанхай. Его по-прежнему тянуло в Европу, если не в Россию, то хотя бы во Францию, но Сунь противился. И тут, как нарочно, в начале мая Чан неожиданно на целый месяц слег в больницу с тифом, так что ни о какой поездке вообще уже не могла идти речь — ни на юг Китая, ни в Россию, ни во Францию.

Когда же Чан выздоровел, в июле 1920 года он все же по приказанию Суня вновь отправился к Чэнь Цзюнмину. Правда, опять-таки ненадолго. Прибыл он в Чжанчжоу 16 июля, в очередной раз впал в депрессию и уже 7 августа вернулся в Шанхай. Его душила злоба: уже четыре раза он ездил на юг, и все безрезультатно. Гуандунская армия, с его точки зрения, была недееспособна, офицерский корпус разъедала коррупция, на него (Чана) по-прежнему смотрели как на чужака, а с Чэнь Цзюнмином у него так и не сложились отношения. «Надежд на то, что Гуандунская армия сможет воевать, нет, — записал он в дневнике, — опять хочу поехать в Россию, чтобы всесторонне ознакомиться с ситуацией <там>».

В Шанхае Чан так же, как в молодости, проводил ночи в борделях. Позже он признавал: «Люди говорят, что я распутен до крайности, но они не знают, что я таким образом заглушаю глубочайшую депрессию». Его друзья и соратники, в том числе «кровные братья» Дай Цзитао и «цикада» Чжан, уговаривали Чана вернуться на юг, но он и слышать не хотел о новой поездке. В конце концов Сунь Ятсен предложил ему выбор: либо поехать в Россию, если ему так уж этого хочется, либо в Сычуань — организовывать там революционное движение, либо все-таки вернуться в армию Чэнь Цзюнмина. Но дал понять, что сам он хотел бы, чтобы его ученик выбрал Чэнь Цзюнмина. Это был тест на лояльность. И Чану хватило сил все-таки обуздать себя. «У меня есть долг перед друзьями и партией; свои стремления надо обращать на пользу государства», — решил он и в пятый раз отправился на юг.

В тот момент командующий Чэнь по требованию Сунь Ятсена начал активно готовиться к борьбе против старых врагов Гоминьдана — гуансийских милитаристов, по-прежнему оккупировавших Кантон. Сунь тогда опять решил сделать этот южнокитайский город своей революционной базой. Так что момент был очень важный. Чэнь сразу же назначил Чана командиром 2-го корпуса. Это уже была генеральская должность, так что амбиции Чан Кайши, казалось, должны были быть удовлетворены.

Чан разработал планы трех военных операций, которые генерал Чэнь принял и успешно реализовал. Не только Кантон был взят, но и вся провинция Гуандун очищена от гуансийских милитаристов. Несмотря на это, гордый Чан, посчитавший, что свой долг он выполнил, тут же опять впал в депрессию и уехал, подав в начале ноября 1920 года новое прошение об отставке.

Да, трудно было Сунь Ятсену утверждать единоначалие в партии! Похоже, он действительно ценил Чана, этого талантливого, целеустремленного и смелого офицера, но в то же время «нетерпеливого, бескомпромиссного, импульсивного и невыдержанного <человека>, у которого периодически проявлялись симптомы психосоматического заболевания», то есть расстройства психики, вызванного сильными отрицательными эмоциями. Пытаясь в очередной раз образумить строптивца, Сунь написал ему короткое, но весьма знаменательное письмо, в котором высказал недовольство его поведением: «Моему дорогому старшему брату (вежливое обращение в старом Китае. — А. П.) Чан Кайши! Когда наш старший брат Чэнь Цзюнмин, стараясь изо всех сил, с боем вернулся в Кантон, он действовал в интересах нашей партии и нашего государства. Мы, с нашей стороны, изо всех сил помогаем ему… Наше сотрудничество <с ним> не носит обычный временный характер… Я доверяю ему точно так же, как в свое время доверял… Чэнь Цимэю… Но у тебя очень вспыльчивый характер, и твоя ненависть к посредственности чрезмерна. Это часто приводит к конфликтам и осложняет сотрудничество. Поскольку партия возложила на твои плечи великую и тяжелую ответственность, ты должен, хотя бы немного, пожертвовать своими высокими идеалами и постараться пойти на компромисс. Это <надо сделать> просто в интересах партии, и я никоим образом не требую от тебя отказаться от принципов. Согласишься ли ты со мной, мой старший брат, или нет?»

Чан не согласился. Бросил всё и уехал в Сикоу. А Сунь Ятсен 25 ноября 1920 года отправился в освобожденный от гуансийских войск Кантон. 29 ноября он вновь образовал южнокитайское военное правительство в этом крупнейшем городе Южного Китая, расположенном на левом (северном) берегу широкой реки Чжуцзян (Жемчужная) в 150 километрах от английской колонии Гонконг. Кантон, основанный еще в 214 году до н. э., всегда был важным торговым центром страны. В начале же XX века жизнь в нем бурлила не слабее, чем в Шанхае, хотя внешне он совсем не походил на столицу Восточного Китая, которая была больше других китайских городов «испорчена» западной цивилизацией.

Образовав новое правительство, Сунь стал в этом городе обустраиваться. 25 декабря в деревню к Чану приехал его друг Дай Цзитао (по-видимому, по приказу Суня) — просить вернуться на юг. Дай заявил:

— Чэнь Цзюнмин (в правительстве Суня он занял посты военного министра и министра внутренних дел. — А. П.) сейчас предоставил себя в полное распоряжение партии, и доктор Сунь уехал в Кантон, чтобы возглавить там военное правительство, целью которого является подготовка экспедиции против северных милитаристов. Мы должны забыть обо всех разногласиях и держаться все вместе на юге.

Но Чан был непреклонен.

— Требовать от меня, чтобы я поехал <на юг> и работал там, — заявил он, — это все равно что требовать, чтобы я укоротил свою жизнь!

Из разговора ничего не вышло. «Кровные братья» накричали друг на друга, и Дай хлопнул дверью. Правда, после этого они обменялись вежливыми письмами, которые дают дополнительное представление как о характере Чан Кайши, так и о его политических позициях в то время. В первом из них от 5 января 1921 года Чан признал: «Да, у меня плохой характер, и мне обычно недостает хороших манер… Я не контролирую себя, становлюсь грубым и легко взрываюсь». На это Дай ответил через неделю: «Когда я столкнулся с твоей яростью, для которой не было никаких оснований, я почувствовал себя крайне удрученным… Ты, мой старший брат, чрезвычайно упрям, и исправить тебя почти невозможно. Любая мелочь вызывает у тебя неконтролируемый приступ гнева. Обращаясь с людьми таким образом, ты самого себя подвергаешь смертельной опасности. По крайней мере, это может повредить твоей карьере». Чан возразил: «Мой старший брат, ты не можешь представить сложность тамошней <Гуандунской> ситуации… Они выбрасывали меня, когда я им не был нужен, и умоляли вернуться, когда во мне возникала потребность. Как я могу терпеть такое обращение? Я что, узколобый?

Может быть. Но мы не должны чувствовать себя дураками и дерьмом… Я говорил, что у меня плохой характер, не подходящий для общества. Мне надо оставить друзей и жить одному в горах или пустыне. Возможно, тогда я проживу дольше».

И все же Чан задумался над словами «кровного брата». Воздействовали на него и четыре телеграммы Сунь Ятсена, посланные ему из Кантона в течение двух последующих месяцев. Получил он письма и от других товарищей по партии, которые, как и Дай Цзитао, умоляли его пожертвовать своим эго ради общего дела.

После тяжелой душевной борьбы 20 января 1921 года он все же решил поехать в Кантон, но только тогда, когда Гуандунская армия объявит мобилизацию для похода в провинцию Гуаней. Это бы означало начало Северного похода, за который ратовали и Сунь Ятсен, и он сам. Чан даже подготовил для Сунь Ятсена новый детальный план этого похода, на этот раз рассчитывая после Гуаней захватить Сычуань, а потом Шэньси и Хубэй. То есть вместо восточного направления, вдоль побережья Фуцзяни и Чжэцзяна, он теперь настаивал на западном.

Встретившись с вождем партии в Кантоне, куда он наконец приехал в начале февраля 1921 года, Чан вновь высказал ему сомнения в преданности Чэнь Цзюнмина, но Сунь Ятсен повторил то, что написал в письме: «Постарайся наладить сотрудничество с нашими друзьями. Время работает на нас».

Чан постарался, но ненадолго. Через две недели он опять уехал в Шанхай, подав прошение об отставке. Сунь Ятсену же оставил письмо, в котором, в частности, подчеркнул: «Господин Чэнь Цзюнмин… никогда не будет уважать партию и никогда не будет уничтожать ее врагов. <Впрочем> я надеюсь, Вы сможете изменить его, направив <на путь истины>».

Но Сунь не прислушался к совету пусть и строптивого, но верного ученика. 7 апреля 1921 года в Кантоне Сунь Ятсен был провозглашен «чрезвычайным президентом Китайской Республики» и 5 мая официально вступил в должность. (На самом деле он контролировал только часть Южного Китая, но так звучало солиднее.)

Чан же находился в Сикоу. Его мать давно уже была больна, и он старался облегчить ее страдания. Но тут он получил телеграмму от Сунь Ятсена: северные милитаристы неожиданно объявили о начале похода на юг, против кантонского правительства, и вождь Гоминьдана просил о помощи. Чэнь Цзюнмин тоже умолял вернуться.

Телеграммы от Суня, Чэня и других соратников по партии следовали одна за другой. 21 апреля 1921 года Сунь даже сообщил Чану, что, как тот и хотел, он объявил мобилизацию. И во второй половине мая Чан (в седьмой раз!) выехал на юг.

Но на третью ночь по прибытии он увидел странный сон: перед ним вдруг выросла гора, вся покрытая белым снегом. Белый, как мы помним, цвет траура в Китае, и Чан ужасно разволновался. Сон оказался вещим: на следующий день он получил депешу из родной деревни о том, что матери стало хуже. Тут уж и Сунь Ятсен не мог его задерживать. 27 мая Чан отплыл из Кантона и уже 31 мая в полночь был в Сикоу. В операции по покорению Гуаней, которая началась в июне, он участия не принял.

Помочь матери, однако, он не мог и все дни был подавлен и озлоблен. Он не только любил мать больше всех на свете, но и считал ее самым близким другом. Теперь же чувствовал, что становится совершенно одинок, и ему не хотелось ни с кем общаться. «Фальшивых друзей у меня много, а настоящих мало, — записал он в дневнике, — эгоистов вокруг много, а тех, кто пожертвует всем для общего дела и друга, — мало. Поэтому я жажду одиночества, хочу обрубить все связи с внешним миром, но не могу».

Почтенная Ван тихо скончалась 14 июня 1921 года в 7 часов 49 минут утра на пятьдесят восьмом году жизни.

Чан был совершенно раздавлен. Тупо смотрел он на то, как собравшиеся в доме родственники и соседи, громко плача, перенесли тело покойной на так называемую «водяную постель», сбитую из трех досок в главной комнате. На ней потом женщины омыли тело, а ноги перевязали красным шнуром, чтобы покойница спокойно почивала и уже не могла подняться. Кто-то заклеил окна и занавесил семейный алтарь белой бумагой, кто-то вывесил на воротах дома белой листок с траурным объявлением, кто-то подвесил над телом покойницы мертвого петуха, чтобы смерть больше не заглядывала в этот дом: по местным поверьям, двух мертвецов Богу Смерти Яньвану было достаточно. Вскоре появились буддийские монахини из монастыря Золотого бамбука, в котором когда-то служила послушницей мать Чана, и стали распевать заупокойный молебен. Каждый из присутствующих вложил в руки покойницы свой волос, давая понять, что хочет быть вместе с ней при новом перерождении. Отрешенный Чан тоже вырвал у себя волос и вложил его в ледяную руку матери.

На следующий день гроб с телом перенесли в глубокий холодный погреб, где он должен был храниться до похорон: по совету геоманта (кстати, одного из старых членов Гоминьдана, приглашенного Чаном из Шанхая), они должны были состояться через пять месяцев — 23 ноября — именно этот день выпал благоприятным.

Через три дня Чан получил телеграмму с соболезнованиями и две тысячи китайских долларов от Сунь Ятсена, а также тысячу от Чэнь Цзюнмина. Вскоре пришли телеграммы от многих других товарищей по партии, в том числе «кровных братьев» — «цикады» Чжана и Дай Цзитао. Но Чан был неутешен. Он пожертвовал десять тысяч китайских долларов женскому монастырю Золотого бамбука, попросив использовать их для создания монастырской школы. После чего решил все финансовые вопросы с организацией торжественных похорон 23 ноября. Было решено, что они состоятся на вершине холма в двух л и (ли — китайская мера длины, равная 0,576 километра) к западу от Сикоу. К этому дню должна была быть готова могила и сооружен временный мемориал. (Постоянный мемориал должен был появиться через два года.) Предварительные работы по расчистке места и рытью могилы были оценены в три-четыре тысячи китайских долларов.

В конце августа 1921 года, оставив дом на жену Фумэй, Чан уехал в Шанхай, откуда в начале сентября отплыл в Кантон. Там в течение нескольких дней он обсуждал с Сунь Ятсеном и самыми близкими к нему людьми планы и сроки Северного похода. Затем отправился в город Наньнин (провинция Гуаней), в ставку Чэнь Цзюнмина. Здесь его опять ждало разочарование. Генерал Чэнь не желал предпринимать Северный поход, считая необходимым сначала укрепиться в Южном Китае. И Чан опять потерял контроль над собой. «Люди из Гуандуна и Гуаней ужасно лживы, — записал он в дневнике. — Не могу избавиться от брезгливого чувства… У гуандунцев… совершенно нет понятия о морали и долге».

В гневе он вернулся в Кантон и доложил о ситуации Сунь Ятсену. Сунь тут же провел тайное совещание со своими единомышленниками и принял решение, что в Северный поход на Южную Хунань в определенное время выступит 2-й корпус Гуандунской армии под командованием самого Чан Кайши. После этого он отпустил Чана домой в Сикоу, чтобы тот захоронил тело матери и провел необходимые по ритуалу обряды.

В назначенный день, 23 ноября, состоялись торжественные похороны на холме, указанном ранее геомантом. В мемориал была вмонтирована плита, присланная вождем и учителем Чана — Сунь Ятсеном. На ней было высечено: «Могила матушки Цзян». (Как мы помним, Цзян — родовая фамилия Чан Кайши.) Иероглифы на камне передавали почерк самого Суня. Они были выгравированы близкими соратниками вождя, Ху Ханьминем и Ван Цзинвэем. На похоронах от имени Суня присутствовал «кровный племянник» Чана — Чэнь Гофу. Он передал Чану скорбное послание Сунь Ятсена.

Через того же Чэнь Гофу Сунь просил Чана поскорее вернуться в Гуандун: он был полон решимости начать Северный поход. Перед отъездом Чан объявил Фумэй и Ечэн, что разводится с ними, а все имущество делит между сыновьями; дела же, связанные с хозяйством, передает в ведение своей неродной тетки Сунь (младшей сестры второй жены отца). Развод с Фумэй он, правда, не оформил официально, так как она и ее родственники решительно воспротивились этому. Фумэй потеряла только имущественные права, но осталась жить в Сикоу. С наложницей Ечэн было легче: Чан обещал платить ей определенную сумму на содержание, и та смирилась. Что касается старшего сына Цзинго, то он по-прежнему оставался с матерью, а младший Вэйго — с Ечэн. Чан написал им обоим письмо, объявив, что отныне, после смерти их бабушки, «может полностью посвятить себя своей стране». «С восемнадцати лет главной целью моей жизни была революция, — объяснил он, — в сравнении с этой высшей целью жизнь, смерть, слава и поражение не имели для меня никакого значения. Единственное, что меня волновало, это благополучие моей матери… Но теперь мне не надо об этом беспокоиться».

Младший сын Вэйго громко плакал, прощаясь с ним. Он хотел поехать с отцом, повис у него на шее, и Ечэн стоило труда оторвать его. У Чана разрывалось сердце: он любил этого маленького приемного сына сильнее, чем родного («Вэйго славный, а Цзинго жалкий», — записал он в дневнике накануне отъезда). Но ему надо было исполнить свой долг.

12 декабря он вновь уехал в большой мир. В родном доме ему было теперь неуютно.

Часть II АНТИИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Кантон — Шанхай — Москва — Кантон

По дороге на юг в декабре 1921 года Чан, остановившись на несколько дней в Шанхае, решил еще одно важное для себя дело. Приобрел очередную наложницу. Новая подруга Чана была совсем девочкой: за три с половиной месяца до того ей исполнилось 15 лет (она родилась в год Лошади, 3 апреля 1906 года)! Чану же в то время шел тридцать пятый год, то есть разница между молодыми составляла 19 лет.

Да и в этом отношении Чан мог смело считать себя верным учеником Сунь Ятсена, тоже любившего невинных девушек. Правда, его жене Сун Цинлин во время бракосочетания было все же не пятнадцать, а целых двадцать три, но и Суню шел тогда пятидесятый год!

Звали девочку Чэнь Фэн (Чэнь «Феникс»), и была она родом из очень богатой шанхайской семьи, близких знакомых «цикады» Чжана, «кровного брата» Чан Кайши. В доме «цикады» Чан и увидел ее впервые. Ей тогда было около тринадцати, и объективно она была некрасива: очень высокая, худая, с большим ртом и тяжеловатой нижней челюстью. Но ее черные глаза проникали в душу. Вела она себя скромно, было заметно, что хорошо воспитана. Домашние звали ее либо А Фэн, что значит «Маленький феникс», либо на английский манер — Дженни.

В будущем она, правда, проявит себя далеко не такой безобидной, какой казалась. Когда Чан оставит ее в сентябре 1927 года ради женитьбы на новой пассии — Сун Мэй-лин, она не в силах будет сдержать обиду. После поражения Чан Кайши в гражданской войне и его бегства на Тайвань она, живя в Гонконге, напишет воспоминания, в которых, во-первых, заявит о том, что была законной второй женой Чана (после Фумэй), тогда как это не так, а во-вторых, расскажет про Чан Кайши, Ечэн и Сун Мэйлин массу грязных историй. Более того, будет уверять, что Чан Кайши никогда не любил Сун Мэйлин и, женившись на ней по политическим причинам, даже не спал с ней. В общем, по ее словам, Чан всю жизнь обожал только ее одну, гордую красавицу, — и до, и во время, и после разрыва с ней.

Многое из того, что она рассказала, проверить, конечно, нельзя, но книга, изданная почти одновременно на Тайване, в КНР и США в 1992–1993 годах, в целом производит впечатление дешевого любовного романа, где есть всё: кровь, страсть, предательство, острый нож, дурная болезнь и даже попытка изнасилования тринадцатилетней девочки диким мужланом. Чан предстает то умирающим от любви молодым офицером, готовым отрезать себе палец, только бы завоевать неприступную красавицу, то мерзким эгоистом, из-за которого отринутая им женщина пытается покончить с собой. Лишь некоторые описываемые в книге события могут быть подтверждены документами, но в целом книга изобилует ошибками и откровенной неправдой. Просто удивительно, как некоторые биографы Чана, в том числе такой авторитетный, как Джонатан Фенби, не задумываясь, принимают на веру всё, что в ней написано!

Дженни, например, утверждает, что Чан официально женился на ней в Шанхае 5 декабря 1921 года, после чего молодые провели три дня в отеле «Дадун» («Великий Восток»), затем — десять дней в Сикоу, родной деревне Чана, потом еще четыре дня в Шанхае, затем посетили Сучжоу, а потом, вернувшись в Шанхай, в течение минимум десяти дней лечились от гонореи, которой Чан заразил свою избранницу. По-видимому, в Сикоу они с Дженни действительно съездили (по крайней мере, 12 декабря, судя по дневнику, Чан был в Нинбо, откуда до Сикоу рукой подать), но все остальное — плод фантазии обиженной женщины.

Скорее всего дело было так. Когда понравившаяся Чану девочка достигла брачного возраста, «цикада» Чжан по просьбе Чана переговорил с ее матерью (отец Дженни умер 7 сентября 1921 года), и та согласилась, чтобы ее дочь переехала жить к важному гоминьдановскому генералу, «кровному брату» «выдающегося человека» Чжана и близкому соратнику Отца Республики Сунь Ятсена. О законной женитьбе речь никоим образом идти не могла, поскольку Чан не был формально разведен с Фумэй. Однако в старом Китае положение любимой наложницы было не менее, а иногда даже более значимо, чем нелюбимой жены, так что проблем с этим не было. Чан сделал предложение, Дженни согласилась, и 5 декабря в большом зале отеля «Дадун» состоялся банкет. Но, увы, никакого «бракосочетания» не было, хотя Дженни и пересказывает содержание «брачного свидетельства», якобы подписанного Чан Кайши и ею и утвержденного «цикадой» Чжаном, свахами, ее матерью и свидетелем жениха, Дай Цзитао. Но она не публикует ни фотокопии документа, ни фотографий со «свадьбы». Кстати, и Чан Кайши в дневнике ни словом не упоминает об этой «женитьбе». Он пишет только о том, что жил в Шанхае в отеле «Дадун».

В общем, из Шанхая Чан с новой наложницей в конце декабря 1921 года приехал на юг Китая. Своей пассии он дал новое имя Цзежу, что значит «чистая и непорочная»; оно ей очень понравилось.

В то время Сунь Ятсен находился в столице провинции Гуаней — городе Гуйлине, почти за тысячу ли к северо-западу от Кантона. Там верные ему части Гуандунской армии под командованием генерала Сюй Чунчжи, к которому Сунь относился как к сыну, готовились к Северному походу, и Сунь Ятсен то и дело проводил военные совещания.

Кроме того, в Гуйлине с 23 декабря 1921 года Сунь вел тайные переговоры с новым представителем Коминтерна Гендрикусом Снефлитом, голландским евреем по происхождению, представившимся ему как Ма Линь (так на китайском языке звучал его псевдоним Маринг, под которым он работал в Исполкоме Коминтерна; в Китае он был также известен под псевдонимами Андресон и Филипп). Это был человек лет сорока, очень уверенный в себе, энергичный и импозантный.

Маринг прибыл к Суню со своим переводчиком, молодым китайцем лет двадцати трех интеллигентной наружности. Звали этого переводчика Чжан Тайлэй. Маринг предложил Суню установить секретный союз Гоминьдана с Советской Россией, отправив в Москву через Германию под видом предпринимателей нескольких гоминьдановских «делегатов». Он выдвинул также предложения об ориентации Гоминьдана на поддержку народных масс, о создании школы по подготовке военных кадров китайской революции, а также о превращении Гоминьдана в сильную политическую партию, которая объединила бы представителей различных слоев общества.

Его предложения произвели на Суня сильное впечатление, и он с глазу на глаз заверил Маринга, что сам является «большевиком». 4 января 1922 года, выступая перед гу-андунским землячеством в Гуйлине, Сунь Ятсен дал всем понять, что хочет построить в Китае такое же государство, какое существует в Советской России, то есть «республику самого нового типа».

К тому времени в Китае с помощью российских большевиков начало развиваться коммунистическое движение. После того как в июле 1920 года Чэнь Дусю, опираясь на финансовую поддержку со стороны представителя Коминтерна Войтинского, организовал первый большевистский кружок в Шанхае, аналогичные кружки возникли в Пекине, Чанше, Цзинани, Кантоне, Ухани и даже в Токио (там кружок организовали двое китайских студентов). В июле 1921 года в Шанхае и Цзясине (провинция Чжэцзян) с помощью Маринга и еще одного посланца Советской России Бориса Никольского (он же Василий Берг, Василий, Васильев; настоящее его имя — Владимир Абрамович Нейман) был проведен I съезд Коммунистической партии Китая (КПК), где секретарем Центрального бюро был избран Чэнь Дусю. Сам Чэнь участия в съезде не принимал, так как находился в Кантоне, где являлся одним из министров гоминьдановского правительства.

Китайских коммунистов в то время насчитывалось немного: всего 53 человека, но они были полны решимости радикально преобразовать Китай, направив его по пути советского большевизма. Коминтерновскую идею единого антиимпериалистического фронта восточных коммунистов и националистов, выдвинутую Лениным еще летом 1920 года, они решительно отвергали. Маринг и Никольский пытались их вразумить, но безрезультатно.

Поездка на юг и беседы с Сунь Ятсеном и другими руководителями Гоминьдана, в том числе Чэнь Цзюнмином, знакомство с достижениями гоминьдановцев в организации рабочего движения в Кантоне укрепили решимость Маринга способствовать тому, чтобы лидеры КПК отказались «от своего одностороннего положения по отношению к Гоминьдану». Более того, Маринг считал, что китайским коммунистам следует войти в суньятсеновскую партию, чтобы «развить политическую деятельность внутри Гоминьдана». Таким путем, полагал он, КПК будет легче связаться с рабочими и солдатами Южного Китая, где власть находилась в руках сторонников Сунь Ятсена. Разумеется, КПК не должна была «отказаться от своей самостоятельности».

Инициатива Маринга о вступлении коммунистов в Гоминьдан получила одобрение Сунь Ятсена, а также рада других руководящих гоминьдановских деятелей, которые заверили представителя Коминтерна, что не будут препятствовать коммунистической пропаганде внутри своей партии. К межпартийному же сотрудничеству Гоминьдана и КПК Сунь Ятсен отнесся пессимистически.

Маринг уехал из Гуйлиня в середине января 1922 года, как раз тогда, когда Чан Кайши с Дженни прибыли в ставку Сунь Ятсена. Чан, похоже, разминулся с посланцем Москвы: иначе он отметил бы встречу в дневнике. Возможно, впрочем, что Сунь не захотел посвящать Чана в свои политические дела, а потому не представил его Марингу. В то время он стремился использовать Чана лишь как военного советника, ценя его талант штабиста и стратега.

Для политических же консультаций у Суня имелись Ху Ханьминь и Ляо Чжункай, оба щуплые, в чем душа держится, но необычайно энергичные и одаренные. Ху, родившийся в 1879 году, блестящий публицист и бесстрашный революционер, был особенно близок к Суню. Редактор главного органа «Объединенного союза» — журнала «Народ», он во время Синьхайской революции стал военным губернатором Гуандуна, а потом потерял свой пост, выступив против Юань Шикая. Ляо, бывший на два года старше Ху, тоже участвовал в революции, смело боролся с Юанем, и Сунь отдавал должное его организаторскому таланту. Очень ценил Сунь и Ван Цзинвэя, лучшего оратора партии, ставшего знаменитым в 1910 году, когда организовал покушение на маньчжурского князя-регента Цзайфэна. Покушение, правда, не удалось, Вана, которому в то время было 27 лет, приговорили к пожизненному заключению[18], и только Синьхайская революция освободила его. Эти трое революционеров входили в мозговой штаб Сунь Ятсена со времени основания «Объединенного союза» и по своему положению в партии были выше Чан Кайши. В то время они, особенно Ляо и Ван, горячо поддерживали развитие отношений Гоминьдана с Советской Россией.

Чан прибыл к Суню полный энергии, с детально разработанным планом Северного похода. Но вскоре обнаружил, что никаких надежд на военную экспедицию нет. Хотя у Сюй Чунчжи и союзной с ним Юньнань-гуйчжоуской армии было 30 тысяч солдат и офицеров, но у Суня не имелось ни достаточных средств, ни вооружения. А командующий Гуандунской армией Чэнь Цзюнмин был по-прежнему против Северного похода, хотя и обещал прислать деньги и оружие. Однако в последний момент обманул и в конце марта 1922 года даже организовал убийство суньятсеновского посредника, ведшего переговоры в Гонконге о приобретении вооружения.

Чан тут же предложил Сунь Ятсену послать карательную экспедицию против Чэнь Цзюнмина, находившегося в Кантоне, но Сунь не согласился. Он лишь сместил Чэнь Цзюнмина с постов командующего армией, губернатора Гуандуна, военного министра и министра внутренних дел кантонского правительства. Он не хотел нести ответственность за развязывание войны с генералом Чэнем. В апреле злой и раздраженный Чан подал в отставку и вместе с Дженни, несмотря на уговоры Суня, уехал в Шанхай, куда прибыл 27 апреля. Оттуда он отправился на берег озера Тайху, в город Хучжоу (провинция Чжэцзян), на могилу своего «кровного брата» Чэнь Цимэя. По-видимому, хотел излить старому другу все обиды, скопившиеся в душе за последнее время.

Между тем вооруженный конфликт между Сунем и генералом Чэнем назревал. Получив приказ о снятии его со всех постов, Чэнь Цзюнмин немедленно выехал из Кантона в Хуэйчжоу, главный город Восточного Гуандуна, своей малой родины. В начале 1922 года противоречия Чэнь Цзюнмина с Сунь Ятсеном настолько обнажились, что не укрылись от глаз Маринга. «Его отношение к Сунь Ятсену <уже тогда> было очень негативное», — докладывал позже в Москву Маринг. Чэнь стал настаивать на отставке Сунь Ятсена.

9 мая Сунь Ятсен объявил о начале Северного похода против милитаристов Цзянси, и верные ему войска под командованием Сюй Чунчжи перешли границу этой провинции. Сунь с товарищами настойчиво звал Чан Кайши вернуться. Но Чан закусил удила и бомбардировал телеграммами Суня и других вождей Гоминьдана из своего шанхайского далека. Он твердил о необходимости покончить с Чэнь Цзюнмином, считая это необходимым условием успешного осуществления Северного похода. Даже писал самому генералу Чэню, призывая его «ради нашей прежней дружбы… уйти в отставку раз и навсегда или по крайней мере на какое-то время».

Скорее всего, он сознательно обострял ситуацию. И делал это, несмотря на неоднократные просьбы товарищей по партии «прекратить требовать от нашего вождя атаковать генерала Чэнь Цзюнмина». «Твои многочисленные письма и телеграммы, — писал ему, например, Ху Ханьминь, — …вызовут только великое смущение умов… Множество ложных слухов <о намерении Сунь Ятсена нанести удар по Чэнь Цзюнмину> уже поползло. И хуже всего то, что если Чэнь Цзюнмин поверит этим сплетням, Кантон легко превратится в кровавое поле брани».

Так, собственно, и случилось. В ночь с 15 на 16 июня 1922 года сторонники генерала Чэнь Цзюнмина подняли мятеж против Сунь Ятсена. Суню и его жене чудом удалось бежать из дворца под грохот артиллерийской канонады. Жена нашла убежище у друзей в Линнаньском университете, на противоположном от Кантона южном берегу реки Чжуцзян (она была беременна, и в ту ночь у нее случился выкидыш). Сунь же укрылся на борту военного корабля «Юнфэн», стоявшего на кантонском рейде Чжуцзяна. Оттуда он, близкий к самоубийству, 18 июня отправил телеграмму Чан Кайши (для конспирации указав адресатом сына Чана, Вэйго): «Ситуация в Гуандуне критическая. Нет никого, кто возглавил бы армию. Дело не терпит отлагательств. Немедленно приезжай». Подобные телеграммы Чану направили Ван Цзинвэй и еще один близкий к Сунь Ятсену человек, Линь Емин.

— Я предупреждал! Я предупреждал! — кричал Чан, получив их. И приказал Дженни: — Собирайся! Мы отплываем в Кантон немедленно!

Он тут же написал «цикаде» Чжану, чтобы тот позаботился о его семье в случае его гибели, взял у председателя Шанхайской палаты — соратника Суня — 60 тысяч китайских долларов и 25 июня вместе с Дженни был уже на борту парохода, отправлявшегося из Шанхая в Кантон, куда прибыл через четыре дня.

Поднявшись на борт крейсера «Юнфэн», он увидел, что Сунь едва сдерживает слезы. Из всех лояльных к нему военных он, кроме Чана, не мог ни на кого опереться. Сюй Чунчжи и другие генералы были на фронте в Цзянси, а вскоре пришли известия о том, что, взяв Кантон, генерал Чэнь атаковал и войска Сюя, нанеся им тяжелейшее поражение. Северный поход захлебнулся. В полном отчаянии Сунь обратился к американцам с просьбой ввести в Гуандун войска, но правительство США отклонило это предложение.

Он попытался связаться с Чэнь Цзюнмином, но у него ничего не вышло.

В этой ситуации Чан Кайши принял единственно правильное решение: немедля бежать. Сунь согласился и 10 августа 1922 года вместе с женой, Чаном и Дженни отплыл на шхуне, предоставленной ему англичанами, в Гонконг, откуда на канадском судне «Императрица России» утром 14 августа благополучно добрался до Шанхая.

Перед отъездом Сунь Ятсен отправил записку одному из представителей Советской России Сергею Алексеевичу Далину, находившемуся в Кантоне: «Много я думал в эти дни о судьбе китайской революции. Я разочаровался почти во всем, во что раньше верил. И теперь убедился, что единственным действительным и искренним другом китайской революции является Советская Россия… В случае неудачи я уеду в Советскую Россию».

Чан Кайши тоже левел не по дням, а по часам. В его дневнике за октябрь 1921-го — март 1923 года можно найти такие записи: «Хочу открыть школу <в Сикоу>, но местные шэныпи сильно противятся… В деревне людям очень тяжело жить, во всех делах простому человеку ставят палки в колеса, нет возможности изменить общество к лучшему… Китайские торговцы — жуткие снобы, презирают всех, кто стоит ниже их на социальной лестнице, ужасные бюрократы и лжецы. Видя это, испытываю ненависть… Просто ненавижу мерзких и завистливых торговцев». Уезжая из Сикоу в большой мир еще в конце 1921 года, он поклялся не возвращаться до тех пор, пока деревенская элита не будет уничтожена под корень, хотя в глубине души признавал, что это «совсем не тот путь», который раскрывает перед ним Будда, столь почитавшийся его матерью.

Вернувшись вместе с Сунь Ятсеном в Шанхай 14 августа 1922 года, Чан по его просьбе занялся разработкой плана о переносе военной базы китайской революции в Ургу, столицу Монголии. План требовал координации действий с советской стороной, поскольку Монголия, бывшая до Синьхайской революции под властью Цинской империи, с 1912 года находилась под фактическим протекторатом русских — по секретному договору, заключенному монголами с царской Россией. После Октябрьской революции ее оккупировали белые войска барона Романа Федоровича фон Унгерн-Штерберга, а в мае — августе 1921 года — Красная армия. Все китайские политики, включая Сунь Ятсена, тем не менее считали Монголию китайской территорией, но Сунь, зависевший теперь от советской помощи, готов был на некоторое время закрыть глаза на присутствие в Монголии большевистских войск.

План Чан Кайши был нереальным, но получил одобрение Суня, находившегося в то время не в лучшей форме. Чан собирался на территории Монголии организовать и вооружить в течение двух лет армию в 18–30 тысяч солдат и офицеров. После этого вторгнуться в Китай, свергнуть пекинское правительство и установить контроль над всей долиной реки Хуанхэ и лунхайской железной дорогой, пересекающей Северный Китай с запада на восток[19]. Затем он планировал пересечь реку Янцзы и освободить Южный Китай.

С конца сентября по конец декабря 1922 года Сунь обсуждал этот план, который, по его словам, был «смел и нов и, кроме того, революционен», с военным атташе полпредства РСФСР в Китае, бывшим начальником Военной академии Красной армии Анатолием Ильичом Гекке-ром, Марингом и Адольфом Абрамовичем Иоффе, видным российским большевиком, прибывшим в августе 1922 года в Пекин в качестве руководителя советской дипломатический миссии. Иоффе сообщил о плане в Москву, заявив, что, с его точки зрения, он «фантастический», но Сунь «продолжает носиться» с ним. В ноябре 1922 года Сунь послал к Иоффе в Пекин одного из своих доверенных лиц для связи, а в самом конце декабря 1922 года поставил перед Иоффе вопрос ребром: «Я могу сейчас двинуть почти сто тысяч из Сычуани через Ганьсу во Внутреннюю Монголию… МОЖЕТ ЛИ ВАШЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ПОМОЧЬ МНЕ ЧЕРЕЗ УРГУ И, ЕСЛИ ТАК, ТО В КАКОЙ МЕРЕ И В КАКОМ ОТНОШЕНИИ?»[20]

Но советское правительство тянуло с ответом. И Сунь Ятсен продолжал вести переговоры с Иоффе, Марингом, другими представителями РСФСР и Коминтерна и даже писал Ленину, Троцкому и Чичерину.

Одновременно, чтобы завоевать доверие русских, он стал вести переговоры с китайскими коммунистами о их вступлении в Гоминьдан и об образовании с ними единого антиимпериалистического фронта.

Все это время Чан не только помогал вождю, но и укреплял свое положение в партийной верхушке. Помимо разработки военного плана к 13 сентября 1922 года он написал брошюру в 70 страниц «Записки о злоключениях великого президента Суня в Кантоне». Составлены они были в виде хроники, охватывающей события с 15 июня по 15 августа 1922 года. Для Чана публикация этой брошюры (она вышла в Шанхае в октябре 1922 года, после чего неоднократно переиздавалась) имела огромное значение. Главными персонажами в ней были Сунь Ятсен и сам Чан Кайши — единственный из учеников вождя, пришедший к нему на помощь. По просьбе Чана Сунь написал предисловие к брошюре, а «цикада» Чжан красивыми иероглифами вывел ее название, воспроизведенное на обложке. В предисловии вождь воздал хвалу верному ученику: «Когда предатель Чэнь поднял мятеж, Кайши прибыл в Гуандун, чтобы разделить с нами тяжести, и взошел на корабль. Он был радом со мной все дни, и многие его предложения вызывали у меня радость». Чтобы завоевать себе место радом с Сунь Ятсеном, Чан сознательно выбрал даже название брошюры, напоминавшее заглавие воспоминаний самого Суня о его похищении в Лондоне в 1896 году (на китайском языке книга Суня называлась «Записки о злоключениях в Лондоне»).

Тогда же Чан опубликовал фотографию, сделанную на борту крейсера: он, молодой офицер, стоит за спиной Суня, как бы прикрывая вождя от возможного предательского удара; оба в белых морских кителях, и их полные отваги взгляды устремлены вперед. Как брошюра, так и фотография убедительно демонстрировали всем окружающим его тесные связи с вождем.

Находясь в Шанхае, Чан принимал участие и в раде военных совещаний, созываемых Сунь Ятсеном, то и дело предлагая планы походов против Чэнь Цзюнмина то из Фуцзяни, то из Гуаней. 20 октября 1922 года Сунь отправил Чан Кайши в Южную Фуцзянь, назначив начальником штаба в армии Сюй Чунчжи, перебазировавшейся туда после неудачных боев с генералом Чэнем.

Но тут вновь проявился неуравновешенный характер Чана. Несмотря на то что генерал Сюй всегда относился к нему, как к брату (они были ровесниками), Чан выдержал службу под его началом лишь месяц. 27 ноября он вновь был в Шанхае, из которого бежал в родную деревню. Похоже, он просто не умел подчиняться: кроме почившей матери, покойного «брата» Чэнь Цимэя, Сунь Ятсена и «цикады» Чжана он не признавал никаких авторитетов. А потому то и дело спорил с генералом Сюем, как и прежде, впадая то в депрессию, то в истерику.

Будучи, как мы уже знаем, человеком крайне импульсивным, он был просто «не в состоянии контролировать себя в моменты стресса». От нервного переутомления у него, как ив 1914 году, разболелись глаза, и он стал терять зрение. Чан и так-то не находил себе места, а тут еще болезнь глаз! Судя по его дневнику, он был настолько подавлен, что стал подумывать о самоубийстве. Только вера в то, что «волею Неба» ему «предначертано взвалить на свои плечи миссию, определенную ему партией», остановила его.

Да, тяжелый был человек Чан Кайши, и тем, кто ценил его и уважал, как Сунь Ятсен, требовалось большое терпение в отношениях с ним! Чан и сам понимал, что с нервами у него не все в порядке, а потому по заведенной с юности привычке каждое утро, встав часов в пять или шесть, в любую погоду полчаса сидел перед открытым окном и медитировал, поджав под себя ноги и скрестив на груди руки. Он следовал советам неоконфуцианца Ван Янмина, своего любимого философа, который подчеркивал значение медитации для проникновения в собственное «я» и культивирования положительных качеств, имеющихся в каждом человеке — венце творения. Чан даже как-то, еще в начале 1920 года, попросил Сунь Ятсена написать для него каллиграфическим почерком на листе бумаги четыре иероглифа: «спокойствие», «уважение», «умиротворенность», «сосредоточенность» (цзин, цзин, дань, и). Сунь подарил этот постер Чану на Новый год по лунному календарю, 20 февраля, и тот повесил его у себя в доме.

Между тем в середине января 1923 года подкупленные Сунем за 400 тысяч китайских долларов гуансийские и юньнаньские войска нанесли ряд поражений Чэнь Цзюнмину, вынудив его бежать в Восточный Гуандун. Это стимулировало интерес Москвы в укреплении связей с Сунь Ятсеном. 17 января 1923 года к Суню в Шанхай приехал сам полпред Советского Союза Адольф Абрамович Иоффе. В беседе с ним Сунь Ятсен, по словам советского представителя, поставил свой «окончательный» военный план с «головы на ноги». Он уже не требовал ни советской интервенции в Китай, ни дислокации его войск в Монголии, хотя, как покажет будущее, не отказался от этих планов. На этот раз он просил только оказать ему военную и финансовую помощь. Иоффе горячо поддержал его, посоветовав в письме Ленину и другим руководителям большевистской партии пойти ему навстречу.

26 января 1923 года Сунь опубликовал в Шанхае совместное с Иоффе сообщение, в котором, в частности, подчеркивалось: «Китай пользуется самой широкой симпатией русского народа и может рассчитывать на поддержку России». Обе стороны обнаружили «полное совпадение их взглядов на китайско-русские отношения», подчеркнув, что «в настоящее время коммунистический строй или даже советская система не могут быть введены в Китае» из-за отсутствия необходимых условий; «самой насущной и важной задачей Китая является его национальное объединение и приобретение полной национальной независимости».

Через месяц, 21 февраля, Сунь вернулся в освобожденный Кантон, вновь возглавив местное правительство, которое назвал военным. Себя он опять провозгласил генералиссимусом. А в Советском Союзе 8 марта 1923 года Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение оказать «денежную поддержку Сунь Ятсену в размере около двух миллионов мексиканских долларов[21]», то есть примерно 555,5 тысячи американских долларов, и послать к нему группу «политических и военных советников». Кроме того, Политбюро решило «заложить основу революционной армии в Западном Китае».

Еще находясь в Шанхае, Сунь настойчиво звал Чан Кайши поехать с ним в Кантон. 3 февраля 1923 года он включил его в состав высшего органа управления войсками: Военного совета Гоминьдана, который возглавил сам. А 18 февраля назначил начальником штаба уже не армии Сюй Чунчжи, которому Чан не хотел подчиняться, а своей личной ставки.

Но Чан Кайши продолжал болеть. Судя по всему, он никак не мог выйти из очередного цикла нервного расстройства и все копался в себе и в отношении к нему окружающих. Это видно по записям в его дневнике. «Мои родители хотели, чтобы я стал совершенным человеком, — записал он в те дни, — но я и сегодня — маленький ребенок, обуреваемый злыми страстями… Кто, кроме Сунь Ятсена, относится ко мне искренне? Таких людей можно пересчитать по пальцам. Те, кому я когда-то верил, больше не заслуживают доверия. Во всех делах в Поднебесной надо опираться только на себя. Во всем мире близким мне человеком можно считать только Сунь Ятсена. Помимо него у меня есть лишь дети. Все же остальные — вызывающие отвращение животные».

Похоже, в то время к этим животным он стал уже относить и свою новую пассию Дженни. Во всяком случае о ней, как о близком человеке, он в дневнике не упомянул. Тем не менее взял ее с собой в Кантон, когда наконец в середине апреля 1923 года после настойчивых просьб Сунь Ятсена, «цикады» Чжана, Ляо Чжункая и других товарищей по партии поехал туда.

В Кантоне Чан с головой ушел в разработку операции по разгрому войск Чэнь Цзюнмина, которые закрепились в восточном Гуандуне. Как начальник штаба ставки генералиссимуса он теперь подчинялся только Суню. Казалось, его честолюбие должно было быть удовлетворено. Но увы! Ему и этого было мало. Он по-прежнему хотел, чтобы все генералы и офицеры беспрекословно принимали его военные планы, но у тех имелись свои мнения. К тому же у Чана возникли разногласия с министром финансов кантонского правительства Ляо Чжункаем по вопросам финансирования армии.

В итоге 12 июля Чан вспылил и, накричав на Ляо Чжункая, в гневе опять подал в отставку, после чего уже через несколько часов вместе с Дженни сел на пароход, отправлявшийся в Гонконг. Оттуда он вновь бежал в Шанхай, а затем к себе в деревню. Уезжая, он оставил письмо, в котором излил негодование по адресу бывших друзей — Ляо Чжункая и генерала Сюй Чунчжи, и, как было уже не раз, попросил отправить его в Россию, заявив, что после возвращения из Москвы хотел бы занять какой-нибудь пост в армии, на котором мог бы действовать без чьего-либо вмешательства. Что это за пост, он не уточнил.

Находившийся в то время в Кантоне представитель Коминтерна Маринг всем этим был страшно удивлен. Он много общался с Чаном в то время и в конце июля 1923 года в одном из писем Иоффе характеризовал его как «наиболее доверенного помощника Суня», «одного из… <его> лучших генералов» и «одного из лучших членов ГМД». «Он никогда не стремился занять какой-либо пост и не участвовал в борьбе за должности», — добавил он. Маринг попытался прояснить причины отъезда Чана у Сунь Ятсена, но тот не захотел говорить об этом. Зато Ляо Чжункай был более-менее откровенен: «Он устал от безуспешной борьбы здесь в Гуандуне, так как его планы не могли быть реализованы из-за споров между генералами».

Терпеливый Сунь Ятсен вновь пошел Чану навстречу. Уже 23 июля, то есть на следующий день после приезда Чан Кайши в Сикоу, Ван Цзинвэй, явно по просьбе вождя, прислал Чану телеграмму, вызывая его в Шанхай. А через три дня, 26 июля, передал ему предложение Суня: отправиться в Москву во главе специальной миссии, персональный состав которой был определен в последующие дни: два гоминьдановца, включая Чана, и два коммуниста, один из которых — знакомый нам Чжан Тайл эй, бывший переводчик Маринга[22]. Наконец-то давняя мечта Чан Кайши посетить Россию начала сбываться.

Сунь Ятсен очень многого ожидал от этой поездки. Во-первых, ему хотелось, чтобы его доверенный человек своими глазами увидел то, что происходит в СССР, выяснив все «за» и «против» советской власти. Во-вторых, он рассчитывал, что Чан детально ознакомится с опытом партийного и военного строительства в Советской России, с организацией работы в области образования, пропаганды и молодежной политики. В-третьих, он полагал, что Чан обсудит с вождями РКП(б) и Коминтерна вопросы реорганизации Гоминьдана в массовую политическую партию, получив рекомендации идеологического и организационного характера. И, наконец, — самое главное: он надеялся, что Чан убедит московских товарищей в целесообразности своего старого военного плана, который он по-прежнему вынашивал, — координирование военных действий своих войск и Красной армии против северных милитаристов и создание с помощью СССР новой военной базы Гоминьдана в Монголии или у ее границ. И предполагал даже, что две трети материальной помощи, выделяемой Москвой Гоминьдану, пойдут на строительство военной базы на севере или западе Китая.

Делегация Чан Кайши отбыла из Шанхая 16 августа 1923 года. На ответственное партийное задание в Москву ее провожал весь шанхайский бомонд Гоминьдана, включая Ван Цзинвэя и «цикаду» Чжана, а Дженни и оба сына сопровождали Чана аж до порта Дайрень (Далянь), где члены делегации пересели с парохода на поезд. К поездке Чан хорошо подготовился: еще 5 августа он написал двенадцатистраничный доклад об истории китайской революции и деятельности Гоминьдана, который собирался представить руководящим деятелям большевистской партии.

Пока Чан находился в дороге, Сунь отправил конфиденциальные письма Ленину, Троцкому и наркому иностранных дел СССР Георгию Васильевичу Чичерину, а в середине сентября — новому полпреду СССР в Китае Льву Михайловичу Карахану. В письмах он прямо заявил, что обсуждение военного плана — главная цель визита Чан Кайши. О том же он говорил с прибывшим к нему 6 октября 1923 года Михаилом Марковичем Бородиным, старым членом большевистской партии и видным работником Исполкома Коминтерна, которого Политбюро ЦК РКП(б) по предложению Сталина направило к Сунь Ятсену в качестве политического советника еще 31 июля. «Монгольская база привлекает его больше всего», — докладывал Бородин в Москву.

В Москву Чан и его товарищи прибыли 2 сентября. На Ярославском вокзале их торжественно встречали представители Наркомата иностранных дел, а на улицах столицы — толпы москвичей. Чан был в восторге: ему показалось, что на улицы вышли чуть ли не 250 тысяч человек.

На следующий день делегацию принял Войтинский, являвшийся в то время заместителем заведующего Восточным отделом Исполкома Коминтерна, а через два дня — Чичерин. И тот и другой Чану очень понравились своей «искренностью», о чем он тут же известил Сунь Ятсена по телеграфу. Под впечатлением от первых встреч Чан с энтузиазмом начал вновь учить русский язык, а кроме того, читать «Капитал» Карла Маркса. «Первая часть этой работы показалась мне очень трудной, — написал он Дженни, — но зато вторая — и глубокой, и вдохновенной». В последующие недели он прочтет «Манифест Коммунистической партии» и некоторые другие марксистские работы.

Все, казалось, складывалось хорошо. 36-летний китайский генерал, моложавый, подтянутый, неплохо образованный, произвел на московских руководителей в высшей степени благоприятное впечатление, тем более что всячески демонстрировал свою «близость» к большевикам. «Чан Кайши… принадлежит к левому крылу Гоминьдана, являясь одним из старейших членов партии, — характеризовал его заведующий отделом Востока Наркоминдела Сергей Иванович Духовский. — Пользуется большим доверием Сунь Ятсена. Очень близок к нам. В настоящее время отошел от военной работы на Юге Китая… Известен в Китае как один из образованнейших людей».

На отношении большевиков к Чану во многом сказывалась характеристика, данная Сунь Ятсеном своему строптивому, но преданному ученику в письмах Ленину, Троцкому и Чичерину. Характеристика была настолько блестящей, что Чан Кайши чуть не расплакался, когда Духовский дал ему прочитать письма.

В сентябре и первых числах октября встречи и митинги шли друг за другом: члены делегации вели переговоры с секретарем ЦК российской компартии Яном Эрнестовичем Рудзутаком, заместителем Троцкого по Реввоенсовету Эфраимом Марковичем Склянским, главнокомандующим советской Красной армией Сергеем Сергеевичем Каменевым и неоднократно с Войтинским и Марингом, вернувшимся в Москву. Они посетили 144-й пехотный полк Красной армии, дислоцированный в Москве, различные военные учебные заведения и аэродром, Коммунистический университет трудящихся Востока (КУТВ), открытый большевиками в апреле 1921 года для восточных коммунистов, в том числе членов Коммунистической партии Китая (КПК) и китайского комсомола, и даже съездили с ознакомительной экскурсией в Петроград и Кронштадт. Эта экскурсия произвела на них особенно сильное впечатление.

На переговорах Чан называл компартию СССР «родной сестрой» ГМД, а советские хозяева именовали Гоминьдан «братом», на митингах же Чан пылко провозглашал лозунги о готовности гоминьдановцев «умереть в борьбе с империализмом и капитализмом», руки его дрожали и было видно, что «он сильно и искренне переживал произносимые им фразы». Он пел «Интернационал», кричал «ура!», и после его речей, пения и криков слушатели, приходившие в эйфорию, подхватывали всех членов делегации на руки, качали и выносили к ожидавшему их автомобилю. Вдохновленные левизной Чан Кайши работники Коминтерна даже предложили ему вступить в компартию, но он заявил, что сначала должен посоветоваться с Сунь Ятсеном.

Со Склянским и Каменевым Чан обсудил главный вопрос, связанный с оказанием военной помощи Гоминьдану со стороны СССР. Исполняя поручение Суня, он передал им план новых военных операций в Китае, подчеркнув, что для его реализации необходимо создание северо-западной базы суньятсеновской армии: либо в самой Монголии, либо у ее границ. Окончательный вариант этого плана был утвержден Сунем 5 августа 1923 года, за И дней до поездки Чана.

Но тут что-то пошло не так. Радушие русских неожиданно иссякло. Весь октябрь и первую декаду ноября, кроме посещения ряда московских заводов и фабрик, делегация по сути ничем не занималась, и ни Чичерин, ни кто-либо другой из высокопоставленных лиц ее не принимали. Чан страшно разозлился: он решил, что русские просто не хотят принимать план Сунь Ятсена — тот самый, который разработал сам Чан Кайши. Для болезненно обидчивого Чана это был серьезный удар. Он захандрил, целыми днями учился играть на цине (старинном китайском музыкальном инструменте) и не выходил из дома. 18 октября Чан направил в Исполком Коминтерна «Доклад о национальном движении в Китае и о партии Гоминьдан», в котором среди прочего утверждалось, что третий принцип Сунь Ятсена — первый шаг к коммунизму. Однако в ответ на поступившее в тот же день предложение Чичерина встретиться ответил, что болен.

Обиженный Чан согласился на встречу с наркомом Чичериным только через три дня, но был явно не в духе, о чем Чичерин в тот же вечер сообщил полпреду СССР в Китае Карахану: «Делегация нервничает, потому что ей слишком мало занимались и ничего не выходит». Карахан посоветовал Чичерину «обласкать суньятсеновского начальника штаба», о чем нарком сообщил Сталину, Троцкому и другим вождям партии и Коминтерна, заметив: «Между тем происходит обратное. Кроме меня с ним виделся только т. Склянский… Нервозность начальника штаба доходит до крайней степени, он находит, что мы им совершенно пренебрегаем».

Да, вожди большевистской партии действительно скептически отнеслись к «фантастическим» военным планам Суня и Чана. Но не это было главной причиной их неожиданного охлаждения. Они с самого начала считали, что было бы гораздо лучше, если бы их представители (Бородин и военспецы, посланные осенью 1923 года в Южный Китай) обсудили все, что надо, с самим Сунь Ятсеном на месте: ни Чичерин, ни кто-либо другой в Москве реальную военную ситуацию в Китае не представляли. Они вообще находили приезд Чан Кайши в СССР до получения информации от Бородина и советских военных специалистов «неудобным». Но, по словам Чичерина, «не могли отшить» Чана и поначалу вели с ним «некоторые разговоры» просто для того, «чтобы не озлобить его».

В октябре же советскому руководству стало вообще не до Китая. В большевистской партии развернулась борьба между левой оппозицией во главе с членом Политбюро и наркомом по военным и морским делам Львом Давидовичем Троцким, выступившим против бюрократического перерождения партийной верхушки, и большинством ЦК во главе с генеральным секретарем компартии Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Обе фракции, по словам Чичерина, были «очень поглощены» подготовкой к схватке на пленуме ЦК, запланированном на 25–27 октября. Одновременно и ЦК, и Исполком Коминтерна, и Наркоминдел были вовлечены в организацию крупномасштабного коммунистического восстания в Германии: германская революция рассматривалась ими как самая серьезная после Октября 1917-го попытка разжечь пожар мировой революции.

К началу ноября 1923 года, однако, стало ясно, что и большевистский путч в Германии, и левая оппозиция проиграли битву. Вот тогда-то в Кремле, казалось, снова вспомнили о Китае, хотя военного плана Суня так и не приняли. «Военные планы <Суня>, а следовательно, и чисто военные требования, обращенные к нам, откладываются до прояснения обстановки в Европе», — заявил Троцкий. Об этом Чану и другим членам делегации в мягкой форме сказал Склянский. В то же время советская сторона согласилась оказать помощь Гоминьдану в подготовке военных кадров китайской революции. Ну и, конечно, в снабжении ГМД оружием и деньгами.

Чан, конечно, был не очень доволен. Он все это время находился в депрессии и даже попросил советских хозяев устроить его на две недели в санаторий подлечить нервы. Но потом передумал, так как в начале ноября получил плохие известия из Кантона: новая экспедиция Сунь Ятсена против Чэнь Цзюнмина закончилась поражением. И Чан заторопился домой.

В последние дни перед отъездом делегация встретилась с председателем Всесоюзного Центрального исполкома Михаилом Ивановичем Калининым (который произвел на Чана плохое впечатление своей неосведомленностью в международных делах) и наркомом просвещения Анатолием Васильевичем Луначарским, приняла участие в заседании Исполкома Коминтерна, проходившем под председательством главы Исполкома Коминтерна Григория Евсеевича Зиновьева, и даже нанесла визит Троцкому. Вообще-то Троцкий считал «нецелесообразным свидание с китайским генералом, который уже виделся с тов. Селянским и Главкомом», но все же уступил Чичерину, который настойчиво старался «устроить свидание» Чана с наркомом по военным и морским делам.

Хотя Чан по-прежнему расхваливал большевиков и твердил о том, что Гоминьдан тоже «сделает что-нибудь на коммунистической основе», но чувствовалось, что он разочарован. Троцкий же его просто разозлил, поскольку не только посоветовал Суню и Гоминьдану «как можно быстрее» отказаться «от военных авантюр, направив все свое внимание на политическую работу Китая», но и заметил, что в будущем «Гоминьдан сможет начать военные действия не из Монголии… а на территории собственной страны» (Выделено мной. — А. П.)

Чан просто задохнулся. Ведь, как мы помним, и он, и Сунь, да и вообще все китайцы считали Монголию частью Китая. «После этого разговора Чан Кайши рассердился на всех, говоря, что Троцкий их обманывает, — докладывал в ЦК КПК после возвращения в Китай член делегации коммунист Шэнь Сюаньлу. — Если Монголия желает быть самостоятельной, то надо, чтобы мы ее признали, чтобы мы дали ей самостоятельность, а не она сама себя признала». Чан также не мог «успокоиться, что там <в Монголии> находится Красная Армия». Когда же Шэнь, по его словам, не согласился с Чаном, тот чуть было с ним не подрался: так он был зол.

Новый приступ злобы у Чана вызвала выработанная комиссией Коминтерна под руководством одного из руководителей большевистской партии Николая Ивановича Бухарина резолюция по вопросу о национальном движении в Китае и о Гоминьдане, несмотря на то, что комиссия составила ее по просьбе самой китайской стороны. Дело в том, что большевики не учли ментальность китайцев, которые очень чувствительны к любым проявлениям высокомерия по отношению к ним. В резолюции же чувствовался менторский тон: Исполком Коминтерна поучал Сунь Ятсена, как тому надо трактовать собственные «три народных принципа» в «духе современности». Большевики выразили уверенность, что Сунь проведет в жизнь последовательную программу антиимпериалистической, национально-демократической революции, ключевым моментом которой являлся призыв к радикальной аграрной революции и национализации промышленности.

28 ноября, за день до отъезда Чана и его компаньонов в Китай, резолюция была утверждена Президиумом Исполкома Коминтерна и передана делегации. Ознакомившись с ней, Чан записал в дневнике: «Поверхностно и неправдиво. Они поставили себя в центр мировой революции и раздуваются от самомнения. Их вождь “Зиновьев” — человек способный только разрушать, а не созидать. Я уверен, что скоро возникнет необходимость в создании IV Интернационала».

В таком неблагостном настроении 29 ноября Чан с делегацией выехал из Москвы на родину. Перед отъездом их принял Чичерин, после чего Наркоминдел организовал прощальный банкет. Но это уже не могло изменить негативного отношения Чана к большевикам. Поездка в Москву оказала решающее влияние на мировоззрение 36-летнего революционера. Проведя в Советской России три месяца, Чан, до того придерживавшийся левых взглядов, пришел к выводу, что «РКП(б) доверять нельзя».

Чан Кайши вернулся в Шанхай 15 декабря 1923 года и, встретившись в тот же день с ближайшими соратниками Суня, в том числе с Ху Ханьминем, Ван Цзинвэем и Ляо Чжункаем, передал им доклад о поездке в Россию, составленный им для Сунь Ятсена. Сам же на следующий день уехал к себе в деревню. Чан считал свою миссию выполненной, а никаких постов ни в армии, ни в Гоминьдане он уже не занимал: ведь, как мы помним, в июле 1923 года ушел в отставку. Кроме того, ему надо было до конца года завершить работы по сооружению постоянного мемориала на могиле матери. Отложить это важное дело он никак не мог, следуя конфуцианским традициям, требовавшим от него «тщательно соблюдать все траурные церемонии, связанные с похоронами родителей, и должным образом чтить память предков».

Вот что Чан доложил Сунь Ятсену:

«У РКП(б) в отношении Китая есть только одна цель — превратить Коммунистическую партию Китая в свой послушный инструмент. Она не верит в то, что наша партия действительно может длительно сотрудничать с ней. В своей политике коммунисты преследуют цель советизировать Северо-Восточные провинции, Монголию, Синьцзян и Тибет. Быть может, РКП(б) таит недобрые намерения и в отношении других провинций Китая.

Нельзя добиться успеха, целиком завися от помощи посторонних. Будет в высшей степени неумно, если мы отрешимся от всякого чувства собственного достоинства и унизимся до того, что начнем идолопоклонствовать перед иностранцами в надежде, что они, исполнившись альтруизма, станут для нас носителями “небесной воли”. Их интернационализм и мировая революция есть не что иное, как царизм под другим названием. Он используется лишь для того, чтобы легче ввести в заблуждение внешний мир».

Вместе с докладом Чан Кайши послал Суню и резолюцию Коминтерна по вопросу о национальном движении в Китае и о Гоминьдане. На словах же он передал Суню через Ляо Чжункая, что русским можно доверять не более чем на 30 процентов. Это же он сообщил и Ван Цзинвэю.

Но, к его разочарованию, Сунь не прислушался к предостережениям: помощь Москвы была крайне необходима вождю Гоминьдана. Сунь принял, по крайней мере формально, почти все рекомендации Коминтерна. Он не захотел принять только одну из них: по аграрному вопросу. Резолюция Президиума Исполкома Коминтерна будет им использована при написании Манифеста о реорганизации Гоминьдана, который получит одобрение I съезда этой партии в конце января 1924 года.

Чан с Дженни приехали в Кантон за четыре дня до открытия съезда, 16 января, после неоднократных просьб Сунь Ятсена, «цикады» Чжана, Ху Ханьминя, Ляо Чжункая и других вождей Гоминьдана. Сунь хотел, чтобы Чан рассказал ему лично о поездке в СССР. Выслушав Чана, он 24 января назначил его председателем подготовительного комитета по организации особого учебного заведения Гоминьдана — Офицерской школы сухопутных войск. Невзирая на свое негативное отношение к большевикам, Чан, по требованию Суня, должен был создать эту школу с помощью советских советников, тем более что сама идея школы исходила от большевиков, да и деньги на организацию школы (900 тысяч рублей) дали они же в дополнение к 186 тысячам 600 юаням, которые наскребло суньятсеновское правительство.

Чан не вошел в число 198 делегатов I съезда Гоминьдана, официально провозгласившего образование единого национального фронта Гоминьдана и КПК при сохранении самостоятельности коммунистов внутри ГМД. Но в качестве гостя он вместе с Дженни присутствовал на его заседаниях, проходивших в центре Кантона, в актовом зале Национального высшего педагогического института с 20 по 30 января 1924 года. Не вошел он и в избранные на съезде партийные органы — Центральный исполнительный комитет (ЦИК), состоявший из 41 человека (24 членов и 17 кандидатов), и Центральную контрольную комиссию (ЦКК) из пяти членов и пяти кандидатов. Ну и, разумеется, не стал членом высшего органа партийной власти — Постоянного комитета ЦИК Гоминьдана, в который Сунь включил восемь своих ближайших политических соратников, в том числе знакомых нам Ляо Чжункая, Дай Цзитао, Ху Ханьми-ня и Ван Цзинвэя, а также коммуниста Тань Пиншаня, что символизировало наличие в Китае единого фронта.

Вряд ли Чану было приятно, что его обошли вниманием (Дженни пишет, что он «почувствовал себя маленьким и незначительным»), но назначение председателем подготовительного комитета по организации офицерской школы улучшало настроение.

Чан еще до приезда в Кантон знал, что Сунь решил сделать его начальником школы. Об этом ему 26 декабря написали Ху Ханьминь, Ляо Чжункай и Ван Цзинвэй. Первоначально, правда, Сунь хотел назначить на этот пост генерала Чэн Цяня, выпускника японской пехотной академии, возглавлявшего в его ставке военно-политический отдел. Этот генерал накануне организовал при своем отделе военные курсы, вот Сунь и думал, что он будет лучшей кандидатурой. Но пока Чан ехал из Москвы в Шанхай, вождь передумал, решив отдать этот пост ему, так как Чан находился не удел. 3 февраля Сунь Ятсен вновь ввел его в Военный совет Гоминьдана. К тому времени Сунь уже определил место будущей школы: небольшой остров Чанчжоу в районе Хуанпу (на местном диалекте — Вампу) в дельте полноводной реки Чжуцзян, в 40 л и к востоку от Кантона. Здесь располагались здания бывших военных школ Гуандунской армии: пехотной и военно-морской. По названию района эта школа стала именоваться Вампу.

Чан с энтузиазмом занялся организацией школы, но неожиданно 21 февраля опять все бросил и в очередной раз подал в отставку. Сунь ее принял, назначив исполняющим обязанности председателя подготовительного комитета по организации школы Ляо Чжункая. Дело в том, что на одном из заседаний подготовительного комитета Чан разругался с советскими военными советниками, решив, будто его точку зрения ни во что не ставят. Самое обидное было то, что товарищи по партии и даже Сунь оказались не на его стороне. Позже Чан объяснил, что «отказался возглавить военную школу Вампу», потому что «заметил, что некоторые члены нашей собственной партии под влиянием коммунистической демагогии начали колебаться (то есть симпатизировать коммунистам. — А. П.). У меня появились дурные предчувствия».

Одним из таких членов партии был 47-летний Ляо Чжункай, наиболее левый из членов Гоминьдана, известный в партийной среде под псевдонимом Туфу (Смерть богачам). Да и сам Сунь, как мы знаем, занимал в то время довольно левую позицию. В длинном письме вождю Чан объяснил, что чувствует его недоверие к себе. Он напомнил Суню, что был рядом с ним на крейсере «Юнфэн», что всегда готов следовать за ним. На недоверие Суня он пожаловался и Ляо Чжункаю в не менее длинном письме, где также выразил сожаление, что Ляо «чересчур доверяет русским», а тому, что говорит он, Чан, не верит, совершенно не утруждая себя проверкой того, кто прав, а кто нет. «Если так и дальше пойдет, — резюмировал Чан в письме Ляо, — неизбежно возникнет кризис». Он вновь объяснил, что русские хотят подчинить себе Гоминьдан, а их стратегическая цель заключается в том, чтобы привести к власти КПК: «По моим впечатлениям, Русская партия неискренна. Когда я говорил тебе, мой старший брат, что русским можно доверять только на 30 процентов, я делал это только потому, что ты, мой старший брат, так горячо верил русским, что я не осмеливался расстраивать тебя совершенно».

В интенсивной переписке Сунь объяснил Чану, что на самом деле он старается лишь использовать русских, а отнюдь не идти у них на поводу: «<Мы> заимствуем все положительное <у России> и отвергаем все отрицательное. Мы просто надеваем на Советскую Россию ярмо и едем на ней». И еще: «Коммунизм и Гоминьдан не могут сосуществовать в Китае. Мы должны принять коммунистов <в нашу партию> и преобразовать их. Три народных принципа будут хорошим плавильным котлом». Получая помощь от большевиков, Сунь, несмотря на весь свой антиимпериализм, время от времени старался установить связи с Великобританией и США. Так, в феврале 1923 года его близкий соратник Чэнь Южэнь (Юджин или иначе: Евгений Чэнь) обсуждал возможность получения помощи от американцев с одним из сотрудников Государственного департамента США, а в январе 1924 года сам Сунь вел переговоры о том же с послом США в Китае. 20 февраля 1923 года, находясь в Гонконге, Сунь, будто забыв о том, что еще год назад уверял, что хочет построить в Китае «республику самого нового типа» по образцу Советской России, заявил китайским студентам местного университета: «Мы должны взять Англию за образец, внедрив принципы устройства ее хорошего правительства во всем Китае».

Чтобы Чан чувствовал себя уверенно, Сунь вывел школу Вампу из подчинения командованию армии и ЦИК Гоминьдана, формально переподчинив ее лично себе. Наконец-то Чан мог действовать без чьего-либо вмешательства в свои дела. В середине апреля он вернулся в Кантон и 3 мая официально вступил в должность начальника школы[23]. В тот же день Сунь назначил его и начальником Генштаба Главного командования Кантонской армии. А через шесть дней поручил Ляо Чжункаю исполнять обязанности политкомиссара (на языке того времени: представителя партии) в школе Вампу.

16 июня состоялась церемония открытия школы. Чан несколько раз сфотографировался с Сунем: на трибуне вместе с маленьким Ляо Чжункаем, сугубо гражданским человеком, одетым в белый костюм, и женой Суня — Сун Цинлин; на террасе главного административного здания школы вместе с двумя инструкторами школы, офицерами Хэ Инцинем, бывшим соучеником Чана по японской военной школе, и Ван Болином; и на той же террасе вдвоем с вождем.

Последнюю фотографию, где он вдвоем с Сунь Ятсеном, Чан, понятно, любил больше всего, и в дальнейшем она широко использовалась в гоминьдановской пропаганде. Эта фотография и вправду символична: молодой бравый офицер Чан в полной униформе с саблей на боку стоит справа от сидящего в плетеном кресле пожилого Сунь Ятсена. Видно, что начальник школы Вампу преисполнен решимости защищать вождя до последней капли крови.

Во главе школы Вампу

Переехав в Вампу, Чан и Дженни расположились в трех комнатах на втором этаже двухэтажного административного корпуса. Чан, как обычно, рано ложился спать и рано (в пять утра) вставал, делал зарядку в кровати, полчаса медитировал у открытого окна, быстро завтракал, а затем целиком отдавался работе. Он по-прежнему не умел сдерживать эмоции, часто впадал в истерику и, когда муштровал курсантов на утренних построениях, орал на них так, что его голос был слышен далеко вокруг. После муштры проводил заседания с офицерами и советскими специалистами, читал курсантам лекции по военным наукам, составлял расписание, определял программу, устанавливал жалованье преподавателям, беседовал с гоминьдановскими чиновниками, то и дело наведывавшимися в школу. Вмешательства в свою работу он, как всегда, не терпел. «Я надеюсь, что вы, мои старшие братья, — говорил он соратникам по Гоминьдану, — будете больше заниматься своими делами и меньше давать советов мне».

Дженни поначалу была его единственным помощником, но потом у Чана появились и другие секретари, уроженцы Чжэцзяна, его родной провинции. Старшим среди них был учитель Чана, 52-летний Мао Сычэн, младшим — 25-летний Чэнь Лифу, племянник его покойного «кровного брата» Чэнь Цимэя, выпускник Питсбургского университета, инженер-шахтер, симпатичный молодой человек с необычным для китайцев остреньким носиком. Другими секретарями были 35-летний Чэнь Булэй, выпускник Чжэцзянского университета, деловой и аккуратный, прекрасный журналист, и Шао Лицзы, низенького роста толстяк в больших круглых очках, получивший образование в католическом Университете «Аврора» в Шанхае и тоже обладавший незаурядным литературным талантом. В 1925 году, когда Шао стал секретарем Чана, ему было 43 года, и он уже пять лет являлся членом КПК. В 1926 году, однако, вышел из компартии по совету Чэнь Дусю — чтобы «непосредственно работать внутри Гоминьдана и отвлечь от себя всякое подозрение и чтобы в Гоминьдане завоевать доверие… Чан Кайши и играть положительную роль в едином фронте». Не зная об истинных причинах выхода Шао из партии, Чан доверял ему ответственные поручения. А вскоре Шао, подпав под влияние Чана, всерьез порвал с коммунистами, став одним из наиболее близких к Чан Кайши человеком.

Расходов по дому особых не было: ни за квартиру, ни за еду, которую Чан всегда делил с секретарями, он конечно же не платил, а денежное содержание получал немалое: 1500 китайских долларов в месяц (для того времени огромная сумма: к примеру, ежемесячная зарплата вождя КПК Чэнь Дусю, которую он получал из Коминтерна, составляла всего 30 китайских долларов). Чан посылал жене Фумэй на содержание старшего сына 50 китайских долларов; столько же, по-видимому, отправлял и Ечэн на обеспечение Вэйго. Так что Дженни могла откладывать деньги. (Позже, правда, она будет утверждать, что «зарплаты Чан Кайши… едва хватало на жизнь», во что слабо верится.)

Свободные вечера, по словам Дженни, они проводили вместе. Детей у них не было: позже Дженни будет винить в этом Чана, который якобы из-за гонореи остался бесплодным. О бесплодии Чана будут впоследствии писать и Джонатан Фенби, и некоторые другие его биографы, полностью доверявшие Дженни. А весной 1997 года с новым сенсационным рассказом о причинах бесплодия Чана выступит известный тайваньский художник Фань Гуанлин. Он будет утверждать, что генералиссимус вообще никогда не мог иметь детей, так как в возрасте четырех или пяти лет, сев случайно на горячую печь, обжег мошонку, после чего больное место сильно покусала собака, учуяв запах утиного жира, которым мать Чана смазала сожженную кожу. По словам художника выходит, что и старший сын Чана, Цзян Цзинго, — приемный. При этом он ссылается на интервью, которое за три года до своей кончины дал ему младший сын Чана, Вэйго, якобы узнавший об истории с печью и собакой от своей приемной матери Ечэн.

Однако все эти рассказы не подтверждаются документально. В дневнике Чан Кайши за 1928 год имеется запись о том, что его новая («любимая», как он написал) жена Сун Мэйлин, с которой он обвенчался 1 декабря 1927 года, в 1928 году забеременела, но 25 августа потеряла ребенка, из-за того что ночью ее напугали проникшие в дом бандиты. После выкидыша она уже не смогла иметь детей.

О том, что в 1928 году Мэйлин была беременна, вспоминает и ее племянница, старшая дочь Сун Айлин, Кун Линьи, которой в то время было 13 лет.

Как бы то ни было, почти все вечера Чан и Дженни «проводили тихо», и их уединение не нарушали детские крики. Ужин состоял из довольно простых блюд: риса, овощей, рыбы и иногда мяса, приготовленных по рецептам нинбоской кухни[24], — с добавлением изрядного количества уксуса. Чан запивал пищу кипятком: ни чая, ни вина он не употреблял. По заверениям Дженни, это тоже было связано с той самой дурной болезнью: якобы, заразив ее и чувствуя вину, он наложил на себя епитимью — никогда не пить ничего, кроме кипятка. То, что Чан всегда, вплоть до смерти, пил один кипяток, верно, но делал ли он это в память о Дженни, которую бросил в 1927 году, неизвестно.

Через несколько месяцев после открытия школы уединенная жизнь Чана и Дженни, однако, закончилась. Жена Ляо Чжункая, Хэ Сяннин, добрая и отзывчивая, возглавлявшая в ЦИК Гоминьдана женский отдел, привела к Дженни девочку-сироту, которой на вид было около двух лет. Девочка жила в больнице для бедных, поскольку родители отказались от нее при рождении. Эти люди были очень бедны и не могли себе позволить растить дочь: если бы родился сын — другое дело, а дочь в бедных семьях считалась обузой. Растишь, кормишь ее, а пришел срок — отдавай замуж, в чужую семью. Сердобольная Ляо, относившаяся к Дженни как к младшей сестре, а к Чану — как к брату, предложила им удочерить сироту. И те обрадовались. Чан дал приемной дочери детское имя Пэйпэй, что значит «Подружка» и официальное имя Цзян Яогуан (Цзян «Райский свет»). Так в школе Вампу появилась симпатичная «курсантка»: и Чан, и Дженни не могли на нее нарадоваться.

В 1924 году в Кантоне, в том числе в Военной школе Вампу, работали не менее двадцати советских военных специалистов. Школа стала важнейшим источником кадров для гоминьдановской «партийной» армии, которая в будущем получит название Национально-революционной (НРА). Будучи начальником школы, Чан должен был общаться с советскими специалистами ежедневно, но уже не выражал по этому поводу недовольства: как и советовал Сунь, он просто «надевал на них ярмо», используя их боевой опыт и знания, а также немалые средства, которые советское правительство вкладывало в школу. В дополнение к 900 тысячам рублей Москва не раз только в течение 1925 года перечисляла на «поддержание школы Вампу» огромные суммы: то 100 тысяч, то почти 400 тысяч рублей. Если учесть, что кантонское правительство в первое время тратило на школу лишь 30 тысяч китайских долларов в месяц, то значение советской помощи трудно переоценить.

С мая по июль 1924 года группу советских специалистов возглавлял Павел Андреевич Павлов (командовавший корпусом в годы Гражданской войны в России). Но по трагической случайности он погиб на реке Дунцзян (Восточная) возле города Шилун недалеко от Кантона: при переходе с лодки на корабль сорвался в воду и утонул. В октябре на его место прибыл новый главный военный советник — Василий Константинович Блюхер, крупный военачальник, будущий Маршал Советского Союза. С ним Сунь Ятсен обдумывал планы военных кампаний, которые должны были объединить под правлением Гоминьдана весь Китай. Блюхер оставался в Кантоне до июля 1925 года, после чего вернулся в Советский Союз на лечение.

Василий Константинович работал в Китае под псевдонимом Зой Всеволодович Галин (Зоя и Всеволод — имена его детей, а Галина — имя их матери, с которой он, правда, развелся перед поездкой в Китай). Чан Кайши быстро наладил хорошие отношения с этим красивым и умным человеком, почти ровесником, в чем-то похожим на него самого: они были почти одного роста, только Блюхер чуть плотнее, да к тому же и тот и другой носили небольшие усы. Более того, вскоре после знакомства Чан, как и Блюхер, тоже стал брить голову. Генерал Галин сделался основным военным советником Чана в школе Вампу, а позже во всей гоминьдановской армии. «Среди других советских генералов он <Блюхер>, по моему мнению, выделялся не только как способный офицер, но и как приветливый и рассудительный человек… между нами все шло гладко», — вспоминал Чан.

Блюхер тоже высоко ценил Чана. Вот некоторые характеристики: «Один из преданнейших д-ру Суню, лучший из партийных генералов… наиболее компетентный… Считался лучшим администратором… Д-р Сунь питал к нему большое уважение, и Чан Кайши единственный из генералов, который был близко связан с доктором Сунем даже в частной жизни. Внешне он резко выделяется среди остальных своей военной выправкой, а манера держаться обнаруживает в нем в полном смысле военного начальника. Отличает его также личная работоспособность. Требовательный к себе, он также требователен и к своим подчиненным, поэтому школа отличается наличием в ее стенах твердой стальной дисциплины… Общее мнение ЦИК Гоминьдана аттестовало его не только как хорошего партийца, но и как широко политически развитого человека».

При этом Блюхер замечал и негативные стороны Чана: «Самовлюбленный до крайности, он считал себя во всех отношениях выше других и признавал авторитетом для себя одного лишь Суня. Упрям, и если ему взбредет в голову идея, а они у него рождаются часто, то столкнуть его с прямого решения или изменить “идею” бывало трудно, а делать это приходилось так, чтобы измененное решение преподнести ему как его собственное». Блюхер отмечал также «отсутствие у Чан Кайши хорошего оперативного анализа обстановки».

Помимо советских военных специалистов Чан часто встречался с главным политическим советником Гоминьдана Бородиным, одновременно выполнявшим вместо Маринга обязанности представителя Коминтерна в Китае. Это был высокий, широкоплечий мужчина сорока лет «с головой льва» и «пышными усами моржа». Он считался крупнейшим авторитетом по всем вопросам революции и «производил впечатление на всех в Китае как человек исключительно высокого калибра»: ведь он был членом большевистской партии с 1903 года и хорошо знал Ленина и Сталина. Говорил он басом, «медленно и четко», «обладал магнетизмом огромной силы» и никогда не терял «чувство собственного достоинства».

Но его магнетизм не действовал на Чан Кайши. Все вопросы, связанные со школой Вампу, он, как правило, решал сам, советуясь только с Сунь Ятсеном и Блюхером. Вторым человеком в школе после Чана был представитель партии Ляо Чжункай, но он мало времени проводил в ее стенах, так как одновременно являлся членом ЦИК, министром финансов кантонского правительства, заведующим рабочим, а потом и крестьянским отделами Центрального исполкома, а также губернатором Гуандуна. В основном он оказывал Чану материальную помощь, изыскивая необходимые для школы средства, а потому курсанты звали его «школьной мамашей».

Политической работой занимался политотдел школы, во главе которого Чан поставил знакомого нам Дай Цзи-тао, своего «кровного брата». К тому времени Дай, серьезно увлекавшийся марксизмом на рубеже 1920-х годов, утратил коммунистические иллюзии, став ревностным буддистом. «Привлечение в партию <Гоминьдан> коммунистов — только приправа, уксус, но не настоящая еда», — стал говорить он, сделавшись одним из вождей правых гоминьдановцев, считавших коммунистов не заслуживающими доверия и требовавших либо их исключения, либо растворения в ГМД. (Вождем левого крыла Гоминьдана в то время был Ляо Чжункай, безоговорочно поддерживавший союз с компартией; лидером средних кругов считался Ху Ханьминь.)

Метаморфоза с Дай Цзитао произошла осенью 1922 года, когда он сошелся с симпатичной Чжао Вэньшу, племянницей своей волевой супруги. Сойдясь же, страшно обеспокоился, что супруга все узнает, и даже попытался наложить на себя руки, но неудачно. После чего ему было видение. Отправившись в путешествие по Янцзы, он неожиданно увидел светящийся белый круг — свет Будды, и к нему вернулось страстное желание жить. Он ушел от жены к ее племяннице, уверовал в буддизм и отказался от материализма. Правда, по-прежнему робея перед женой, он вступит в законный брак с Вэньшу только после смерти своей супруги, в 1944-м, за год до собственной кончины (он все-таки покончит с собой, но по другим причинам). И это даже несмотря на то, что в 1926 году Вэньшу родит ему дочь.

К середине осени 1924 года в школе насчитывалось 62 строевых офицера-инструктора и 131 человек административного состава. Курсантов, проходивших шестимесячный курс обучения, было 1062 человека. Первый набор (613 курсантов) поступил в школу в середине мая 1924 года и окончил ее в декабре, второй (449 человек) — в октябре 1924 года и окончил обучение летом 1925 года. До октября 1926 года школу окончили еще два набора курсантов (3875 человек). То есть к тому времени через школу прошли 4937 курсантов.

В середине октября 1924 года курсанты были впервые использованы в боевой операции. Они приняли участие в подавлении антиправительственного мятежа шантуаней (боевых охранных отрядов кантонских торговцев). В народе их звали «бумажными тиграми», хотя на деле шантуани были довольно сильны и многочисленны: по разным данным, их насчитывалось то ли шесть, то ли 12 тысяч, то ли даже 25–27 тысяч человек. Подчинялись они Генеральной торговой палате города.

Конфликт между Сунь Ятсеном и купцами Кантона начался еще в мае 1924 года, когда правительство ввело новые налоги, но тогда дело ограничилось забастовкой торговцев. Сунь отменил ряд налогов и стал даже заигрывать с шантуанямш. нанес им визит, вручил знамя. Однако конфликт продолжал тлеть. По городу ползли упорные слухи, что шантуани готовы поддержать генерала Чэнь Цзюнмина, если тот решится напасть на Кантон, и это не могло, конечно, не вызывать опасений Суня.

Конфликт обострился в начале августа, когда в Кантон прибыл норвежский пароход «Хав» с оружием, заказанным главой Генеральной торговой палаты: пять тысяч винтовок, три тысячи пистолетов маузер и 500 тысяч патронов. Сунь страшно разволновался, потребовав от Чана захватить оружие и складировать его в школе Вампу. Что Чан и сделал, надо думать, с большим удовольствием: в то время в школе почти не было вооружения, имелось только 330 винтовок. Разумеется, шантуани запротестовали, даже обратились к представителям иностранных держав с просьбой о помощи, но Сунь закусил удила, решив покончить с внутренней оппозицией. И Чан его полностью поддержал.

Так что именно Сунь спровоцировал «бумажных тигров» на мятеж 10 октября 1924 года. Характерно, что восстание произошло через два дня после того, как советское военное судно «Воровский», прибывшее из Ленинграда в Вампу, доставило Суню, а точнее Чану, несколько артиллерийских орудий со снарядами, восемь тысяч винтовок, десять тысяч пистолетов и патроны. А 9 октября Чан, до того не желавший и слышать об уступках шантуаням, получил приказ Суня и Ху Ханьминя выдать им часть конфискованного вооружения, и именно в тот момент, когда шантуани стали разгружаться в порту, к ним подошла колонна проправительственных демонстрантов, что, собственно, и вызвало столкновения.

Сунь спешно приказал Чану организовать Революционный комитет «для решения различных чрезвычайных дел», призвав во всем «учиться у России». Он также потребовал раздать оружие «тем отрядам наших товарищей, которые готовы уничтожать предателей моего дела». Командующим войсками Ревкома стал сам Чан. Он же вошел в руководящую тройку этого нового органа наряду с Сунем, ставшим его председателем (14 октября Суня на этом посту сменил Ху Ханьминь), и Ляо Чжункаем, занявшим пост секретаря. В городе было объявлено военное положение, и 15 октября мятеж был жестоко подавлен. Весь западный пригород Кантона, где окопались шантуани, был разграблен, треть его — сожжена.

Эта победа укрепила положение не столько Суня, сколько Чана, который 11 ноября был назначен секретарем военного отдела ЦИК Гоминьдана. Тем более что вскоре после разгрома «бумажных тигров», в середине ноября 1924 года, Сунь уехал из Кантона в Пекин, и как оказалось, навсегда. Поводом для поездки стало полученное им приглашение участвовать в мирной конференции по объединению страны, полученное в конце октября от маршала Фэн Юйсяна, бывшего подручного У Пэйфу, милитариста, державшего в руках Северный и Центральный Китай. В октябре 1924 года Фэн выступил против своего патрона, объявив себя сторонником Сунь Ятсена. Он переименовал свою армию по типу суневской партии Гоминьдан в Гоминьцзюнь (Националистическая армия), занял Пекин и призвал к прекращению гражданской войны. Тогда же он обратился за помощью к СССР, и вскоре к нему прибыли несколько десятков советских советников, а затем поступило вооружение на сумму свыше шести миллионов рублей. Личность Фэна давно была овеяна ореолом борца с традиционными конфуцианскими устоями китайского общества. Еще в 1913 году он отошел от веры предков и принял христианство в его методистском истолковании[25]. После этого окрестил всех своих солдат из брандспойта, запретив им употреблять спиртные напитки, курить опиум и притеснять народ.

13 ноября 1924 года Сунь вместе с женой Сун Цинлин отплыл из Кантона. В поездке его сопровождал Ван Цзинвэй с супругой. Проводы превратились «в грандиозную для Кантона демонстрацию населения». Блюхер вспоминал: «Весь Кантон до беднейшего сампана[26] украсился флагами Гоминьдана. Улицы города перекрещены бесконечным количеством арок. Перед Сунем проходят десятки тысяч демонстрантов, восторженно его приветствуя. Демонстранты охвачены таким революционным энтузиазмом, какого Кантон еще не видел… Кантон живет необычайным темпом. Всюду митинги, собрания… Целый ряд революционных организаций рабочих, военных и студентов выпускают воззвания к стране с требованием поддержки доктора Суня на Севере».

Все члены кантонского правительства пришли в порт пожелать вождю илу пиньань (счастливого пути). Были, разумеется, и Чан с Дженни, которые вместе с Ху Ханьминем и Бородиным проводили Суня и Сун Цинлин до Вампу. Там чета Суней и чета Ванов провели ночь, а затем вместе с Ляо Чжункаем отплыли в Гонконг. Перед прощанием, судя по воспоминаниям Чан Кайши, Сунь сказал ему: «Я еду в Пекин, чтобы там продолжать нашу борьбу. Я не уверен, смогу ли вернуться. Но после того как я почувствовал, какой дух веет в этой школе, я знаю, что ее курсанты смогут продолжить мое дело революционной борьбы, а поэтому моя душа будет спокойна, даже если со мной что-нибудь и случится». По словам Чана, Бородин от имени правительства СССР пригласил Суня после поездки в Пекин посетить Россию, но Сунь, посоветовавшись с Чаном, заявившим, что «он против такого путешествия», по существу отклонил предложение.

В качестве секретаря Сунь Ятсена в Пекин отправился Дай Цзитао. На освободившееся место начальника политотдела Вампу Чан назначил заместителя Дая, 26-летнего коммуниста Чжоу Эньлая, в сентябре 1924 года прибывшего в Кантон из Франции, где он организовывал коммунистическое движение среди китайских эмигрантов. С этим молодым интеллигентным человеком, прекрасным организатором и эрудитом, да к тому же исключительно скромным, он вскоре наладил отличные отношения.

Вообще у Чана в то время никаких проблем с коммунистами не было. И члены КПК, и советские советники по-прежнему считали его крайне левым, даже «прокоммунистом». Поэтому Бородин, например, настаивал, чтобы в работе по реорганизации гоминьдановской армии «упор» делался «на развитие только <школы> Вампу». С ним полностью согласен был Чжоу Эньлай. Осенью 1924 года Бородин и китайские коммунисты приняли решение «поднять статус генерала Чан Кайши, чтобы силы Вампу могли развиваться более быстрыми темпами».

Как же они ошибались! Да, Чан Кайши все еще разделял левые настроения, по-прежнему ненавидя «мироедов», но, как справедливо пишет Дженни (и уж в этом она не ошибается), «Лысый Чан» (так его звали в то время за привычку брить голову) заигрывал с коммунистами в основном потому, что ему позарез нужно было советское оружие, чтобы окончательно раздавить своего кровного врага Чэнь Цзюнмина. Как мы помним, Чан всегда был «агрессивным, упрямым, легко ранимым, неуправляемым и быстро воспламеняющимся». А количество обид, реальных и мнимых, нанесенных ему генералом Чэнем, привело к тому, что Чан уже готов был пойти на союз с кем угодно, только бы уничтожить врага, который, отступив из Кантона, чувствовал себя вполне вольготно на своей родине в Восточном Гуандуне. Оружие и советники из СССР могли помочь Чану установить свою власть и в самом Гоминьдане в случае, если бы Сунь, не дай Бог, скончался.

Вот почему он «дружил» с коммунистами на протяжении 1924–1925 годов, стремясь «утилизировать» компартию, а также советских советников и массы. И он сам, и его курсанты, и инструкторы носили красные галстуки, его речи в Вампу и вне ее изобиловали клятвами верности Советской России и мировой революции, а опирался он исключительно на советских советников, «предоставив им», по словам Блюхера, «реальную власть в школе». Более того, политическую работу в школе Вампу «в основном осуществляли члены КПК, составлявшие большинство среди политических инструкторов». Копируя опыт Красной армии, Чан ввел в войсках, сформированных из курсантов, институт политкомиссаров и даже предоставил последним «контроль над оперативными приказами, что выравнивало… их в правах с командирами». Наконец, он разрешил организовать в школе коммунистический «Союз молодых воинов», правда, уравновесив его гоминьдановским «Обществом по изучению суньятсенизма», ставшим оплотом правых курсантов.

Между тем в конце декабря 1924 года Сунь Ятсен через Шанхай, Нагасаки и Тяньцзинь прибыл в Пекин. Поездка по морю утомила его, еще в Тяньцзине он почувствовал себя плохо. После обследования оказалось, что у него рак печени. Он слег и в течение двух с половиной месяцев мог жить только за счет впрыскивания морфия. 11 марта Сунь подписал завещание, составленное с помощью Ван Цзинвэя, а также послание Советскому Союзу, написанное Бородиным. Он призвал Гоминьдан «продолжать работу в области национально-революционного движения, чтобы Китай смог сбросить с себя ярмо, навязав которое империалисты низвели его до положения полуколониальной страны», и велел «партии и впредь укреплять сотрудничество» с СССР. После этого, взглянув на присутствующих, он с трудом произнес:

— Я умираю. Не забывайте, что кругом враги, не забывайте об опасности. Не уступайте врагу.

Сун Цинлин, стоявшая у его постели, громко плакала.

— Когда я умру, — сказал он Ван Цзинвэю, — похороните меня на Лилово-<золотой> горе в Нанкине[27], так как Нанкин — это город, где было создано временное правительство.

Таким образом, революция 1911 года не будет забыта. Кроме того, мое тело должно быть навечно забальзамировано по современной методике.

«Он хотел, чтобы народ помнил его», — пишет в мемуарах находившаяся у его постели жена одного из его соратников — Ляо Чжункая.

Впав в забытье, Сунь повторял:

— Мир… борьба… спасение Китая.

Вождь революции умер в 9 часов 10 минут утра 12 марта 1925 года на пятьдесят девятом году жизни.

Борьба за наследие Сунь Ятсена

После смерти Сунь Ятсена в Гоминьдане вспыхнула борьба за власть между фракциями, но очень скоро правые потерпели поражение. Формально преемником Суня стал центрист Ху Ханьминь, которого сам вождь перед поездкой в Пекин назначил вместо себя исполняющим обязанности генералиссимуса. Ху стал председателем Политкомитета ЦИК Гоминьдана — высшего органа власти, координировавшего и возглавлявшего работу как партии, так и правительства. Политкомитет был создан еще в июле 1924 года, через шесть месяцев после I съезда Гоминьдана, когда Сунь Ятсен под влиянием большевиков решил организовать в своей партии нечто вроде всевластного советского Политбюро. Сунь и стал его первым председателем. Во властной иерархии Политический комитет занимал более высокое место, чем Постоянный комитет ЦИК, образованный в январе 1924 года и занимавшийся только партийными делами.

Фактически, однако, власть сконцентрировалась в руках четырех человек: Ху Ханьминя, Ван Цзинвэя, Ляо Чжункая и Бородина. Сильной фигурой был и командующий Кантонской армией генерал Сюй Чунчжи, близкий по политическим взглядам к Ху Ханьминю. Немалым авторитетом пользовался и Чан. В отсутствие Суня союзнические отношения между Гоминьданом, СССР и маршалом Фэн Юйсяном продолжали укрепляться.

В то время когда Сунь Ятсен умирал, Чан находился на востоке Гуандуна, где с февраля 1925 года верные Су-ню войска участвовали в Восточном походе против Чэнь Цзюнмина. Узнав о кончине учителя, Чан тут же опубликовал некролог, а также подписал наряду с Ван Цзинвэем и Ху Ханьминем обращение ко всем товарищам по партии, поклявшись выполнить последнюю волю вождя и довести революцию до конца.

В Восточном походе принимали участие и отряды курсантов школы Вампу, которых гоминьдановцы в конце октября 1924 года стали называть партийной армией, а их враги — «русской Красной армией». Курсанты составляли два полка, входившие в так называемую Южную группу войск Восточного фронта, находившуюся под командованием генерала Сюй Чунчжи. Сюю помогал Блюхер, а Чану — военный советник Василий Андреевич Степанов, оставивший о нем характерные воспоминания: «Чан Кайши <—> необычный человек со своими особенностями, наиболее отличительной из которых является жажда славы и власти и страстное желание стать героем Китая. Он заявляет, что выступает не только за китайскую национальную революцию, но и за мировую революцию… Для достижения этой цели необходимы власть и деньги. Но он не алчет денег и не стремится к личному обогащению… Чан очень решительный и упорный. В сравнении с обычными китайцами, он невероятно целеустремлен… Но он не свободен от подозрительности и зависти. Никому и ни о чем не позволено с ним спорить или брать на себя его обязанности».

В конце марта 1925 года Южная группа разгромила войска Чэнь Цзюнмина, установив контроль кантонского правительства над восточной частью провинции Гуандун, и в начале апреля Чан вернулся в Кантон, в котором, как и при Суне, революционная жизнь била ключом: «Повсюду вдоль дорог и улиц красовались разноцветные революционные лозунги. На перекрестках развевались транспаранты, написанные красной краской на белых полотнищах… Двери большинства зданий профсоюзов и других массовых организаций были также пестро разукрашены».

В то же время в городе по-прежнему квартировали отнюдь не революционные гуансийские и юньнаньские войска, которые, как мы помним, в январе 1923 года за 400 тысяч китайских долларов выгнали из Кантона Чэнь Цзюнмина, приведя к власти Сунь Ятсена. Численность их составляла 25 тысяч солдат и офицеров (пять тысяч гуансийцев и 20 тысяч юньнаньцев). За время нахождения в Кантоне они обложили данью все игорные дома и опиокурильни, установив контроль над наркотрафиком из Кантона в Юньнань, и начали вести себя с местным населением как захватчики, грабя и унижая кантонцев. После смерти Суня гуансийцы и юньнаньцы стали стремиться к полной власти в городе, подняв кампанию против засилья «коммунистов», под которыми имели в виду не только членов КПК, но и Ляо Чжункая, и даже Ху Ханьминя. Некоторые офицеры-юньнаньцы даже выступали за арест генералиссимуса Ху.

В конце апреля Блюхер, Ляо Чжункай и Чан Кайши наметили основные контуры операции против новых врагов, представлявших, по словам советского посла Карахана, «даже большую опасность, чем Чэнь Цзюнмин». И в начале июня «партийная армия» Чана при поддержке других лояльных ЦИК Гоминьдана войск наголову разгромила юньнаньцев и гуансийцев. В плен попали шестнадцать с половиной тысяч солдат и пятьсот офицеров, а их генералы бежали в Гонконг. «Победа кантонского правительства была несомненно заслугой курсантов Вампу», — сообщал в Вашингтон генеральный консул США в Кантоне.

Вскоре после этого к власти в Гуаней пришла новая группа военных во главе с молодыми генералами Ли Цзунжэнем и Бай Чунси (первому было 35 лет, а второму — 32 года), получившая название «новая гуансийская клика». Летом 1925 года эти генералы при посредничестве уроженца Гуаней, начальника учебного отдела школы Вампу гоминьдановского генерала Ли Цзишэня установили союз с Гоминьданом, объединив таким образом Гуаней с Гуандуном.

Между тем в Китае наблюдался бурный подъем национального движения, характеризовавшийся усилением антиколониальной борьбы рабочих и студентов. 30 мая 1925 года в Шанхае начались антиимпериалистические волнения, охватившие вскоре почти все города страны. В тот день английские полицейские на Нанкин-роуд в центре Международного сеттльмента расстреляли толпу китайцев.

Шанхайская бойня положила начало новому патриотическому подъему. В стране фактически началась антиимпериалистическая революция.

Революционная волна достигла и Кантона. 19 июня, вскоре после разгрома юньнаньцев и гуансийцев, рабочие Кантона и Гонконга забастовали. Они были поддержаны трудящимися англо-французской концессии (колонии) Шамянь, расположенной на небольшом одноименном острове в бухте Белого Гуся в юго-западной части города, в том месте, где река Чжуцзян разделяется на два рукава. 23 июня рабочие, студенты, торговцы и курсанты Вампу, всего несколько десятков тысяч человек, организовали рядом с этой концессией демонстрацию под лозунгами «Отомстим за кровь убитых соотечественников!» и «Долой империализм!». Кто-то выстрелил (по всей вероятности, провокатор), в ответ полицейские сеттльмента открыли огонь. Они были поддержаны артиллерийскими залпами стоявших на рейде иностранных кораблей. В итоге на набережной Чжуцзяна у моста, соединяющего восточный квартал Шамяня с китайским районом Кантона, остались лежать 52 убитых и 178 тяжелораненых демонстрантов. Среди убитых было 20 курсантов Вампу. В Шамяне был убит один француз, а несколько других иностранцев — ранено.

В ответ на новое убийство китайцев началась всеобщая гонконг-кантонская забастовка: бросили работу более 250 тысяч человек, после чего начался массовый исход рабочего люда из Шамяня и Гонконга в Кантон и окрестные города и деревни. Гоминьдановское правительство стало оказывать стачечникам посильную помощь. Была объявлена блокада Гонконга и Шамяня, под руководством рабочего отдела ЦИК Гоминьдана сформирован Гонконг-Ша-мяньский стачечный комитет.

1 июля на базе кантонского кабинета министров был официально образован новый кабинет, амбициозно назвавший себя Национальным правительством Китайской Республики. Председателем его стал Ван Цзинвэй, министром иностранных дел — Ху Ханьминь, министром финансов — Ляо Чжункай, военным министром — Сюй Чунчжи.

Генерал Сюй, очевидно, от имени Ван Цзинвэя, рекомендовал и Чану войти в правительство, но тот отклонил предложение: «Тот командующий, который непосредственно подчиняется правительству, не должен входить в <само> правительство». В итоге 3 июля Чана включили только в состав Военного совета, сформированного также под председательством Ван Цзинвэя. Помимо него и Вана в Военный совет вошли Ху Ханьминь, Ляо Чжункай, генерал Сюй, генерал Тань Янькай, бывший губернатор Хунани — миллионер и член Гоминьдана с 1912 года, «уверенный в себе, уравновешенный и интеллигентный» человек, генерал Чжу Пэйдэ, новый командующий юньнаньскими войсками и министр вооружений и материального снабжения войск, и У Чаошу, новый мэр Кантона, известный дипломат и юрист, получивший образование на Западе.

У Чаошу был единственным из членов руководства, который знал западноевропейское и американское право, а это было особенно важно в условиях подъема антиимпериалистического движения в стране.

По мере того как позиции Чан Кайши в гоминьдановской верхушке все более укреплялись, становились заметны трения между ним и военным министром Сюй Чунчжи. В разговоре с Блюхером Чан даже как-то высказал недовольство генералом Сюем, заметив, что Сюй — человек, «с которым вы, работая десять лет и считаясь его другом, на одиннадцатом году можете оказаться выброшенным им из круга своих друзей и оказаться дураком (так в тексте. — A. IL)». Командующий Кантонской армией, много лет покровительствовавший Чану, становился явно не нужен ему, тонкому интригану и далеко не посредственному политику. Более того — мешал ему, стоя на пути к высшей власти.

И тут огромную помощь Чану оказал Бородин: будучи абсолютно убежден в прокоммунистических настроениях Чана, он полностью поддержал его в подковерной борьбе с Сюем. В отличие, кстати, от Блюхера, который, при всем уважении к Чан Кайши, настаивал на поддержке генерала Сюй Чунчжи как военного руководителя. По словам хорошо осведомленного члена руководства КПК Чжан Готао, «дело было передано на усмотрение Москвы, которая отвергла точку зрения Галина (то есть Блюхера. — А. П.)». Последний выехал в Москву.

А советские представители в Китае поставили вопрос об увеличении «дивизии Вампу и, если позволят обстоятельства и силы довести ее к 1 января 1926 г. до 20–30 тысяч[28]… Если это удастся сделать, то в руках гоминьдановского правительства будет армия, которая совершенно свободно сможет угрожать долине р<еки> Янцзы». Примерно в то же время Политбюро ЦК большевистской партии приняло решение выделить до 1 октября 1925 года на формирование в Кантоне двух новых дивизий и перевозку для них вооружения 477 тысяч рублей. То есть с помощью советских товарищей Чан продолжал наращивать силы.

Он все больше нравился русским своей левизной. Тем более что после того, как двадцать его курсантов остались лежать у моста в Шамянь, сраженные пулями англичан, его антиимпериализм достиг апогея. Дневник Чана в то время буквально запестрел антибританскими записями (они прекратятся только после 7 сентября 1926 года, вскоре после взятия его войсками, участвовавшими в Северном походе, города Ханькоу на реке Янцзы). «Идиоты и варвары англичане считают китайцев мусором и бессмысленно уничтожают их», — написал он 23 июня 1926 года, выплескивая свою ненависть на страницы дневника. И с тех пор в течение 77 дней почти каждую запись начинал с проклятия англичанам: «Надо убить всех английских врагов… Я вас убью, английские враги!» и т. п. Общее число записей — 494(!).

Не только Чан Кайши, но и многие другие руководители Гоминьдана испытывали в то время все возраставшее негодование по отношению к англичанам. Помимо прочего, именно английские власти в Гонконге, контролировавшие китайские таможни, не давали ни Сунь Ятсену, ни его преемникам получать ту часть таможенных налогов, которая превосходила суммы, собираемые англичанами в счет уплаты контрибуции, наложенной на Китай неравноправными договорами. Эту излишнюю часть налогов они отсылали в Пекин, поскольку именно пекинское правительство было международно признанным. Все попытки гоминьдановцев получить эту часть таможенных сборов оказывались безрезультатными. А тут еще расстрел!

С происками английских властей Гонконга многие вожди Гоминьдана связали и новое событие, тоже потрясшее весь город. 20 августа в 9 часов 50 минут утра у ворот ЦИК Гоминьдана был застрелен Ляо Чжункай. Он торопился на заседание и, едва выйдя из машины, пал, сраженный четырьмя пулями наемных убийц. По дороге в больницу он скончался.

Через несколько часов после убийства было созвано совместное заседание ЦИК, правительства и Военного совета, на котором по предложению Бородина был образован Особый комитет в составе трех человек: Ван Цзинвэя, генерала Сюя и Чан Кайши для расследования преступления. Бородин и Виктор Павлович Рогачев (исполнявший в отсутствие Бородина обязанности главного военного советника) стали советниками Особого комитета, сконцентрировавшего всю полноту власти в Гоминьдане. В Кантоне было объявлено военное положение.

То, что за спиной убийц «стояли англичане», ни у кого из членов комитета, похоже, не вызывало сомнений. Ляо был ярким вождем левого крыла Гоминьдана, так кому же, как не империалистам, была выгодна его смерть? Чан указал на англичан как на организаторов убийства сразу после смерти Ляо! Подозрительно быстро установили «заказчиков убийства» и в самом Гоминьдане: подозрение пало на младшего двоюродного брата Ху Ханьминя и близких к нему людей. Все они принадлежали к правым, то есть являлись оппонентами Ляо в партии, так что левые тут же «раздули слух о причастности к преступлению правого крыла».

К сожалению для членов Особого комитета, почти все подозреваемые фигуранты бежали в Гонконг. Арестовать удалось только бывшего секретаря Ху Ханьминя. Бородин немедленно потребовал арестовать и самого Ху, и того посадили под домашний арест в школе Вампу. Для порядка арестовали и начальника Управления общественной безопасности (УОБ) Кантона, тоже, кстати, члена правого крыла. Правда, потом и Ху, и начальника отпустили: то ли улик не хватило, то ли по каким-либо другим причинам. Говорят, за начальника УОБ вступился Чан Кайши, а за Ху — то ли он же, то ли очень разнервничавшийся от случившегося Ван Цзинвэй. Чан позже уверял, что именно он, Чан, «решил судьбу господина Ху… И Бородин, и Ван Цзинвэй, и Жувэй <Сюй Чунчжи> считали, что надо воспользоваться моментом и “уничтожить Ху”, но я решительно воспротивился». Ван Цзинвэй же говорил, что это он спас Ху, защитив его от кровожадного генерала Сюя. А Сюй впоследствии рассказывал Ху, что тот не был убит только благодаря его заступничеству. (Последнее вряд ли правда: известно, что Сюй ненавидел Ху Ханьминя, которого, кстати, многие в руководстве Гоминьдана не любили за высокомерие.) 22 сентября Ху был отправлен в почетную ссылку — в Москву, представителем ЦИК Гоминьдана. Бородин был этому очень рад: он «надеялся, что Коминтерн задержит Ху Ханьминя и не допустит его возвращения в Китай».

В итоге перед спешно созванным особым военным трибуналом предстал единственный подозреваемый: бывший секретарь Ху Ханьминя. Тройка судей-непрофессионалов (все они были генералами, а не юристами) не смогла, по существу, доказать его вину. Обвиняемый решительно отверг свою причастность к убийству. Тем не менее его заточили в крепость на острове Хумэнь, недалеко от Вампу, где он просидел два с половиной года, до весны 1927-го, когда Чан Кайши разорвал единый фронт с коммунистами. В день освобождения правые гоминьдановцы встречали его у ворот крепости как героя.

Еще одним результатом «дела об убийстве Ляо Чжункая» стало устранение от власти члена Особого комитета генерала Сюя. В ходе следствия выяснилось, что с «заговорщиками» был тесно связан его подчиненный, командир 1-й гуандунской дивизии. «Партийная армия» Чана тут же разоружила эту дивизию, после чего сам Сюй потерял доверие и Вана, и Чана, и Бородина. К генералу Сюю, известному бонвивану и пьянице, имелось немало претензий и помимо этого. В начале июня 1925 года, например, находясь на востоке Гуандуна, он самовольно покинул расположение войск, уехав в Кантон лишь потому, что ему стало скучно в провинции. И, казалось, совсем не расстроился, когда узнал, что после его дезертирства генерал Чэнь Цзюнмин отвоевал все, что он сам и Чан захватили в ходе Восточного похода за два месяца до того.

В общем все было одно к одному. Чан со своими курсантами окружил резиденцию генерала Сюя и от имени правительства предложил последнему «на год» (по другим данным — «на три месяца») уехать в Шанхай — отдохнуть. Но после его отъезда, в середине октября 1925 года, переформировал Кантонскую армию, переподчинив себе большую часть войск генерала Сюя. Обманутый Сюй и его соратники были, конечно, вне себя, и младший двоюродный брат Сюя даже попытался убить Чана, но ему помешали охранники Чан Кайши.

Таким образом бывшие члены высшего руководства Гоминьдана — центристы Ху Ханьминь и Сюй Чунчжи — оказались удалены из Кантона. Кто же в итоге выиграл от этого, как и от смерти Ляо Чжункая? Только два человека: Ван Цзинвэй, которого Бородин характеризовал как самого преданного, самого энергичного работника, и Чан Кайши, «определенно зарекомендовавший себя приверженцем… крайне левого течения в Гоминьдане». Конечно, убийство Ляо было выгодно многим, в том числе и правым, но последние ничего от этого не получили. Напротив, их позиции ослабели. А в Гоминьдане, по выражению крайне довольного этим Бородина, установилась левая «революционная диктатура» Вана и Чана. Стояли ли Ван, Чан и Бородин за убийством Ляо, никто не знает, но то, что эту трагедию они хорошо использовали, чтобы устранить от власти центристов и правых вождей, — несомненно. «Мы убрали Сюй Чунчжи, Ху Ханьминя», — признавал Бородин и добавлял, что ЦК КПК принял решение «подготовить военно-политические силы для неизбежной борьбы» с правительством Ху Ханьминя еще в мае 1925 года.

Все эти события хорошо укладывались в политическую линию Москвы в Китае, которую собственно Бородин и должен был проводить: она была направлена на то, чтобы, превратив КПК внутри Гоминьдана в массовую политическую организацию, радикально изменить классовый состав самого ГМД путем захвата власти левыми гоминьдановца-ми и коммунистами. В рамках этой политики члены КПК обязаны были воспользоваться своим пребыванием в Гоминьдане и превратить эту организацию в как можно более левую, а именно — в «народную (рабоче-крестьянскую) партию» путем вытеснения с руководящих постов, а затем и исключения из Гоминьдана «представителей буржуазии». После этого им предстояло подчинить своему влиянию «мелкобуржуазных» союзников, чтобы в конце концов установить «гегемонию пролетариата» в Китае — не напрямую через компартию, а через Гоминьдан. Эту линию Коминтерн взял на вооружение весной 1925 года под давлением Сталина. И осенью того же года первые успехи в реализации этой линии были, как видим, налицо.

Обескураженные правые пытались было расколоть Гоминьдан, созвав 23 ноября в предместье Пекина — в Сиша-ни (Западные холмы), в храме Лазурных облаков, где временно покоился гроб с забальзамированным телом Сунь Ятсена, — сепаратное совещание, названное «сишаньцами» 4-м пленумом ЦИК ГМД. Четырнадцать известных гоминьдановских руководителей потребовали исключения коммунистов из Гоминьдана, удаления Бородина и переноса ЦИК партии из Кантона в Шанхай. Идеологом правых был знакомый нам Дай Цзитао, издавший летом 1925 года два теоретических труда: «Философские основы сунь-ятсенизма» и «Национальная революция и Гоминьдан». В них Дай обвинял коммунистов в «паразитировании» на теле ГМД, раздувании классовой борьбы, провоцировании внутригоминьдановских конфликтов и переманивании левых гоминьдановцев в компартию.

Дай также написал длинное письмо своему «кровному брату» Чан Кайши, предупреждая его об опасности сотрудничества с КПК. Но Чан, как Ван Цзинвэй и многие другие руководители Гоминьдана, поддержанные коммунистами, выступил против «сишаньцев». Чан даже вспомнил, что Сунь якобы сказал ему: «Мнение Бородина есть мое мнение. Его мнение должно быть испрошено по всем политическим вопросам». Затея с 4-м пленумом провалилась. Но «сишаньцы» обосновались в Шанхае, начав публиковать свои антикоммунистические статьи в местной газете «Миньго жибао» («Народ»).

Между тем осенью 1925 года национальное правительство Китая начало Второй восточный поход против генерала Чэнь Цзюнмина. Главнокомандующим был теперь Чан, а его советником — Рогачев. Накануне похода, 26 августа, находившиеся в распоряжении Гоминьдана войска были реорганизованы и сведены в единую Национальнореволюционную армию (НРА), которую составляли шесть корпусов (позже, в марте 1926 года, будет сформирован 7-й корпус, а в июне того же года — 8-й). Командиром 1-го корпуса, образованного из курсантов Вампу, стал сам Чан Кайши, 2-го — Тань Янькай, 3-го — Чжу Пэйдэ, 4-го — Ли Цзишэнь, начальник учебного отдела Вампу, 5-го — генерал Ли Фулинь, старый член суньятсеновского «Объединенного союза», и 6-го — знакомый нам генерал Чэн Цянь (которого Сунь в свое время хотел сделать начальником школы Вампу). Начальником политотдела 1-го корпуса был назначен Чжоу Эньлай. В других корпусах тоже числилось немало коммунистов.

К концу 1925 года войска НРА, хорошо обученные и вооруженные, при поддержке четырнадцати аэропланов, управляемых советскими летчиками, наголову разгромили армию генерала Чэнь Цзюнмина — заклятого врага Чан Кайши. В январе 1926 года от местных милитаристов был очищен остров Хайнань. Звезда начальника школы Вампу Чан Кайши, которого с тех пор начали называть в Гоминьдане «Непобедимым», стала стремительно восходить.

Активизация деятельности КПК и советских советников в Гоминьдане, а также очевидное, казалось бы, повышение заинтересованности лидеров Гоминьдана в развитии отношений с СССР проявились в левой, прокоммунистической риторике на II гоминьдановском съезде, состоявшемся 1–19 января 1926 года в Кантоне. На съезд было избрано 256 делегатов, из которых в заседаниях участвовало 189. К тому времени численность Гоминьдана, по разным данным, составляла от 150 тысяч до 500 тысяч членов.

Среди делегатов в этот раз был и Чан Кайши, привлекавший к себе, по словам очевидца, «огромное внимание». Он «вел себя как очень важная персона», всеми способами разыгрывая из себя «крупного военного вождя. Ван Цзин-вэй и другие как-то потерялись в его присутствии». На съезде 6 января Чан Кайши выступил с докладом по военным делам. Он с удовлетворением заявил, что в НРА насчитывается 86 тысяч солдат и офицеров и, кроме того, в распоряжении правительства находятся шесть тысяч курсантов. Отметил он и ряд проблем, в частности, недостаток стрелкового оружия: на почти 90 тысяч бойцов — всего 60 тысяч винтовок. Большое внимание Чан уделил и проблемам с денежным довольствием солдат, подчеркнув, что их жалованье меньше офицерского в 16 раз, а генеральского — в 45. «Это вряд ли правильно», — заметил он.

В конце съезда Чан Кайши подавляющим большинством голосов был избран членом Центрального исполнительного комитета Гоминьдана. И он, и Ван Цзинвэй получили только на один голос меньше Ху Ханьминя, избранного членом ЦИК единогласно, несмотря на его пребывание в московской ссылке[29]. На 1-м пленуме ЦИК, 22–25 января 1926 года, Чан вошел в узкий состав двух руководящих органов ЦИК Гоминьдана — Постоянный комитет и Политический комитет (оба из девяти человек), куда помимо него были избраны, в частности, Ван Цзинвэй (председатель обоих органов), Тань Янькай и Ху Ханьминь (заочно). 1 февраля 1926 года Чан получил также пост генерального инспектора Национально-революционной армии.

«Революционная» диктатура Вана и Чана, казалось, набирала обороты, и до превращения Гоминьдана в «народную (рабоче-крестьянскую) партию» оставалось немного. Спустя месяц после II съезда ЦИК ГМД обратился в Президиум Исполкома Коминтерна с официальной просьбой о принятии этой партии в Коминтерн!

Но развитие событий пошло не в том направлении, в каком его усиленно подталкивали советские советники и китайские коммунисты. На каком-то этапе, почувствовав вкус победы, они стали действовать чересчур топорно, попытавшись откровенно овладеть аппаратом ЦИК Гоминьдана и национального правительства. Вот что по этому поводу с осуждением писал нарком иностранных дел Чичерин, один из здравомыслящих советских руководителей, в начале 1926 года: «Киткомпартия систематически подменяла Гоминьдан, проводила через него лозунги, замещала в нем руководящие посты коммунистами, отстраняла даже левых гоминьдановцев, таких как Ху Ханьминь (на самом деле Ху, как мы помним, был центристом. — А. П.)», В то же время новый начальник южнокитайской группы военных советников 29-летний командир корпуса Николай Владимирович Куйбышев, надменный служака, работавший в Китае с конца октября 1925 года под псевдонимом-кличкой Кисанька (китайцы звали его Цзи Шаньцзя), после II съезда Гоминьдана и особенно после отъезда в Пекин по делам в конце января 1926 года Бородина стал демонстрировать свое пренебрежение к китайским военным, в том числе к Чан Кайши. От его острых глаз не укрылось, что Чан «по характеру нерешительный, но упрямый» и что «его упрямство — китайского толка, когда люди, занимающие какой-либо пост (особенно это характерно для военных), в случае, если все идет не так, как они хотят, немедленно уходят в отставку или просто уезжают, но возвращаются после того, как их долго уговаривают и умоляют». Кисанька и сам был упрямым, а потому стал смотреть на Чана сверху вниз, воспринимая его как «типичного “интеллигента”-радикала»[30] и полагая, что Чан «как командующий не мог бы достичь успеха на поле брани без помощи советских инструкторов». Кроме того, Кисанька выступил против Северного похода, хотя почти все командиры корпусов НРА и сам Чан были за скорейшее выступление на север. В данном случае Кисанька исходил из указаний Сталина и большевистского Политбюро (вполне логичных), что продвижение армии Гоминьдана из Кантона неизбежно ограничит возможности радикализации кантонского режима под предлогом военной обстановки. Недооценивая будущего генералиссимуса, Кисанька начал его просто игнорировать, предпочитая по всем военным вопросам иметь дело с Ван Цзинвэем, который, помимо прочих постов, занимал после убийства Ляо и пост политкомиссара школы Вампу. Так же начали вести себя и заместители Кисаньки: знакомый нам Рогачев, а также Израиль Разгон, работавший в Китае под псевдонимом Ольгин.

А Ван Цзинвэй в свою очередь использовал Кисаньку и других советских советников для дискредитации Чан Кайши: за внешним единодушием двух лидеров Гоминьдана скрывалась глубокая взаимная антипатия. Во многом, как и в конфликте Чана с генералом Чэнь Цзюнмином, это объяснялось местническими причинами. Ван был уроженцем и патриотом Гуандуна и, хотя его предки были выходцами из Чжэцзяна, не терпел чжэцзянского «провинциала» Чана. К тому же оба вождя были совершенно разными по характеру: подтянутый и чуждый болтовни генерал Чан Кайши на дух не переносил вальяжного «покорителя дамских сердец» и прожженного политикана Ван Цзинвэя. Беда советских военных советников и китайских коммунистов заключалась в том, что они недвусмысленно выступили на стороне Ван Цзинвэя и Кисаньки.

Зная, насколько болезненно ранимым и вспыльчивым был Чан, нетрудно представить, как он вознегодовал! 19 января 1926 года он записал в дневнике: «На сердце нерадостно от взглядов и поступков Рогачева и Кисаньки. Я отношусь к ним искренне, а они отплачивают мне обманом. Это товарищи, с которыми нельзя вести совместные дела». После очередной встречи с Кисанькой 7 февраля он добавил: «Совершенно ясно, что его сердце полно сомнений, подозрительности и страха <в отношении меня>».

Через день Чан Кайши подал в отставку, но Ван Цзинвэй не принял ее, хотя и «не выразил пожелания», чтобы Чан остался. В глубокой депрессии Чан записал в дневнике 11 февраля 1926 года: «Советские друзья подозрительны <по отношению ко мне>, они презирают и целенаправленно игнорируют меня, я же совсем не хочу бороться с их ложью и не обвиняю их, и все, что я делаю, — это плачу им искренностью». Он хорошо помнил Конфуция, учившего: «Стремись к искренности и верности; не дружи с тем, кто тебе не ровня; не бойся исправлять ошибки».

Встретившись с Ван Цзинвэем, Чан тет-а-тет пожаловался ему на Кисаньку, рассчитывая, по-видимому, что Ван отправит того в Москву, но Ван посоветовал самому Чану поехать в СССР отдохнуть и поизучать опыт русской революции, а заодно и обсудить свои личные проблемы в Коминтерне, а Кисаньке сразу же передал все, что обиженный генерал говорил о нем.

Ну что оставалось Чану? Вначале, в феврале 1926 года, он действительно решил поехать в Россию, попросив своего секретаря Чэнь Лифу сопровождать его. Расторопный Чэнь даже купил билеты и поменял валюту, но по дороге в порт Чан то и дело заставлял шофера поворачивать назад и в конце концов, окончательно передумав ехать, вернулся домой. Чэнь Лифу утверждает, что Чан Кайши сделал это, вняв его, Чэня, советам использовать силу против врагов. Вокруг Чана стали в то время группироваться все недовольные просоветским курсом правительства, а потому у него имелись шансы победить Кисаньку, Ван Цзинвэя и китайских коммунистов. Отдавать свою партию этим людям Чан конечно же не собирался.

С каждым днем он все острее чувствовал, что кольцо ненависти вокруг него сжимается. Он теперь везде видел врагов, плетущих за его спиной интриги. Как-то вернувшись с банкета, организованного советскими советниками по случаю 8-й годовщины Красной армии, он записал в дневнике: «Моужу (генерал Ван Болин, один из правых. — А. П.) сказал мне, что <на банкете> были люди, клеветавшие на меня. Я тоже заметил людей, презиравших меня… Почему я раньше был так глуп? Больше никогда таким не буду!»

В ночь с 19 на 20 марта 1926 года Чан не выдержал. Он отдал приказ арестовать около пятидесяти китайских коммунистов, послал войска окружить резиденцию советских военных советников и ввел в Кантоне военное положение. Он объяснил это тем, что ему удалось раскрыть «коммунистический заговор»: коммунисты якобы собирались его похитить и отвезти в Россию, где стали бы держать в качестве пленника.

Есть, однако, немало сомнений в том, что такой заговор существовал. Ведь в Москве Чана, как мы знаем, считали крайне левым — левее других командиров НРА. Да и сам Кисанька при всем его высокомерном отношении к будущему генералиссимусу считал его «якобинцем». Вряд ли в таких условиях китайские коммунисты отважились бы арестовать Чана, да еще вывезти его в Россию. Скорее всего, Чан сам спровоцировал инцидент. Такой вариант кажется единственно достоверным, особенно если учесть, в каком тяжелом психическом состоянии Чан находился в то время и как боялся «потерять лицо» из-за Кисаньки. Не случайно накануне событий он попросил своего «кровного брата» «цикаду» Чжана, жившего в Шанхае и являвшегося руководителем Центральной контрольной комиссии ГМД, немедленно приехать в Кантон для того, чтобы сыграть роль верховного арбитра во внутрипартийных делах. Вполне возможно, что сам Чан верил в «заговор» КПК как человек, страдавший манией преследования, но фактов, подтверждающих заговор, нет.


НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В КИТАЕ (1925–1927 гг.) Карта:

Чан Кайши


С другой стороны, известно, что за два дня до событий капитан военного корабля «Юнфэн» (после смерти Суня переименованного в «Чжуншань» — «Ятсен») коммунист Ли Чжилун получил устный приказ Чан Кайши, переданный ему вышестоящим начальством, подвести судно к школе Вампу якобы для ее охраны, а когда он позвонил Чану и сообщил о выполнении приказа, тот заявил, что впервые слышит о таком приказе. Когда же «Чжуншань» вернулся в Кантон, Чан неожиданно объявил Ли Чжилуна «мятежником», раздув историю о «коммунистическом заговоре».

Главное, чего Чан Кайши добивался, — это немедленное удаление Кисаньки, Рогачева и Разгона, возвращение Блюхера и Бородина, которым он доверял, и ослабление позиций Вана. При этом Чан отнюдь не желал ухудшения отношений с Советской Россией, по-прежнему позиционируя себя как верного ученика Сунь Ятсена, завещавшего дружить с СССР.

По сообщению советского советника Александра Ивановича Черепанова, Кисанька, совершенно ошеломленный, послал Чан Кайши письмо, но его возвратили с пометой, что адресата нет дома. Глава комиссии большевистского Политбюро, начальник Главного политического управления Красной армии Андрей Сергеевич Бубнов, — находившийся в Кантоне под псевдонимом Ивановский с инспекционными целями с февраля 1926 года и попавший в эпицентр событий, — посетил Чан Кайши, пытаясь прояснить ситуацию. И Бубнов, и его комиссия подозревали связь между событиями 20 марта и коминтерновской «линией наступления и захвата власти» в Гоминьдане, но, понятно, признавать это не хотели. Перекинувшись с Бубновым парой фраз, Чан пообещал, что сам приедет к нему на следующее утро «для более серьезных и глубоких разговоров», но не сделал этого, тем самым дав понять, кто хозяин положения.

Делать было нечего, и через четыре дня Куйбышев-Кисанька, Рогачев и Разгон, по решению комиссии Бубнова, покинули Кантон. Русские пошли на уступки, по словам одного из них, только для того, чтобы «выиграть время и подготовить ликвидацию этого генерала <Чан Кайши>». Прощать ему события 20 марта они не собирались и просто затаились. Но пока инцидент закончился мирно: добившись своего, Чан освободил арестованных и даже принес извинения оставшимся в Кантоне советским специалистам. 29 апреля в южную столицу Китая вновь прибыл Бородин, а в конце мая — Блюхер. Отныне вплоть до начала Северного похода (июль 1926 года) все основные политические дела стали решаться «большой тройкой» — Чан Кайши, «цикадой» Чжаном, прибывшим в Кантон 22 марта, и Бородиным. Причем их заседания проходили в доме «цикады». Особняк же Бородина, в котором раньше проходили совещания руководства ГМД, «перестал быть местом бурной деятельности».

Следствием переворота 20 марта было значительное ослабление позиций не только коммунистов и советских советников, но и левых гоминьдановцев, группировавшихся вокруг Ван Цзинвэя. «Революционная диктатура» Вана и Чана развалилась, и Чан существенно укрепил свою власть. 22 марта ему выразили поддержку члены правительства и командующие армиями. С сарказмом Чай Кайши записал в тот день в дневнике: «Те, кто до событий выступал против моих действий, после событий стали внимать моим словам, как Священному Писанию. Как же быстро меняются настроения людей!»

Ван Цзинвэй был глубоко подавлен. Он давно страдал от диабета, и политические невзгоды усугубили его самочувствие. Он слег, его жена Чэнь Бицзюнь (которую все звали Бекки) то и дело вызывала к нему врачей, и он отказывался вести «какие бы то ни было деловые разговоры». После отстранения Кисаньки, «за которого он держался», Ван чувствовал, что «потерял лицо». Он был обижен тем, что русские пошли на уступки Чану, и считал, что теперь ему надо «некоторое время побыть в стороне от работы». Об этом он написал в письме «цикаде» Чжану, самому авторитетному в глазах Чана человеку. В мае Ван Цзинвэй выехал на лечение за границу.

По иронии судьбы на одном пароходе с ним из Кантона в Шанхай отплыл его старый недоброжелатель центрист Ху Ханьминь, который только за несколько дней до того, 29 апреля, вернулся из Москвы в Кантон через Шанхай, несмотря на попытки советских властей удержать его. В тот же день в Вампу Ху встретился с Чаном, действия которого 20 марта он от души одобрял. Он поделился с будущим генералиссимусом впечатлением от СССР, заявив, что цель русских — «взорвать Гоминьдан изнутри, чтобы в конце концов КПК заменила ГМД». Ху посоветовал Чану арестовать Бородина, но Чан, понятно, к этому не был готов: перед походом на север рвать с СССР было неразумно. Он не сказал ни да ни нет, но в тот же день, стремясь продемонстрировать преданность союзу с Россией и одновременно лишний раз показать свою власть, передал слова Ху Ханьминя Бородину, тоже навестившему его в Вампу[31]. После этого Ху ничего не оставалось, как сразу же покинуть Кантон. В Шанхае он занялся литературной деятельностью.

Между тем в деревнях Гуандуна началось разоружение так называемых крестьянских союзов (на самом деле — паупер-люмпенских), которые к тому времени образовали коммунисты. Кроме того, Чан предъявил компартии ряд требований, направленных на значительное ограничение ее политической и организационной самостоятельности в Гоминьдане. Эти требования были вынесены на 2-й пленум ЦИК Гоминьдана второго созыва (15–22 мая 1926 года) самим Чан Кайши. В их поддержку выступили Тань Янькай, цикада «Чжан» и сын Сунь Ятсена от первого брака — Сунь Кэ (он же Сунь Фо), после чего требования были приняты. Они включали следующие пункты: запрещение критики Сунь Ятсена и его учения; передача председателю ЦИК Гоминьдана списка коммунистов, желавших вступить в ГМД; ограничение числа коммунистов в ЦИК, провинциальных и городских комитетах Гоминьдана до одной трети от общего количества членов этих комитетов; запрещение коммунистам заведовать отделами ЦИК ГМД; запрещение членам Гоминьдана созывать совещания от имени своей партии без разрешения ее руководства; запрещение членам Гоминьдана без разрешения участвовать в деятельности компартии; предварительное утверждение объединенным совещанием[32] всех инструкций КПК, передаваемых ее членам; запрещение членам Гоминьдана вступать в КПК. Близкий к Чану человек, старший племянник его покойного «кровного брата» Чэнь Цимэя, — 34-летний Чэнь Гофу, прибывший по просьбе Чана в Кантон из Шанхая накануне пленума, 1 мая, стал заведующим ключевым отделом Центрального исполкома — организационным (вместо коммуниста Тань Пин-шаня, возглавлявшего его со времени II съезда партии). По словам родного брата Чэнь Гофу, тот стал заниматься поиском скрытых коммунистов в рядах ГМД, чтобы в подходящий момент вычистить их.

Следуя курсу Сталина, направленному на захват в подходящий момент власти в Гоминьдане, китайские коммунисты приняли эти требования. В противном случае им надо было бы выйти из Гоминьдана, но это похоронило бы все надежды Москвы на превращение ГМД в «народную (рабоче-крестьянскую) партию». Московские руководители и ЦК КПК были к тому же введены в заблуждение довольно искусным маневрированием Чан Кайши. Через некоторое время после переворота он ограничил деятельность не только коммунистов, но и правых гоминьдановцев. В Вампу Чан распустил и коммунистический «Союз молодых воинов», и гоминьдановское «Общество по изучению суньят-сенизма», а некоторых правых сместил со своих постов. В конце мая он даже арестовал одного из наиболее ярых сторонников исключения КПК из ГМД — начальника Полицейского управления Кантона У Течэна. Главный информатор Москвы Бородин расценил все это как конкретное проявление «бессилия» правой группировки. Бородин даже считал, что «резолюции пленума Ц<ИЖ <ГМД> о коммунистах нанесли правым больший ущерб, чем коммунистам». «Будь Сунь жив, он бы тоже принял определенные меры для ограничения деятельности КПК», — откровенно сказал Бородин члену ЦИК КПК Чжан Готао.

После пленума Чан Кайши постепенно сосредоточил в своих руках все нити власти: возглавил Военный комитет национального правительства, отдел военных кадров ЦИК Гоминьдана, стал главнокомандующим Национально-революционной армией, то есть генералиссимусом, а в начале июля 1926-го — даже председателем нового высшего органа — Политического совета ЦИК, объединившего функции Политического и Постоянного комитетов. После отставки Ван Цзинвэя обязанности председателя Политкомитета исполнял Тань Янькай, ставший также главой национального правительства, а председателя Постоянного комитета — «цикада» Чжан, но теперь они уступили свои посты Чан Кайши. Тот, правда, попросил «цикаду» Чжана на время Северного похода исполнять его обязанности в партии.

Таким образом, в первой половине 1926 года Чан, которому было всего 38 лет, казалось, установил полный контроль над партией и армией. По иронии судьбы победу в борьбе за наследие Сунь Ятсена обеспечили ему коминтерновские работники в Южном Китае, с 1924 года делавшие все, чтобы сначала укрепить школу Вампу и позиции ее начальника, которого ошибочно считали левым (Бородин, Блюхер), а затем спровоцировать его на конфликт (Кисанька, Рогачев). В итоге, опираясь на большинство курсантов и занявших командные должности в Национально-революционной армии выпускников школы, Чан смог не только победить своих соперников в ГМД (Чэнь Цзюнмина, Сюй Чунчжи, Ван Цзинвэя и др.), но и ограничить влияние советских советников, китайских коммунистов и левых гоминьдановцев. Выпускники же Вампу составили ядро вооруженных сил ГМД, начав превращаться в наиболее мощную внутрипартийную организацию Гоминьдана.

Северный поход и раскол Гоминьдана

21 мая 1926 года ЦИК Гоминьдана опубликовал Манифест о положении в стране, объявив о начале в самое ближайшее время Северного похода, того самого, о котором столько лет мечтал Сунь Ятсен. 5 июня Чан Кайши был утвержден командующим войсками этого похода. Общая численность войск составляла на тот момент около 100 тысяч солдат и офицеров.

Объективным союзником Национально-революционной армии (НРА) в Северном Китае была Националистическая армия (150 тысяч штыков) — ее командующий Фэн Юй-сян заявил, как мы помним, о поддержке Сунь Ятсена еще в октябре 1924 года. Однако в апреле 1926 года он потерпел крупнейшее поражение от северных милитаристов, после чего в начале мая выехал вместе с семьей в Советский Союз — вести переговоры о расширении советской военной помощи и «ожидать развития событий в Китае». В Москве, на второй день приезда, Фэн Юйсян вступил в члены Гоминьдана, объявив об этом перед саркофагом Ленина. Но Фэн, конечно, не мог оказать реальную помощь Чан Кайши, пока не вернулся в Китай в середине сентября 1926 года.

Тем не менее в начале июля 1926 года Северный поход стал реальностью. По словам очевидца, поход «поднял революционный дух ГМД».

С самого начала Северный поход оказался успешным, несмотря на то, что силы сторон были неравными: армии противостоявших НРА трех милитаристских группировок намного превосходили гуандунские войска. Во главе этих группировок стояли: в Центральном Китае — знакомый нам У Пэйфу; в Восточном Китае — отколовшийся от У Пэйфу маршал Сунь Чуаньфан; в Северном и Северо-Восточном Китае — маршал Чжан Цзолинь. Армии У Пэйфу и Суня насчитывали по 200 тысяч бойцов каждая, а маршал Чжан мог выставить 350 тысяч человек. Но Чан Кайши повезло. Еще в феврале 1926 года в армии хунаньского губернатора Чжао Хэнти, входившего в группировку генерала У Пэйфу, произошел раскол. Командир 4-й дивизии генерал Тан Шэнчжи поднял восстание, предварительно связавшись с кантонским правительством. Заручившись поддержкой Кантона, Тан атаковал генерала Чжао, вынудив его бежать из столицы провинции Хунань — города Чанши. В конце марта 1926 года Тан провозгласил себя губернатором Хунани. Но укрепиться ему в Чанше сразу не удалось. Генерал У Пэйфу двинул против него войска, и тот принужден был оставить город. В этих условиях Чан Кайши 19 мая направил в Хунань один из полков НРА численностью в две тысячи человек. 2 же июня дивизия Тана был реорганизована в 8-й корпус НРА, и Тан объявил о начале «борьбы с англичанами, походе против У Пэйфу и изгнании Чжао Хэнти».

9 июля 1926 года в девять часов утра на Восточной площади Кантона, которая еще в минские и цинские времена (1368–1912) использовалась как военный плац, Чан Кайши в присутствии не менее пятидесяти тысяч человек принял торжественную присягу в качестве главнокомандующего НРА. На «впечатляющей церемонии», встреченный бурными овациями, он поклялся «разгромить северных милитаристов, покончить с империалистическим гнетом, выполнить завещание Суня и смыть наш позор». А уже через два дня его войска, воодушевленные идеями национальной революции, одержали первую крупную победу над милитаристом У Пэйфу, после чего заняли столицу провинции Хунань — город Чаншу. Местные жители, ненавидевшие губернатора Чжао Хэнти, установившего режим террора, «приветствовали их как героев». Над каждой торговой лавкой в Чанше развевался красный флаг, по улицам «часами маршировали студенты, выкрикивая коммунистические лозунги… “Долой западный империализм!” и “Да здравствует Россия, спаситель человечества!”».

После этого на сторону главкома НРА, представлявшего, по отзыву одного из современников, «новый тип человека: талантливого, решительного и делового», стали переходить мелкие вожди милитаристов, опасавшиеся потерять свои войска, а с ними власть и доход. Чан принимал их, назначал на генеральские должности и включал их полки и дивизии в свои вооруженные силы. «Все хотят сдаться мне, — с удовольствием говорил он. — Они боятся только одного: что я могу не принять их капитуляцию… Все они оппортунисты». В итоге за счет перехода на сторону НРА части милитаристов ее офицерский корпус начал приобретать откровенно консервативный характер; влияние правых вследствие этого возросло, и Чан стал все более склоняться к их позиции. В то же время, вслед за продвижением частей НРА, в деревнях и городах Хунани, а затем и Хубэя усиливалось волнение люмпенов и пауперов, то есть той части сельского и городского населения, которая испокон веку рассматривалась зажиточными землевладельцами да и обычными крестьянами и торговцами как наиболее деструктивный фактор общественной жизни. Люмпены и присоединявшиеся к ним пауперы, голодные и оборванные, хотели доминировать над теми, кто жил хоть немного лучше их. В обстановке революции и войны у них появился шанс возмездия за свое унижение и нищету. Обычные крестьяне, в массе своей ни в чем не повинные, представляли собой наиболее удобную мишень просто потому, что жили по соседству. Естественно, пауперовско-люмпенский бандитизм создавал угрозу для единого фронта, так как генералы и офицеры НРА были выходцами из более или менее зажиточных семей. Но коммунисты, как и в Гуандуне, стали организовывать люмпенов и пауперов в так называемые «крестьянские союзы», чтобы с их помощью установить свою гегемонию в революции. В том же, что касалось вопроса об очищении Гоминьдана от антикоммунистов, компартия демонстрировала полное бессилие, так как баланс сил в ГМД был не в ее пользу.

Между тем в середине августа, на встрече Тан Шэнчжи с Чан Кайши, было решено продолжить Северный поход в направлении трехградья Ухань в провинции Хубэй и, заняв трехградье, двигаться далее двумя колоннами: западной, целью которой был Пекин, и восточной, нацеленной на столицу провинции Цзянси — город Наньчан. Восточную колонну возглавил сам Чан Кайши, западную — Тан Шэнчжи. 17 августа Северный поход был продолжен.

Осенью 1926 года войска Национально-революционной армии достигли значительных успехов. Они вышли в долину реки Янцзы, 6 сентября был взят город Ханьян, 7-го — город Ханькоу. Учан же удалось захватить только 10 октября, в День Республики. Таким образом, все трехградье Ухань оказалось в руках Национально-революционной армии. Битва за Учан, столицу провинции Хубэй, была особенно кровопролитной. Очевидец вспоминает: «Везде лежали мертвые тела, и трупный запах пропитывал воздух. Издали я мог видеть черные лица убитых, но когда мой конь приближался к телам, махая хвостом, мухи, покрывавшие их, взлетали и черные лица исчезали. Невозможно описать мою боль… Сидя в седле, ошеломленный, я осторожно направлял моего коня между телами, следя за тем, чтобы он не наступил на них».

Находясь в Ханькоу, в сентябре Чан неожиданно получил поздравительную телеграмму от женщины, о которой думал последние несколько месяцев, — от Сун Мэйлин (Оливии), младшей сестры Сун Цинлин, вдовы Сунь Ятсена. К Дженни он к тому времени почти охладел, хотя и поддерживал с ней нормальные отношения, впрочем, как и с Ечэн, воспитывавшей его младшего сына Вэйго. Старшего сына Цзинго в то время уже воспитывали советские коммунисты: в октябре 1925 года он под влиянием знакомых из советского полпредства в Пекине и с разрешения отца уехал в Москву на учебу — в открывавшийся там в ноябре Университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (УТК), коминтерновский вуз, который должен был стать «неким учебным центром единого фронта… КПК и Гоминьдана». Цзинго уехал в составе группы из 119 человек и уже 23 ноября стал студентом, получив от администрации УТК русский псевдоним (из соображений секретности) — Николай Владимирович Елизаров.

Дженни в основном жила в Кантоне: после убийства Ляо Чжункая его вдова, которая хорошо относилась к Дженни, упросила ее и Чана арендовать небольшой домик по соседству с ней в престижном районе Дуншань (Восточные горы), застроенном двухэтажными виллами европейского типа, где жили все высшие гоминьдановские чиновники и советские советники. Соседом Дженни стал и «цикада» Чжан. Из Кантона Дженни как-то во время передышки в боях приезжала к Чану в Ханькоу. Но мысли о новой женщине не покидали его.

Чан познакомился с Сун Мэйлин то ли в начале декабря 1922-го, то ли в начале января 1923 года в шанхайском особняке Сунь Ятсена на улице Мольера, 29. Но тогда, утомленный поездками на фронт в Южную Фуцзянь, где у него не ладились отношения с генералом Сюй Чунчжи, он особого внимания на Мэйлин не обратил.

Новая встреча произошла в Кантоне, накануне Северного похода, в доме старшей сестры Мэйлин, Айлин (Нэнси), жены крупного бизнесмена Кун Сянси, полноватого джентльмена с печальными глазами за стеклами круглых очков, потомка Конфуция в семьдесят пятом поколении. Получивший образование в США (он учился в Оберлинском колледже в штате Огайо и Йельском университете), Кун считался одним из лучших экономистов Китая. Супруги Кун пригласили Чана и Дженни наряду с другими высокопоставленными гоминьдановскими чиновниками на обед. Был жаркий субботний вечер, и обе красавицы-сестры, хорошо сложенные, одетые в элегантные шелковые ципао (длинные платья с разрезами до бедер), грациозно обмахивались веерами. Казалось, что они «сошли со страниц шанхайских журналов мод», — вспоминала Дженни.

И вот тут-то Мэйлин, находившаяся в самом расцвете женской красоты (ей шел тридцатый год), произвела на Чана сильное впечатление. В присутствии Дженни он, правда, не обменялся с ней и парой фраз, но о том, что она Чану очень понравилась, свидетельствует его запись в дневнике 2 июля 1926 года: «Мэйлин уезжает в Шанхай, очень жаль расставаться».

С тех пор он ничего о ней не слышал. И вот в сентябре 1926 года Мэйлин вдруг написала ему, поздравив со взятием Ханькоу. Причем назвала «героем»! Он разволновался и тут же пригласил ее приехать к нему. Но Мэйлин ответила спустя два месяца, поблагодарив за приглашение и выразив сожаление, что приехать не сможет: по ее словам, ей нужно было заботиться о матери, жившей в Шанхае.

К тому времени Чан находился уже вне Ханькоу. Еще до падения Учана он понял, что войска генерала У Пэйфу практически разгромлены, и во второй декаде сентября повернул свою колонну в Цзянси — против нового врага, маршала Сунь Чуаньфана, отдав славу покорителя Хубэя Тан Шэнчжи. Перейдя границу Цзянси 22 сентября, он в течение месяца с боями продвигался в сторону главного города этой провинции, Наньчана, который взял 7 ноября. Следующая цель Чан Кайши и Блюхера, находившегося в его войсках, была ясна: захватить Шанхай и Нанкин — важнейшие города Восточного Китая. Одновременно войска генерала Хэ Инциня (бывшего инструктора Вампу) не спеша продвигались по провинции Фуцзянь в направлении Чжэцзяна, родной провинции Чан Кайши.

Второе послание от Мэйлин Чан получил в ноябре, и оно всколыхнуло воспоминания о роскошной женщине. Судя по тому, что Мэйлин продолжила с ним переписку, он тоже ее заинтересовал. Да почему бы и нет? Сильный, высокий, красивый мужчина, чьи «тревожные черные глаза… проникали в душу». Он явно обладал харизмой, будучи прирожденным лидером. Так что амбициозная волевая женщина, знавшая себе цену и стремившаяся составить блестящую партию, не могла упустить его. Новый вождь Гоминьдана и главнокомандующий армией имел все шансы встать во главе страны, значит, как нельзя лучше подходил ей. Ее старшая сестра разделяла эти настроения — в отличие от средней сестры, Цинлин, вдовы Сунь Ятсена. Та никогда не любила Чана, а после смерти мужа ее отношение к нему даже ухудшилось. По ее рассказам, он через некоторое время после похорон Суня имел наглость послать к ней свата, которого она выставила, так как была уверена, что Чан хочет жениться на ней «не по любви, а из политических соображений». Узнав, что Чан неравнодушен к ее младшей сестре, она лишь утвердилась в мысли, что этот человек — карьерист. «Всеми правдами или неправдами он хочет войти в нашу семью, то есть семью Сунь Ятсена» — так примерно рассуждала она.

Была ли она права? Отчасти. Шанс породниться с влиятельной и богатой семьей Сунов, конечно, не мог не будоражить воображение Чана. Ведь он стал бы тогда свояком Сунь Ятсена и родственником умелых финансистов Кун Сянси и Т. В. Суна (брата Мэйлин), которые смогли бы изыскать деньги, столь необходимые для укрепления его власти в Гоминьдане. Но вполне вероятно, что Мэйлин понравилась Чану и просто как женщина. Она действительно была обворожительна, умна, артистична, великолепно образована и интеллигентна. В общем — настоящая леди.

Мэйлин родилась 5 марта 1897 года в деревне Чуаныпа, пригороде Шанхая. С десяти до шестнадцати лет жила вместе с Цинлин в Америке, в городке Мэйкон, штат Джорджия, в 80 милях к юго-востоку от Алабамы, где Цинлин училась в престижном Уэслианском колледже для женщин, а Мэйлин брала частные уроки английского. В том же колледже до 1909 года училась и их старшая сестра Нэнси. В 1912 году в возрасте пятнадцати лет Мэйлин тоже приняли в это учебное заведение, но через год, когда Цинлин, окончив колледж, вернулась на родину, она перевелась поближе к брату, Т. В. Суну, учившемуся на экономическом факультете в Гарварде. Ее зачислили в знаменитый женский колледж Уэллси, расположенный в 16 милях к западу от Кембриджа, — тот самый, где в 1940-х годах литературу и русский язык будет преподавать знаменитый Владимир Набоков. Весной 1917-го Мэйлин блестяще окончила курс по специальности «английский язык и литература» в числе тридцати трех лучших студенток. Она была влюблена в Америку, что, собственно, неудивительно — в этой стране она выросла. По образу мыслей и воспитанию она была американкой. «Единственное, что у меня есть китайского, это мое лицо», — говорила она. Естественно, изъяснялась она по-английски абсолютно свободно, хотя и с сильным южным американским акцентом, который приобрела еще в детстве в Джорджии и от которого не могла избавиться.

Она рано повзрослела, обнаружив, что привлекательна для мужчин, обожала красиво одеваться, и будучи уверена в своей неотразимости, переживала лишь по поводу своей склонности к полноте. «Я очень экстравагантна в одежде… Мой любимый лозунг: не ешь конфет, ни одной… Моя тайная печаль: я толстая», — писала она в дневнике. Желание любить и быть любимой с ранней юности переплеталось в ней со стремлением достичь славы и величия. Она и представить себе не могла, что может выйти замуж за обыкновенного человека. Говорят, правда, что до встречи с Чаном у нее были какие-то отношения с одним из друзей Т. В. Суна по имени Лю Цзивэнь, они якобы даже обручились. Но так ли это, никто точно не знает. Сам Лю, который, кстати, тоже не был простым человеком и занимал немало видных постов в Гоминьдане еще при Сунь Ятсене, это отвергал.

Чан нравился Мэйлин во всех отношениях. «Мое замужество с Чан Кайши было целиком моей идеей, — вспоминала она. — Еще будучи маленькой девочкой, я обожала героев». И еще: «Это был мой шанс. Вместе с мужем я буду работать не покладая рук для того, чтобы сделать Китай сильнее». Кроме того, добавляла она, «меня взволновали его горящие глаза… Я влюбилась в него».

Между тем военные успехи Чан Кайши все более беспокоили Бородина. Несмотря на то, что Чан после майского (1926 года) пленума ЦИК никаких новых мер против 126 коммунистов не предпринимал, «высокий политический советник» был убежден, что, взяв Шанхай, этот крупнейший промышленный и торговый центр страны, Чан тут же начнет убивать коммунистов. Еще во второй половине октября в Кантоне, за спиной Чана и «цикады» Чжана, Бородин созвал объединенное совещание ЦИК Гоминьдана с представителями провинциальных и особых городских комитетов этой партии. На совещание в основном собрались только левые. На нем была принята новая программа Гоминьдана, в которую, в частности, вошли требования коммунистов по крестьянскому вопросу: снижение арендной платы, ростовщического процента, облегчение налоговой эксплуатации и запрещение спекуляции. При этом впервые прозвучала критика в адрес и Чана, и «цикады» Чжана, а также было решено просить Ван Цзинвэя, жившего в то время во Франции, вернуться из «отпуска». Удар по Чану был точно выверенным.

В начале ноября Политический совет Центрального исполкома Гоминьдана принял решение перенести в Ухань резиденцию своего национального правительства, и через месяц первая группа министров (четверо мужчин плюс вдова Суня, Цинлин, — все левой ориентации) вместе с Бородиным перебралась на новое место. По дороге из Кантона, в одном из курортных местечек в горах Лушань в провинции Цзянси, поздно вечером 7 декабря Бородин встретился с Чан Кайши. Встреча двух старых знакомых прошла в напряженной обстановке. Бородин приехал в Ухань раздраженный.

Сразу же по приезде он встретился с командиром западной колонны генералом Тан Шэнчжи, которому дал понять, что больше не доверяет Чану и полагается только на Тана. «Тот, кто сможет честно осуществить идеи доктора Сунь Ятсена, станет величайшей фигурой в Китае», — заявил он генералу. Тан, субтильный мужчина с тонкими усиками и оттопыренными ушами, выпускник Баодинской военной академии и правоверный буддист, обрадовавшись, ответил: «Я готов следовать всем вашим указаниям». После этого Тан стал открыто твердить на всех углах: «Чан Кайши устал. Ему лучше бы отдохнуть, так как он не сможет ничего сделать в Цзянси. Если бы я возглавил армию, я бы атаковал не только Цзянси, но и Нанкин». Борьба с Чаном стала с тех пор и для Тана, и для Бородина настоящей идеей фикс.

КПК, советские советники, а также левые или притворявшиеся левыми гоминьдановцы вновь перешли в наступление внутри Гоминьдана, стремясь овладеть его руководящим аппаратом. На этот раз главным объектом их атаки стал, как мы видим, сам Чан, которого Политбюро ЦК ВКП(б) еще летом 1926 года перестало рассматривать как левого, начав относиться к нему как к центристу. Коммунисты начали с того, что стали распускать слухи: «Чан Кайши собирается пойти по пути Наполеона; он диктатор». И даже в противоречие фактам: «Он не хочет возвращения Ван Цзинвэя». (На самом деле Чан состоял в переписке с Ваном с сентября 1926 года и несколько раз просил «своего старшего брата» вернуться, чтобы взять на себя партийные дела. «У меня мало сил и способностей, — писал Чан. — Я не могу заниматься <и армией,> и политическими делами». В начале октября он даже посылал во Францию к Вану «цикаду» Чжана и еще одного старого товарища, чтобы убедить «строптивца» вернуться, но все было тщетно.)

Слухи и сплетни поддерживал Бородин. Он же развернул кампанию против «цикады» Чжана. Стали раздаваться призывы типа: «Довольно с нас бестолкового, старого и немощного Чжан Цзинцзяна». Более того, по инициативе Бородина 13 декабря в Ухани было организовано так называемое Временное объединенное совещание партийноправительственных органов, взявшее на себя всю полноту власти в гоминьдановских районах. В данном случае Бородин действовал за спиной не только Чана и «цикады» Чжана, но и самого председателя национального правительства Китая Тань Янькая, который вместе со второй группой министров только собирался выехать из Кантона. Председателем Объединенного совещания был избран министр юстиции Сюй Цянь, один из наиболее непримиримых врагов Чан Кайши; в состав же помимо левых гоминьдановцев вошли три коммуниста.

Эмиссары Москвы явно играли с огнем. 31 декабря 1926 года к Чан Кайши из Кантона прибыли «цикада» Чжан, Тань Янькай и другие министры, входившие во вторую группу. Они были, понятно, обижены тем, что Временное объединенное совещание созвали без них, а потому решили не переезжать в «левый» Ухань. 1 января 1927 года они узнали, что Ухань был официально провозглашен столицей гоминьдановского Китая. В ответ 3 января Чан созвал в Наньчане совещание Политсовета ЦИК, высшего органа власти Гоминьдана, на котором большинством голосов было решено «временно разместить ЦИК партии и национальное правительство в Наньчане», окончательно решив вопрос о столице 1 марта на 3-м пленуме, созванном в том же городе. Тогда Бородин решил пойти на настоящий разрыв. «3 января 1927 года разрыв стал неизбежен, — признавался он впоследствии. — Мы <не> держались за гнилую веревку Цзян <Чан> Кайши, потому что уже 3 января мы шли на разрыв с Цзян Кайши».

11 января Чан, желая разрешить «недоразумения», отправился из Наньчана в Ухань. Но, проведя там неделю, ничего не добился. Бородин, коммунисты и левые гоминь-дановцы откровенно унижали его. На первом же банкете вечером 12 января Бородин, заговорив с Чаном (переводил Т. В. Сун), в грубой форме потребовал, чтобы тот во всем подчинялся уханьскому правительству, по существу, обвинив его в стремлении к диктатуре. Еле сдерживая гнев, он рассказал Чану — так, чтобы все слышали, — одну западную притчу о короле, который, не желая слушать ничьих мнений, вообще запретил министрам говорить, и тогда министры сказали ему: «Только собаки не разговаривают. И если вы, Ваше Величество, хотите, чтобы мы не разговаривали, найдите себе собак». Чан воспринял эти слова как публичное оскорбление. Он был настолько разъярен и обижен, что всю ночь после банкета не мог уснуть, а утром хотел даже покончить жизнь самоубийством: так ему было тяжело от мысли, что он «потерял лицо». Один же из его бывших друзей по Вампу, левый гоминьдановец, понимая, что после таких слов Бородина разрыв левого ГМД с Чаном неизбежен, напился и горько проплакал всю ночь.

В то время в Ухани находилась Мэйлин, приехавшая туда с матерью и старшей сестрой Айлин в декабре 1926 года навестить свою сестру Цинлин (вдову Сунь Ятсена) и брата Т. В. Суна. Последний после гибели Ляо Чжункая с конца сентября 1926 года возглавлял министерство финансов национального правительства и в Ухань приехал с первой группой министров. Как и его сестра Цинлин, которую он очень уважал, Т. В. Сун был в то время крайне левым. Чан в ту неделю неоднократно встречался с ним и с Цинлин, но виделся ли он с Мэйлин, неизвестно. По крайней мере, записи об этом в его дневнике отсутствуют.

Злой и угрюмый, Чан Кайши вернулся в Цзянси 18 января 1927 года и в начале февраля начал наступление на Шанхай и Нанкин. В то же время он потребовал от руководителей Коминтерна немедленно отправить Бородина в Москву, заменив его на кого угодно (Чан предлагал, в частности, кандидатуры видных советских коммунистов Радека или Карахана). Со своей стороны Политбюро большевистской партии 17 февраля на секретном заседании приняло решение полностью подчинить Чана уханьскому правительству. «Линию Ц<И>К Гоминьдана (на самом деле имелась в виду линия Бородина. — А. П.) в отношении Чан Кайши считаем правильной, — передал Бородину Сталин, — принять меры, чтобы… не выпячивался при этом Бородин, дабы конфликт не был расценен как борьба между Бородиным и Чан Кайши за влияние».

В конце февраля знакомый нам Войтинский, находившийся в то время в Ухани и не на шутку взволнованный сложившимися обстоятельствами, в обход Бородина отправился в Наньчан на переговоры с Чан Кайши, но ничего не достиг. Чан упорно требовал отзыва Бородина. «Все трения в нашей партии вызваны Бородиным», — утверждал он. «Конфликт коренится в Ухани… Последнее время Бородин начал вести политику раскола нацревдвижения… Сейчас я иду против него, так как он держится опасной линии, ведущей к существованию двух правительств… Мы готовы идти на разрыв». Чан также пожаловался Войтинскому, что коммунисты распускают слухи «по поводу меня о том, что я стал милитаристом, что я диктатор, что я хочу порвать с СССР, что я будто иду на соглашение с японцами».

Вернувшись в Ухань, Войтинский сказал одному из вождей компартии Китая: «Положение безнадежное». Бородин же, узнав о переговорах Войтинского, обвинил его в том, что поездка в Наньчан только «усилила высокомерие Чана и подорвала наш престиж». После бурного разговора с Бородиным Войтинский проинформировал Москву о путчистских намерениях Чан Кайши.

А Чан между тем 27 февраля выпустил «Манифест», в котором объявил: «Часть членов ГМД находилась все время в тылу, другая — на фронте, и поэтому, ввиду потери контакта, возникли разные мнения… Если так будет продолжаться, то не только партия распадется, но и будущее нашей революции станет под угрозу. Когда я думаю об этом, мне становится страшно. Поэтому я стремлюсь к тому, чтобы все товарищи объединились в работе по укреплению власти партии и чтобы они высоко ценили все партийные основы». Он вновь предложил «всем товарищам просить Ван Цзинвэя (так в тексте. — А. П.) о возвращении из отпуска для достижения единства в рядах вождей партии», подчеркнув, что «мысль о Ван Цзинвэе заполняла все мое время» и что «я пришел к решению, что если т. Ван не вернется, я подам в отставку». Он предложил как можно скорее созвать пленум ЦИК Гоминьдана, чтобы «решить основные вопросы». «Наступил момент, когда в нашей партии наблюдается чуть ли не раскол», — предупредил он. Конечно, он лукавил, но ему важно было показать, что не он является инициатором этого раскола.

В том же «Манифесте» Чан пожаловался на то, что ЦИК «не имеет твердой линии» по финансовым вопросам. Дело в том, что уханьское правительство стало ограничивать денежные выплаты его войскам, стремясь не мытьем, так катаньем подчинить Чан Кайши своей воле. Понимая, что без налаживая отношений с министром финансов Т. В. Суном ему не победить Бородина, Чан в начале марта написал письмо старшей сестре Суна Айлин, пригласив ее вместе с матерью в Цзянси. Та приняла приглашение и прибыла в цзянсийский порт Цзюцзян, расположенный в 300 километрах от Ухани вниз по реке Янцзы. Ни она, ни ее мать не спустились на берег, и Чану пришлось беседовать с Айлин на борту парохода. Ему позарез нужны были деньги, и он попросил Айлин убедить брата перейти на его сторону. По воспоминаниям Дженни, которые на этот раз соответствуют действительности, та ответила согласием, но напрямую заявила Чану:

— Я заключу с вами соглашение… Я не только повлияю на моего брата Т. В. <Суна> с тем, чтобы он, как вы хотите, ушел из уханьского правительства, но сделаю даже лучше. Он и я договоримся с шанхайскими банкирами, чтобы они выделили вам необходимые средства… Но взамен вы согласитесь жениться на моей сестре Мэйлин.

Чан, который и сам был готов оставить Дженни ради Мэйлин, согласился.

Оставалось только поговорить с Дженни. Как мы помним, Чан никогда не бросал своих женщин, не договорившись с ними миром. И жене, и официальной наложнице он выплачивал содержание. Точно так же он решил поступить и с Дженни, откровенно рассказав ей о своем соглашении с Айлин. Дженни, конечно, была убита горем, но он, по ее словам, заверил ее, что они расстанутся не навсегда:

— Освободи меня на пять лет, чтобы я мог, женившись на Мэйлин Сун, получить необходимую <финансовую> помощь и закончить <Северный> поход без помощи из Ханькоу! Это только политическая женитьба!

Он предложил ей поехать за его счет на учебу в Америку, поклявшись, что через пять лет, когда все утрясется, вернет ее и они будут жить счастливо до конца их дней.

Состоялся ли на самом деле такой разговор, мы не знаем, но то, что Дженни действительно в двадцатых числах марта 1927 года уехала из Наньчана в Шанхай, правда. Чан же отправил письма Мэйлин и Айлин, попросив их вместе с другими членами семьи Сунов немедленно покинуть Ухань и прибыть к нему. Он любил Мэйлин все больше. «Сегодня я все время скучал о младшей сестре Мэй (так Чан стал ее тогда называть. — А. П.)», — записал он в дневнике 21 марта.

Вместе с тем политическая обстановка вокруг Чана продолжала накаляться. Вскоре после его тайной встречи с Айлин, 10–17 марта в Ухани прошел 3-й пленум ЦИК Гоминьдана, который лишил Чана всех высших постов в партии, в том числе поста председателя Политсовета Центрального исполкома. Политсовет был вообще ликвидирован и вместо него вновь сформирован Политкомитет, в президиум которого были избраны семь человек, в том числе (заочно) Ван Цзинвэй, а также коммунист Тань Пиншань. Пленум также дезавуировал решение предыдущего пленарного заседания ЦИК о запрещении коммунистам заведовать отделами ЦИК Гоминьдана, постановив сформировать новый состав национального правительства, в котором два поста (министра труда и министра сельского хозяйства) были предложены коммунистам. Не желая идти на открытый конфликт, Чан, не присутствовавший на пленуме, объявил о поддержке этих решений. Но поляризация Гоминьдана усилилась.

Углублению раскола способствовал и новый подъем движения люмпенов и пауперов в провинциях, занятых армией Гоминьдана. «Насилие шло по… пятам <войск НРА>», — писал очевидец. Весной 1927 года это движение, по словам члена Центрального исполкома КПК Чжан Готао, достигло «стадии сумасшествия». Не менее экстремистски, чем люмпены и пауперы, вели себя и члены так называемых рабочих пикетов, действовавших в ряде городов. Заправлявшие там босяки нападали даже на родственников влиятельных гоминьдановцев и коммунистов! «Коммунисты становятся сильнее, — докладывал на Бюро ЦИК КПК вождь партии Чэнь Дусю, — и рабочее, и крестьянское движение развивается все больше и больше. Храмы конфискуются, сахар и мука конфискуются. Похоже, что торговля запрещена».

Стремясь опереться на это движение в своей борьбе с Чаном, Политбюро Центрального комитета большевистской партии уже 3 марта послало в ЦИК КПК директиву, которая, правда, пришла в Китай только через 19 дней. Политбюро потребовало «со всей энергией… вести курс на вытеснение правых гоминьдановцев, дискредитировать их политически и систематически снимать снизу с руководящих постов».

Сразу после 3-го пленума Бородин предложил левым уханьским вождям отдать секретный приказ генералу Чэн Цяню, командовавшему войсками НРА на правом берегу Янцзы, арестовать Чан Кайши при первой возможности. Помочь ему в этом должны были китайские коммунисты. Это была уже прямая конфронтация. Одновременно уханьские левые направили секретную директиву советским военным советникам во всех войсках НРА, находившихся на подступах к Шанхаю: «Идти на поражение», так как «поражение Северной экспедиции под Шанхаем рассматривалось как поражение Чан Кайши».

Однако 21 марта в Шанхае вспыхнуло народное восстание, закончившееся успехом. Маршал Сунь Чуаньфань был свергнут. Власти Международного сеттльмента на всякий случай наняли сотни китайских кули (разнорабочих) для рытья траншей по периметру концессии, протянули вокруг колючую проволоку и возвели блокпосты. На берег высадились 6 тысяч 750 американских и полторы тысячи японских матросов, чтобы при случае оказать помощь девятитысячному гарнизону сеттльмента. Но вечером 22 марта в уже освобожденные рабочими дружинами китайские районы Шанхая вошли части НРА, и, к счастью, никаких столкновений с иностранными войсками не произошло.

Вместе с тем участились столкновения отрядов армии Чан Кайши с рабочими и крестьянскими вооруженными формированиями. 23 марта в Аньцине, крупном городе провинции Аньхой, чанкайшисты атаковали левогоминьдановскую и коммунистическую организации, устроив настоящее побоище. В ряде других мест они разгромили профсоюзные организации. Стало очевидно, что Чан стремился к повторению событий 20 марта 1926 года, но на этот раз с гораздо более жестким финалом.

А вскоре ситуация обострилась в Нанкине. 24 марта в этом городе, занятом за день до того войсками НРА, произошли погромы иностранцев, несмотря на то что, по свидетельству очевидца, «большинство иностранцев <в Нанкине>, как и большинство китайцев, очень симпатизировали армии южан». Да, они опасались, что их будут грабить головорезы Сунь Чуаньфана, отступавшие из города. Но вышло совсем по-другому. Именно солдаты Национально-революционной армии, оккупировавшие Нанкин и поддержанные городской голытьбой, стали вламываться в дома иностранцев, растаскивать их вещи и крушить все, что нельзя было унести. В результате много жилых домов, школы, пресвитерианский[33] Нанкинский университет, основанный американцами, семинария и консульство США были разграблены и сожжены, шесть иностранных граждан, в том числе вице-президент Нанкинского университета, американский миссионер доктор Джон Э. Уильямс и двое католических священников (по другой версии, один) — убиты. Кто организовал погром, неизвестно (коммунисты и гоминьдановцы до сих пор обвиняют друг друга). Скорее, все происходило стихийно: война всегда разжигает животные страсти. В ответ Нанкин, расположенный на правом берегу Янцзы, был подвергнут обстрелу с английских и американских кораблей, и Чан Кайши стоило труда уговорить империалистов принять извинения (в качестве посредников выступили крупные шанхайские бизнесмены, поручившиеся за Чана и его армию).

26 марта 1927 года Чан Кайши приехал в Шанхай, а 1 апреля туда же из-за границы вернулся Ван Цзинвэй. Поначалу Ван вел себя тихо, даже встретился с Чаном в доме Сунь Ятсена на улице Мольера, и они решили в ближайшее время провести новый пленум ЦИК в Нанкине. Но 5 апреля Ван Цзинвэй опубликовал совместное с вождем КПК Чэнь Дусю заявление, в котором призвал к установлению в Китае «демократической диктатуры всех угнетенных классов, противостоящей контрреволюции»: именно на такой диктатуре настаивал Сталин. В тот же день Ван Цзинвэй тайно бежал в Ухань, к Бородину, которому заявил, что «считает Чан Кайши безнадежным».

Это в итоге привело к настоящему расколу в Гоминьдане. Секретарь Чана, Чэнь Лифу, вспоминает: «Мы стали планировать чистку партии, чтобы удалить коммунистов из Гоминьдана… Предложение о партийной чистке было принято единогласно <Центральной контрольной> комиссией… Но тут мы обнаружили, что наша официальная партийная печать осталась в Ухани. А без нее мы не могли официально объявить о чистке партии… Я предложил сделать новую печать, скопировав ее со старых документов. Сейчас, когда я вспоминаю об этом решении, я думаю, что оно было радикальным и даже неправильным». Но чанкайшистам надо было как можно быстрее избавиться от коммунистов. А здесь, как они считали, все средства хороши.

Кульминация событий наступила около четырех часов утра 12 апреля, вскоре после того, как Чан занял у шанхайских бизнесменов три миллиона китайских долларов и получил согласие своих старых знакомых, главарей шанхайской мафиозной организации «Зеленый клан», помочь ему в разоружении рабочих пикетов. Со своей стороны, мафиози договорились о совместных действиях с полицией Международного сеттльмента и Французской концессии. Был организован Шанхайский комитет по чистке партии, после чего Чан развязал белый террор в Шанхае и других районах Восточного Китая. Чанкайшистские солдаты и полторы тысячи мафиози, повязав на рукава гимнастерок и рубах белые тряпки с издевательским иероглифом гун (рабочий), стали арестовывать коммунистов и членов рабочих дружин и тут же без суда и следствия казнить на глазах испуганных прохожих. Одним ударом сабли они с легкостью отсекали головы арестованным. Очевидцы рассказывают: «Целый день шел дождь, а потому по городу текли кровавые реки… Улицы старого Шанхая (то есть его китайских кварталов. — А. П.) были буквально залиты кровью обезглавленных жертв… Головы катились по канавам вдоль улиц, как зрелые сливы, а уставшие палачи махали своими саблями с монотонностью пунка-валл[34]». Когда же обезглавленные тела хоронили, палачи с какой-то изощренной жестокостью соединяли отрубленные головы женщин с телами мужчин и наоборот. По старинному поверью, это должно было оказать разрушающее влияние на геомантику жертв. Тех, кого не убили на улицах, везли либо в буддийский храм Лунхуа, территория которого была превращена в полигон для массовых казней, либо на южный вокзал, где живых людей бросали в топки локомотивов.

До сих пор не установлено точное количество погибших. По словам Чэнь Лифу, «во время чистки в Шанхае казнили бесчисленное количество людей. Это была кровавая война на уничтожение внутреннего врага. Должен признать, что было много невинных жертв. Мы заплатили высокую цену». Но «только после этого можно было сказать, что мы стали хозяевами положения в Шанхае», — вспоминал Чан.

Через три дня после шанхайского переворота уханьские левые исключили «предателя революции» Чан Кайши из партии, лишили его поста главкома НРА и открыто издали приказ о его аресте. Арестовывать Чана должен был все тот же генерал Чэн Цянь, но «посыльный с приказом… опоздал… <в его ставку> в Нанкин на неделю». Впрочем, даже если бы не опоздал, приказ теперь уже нельзя было выполнить. Очевидец удивлялся: «Кто будет арестовывать, когда он <Чан> сам успел в Шанхае всех разогнать и переарестовать?»

Похоже, и сами уханьские левые понимали свое бессилие, признавая, что «раскол сделал Чан Кайши», который сильнее Ухани «во всех отношениях». Поэтому при исключении Чана из партии они заклинали: «Пусть все подымутся и пошлют свои проклятия Цзян <Чан> Кайши, так, чтобы в будущем никто не посмел повторить его преступлений». Более того, левые назначили награду в 250 тысяч китайских долларов за поимку Чана или 100 тысяч за его голову.

Но Чан не волновался. В апреле 1927 года он в пику Ухани вновь в качестве высшего органа Гоминьдана сформировал Политсовет ЦИК, во главе которого поставил Ху Ханьминя, полностью поддерживавшего его борьбу с левыми. Более того, 18 апреля 1927 года на торжественной церемонии в присутствии более ста тысяч человек Чан Кайши провозгласил столицей Китая город Нанкин, заявив, что действует в соответствии с заветом Сунь Ятсена. Сунь, правда, ничего такого не завещал, а просил на смертном одре, как мы помним, лишь соорудить для него в окрестностях Нанкина, на Лилово-золотой горе, мавзолей. Но Чан полагал, что если вождь хотел покоиться именно в Нанкине, то этот город и должен стать столицей.

Ван Цзинвэй же и остальные уханьские левые тут же начали собирать силы для похода против Чана. Разумеется, они получили полную поддержку Москвы.

Но национальное правительство в Ухани разваливалось на глазах. Один за другим ему отказывали в поддержке генералы, переходившие в разных городах на сторону Чан Кайши. Из-за разрыва торгово-финансовых связей между портами на реке Янцзы и Уханью из Ухани началась стихийная эвакуация промышленников и торговцев, что привело к тяжелейшему экономическому кризису. Резко возросла безработица. Тяжелым ударом для левых явилась весть о том, что 19–21 июня маршал Фэн Юйсян провел с Чан Кайши в городе Сюйчжоу (провинция Цзянсу) несколько встреч, чтобы согласовать совместные действия против КПК и северных милитаристов. Чан предложил платить Фэну начиная с июля по два с половиной миллиона китайских долларов ежемесячно. Более того, даже выразил «горячее желание уступить товарищу Хуаньчжану (то есть Фэн Юйсяну; Хуаньчжан — величальное имя маршала. — А. П.) пост главкома». Фэн с удовольствием согласился принять деньги, но от поста вежливо отказался. Из Сюйчжоу он направил Ван Цзинвэю и в ЦИК левого Гоминьдана ультиматум, потребовав от них тоже порвать с коммунистами. «Компартия ответственна за все беды в Хунани и Хубэе. Компартия устраивает заговор для уничтожения Гоминьдана», — заявил Фэн. И добавил: «Народ хочет положить конец такому <коммунистическому> деспотизму». Будучи не в силах спасти ситуацию, сами руководители уханьского правительства стали переходить ко все более открытой антикоммунистической политике.

8 июля Исполком Коминтерна отправил ЦК КПК директиву с требованием выхода коммунистов из состава национального правительства, поскольку «главные вооруженные силы Уханя… фактически стали орудием контрреволюционеров». Но было поздно. 15 июля 1927 года Ван Цзинвэй порвал с коммунистами, и в Ухани тоже начался белый террор. Поражение китайской компартии стало фактом.

Вскоре после этого Бородин и Блюхер покинули Китай. Бородин, за голову которого чанкайшисты назначили награду в 30 тысяч китайских долларов, уехал в СССР через северо-западные районы Китая, занятые маршалом Фэн Юйсяном. Фэн и левые гоминьдановцы не препятствовали этому. На ханькоуском вокзале Ван Цзинвэй и Сун Цинлин даже устроили Бородину пышные проводы.

Блюхер же выехал через Шанхай. Несмотря на разрыв единого фронта, Чан Кайши сохранил к своему военному советнику добрые чувства. Он даже встретился с ним, чтобы пожелать счастливого пути, а при прощании сказал ему:

— Быть может, нам еще придется вместе работать при других обстоятельствах, поэтому прошу вас не принимать свой отъезд так близко к сердцу.

— Я тоже надеюсь, что мы видимся не в последний раз. Итак, до новой встречи! — ответил Блюхер.

Разгром коммунистов не привел, однако, к немедленному объединению двух фракций Гоминьдана — ванцзин-вэевской и чанкайшистской. Слишком сильно они враждовали. Более того, в начале августа положение Чан Кайши в Нанкине резко ухудшилось. Дело в том, что вскоре после успешных переговоров с Фэном Чан, несмотря на наличие в то время угрозы со стороны Ухани, продолжил Северный поход, который через месяц закончился поражением. Чану не удалось взять столицу провинции Шаньдун — город Цзинань, так как войска крупнейших милитаристов — Чжан Цзолиня и Сунь Чуаньфана получили помощь японцев, считавших Шаньдун своей вотчиной. Фэн Юйсян не оказал необходимой помощи, и в начале августа чанкайшисты отступили к Нанкину, покрыв Чана позором. Ситуацией тут же воспользовался Ван Цзинвэй, переманивший на свою сторону гуансийских генералов Ли Цзунжэня и Бай Чунси, входивших в нанкинское правительство, но имевших свою фракцию в Гоминьдане.

В этой обстановке Чан Кайши 13 августа демонстративно объявил о своей отставке со всех постов. Это, с одной стороны, могло разрядить ситуацию, а с другой — усилить его влияние в Гоминьдане да и в самом Китае как благородного революционера, пожертвовавшего собой ради единства партии и нации! Именно этот, жертвенный, момент Чан подчеркнул в своем заявлении об отставке. Расчет был точный. Китайская пресса воздала ему хвалу, объявив, что его «отставка является актом беспримерного героизма».

В этих условиях многие члены ГМД, не входившие в его фракцию, решили сделать хорошую мину при плохой игре. Маршал Фэн направил Чану телеграмму, призвав вернуться: «Вы сегодня опора Китая. На вас Китай и партия возлагают надежды на спасение… Если вы не примете это во внимание и все-таки уйдете в отставку, я, Юйсян, не смогу не сделать то же самое». (Конечно же, когда Чан не внял его уговорам, он никуда не ушел.) Глава «новой гуансийской клики» Ли Цзунжэнь, сторонник Ван Цзинвэя, даже лично приехал в Шанхай просить Чана пересмотреть свое решение, хотя на самом деле считал его «плохим командиром и неквалифицированным стратегом», а также «ограниченным, предубежденным, упрямым, лукавым, подозрительным и ревнивым» человеком.

Просили Чана остаться и члены его фракции, бывшие выпускники школы Вампу, с которыми он встретился 25 августа (и они, в отличие от Фэна и Ли, были искренни).

Но Чан остался непреклонен. «Мы, солдаты, как правило, не понимаем ни науки управления государством, ни законов экономики, — заявил он бывшим курсантам Вампу. — …Нам надо… подучиться». В его словах чувствовались обида и изрядная доля сарказма. Вслед за Чаном ушли в отставку Ху Ханьминь, «цикада» Чжан и некоторые другие вожди Гоминьдана.

Чан попросил Т. В. Суна поехать в Ухань на переговоры с Ван Цзинвэем. По воспоминаниям современника, Т. В. Сун, этот «гладко выбритый активный молодой человек в слегка затемненных круглых очках, обладал весьма приятными манерами и умел располагать к себе людей». Сам же Чан 14 августа в сопровождении двухсот телохранителей уехал на родину, в деревню Сикоу.

Разумеется, его отставка была лишь тактическим маневром. Сдаваться он не собирался. Через четыре дня у себя дома Чан Кайши встретился с руководителями Общества выпускников школы Вампу. Это общество было создано в конце июня 1926 года и насчитывало несколько тысяч преданных Чану офицеров. На встрече было решено учредить журнал общества «для того, чтобы руководить массами и курсантами». После этого Чан Кайши удалился в буддийский монастырь Золотого бамбука, где когда-то послушницей служила его мать. Но и там, в горах, держал руку на пульсе политической жизни Китая. «Его уединение — миф, — написал один из иностранных корреспондентов, посетивший его. — Даже в этом отдаленном месте генерал Чан не может не думать о делах государства и войны, хотя и старается забыть о них на какое-то время». В монастыре Чан Кайши провел больше месяца, встречаясь с журналистами, секретарями и посылая любовные письма Мэйлин. От переписки с любимой он испытывал радость. Но то ли опасаясь, что кто-то прочтет его дневник, то ли по какой-то другой причине называл ее в дневниковых записях таинственно: третьей младшей сестрой или даже третьим младшим братом.

Между тем 19 августа 1927 года уханьские левые во главе с Ван Цзинвэем приняли решение переехать в Нанкин. 15 сентября лидеры разных фракций постановили образовать в этом городе некий Специальный комитет ЦИК Гоминьдана, который возьмет на себя функции как Центрального исполкома, так и Центральной контрольной комиссии и ликвидирует Политсовет. На следующий день комитет приступил к работе. 17 сентября были сформированы новое национальное правительство и Военный совет, объединившие руководящих членов трех фракций: си-шаньской, то есть крайне правой, ванцзинвэевской левой (последняя опиралась на гуансийских генералов Ли Цзунжэня и Бай Чунси) и чанкайшистской. Правительство официально пригласило Чана вернуться к своим обязанностям.

Но полного единства не получилось. Попытка, по словам Т. В. Суна, «соединить в одно противоречивые и до сих пор непримиримые элементы внутри Гоминьдана» была обречена на неудачу. Ван Цзинвэй отказался войти в состав Специального комитета и правительства, Чан остался в монастыре, а вскоре в Ухани против нанкинцев восстал генерал Тан Шэнчжи. Правда, уже в октябре восставшие были атакованы войсками верного правительству генерала Чэн Цяня, и Тан Шэнчжи вынужден был, бросив армию, бежать в Японию. Однако ситуация на подвластной Гоминьдану территории не улучшилась. В следующем месяце началась война в Гуандуне между гоминьдановскими генералами Ли Цзишэнем и Чжан Факуем, молодым и очень амбициозным генералом, в ходе которой погибло не менее десяти тысяч солдат и офицеров. Положение усугубилось поражением войск Ли Цзунжэня и Бай Чунси на левом берегу Янцзы у Пукоу, прямо напротив Нанкина, в бою против маршала Сунь Чуаньфана, что создало непосредственную угрозу гоминьдановской столице. Вскоре, правда, Сунь Чуаньфан был отброшен, но ситуация на фронте осталась сложной.

В довершение всего в конце ноября в Нанкине полицейские расстреляли толпу студентов и рабочих, требовавших роспуска Специального комитета ЦИК. Трое человек погибли, семьдесят шесть были ранены.

А Чан в то время наряду с созерцанием чжэцзянских гор и размышлениями о государственных делах был поглощен подготовкой к бракосочетанию с Мэйлин. Еще 19 августа, наведавшись в Шанхай, он отправил свою бывшую наложницу Дженни вместе с приемной дочерью в сопровождении двух дочерей «цикады» Чжана в Сан-Франциско. Но после того как 8 сентября Дженни достигла берегов США, 19 сентября официально отказался от нее, заявив журналистам, что «не знает» женщины «по имени мадам Чан Кайши, которая приехала в Сан-Франциско». «Я развелся со своей законной женой в 1921 году (на самом деле, как мы помним, Чан еще не был разведен. — А. П.), — объяснил он, — после чего у меня было две наложницы. Но в этом году я освободил их, так как считаю, что продолжать иметь наложниц нежелательно».

По словам Дженни, узнав об этом из американских газет, она попыталась покончить с собой, но в конце концов смирилась с судьбой, тем более что Чан назначил ей и дочери содержание. Из Сан-Франциско Дженни с дочерью переехала в Нью-Йорк, где начала учиться в Колумбийском университете. Маленькой Пэйпэй она сменила фамилию — с Цзян на Чэнь. Получив же степень магистра, в 1933 году вернулась с дочерью в Шанхай. В конце 1930-х Пэйпэй вышла замуж за корейца, который, как потом выяснилось, был агентом японцев. После войны, в 1945-м, кореец сбежал, оставив её с тремя детьми, но Пэйпэй вскоре вновь вышла замуж. В 1962 году, когда в коммунистическом Китае свирепствовал голод, Дженни переехала в Гонконг, где жила под именем Чэнь Лу (Чэнь «Драгоценная яшма»). Разрешение на выезд ей дал Чжоу Эньлай, который хорошо знал ее по годам работы в Вампу. Перед отъездом он пригласил ее в Пекин и, почтительно именуя «Шиму», что значит «Жена учителя» (так Дженни называли курсанты школы Вампу), сказал: «У тебя есть свобода передвижения. Не понравится в Гонконге, можешь вернуться». Но Дженни не вернулась. Все годы Чан платил ей по 500 американских долларов каждые три месяца. Когда она переехала в Гонконг, он даже прислал ей письмо через сына своего «кровного брата» Дай Цзитао. «Как человек ты всегда была добра, прекрасна, честна и искренна, — написал он. — Я ни на минуту не забывал о той заботе, которой ты меня окружала в прежние годы, когда и в ветер, и в дождь мы плыли в одной лодке».

Умерла Дженни на 65-м году жизни 1 февраля 1971 года, за четыре года до кончины Чана. Перед смертью она тоже послала Чану письмо, где были такие строки: «Более 30 лет только один ты знал о моих обидах. Я пожертвовала собой ради славы великой страны». После кончины Дженни ее дочь продолжала получать финансовую поддержку от отца, а затем от брата, Цзинго. Осенью 2002 года по разрешению правительства КНР Пэйпэй перезахоронила прах матери в Шанхае, в Парке счастья и долголетия (Фушоу-юань). Сейчас могила Дженни обсажена желтыми и красными цветами, а на постаменте, где установлен ее бюст, выгравировано ее имя «Чэнь Цзежу». Иероглифы передают почерк Чан Кайши. Сзади памятника, с левой стороны, высится черная гранитная плита, на которой воспроизведена известная фотография молодых Чана и Дженни, сделанная в мае 1926 года в школе Вампу, а рядом, справа, — бордовая плита, на которой почерком Пэйпэй выбито: «Мать военной школы». (Так тоже курсанты Вампу именовали Дженни.) Пэйпэй пережила Дженни на 41 год. Она скончалась в Гонконге в 2012 году.

Между тем Чан, отослав наложницу, а затем отрекшись от нее, 26 сентября 1927 года обручился с Мэйлин. А через два дня выехал в Японию, где в то время, спасаясь от шанхайской жары, находилась больная мать его невесты. Он знал, что будущая теща настроена решительно против брака по многим причинам. Прежде всего, ей было известно, что никакого официального развода у Чана с законной женой не было. В интервью журналистам он просто кривил душой. А мать Мэйлин не желала, чтобы ее любимая дочь стала новой наложницей женатого мужчины. Более того, как глубоко верующая христианка-методистка, она была вообще против разводов, полагая второй брак мужчины возможным только в случае нарушения его супругой седьмой библейской заповеди «не прелюбодействуй».

Гордая Мэйлин, однако, считала, что возражения матери беспочвенны. Первый брак Чана, с ее точки зрения, считать законным было нельзя: ведь он не являлся церковным, а для женитьбы на ней Чан может принять христианство. «Надеюсь, мне удастся получить благословение семьи, — заявила она друзьям. — Но я полна решимости выйти замуж и невзирая на оппозицию. Я искренне люблю великого генерала».

Вместе с тем Чан, не желавший обострять отношения с будущей тещей, 3 октября навестил ее в японском городе Кобе (его сопровождали Т. В. Сун и, по иронии судьбы, — Лю Цзивэнь, тот самый молодой человек, с которым Мэйлин когда-то якобы обручилась; в то время Лю исполнял обязанности секретаря Чана). Чан сразу же заявил матери Мэйлин, что будет изучать Библию с «открытым сердцем» и «искренне молиться», чтобы Бог наставил его «на путь истинный». Пожилая женщина растрогалась: будущий зять обещал креститься не ради женитьбы, но со всей серьезностью подошел к важнейшему христианскому таинству.

Чан также сообщил, что решил все проблемы с первой законной женой. В конце августа — начале сентября, находясь на родине, он обсудил дело об официальном разводе с начальником уезда, с Мао Фумэй, ее семьей и своим старшим братом. Первоначально ни Фумэй, ни ее родственники не соглашались на развод. Последние говорили: «Фумэй замужняя женщина, отрезанный ломоть. Как говорится, вышла замуж за петуха, будь всю жизнь курицей, вышла замуж за пса, будь собакой. Пока жива, она член семьи Чанов, а как умрет, будет духом семьи Чанов». В конце концов Чан обратился к одному из местных старейшин, и тот разрешил спор. Он объявил, что развод не будет означать разрыва Фумэй с семьей Чанов, Фумэй останется главной хозяйкой в доме, Цзинго — главным наследником, а фамилия Фумэй (Мао) сохранится в «Хронике клана Улинских Цзянов». Чан подписал договор и отныне стал считаться разведенным. После этого, по правилам тех лет, в течение трех дней (28, 29 и 30 сентября) он публиковал сообщения о разводе под заголовком «Заявление о семейных делах Цзян Чжунчжэна» (то есть Чан Кайши. — А. П.) в шанхайской газете «Миньго жибао».

Получив благословение будущей тещи, Чан вернулся в Шанхай 10 ноября. И уже через две недели весть о предстоявшем бракосочетании «великого генерала» и красавицы Мэйлин облетела весь мир. По сообщению «Нью-Йорк таймс», на свадьбу были приглашены более трех тысяч гостей, в том числе не менее тысячи известных китайских политических деятелей, а также все иностранные консулы, находившиеся в Шанхае.

Бракосочетание состоялось 1 декабря 1927 года. Были проведены две церемонии. Сначала в 15 часов — скромное венчание по канонам методистской епископальной церкви в обширной библиотеке в шанхайском доме тещи (двухэтажный каменный особняк европейской постройки под номером 139 по улице Сеймур-роуд на территории Иностранного сеттльмента)[35]. Венчал новобрачных секретарь Всекитайской организации христианской молодежи Дэвид Юй (настоящее имя Юй Жичжан), известный общественный деятель, организатор китайского «Красного креста» и композитор, в 1905 году написавший антиманьчжурскую «Первую революционную песню Поднебесной», ставшую вскоре знаменитой. Затем в 16 часов 15 минут началась торжественная церемония в соответствии с китайским обрядом. Прошла она в бальном зале самого дорогого шанхайского отеля «Дахуа фаньдянь» («Маджэстик») недалеко от Нанкин-роуд в Международном сеттльменте. Было много журналистов, фотографов, снимали даже кино. Отель, перед которым собралась толпа, жаждавшая поглазеть на Чана и его невесту, охраняли десятки полицейских и переодетых шпиков. Председательствовал на церемонии почтенный Цай Юаньпэй, бывший ректор Пекинского университета. А среди свидетелей были знакомые нам генерал Тань Янькай и Хэ Сяннин, вдова Ляо Чжункая. Внимание гостей привлекли приглашенные на церемонию бывший враг Чана — Ван Цзинвэй и «герой» шанхайской бойни 12 апреля 1927 года глава «Зеленого клана» Ду Юэшэн, которого все звали «Ушастый Ду» — за большие уши.

И Мэйлин, и Чан выглядели сногсшибательно. Она была в жоржетовом ципао серебряного цвета, что соответствовало западной, а не китайской традиции (как мы знаем, в Китае невеста должна была быть в красном), белой кружевной фате до пола, изысканно расшитой оранжевыми бутонами, серебряных туфлях и такого же цвета чулках. В руках она держала пышный букет из розовых роз, стянутый белой и серебряной лентами. Он же был в черном фраке с жилеткой, полосатых черно-серых брюках, сильно накрахмаленной белой рубашке со стоячим воротником и белых перчатках. Невесту подвел к нему ее брат Т. В. Сун. «Когда я увидел мою любимую жену, медленно вплывающую в зал и похожую на облако в вечернем свете, я почувствовал такой прилив любви, не испытанной до сих пор, что я с трудом понял, где я нахожусь», — записал Чан в дневнике после свадьбы.

Под вспышки камер Чан и Мэйлин трижды поклонились фотографическому портрету Сунь Ятсена, обрамленному с двух сторон флагами Китая и Гоминьдана, поклялись жить в любви и поклонились друг другу, свидетелям и гостям. Затем был оглашен брачный договор и на глазах собравшихся заверен печатью. Чан и Мэйлин сели в кресла, и сразу же из закрепленной под потолком корзины на них посыпались тысячи розовых лепестков, что вызвало восторг и новобрачных, и гостей. «Это была самая большая свадьба из тех, какие когда-либо видел Шанхай… Были все консулы… Но я была так ошеломлена и испугана, что ничего и никого не видела», — написала Мэйлин после свадьбы своей американской подруге по колледжу.

После довольно короткой свадебной церемонии молодые отправились на автомобиле покататься по городу, а затем вернулись в дом Сунов на праздничный банкет. Но уже в 21 час уединились в небольшом особнячке под номером 311 на улице Ладу лу (Route Tenant de la Tour). который Чан снял перед свадьбой. Улочка была типично китайская, хотя и располагалась в четырех кварталах к югу от центральной авеню Французской концессии Хуайхай лу (Avenue Joffre).

Судя по дневнику Чана, он и Мэйлин после свадьбы были на седьмом небе от счастья. «Сегодняшний день провел, держа Мэйлин в объятиях, — написал он на следующий день после брачной ночи. — Вот что значит сладость новой женитьбы! Ее ни с чем нельзя сравнить». Правда, по уверениям основателя журнала «Лук» («Взгляд») Гарднера Коулса, Мэйлин в октябре 1942 года говорила ему, что в первую брачную ночь у них с Чаном ничего не было: когда они приехали домой со свадебного банкета, Чан якобы сказал ей, что он против сексуальных отношений, если их целью не является зачатие ребенка; а поскольку у него уже есть сын от предыдущей женитьбы и он больше не намерен иметь детей, то секса между ними не будет.

Зачем Мэйлин понадобилась эта ложь, неизвестно. По-видимому, она хотела оправдаться перед американским журналистом, ставшим в одну из октябрьских ночей 1942 года свидетелем ее измены мужу с недавним кандидатом в президенты США от Республиканской партии Уэнделлом Уилки, посетившим тогда Китай. Спору нет, Мэйлин могла увлечься Уилки, поскольку тот был красив, как голливудский актер, но вряд ли ей следовало так неуклюже лгать. Как мы знаем, Чан всю свою молодость был ловеласом, да и с Дженни не разыгрывал из себя ортодоксального иудея. Более того, как мы помним, 25 августа 1928 года у Мэйлин случится выкидыш. Неужели она уже в первые месяцы после замужества крутила любовь на стороне?

В арендованном доме они жили до тех пор, пока Т. В. Сун не купил для них большой дом неподалеку, на улице Francis Gamier (он передал его Чану в качестве приданого). Двухэтажный каменный особняк европейской постройки под номером 9 располагался между домами Кунов (Айлин и Кун Сянси, номер 7) и самого Т. В. Суна (номер 11). Чану и Мэйлин он очень понравился, и Чан назвал его Айлу (Хижина любви), а Мэйлин написала эти иероглифы несмываемой красной краской на большом валуне во дворе. Этот дом, окруженный высокой стеной, сохранился, только название улицы поменялось: с 1943 года она называется Дунпин лу (Улица восточного спокойствия), а в самом доме, похожем на дворец, сейчас находится музыкальная школа.

Вскоре на пресс-конференции Чан объявил, что они с женой собираются в свадебное путешествие в Америку, «если его планам вернуться в революцию» не суждено сбыться.

Но медового месяца не только за океаном, но и в Китае не получилось. «Большинство думает, что у нас был медовый месяц, — жаловалась Мэйлин подруге 24 января 1928 года. — Совсем нет! На следующий же день после свадьбы он <Чан> начал посещать политические совещания и принимать гостей. И так продолжается до сих пор».

Уже 3 декабря, через два дня после свадьбы, в доме Чана в Шанхае состоялось заседание подготовительного комитета по созыву 4-го пленума ЦИК Гоминьдана. На пленуме планировалось реорганизовать высшие органы власти, поэтому посоветоваться с Чаном прибыли 33 руководителя ГМД, в том числе Ван Цзинвэй, Тань Янь-кай, «цикада» Чжан, главы «новой гуансийской клики» и др. Было решено в ближайшее время распустить Специальный комитет. За день до того крупнейшие военачальники Северо-Западного Китая Фэн Юйсян и Янь Сишань прислали Чану телеграмму с просьбой вернуться к власти. По-прежнему умоляли Чана взять на себя миссию спасителя нации его собственные генералы и офицеры. Не остался в стороне даже Ван Цзинвэй, понявший, что без такого харизматического военного лидера, как Чан, навести порядок ни в армии, ни в Гоминьдане, ни в стране невозможно. 10 декабря на новом заседании в доме Чан Кайши Ван Цзинвэй и несколько его сторонников — членов ЦИК неожиданно для многих открыто предложили Чану вновь занять пост главнокомандующего. Чан был польщен: его главный враг капитулировал. Через несколько дней Ван Цзинвэй уехал «на лечение» во Францию. Чан же вместе с Мэйлин отправился в Ханчжоу, где провел все же несколько медовых дней на уединенной вилле Чэнлу (Чистая хижина), с открытой веранды и из окон которой открывался изумительный вид на живописное озеро Сиху (Западное озеро) — главную достопримечательность Ханчжоу. Располагалась эта трехэтажная вилла на тенистой улочке Наньпинлу, тянущейся вдоль восточного берега озера[36].

13 декабря Чан Кайши еще раз выступил перед журналистами, объявив, что опять вступает в должность главнокомандующего по двум причинам: во-первых, нужно «уничтожить компартию» и, во-вторых, завершить Северный поход, покончив не только с милитаристами, «отказывающимися подчиниться нашей партии как высшей власти», но и «с гражданскими чиновниками-интриганами, использующими наши внутренние разногласия в своих интересах».

28 декабря Чан получил известие, что Специальный комитет ЦИК, так и не сумевший объединить Гоминьдан, самораспустился, а 2 января 1928 года на его имя пришла официальная телеграмма от нанкинского правительства с просьбой вновь возглавить вооруженные силы. 4 января он формально принял приглашение, отправившись на поезде из Шанхая в Нанкин. На всех железнодорожных станциях его встречали толпы восторженного народа. Генерал Тань Янькай, сопровождавший его, говорил с умилением: «Сегодня люди радуются вашему возвращению. Какой разительный контраст! В августе прошлого года, получив весть о вашей отставке, они были мрачны и унылы». Правда, были и такие, кто совсем не приходил в восторг от встречи с «кровавым убийцей шанхайских рабочих»: за семь часов трехсоткилометрового пути из Шанхая в Нанкин неизвестные террористы два раза пытались взорвать поезд Чана.

7 января Чан Кайши вновь вступил в должность главкома Национально-революционной армии, во второй раз став генералиссимусом. По этому поводу в Нанкине был организован праздничный митинг, в котором приняли участие более тысячи человек. Через два дня о своем вступлении в должность Чан объявил всей армии и всему народу.

В то время ему было всего 40 лет. Конечно, в его годы Наполеон уже пять лет как носил императорскую корону, но путь Чана к высшей власти тоже был не слишком долог. Сталин в 40 лет был лишь народным комиссаром по делам национальностей, а Гитлер только завоевывал общегерманскую популярность. А Чан смог объединить большую часть Китая, по размеру превосходящую Францию в четыре раза! И теперь собирался начинать последний этап Северного похода — на Пекин и Маньчжурию, против маршала Чжан Цзолиня, властного и дикого феодала, обожавшего пить тигровую кровь и имевшего целый гарем наложниц, среди которых были и русские красавицы.

Игры с коммунистами в единый фронт, казалось, закончились навсегда. Сталин и китайская компартия потерпели жесточайшее поражение: Чан их полностью обыграл. Чтобы изолировать коммунистов от СССР, нанкинское правительство за 20 дней до возвращения Чана, 14 декабря, официально разорвало дипломатические отношения с Советским Союзом, закрыв все советские консульства и торговые представительства на территории, подконтрольной Гоминьдану, — эти, по словам Чана, «рассадники интриг, осуществляемых китайскими коммунистами».

Как и Конфуций, который «в сорок лет освободился от сомнений», Чан тоже в эти годы обрел свой путь. Он оставил в прошлом все свои леворадикальные иллюзии. Кровавый опыт единого фронта оказался ему очень полезен.

Часть III МЕЖДУ СЦИЛЛОЙ И ХАРИБДОЙ

Завершение Северного похода

Прибыв в Нанкин, Чан с супругой поселились в штаб-квартире Главного командования Национально-революционной армии. Оно находилось в небольшом здании, расположенном на довольно грязной улице в центре города по адресу: район Саньюаньган, дом 2 (к настоящему времени здание не сохранилось). Нанкин, как и другие китайские города, чистотой не отличался. Кроме того, был перенаселен, так что даже для главкома и его жены не нашлось отдельного дома. После того как 18 апреля 1927 года Нанкин провозгласили столицей и особенно вслед за формальной нормализацией отношений между фракциями Гоминьдана в него стало прибывать множество чиновников, бизнесменов, торговцев, рабочих и прочих активных людей. Жилья же и офисов не хватало, и многие чиновники спали в своих рабочих кабинетах. Городские улицы были настолько узки и запружены пешеходами и рикшами, не разбиравшими дороги, что две машины не могли разъехаться, электрического освещения почти не было, а те несколько фонарей на центральных авеню, которые по ширине были не больше американских тротуаров, светили так тускло, что «напоминали светлячков». «Это ужасно грязное место, совершенно жуткое», — писала Сун Мэйлин своей американской подруге. Нанкин предстояло модернизировать и перестроить, чтобы превратить провинциальный город в столицу.

В отличие от Пекина (на китайском языке — Бэйцзин, Северная столица) Нанкин (Наньцзин, Южная столица) был центром империи всего полвека, да и то очень давно, в начале Минской династии, с 1368 по 1421 год. Основанный еще в V веке до н. э. на правом берегу Янцзы у подножия Лилово-золотой горы, именуемой также Чжуншань (Колокол-гора), и приобретший городские права в конце III века до н. э., он до основания династии Мин в 1368 году лишь время от времени получал столичный статус, но и то лишь в рамках отдельных царств в период дезинтеграции страны (220–581). Тем не менее большинство китайцев в Новое и Новейшее время воспринимали Нанкин как свою «сентиментальную столицу», потому что Пекин в течение многих веков был столицей варваров, захватывавших Китай, — то чжурчжэней (1153–1215), то монголов (1271–1368), то маньчжуров (1644–1912). А то, что Пекин в течение более двухсот лет являлся столицей и китайской империи Мин, после того как император Чжу Ди в 1421 году переехал туда из Нанкина, китайцы почему-то забывали.

Переехав в Нанкин, Чан с головой ушел в подготовку 4-го пленума ЦИК Гоминьдана и заключительного этапа Северного похода. Мэйлин же присоединилась к нему чуть позже, 15 января. С конца декабря она болела (у нее было тяжелое нервное заболевание) и не могла сопровождать мужа в его триумфальном въезде в Нанкин. Она и в середине января была не совсем здорова, но поддалась мольбам Чана, который без нее просто сходил с ума. Похоже, он действительно сильно любил ее. Это, впрочем, не означает, что он вел себя с ней мягче, чем с другими женщинами, особенно в первое время после женитьбы. В конце декабря 1927 года Мэйлин из-за грубости Чана даже ушла из дома, правда, всего на несколько часов. «Моя грубость, в которой я не вполне отдавал себе отчет, была вызвана ее упрямством и вспыльчивостью, — записал, оправдываясь, Чан в дневнике. — …Она же жаловалась, что ее болезнь — результат того, что ей недостает личной свободы. Она посоветовала мне исправить характер, и я обещал ей сделать это».

Обида прошла, но стремление к независимости у Мэйлин осталось. «Не думаю, что женитьба должна нивелировать или абсорбировать чью-либо индивидуальность, — написала она американской подруге в конце января 1928 года. — Поэтому я хочу быть сама собой, а не только женой генерала».

И ей удалось добиться своего. Ее характер оказался сильнее характера Чана. В конце февраля, проведя некоторое время в больнице на курорте Таншань близ Нанкина и более или менее оправившись от болезни, Мэйлин начала играть важную роль в нанкинском правительстве: прежде всего как главный советник и наиболее приближенный секретарь Чан Кайши. Через год же Чан сделал ее членом Законодательной палаты, занимавшейся подготовкой проектов законов для всей страны. (Помимо нее в этой палате заседали еще две женщины, все остальные были мужчины[37].)

Чан просто не мог без нее обойтись. Он не только стал брать ее с собой на заседания различных палат и дипломатические рауты, но и в военные походы. «Он был по уши влюблен, — вспоминал бывший американский разведчик Джеймс М. МакХью. — Временами он бросал на нее взгляды, полные очевидной гордости и обожания, и то и дело ласково сжимал ее руку». И страшно ревновал, особенно когда она говорила с кем-нибудь по-английски, а он не понимал ни слова.

Помимо содействия Чану в делах государства Мэйлин включилась и в разработку планов архитектурного развития новой столицы, помогая своему бывшему другу Лю Цзивэю, с июля 1928 года исполнявшему обязанности мэра Нанкина. Лю развернул широчайшее строительство, деньги в которое стало вкладывать не только правительство, но и почувствовавшие выгоду шанхайские и иностранные бизнесмены. «Я вижу, что здесь надо многое сделать, и я готова сделать все, что могу», — писала Мэйлин подруге. Она стала собирать средства для строительства военного госпиталя, детского дома для сирот борцов за революцию и клуба молодых воинов.

Ощутившая свою значимость не только в жизни мужа, но и страны, Мэйлин, наконец, обрела, по ее словам, «необъяснимое спокойствие и уверенность». Время от времени ее, правда, продолжали терзать депрессии, но ее волевая натура помогала ей преодолевать кризисы. В целом она была счастлива. «Я многократно благодарю Бога за то, что он послал мне два величайших подарка, которые может иметь женщина: возможность раствориться в великой Воле и мужа, верящего в то же, во что и я», — писала Мэйлин.

Конечно, ей не хватало детей, и это порой усугубляло ее депрессивное настроение. У каждой из женщин Чана было по ребенку: у первой, Фумэй, — сын Цзинго, у второй, Ечэн, — приемный сын Вэйго, у третьей, Дженни, — приемная дочь Пэйпэй, а у нее — никого.

Старший сын Чана — Цзинго, правда, жил вдали от матери и отца, в Советском Союзе, куда, как мы помним, приехал шестнадцатилетним юношей в ноябре 1925 года.

В Университете трудящихся Китая имени Сунь Ятсена (УТК) у него от множества революционных книг голова пошла кругом, и по рекомендации своего близкого друга Шао Чжигана, младшего сына знакомого нам Шао Лицзы (бывшего тогда секретарем Чан Кайши[38]), он вступил в комсомол. Начал выполнять ответственные партийные поручения, вошел в редакционный совет стенной газеты «Хун цян» («Красная стена»), а в апреле 1927 года был настолько потрясен шанхайским переворотом, что на университетском митинге отрекся от своего отца-палача. А потом подписал письмо отцу, написанное, очевидно, сотрудниками университета или работниками Исполкома Коминтерна. В письме были такие строки: «Я знаю только революцию и больше не знаю тебя как отца… Я твой враг… Извини, пожалуйста, но мы легко разделаемся с тобой».

Дальше — больше. Одним из первых среди студентов-китайцев Цзинго вступил в члены троцкистской организации, в рядах которой проявил заметную активность. Однако после разгрома организации советской политической полицией (ОГПУ) в ноябре 1927 года резко отошел от оппозиции: по словам его сотоварища, троцкиста Ци Шугуна, Цзинго просто «испугался троцкистской нашей активной работы». По совету некоторых сокурсников Цзинго написал официальное заявление о разрыве с троцкистами.

В Москве в конце 1926-го или начале 1927 года он женился на молоденькой студентке Фэн Фунэн (псевдоним — Нежданова). Она была дочерью Фэн Юйсяна, так что этот брак был выгоден и Чану, и Фэну: они становились сватами. Но через несколько месяцев, в конце 1927 года, Цзинго порвал с женой, что объяснялось просто: маршал Фэн ведь тоже оказался палачом, а жена Цзинго, ничего не понимавшая в политике, отца осуждать не захотела. 25 мая 1928 года вместе с братом Фэн Хунго (тоже, кстати, бывшим сторонником Троцкого) и младшей сестрой Фэн Фуфа (и тот, и другая также учились в УТК, псевдонимы — Собинов и Собинова) она уехала в Китай. Цзинго же откомандировали в Ленинград, в Военно-политическую академию (ВПА) имени Н. Г. Толмачева.

Фумэй, мать Цзинго, сильно переживала разлуку с сыном. В политике она ничего не понимала и просто хотела, чтобы ее обожаемый сын вернулся. Она по-прежнему жила в Сикоу, в родовом доме Чанов, и занималась хозяйством.

К Сун Мэйлин, когда та с Чаном посетила Сикоу, и она, и ее родственники отнеслись спокойно, скандалов не устраивали, хотя Чан этого очень боялся и накануне визита даже просил своего старшего брата прощупать почву. Фумэй распорядилась, чтобы местный повар готовил любимые блюда Чана, которые когда-то стряпала его мать: варенные в курином бульоне клубни таро (как мы помним, это китайский картофель) и жаренную с соленой травой мэйганьцай (китайской горчицей) свинину. Мэйлин обычно ела западную пищу, но и эта деревенская кухня ей понравилась. Фумэй же просила Чана только об одном: верни сына. Но как раз этого-то Чан и не мог сделать.

Второго сына, Вэйго, Чан Кайши время от времени видел. В 1926 году, когда Вэйго исполнилось десять лет, Ечэн перевезла его из Нинбо в Шанхай, где мальчишке сначала очень понравилось. Особенно его впечатлил синематограф. Но вскоре, гуляя как-то по улицам Французской концессии, он обратил внимание на надпись перед воротами одного из парков, запрещавшую вход собакам и китайцам, и возненавидел «заморских дьяволов». В 1927 году, когда было объявлено о предстоявшей свадьбе его отца с Сун Мэйлин, Ечэн по договоренности с Чан Кайши увезла Вэйго в свой родной город Сучжоу, где Чан вскоре купил им дом за 20 тысяч китайских долларов. Кроме того, он стал ежемесячно платить бывшей наложнице 120 китайских долларов. В Сучжоу Вэйго поступил в среднюю школу при Университете Дуньу, основанном в 1900 году американскими миссионерами.


Главной проблемой, вставшей перед Чан Кайши сразу после приезда в Нанкин, было вовлечение во второй этап Северного похода Фэн Юйсяна (хозяйничавшего в провинциях Хэнань, Шэньси и Ганьсу), Янь Сишаня (правителя провинции Шаньси) и Ли Цзунжэня (лидера «новой гуансийской клики»). Без помощи этих крупнейших милитаристов рассчитывать на победу в войне против хозяина Шаньдуна Сунь Чуаньфана и маньчжурского олигарха Чжан Цзолиня, контролировавшего Пекин, он не мог.

Ему удалось достичь соглашения с Фэном довольно быстро, у того к Чжан Цзолиню имелись свои претензии: маньчжурский милитарист в начале 1926 года выбил его из Пекина. С Ли Цзунжэнем тоже осложнений не возникло: к тому времени тот разочаровался в Ван Цзинвэе, оказав — шемся не очень-то дееспособным. «Ван Цзинвэй на самом деле представлял собой не более чем “цветочную вазу”, — вспоминал Ли Цзунжэнь. — …Он годился только для декорации, а практического толку от него было мало». «К тому же он был не такой умный», как Чан. Что же касается Янь Сишаня, тот в конце концов тоже поддержал план новой военной экспедиции, несмотря на то, что часть его офицеров склонялась на сторону Чжан Цзолиня, да и сам Янь вначале старался убедить Чана, что лучше было бы договориться с маньчжурским маршалом. Янь перешел на сторону Гоминьдана позже других, в июне 1927 года, по сути формально, только из страха потерять власть в провинции, а потому был не очень надежен. В Китае говорили, что он просто «поднял <гоминьдановский> флаг и изменил вывески».

Со 2 по 7 февраля 1928 года в Нанкине в здании Центрального исполкома Гоминьдана (дом 16 по улице Диньцзяоцяо[39], в северной части города, недалеко от красивейшего озера Сюаньуху) состоялся 4-й пленум ЦИК. В нем участвовал 31 человек, но двух крупнейших после Чана деятелей Гоминьдана не было: ни Ван Цзинвэя, ни Ху Ханьминя. Оба находились за границей: у Ху, как и у Вана, отношения с Чаном были сложными, так что пока суд да дело, он тоже решил попутешествовать.

На открытии пленума Чан выступил с речью. «Я надеюсь, — сказал он, — что все товарищи — члены ЦИК будут единодушны в достижении… <следующих> целей: уничтожении компартии, выполнении завещания Сунь Ятсена, уничтожении милитаризма и империализма, полном завершении Северного похода и признании высшей политической целью осуществление великой программы строительства государства». При этом он подчеркнул, что «возрождение нашей партии — залог возрождения Китая». Пленум формально исключил из Гоминьдана коммунистов и крайне левых гоминьдановцев, не решившись, правда, прекратить членство в партии вдовы Суня — Сун Цинлин, тоже очень левой. Союз с СССР был официально разорван.

В конце пленума был избран новый состав ЦИК из тридцати шести членов и трех кандидатов. Председателем ЦИК стал Тань Янькай, глава правительства. Был также сформирован вновь возрожденный Постоянный комитет ЦИК в составе девяти человек. Чана опять утвердили главнокомандующим НРА, избрали членом Постоянного комитета и председателем Организационного комитета, а через месяц — и председателем высшего органа гоминьдановской власти — Политсовета ЦИК. Председателем Центральной контрольной комиссии вновь стал «цикада» Чжан, а еще один наш знакомый, Дай Цзитао, занял пост секретаря отдела пропаганды. На пленуме было подчеркнуто, что «национальное правительство, в которое вошли сорок девять человек, работает под руководством и контролем со стороны ЦИК Гоминьдана». Военный комитет правительства вновь возглавил Чан Кайши.

В то время подготовка к завершающему этапу Северного похода шла уже полным ходом, и в начале апреля 1928 года Чан смог объявить о начале нового продвижения на север. НРА была сведена в четыре армейские группировки. 1-й армейской группировкой (АГ) командовал сам Чан, 2-й — Фэн Юйсян, 3-й — Янь Сишань, а 4-й — Ли Цзунжэнь. Последний вспоминал: «После долгого перерыва Северный поход был формально возобновлен… По плану революционные войска должны были двигаться на север четырьмя колоннами… Наше общее наступление началось в конце апреля 1928 года». Численность 1-й АГ составляла 290 тысяч человек, 2-й — 310 тысяч, 3-й — 150 тысяч и 4-й — 240 тысяч. Всего, стало быть, в НРА находилось около миллиона солдат и офицеров. У их противников Чжан Цзоли-ня и Сунь Чуаньфана совместно насчитывалось примерно столько же.

Войска Чана наступали на самом опасном направлении: с юго-востока, из района Нанкин — Шанхай, в направлении столицы провинции Шаньдун — города Цзинань, и далее на Пекин. Им противостояли войска маршала Сунь Чуаньфана, но не они представляли главную угрозу. Шаньдун являлся сферой экономических и политических интересов Японии. Там находились войска микадо (японского императора), а в Цзинани и некоторых других городах жили японские подданные, которые после кровавого инцидента в Нанкине в марте 1927 года испытывали панический страх перед гоминьдановской армией. Янь и Фэн продвигались на Пекин с запада и юго-запада, а Ли Цзунжэнь — с юга.

Чан довольно быстро разбил главные силы маршала Суня и 1 мая взял Цзинань. Но через несколько часов туда прибыли дополнительные японские войска из Циндао в количестве 600 человек, увеличив японский гарнизон до 3539 военнослужащих. Все иностранцы, проживавшие в Северном Китае, включая американцев, испытали облегчение, надеясь, что японские солдаты не допустят повторения нанкинского инцидента.

Однако 3 мая между японскими и китайскими солдатами возникли кровавые столкновения. Японская сторона, понятно, обвиняла в них китайцев, а китайская — японцев. Всё бы, возможно, улеглось, и Чан смог бы продолжить поход, но командующий японским гарнизоном генерал-лейтенант Фукуда решил преподать китайцам урок. 7 мая этот надменный служака без согласования с японским правительством направил Чану ультиматум, потребовав «жестоко наказать» всех высших китайских офицеров, «ответственных за инциденты», разоружить всех солдат НРА, «оказывавших сопротивление японским войскам», и отвести армию Гоминьдана на расстояние десяти километров от города и Цзинань-Циндаоской железной дороги. Ответ он потребовал дать в течение двенадцати часов.

Чан Кайши, не желавший обострения отношений с Японией, интервенция которой могла привести к поражению Северного похода, частично принял эти требования, надеясь на компромисс, но опоздал с ответом, так как получил ультиматум только 8 мая. Фукуда же ждать не стал и рано утром 8 мая отдал своим солдатам приказ атаковать войска Чана, чтобы полностью очистить от них город. Бои продолжались три дня, в результате многие кварталы были разрушены, 3254 китайских военнослужащих и мирных жителя убиты и 1450 ранены. Японцы потеряли 236 солдат. Очевидец рассказывает: «На тротуарах, у дверей домов, а нередко и посреди улиц лежали трупы китайцев в униформе и гражданской одежде, всех возрастов и обоих полов… В этот жаркий майский день Цзинань явила мне полномасштабную бойню в новых и ужасающих формах: человеческая плоть, разорванная шрапнелью, мертвые тела, валяющиеся в пыли или узких рвах, обезображенные трупы детей, обгрызенные за ночь крысами». «Армия карликов (так китайцы унизительно именовали японцев. — А. П.) безжалостно атаковала Цзинань, — записал Чан в дневнике 10 мая. — Каждый день буду вставать в шесть утра и вспоминать о национальном позоре». А через четыре дня добавил: «Каждый день буду придумывать новый способ, как уничтожить карликов». Место Англии как главного врага в воображении Чана отныне надолго заняла Япония.

Китайцы направили официальный протест в Лигу Нации, но то же самое сделали и японцы: у каждой стороны имелась своя версия конфликта. Между тем войскам Чана пришлось обходить Цзинань и искать место для переправы через Хуанхэ вместо того, чтобы проехать через город, а затем через мост по железной дороге. Столица же Шаньдуна надолго осталась в руках японцев; только после сложных переговоров в конце марта 1929 года был достигнут компромисс, и 20 мая того же года японцы эвакуировались как из Цзинани, так и из всего Шаньдуна.

Цзинаньские события задержали Чана. Возможно, в этом и состоял план японцев: известного своим антиимпериализмом Чана они опасались больше, чем Янь Сишаня, который не допускал на подвластной ему территории антияпонских демонстраций. Как бы то ни было, но Чан прибыл на соединение с Янь Сишанем в город Шицзячжуан, находящийся от Цзинани всего в 300 километрах, только 30 мая и, обсудив с ним ситуацию, отдал ему славу будущего покорителя Пекина — скорее всего, чтобы не раздражать японцев. 4 мая он заранее назначил Яня командующим Пекинским и Тяньцзиньским гарнизонами НРА. Вскоре после этого, ранним утром 6 июня 1928 года, войска генерала Яня вошли в Пекин, завершив его оккупацию через два дня. Через шесть дней пал Тяньцзинь.

Чжан Цзолинь эвакуировался в Маньчжурию, но 4 июня около пяти утра на окраине своей столицы Шэньян был смертельно ранен в результате покушения офицерами Квантунской армии, расквартированной в Маньчжурии[40]. Группа националистически настроенных офицеров под командованием полковника Комото Дайсаку с помощью корейских инженеров взорвала его поезд, на котором он въезжал в город. Стремясь к тому, чтобы поставить всю Маньчжурию под контроль Квантунской армии, Комото с товарищами рассчитывал, что им будет легче договориться об этом не с Чжан Цзолинем, а с его старшим сыном Чжан Сюэляном, известным бонвиваном, пьяницей и наркоманом, которого все звали Молодой маршал. «Чжан Цзолинь — это самая большая раковая опухоль, вредящая японской политике в Маньчжурии и Монголии, — считал Комото. — Если мы скинем его — неважно, какими средствами, — то в дальнейшем не будет никаких трудностей в достижении примирения, поскольку Чжан Сюэлян так неопытен!» Как и Фукуда в Цзинани, Квантунские офицеры действовали на свой страх и риск (они даже изолировали своего дивизионного командира от средств связи), доказав еще раз, что японские военные «гораздо сильнее японского правительства в Токио». И когда глава правительства Танака Гиити попытался привлечь виновных к ответственности, ему под давлением военных пришлось покинуть свой пост.

За день до убийства Чжан Цзолиня, 3 июня, в отставку ушел его союзник, маршал Сунь Чуаньфан. Бросив войска, он бежал в находившийся под контролем японцев китайский город Дайрень (Далянь). А через 12 дней, 15 июня, национальное правительство объявило об объединении страны.

20 же июня 1928 года по предложению бывшего секретаря Чана — Чэнь Лифу — Пекин был переименован в Бэйпин (Северное спокойствие). Гоминьдановцы в данном случае последовали примеру основателя Минской династии Чжу Юаньчжана, который, обосновавшись в 1368 году в Нанкине, переименовал прежнюю столицу в Бэйпин. Одновременно бывшая столичная провинция Чжили (в переводе — «Прямое подчинение») была переименована в Хэбэй, что означает «К северу от реки Хуанхэ».

Чан с Мэйлин 6 июля в сопровождении Янь Сишаня, Фэн Юйсяна и Ли Цзунжэня прибыли в Бэйпин. Чан был очень взволнован: ведь именно ему удалось осуществить то, о чем мечтал его великий учитель Сунь Ятсен. Он сухо поздоровался с многочисленными встречавшими, ожидавшими его на вокзале всю ночь, помахал им шляпой и, сказав что-то типа «спасибо, хорошо, хорошо», тут же вместе с Мэйлин, командирами НРА и членами ЦИК Гоминьдана отправился в Сишань (Западные холмы), где в храме Лазурных облаков временно покоился гроб с забальзамированным телом Сунь Ятсена. Чан Кайши подошел к саркофагу вплотную, остальные остановились позади. Мэйлин держала над Чаном зонтик, защищая от палящего солнца. Чан взглянул на тело Суня, покоившееся под стеклянной крышкой, прикоснулся к гробу и, не в силах сдержать эмоции, разрыдался. Вслед за Чаном многие присутствующие тоже стали всхлипывать, даже грузный маршал Фэн и похожий на моржа усатый генерал Янь засопели. Только непроницаемый генерал Ли Цзунжэнь, прятавший глаза за темными стеклами очков, не проронил ни звука. Маршал Фэн, подойдя к Чану, стал его успокаивать, но тот долго не мог успокоиться. И в конце концов Фэн вывел его, плачущего, из храма.

Северный поход был завершен. Продолжать его в направлении Маньчжурии руководители Гоминьдана опасались: это грозило неминуемым столкновением с Японией, рассматривавшей северо-восточные провинции Китая как свою вотчину. Гоминьдановцы надеялись на мирное воссоединение, и им повезло. Молодой маршал Чжан Сюэлян не простил японцам убийство отца. 1 июля он объявил о прекращении вооруженного конфликта с Нанкином, пообещав не препятствовать объединению страны. А 25 июля Чан встретился с его представителями в одном из бэйпинских ресторанов. Он пообещал Маньчжурии широкую автономию, если Молодой маршал объединит ее с Китаем.

В августе 1928 года в Нанкине был созван очередной 5-й пленум ЦИК Гоминьдана, принявший резолюцию по политическим вопросам. Речь в ней шла о необходимости реорганизации правительства. И через несколько месяцев, в начале октября, Политсовет от имени ЦИК объявил об окончании с 1 января 1929 года периода военного правления, провозгласив на шесть лет новый этап развития — так называемой политической опеки со стороны Гоминьдана над государством и обществом (иное название: «период просвещения»). Иными словами, в стране устанавливалась открытая диктатура правящей партии.

О том, что Китай после военного объединения должен будет находиться под политической опекой партии, говорил, как мы помним, еще в 1914 году Сунь Ятсен, полагавший непосредственный переход к демократии в отсталой стране невозможным. На I съезде Гоминьдана Сунь под влиянием советских советников в развитие этой идеи даже выдвинул яркий лозунг из четырех иероглифов: и дан чжи го (партия правит государством). 8 октября 1928 года был опубликован «Органический закон об организации Национального правительства», которое в соответствии с заветом Сунь Ятсена о разделении властей на пять независимых ветвей состояло из пяти палат (юаней): Исполнительной, Законодательной, Судебной, Экзаменационной и Контрольной. В Исполнительной палате имелось несколько министерств и комитетов, в том числе Военный комитет. Представители всех палат образовывали Государственный совет — высший орган национального правительства (в разное время в него входили от двенадцати до шестнадцати членов).

Правительство полностью подчинялось партии, «фактически являясь не более чем высшим исполнительным органом Гоминьдана», высшим же органом власти в стране был объявлен съезд ГМД, между съездами — пленумы ЦИК, а между пленумами — Политсовет Центрального исполкома ГМД. Как видно, система ничем не отличалась от большевистской: вслед за Сунем его наследники продолжали скрупулезно копировать советский опыт партийногосударственного строительства, доказавший, как казалось, свою эффективность.

Чан Кайши занял в иерархической системе власти высшее место: он стал председателем Политсовета ЦИК, председателем национального правительства и Госсовета, председателем Военного совета ЦИК ГМД и главнокомандующим вооруженными силами Китайской Республики (генералиссимусом).

Его союзники тоже заняли важные места. Маршал Фэн стал военным министром, генерал Янь — министром внутренних дел, Тань Янькай возглавил Исполнительную палату, Ху Ханьминь, вернувшийся в Китай накануне, 3 сентября, — Законодательную, Ван Панхуэй, бывший первый министр иностранных дел в правительстве Сунь Ятсена, — Судебную, Цай Юаньпэй — Экзаменационную и Дай Цзитао — Контрольную. Дай был особенно полезен Чану: мало того что он был ему предан, он еще фонтанировал идеями: «Его ум был подобен быстро работающей фабрике, чьи товары выходят из нее беспрерывным потоком, поскольку у нее нет складов». 10 октября 1928 года Чан Кайши и другие члены нового правительства на торжественной церемонии принесли присягу.

За несколько месяцев до того, в июле 1928 года, о мирном объединении с отчизной заявил дубань (правитель) Синьцзяна, а 29 декабря лояльность нанкинскому правительству выразил Молодой маршал. Через два дня Чан официально назначил его командующим «северо-восточными пограничными войсками», иными словами, маньчжурской армией. Только Тибет оставался независимым с тех пор, как последний китайский солдат после развала империи Цин, в начале 1913 года, покинул Лхасу. В конце 1929-го — начале 1930 года Чан вступил в переписку с Далай-ламой, предлагая ему признать суверенитет Китая хотя бы формально. Вскоре его представители прибыли в Лхасу, но начатые переговоры зашли в тупик. Правда, национальное правительство это не смутило, оно просто стало рассматривать Тибет как часть объединенного Китая, тем более что независимость Тибета не признало ни одно государство.

Таким образом, к концу 1920-х годов новый флаг Китайской Республики — красного цвета, который символизировал страдания революционеров в борьбе за объединение страны, с расположенным в его левом верхнем углу синим знаменем Гоминьдана с белым солнцем с двенадцатью лучами (по числу месяцев в году), стал развеваться почти над всеми городами Поднебесной.


Чан Кайши
Чан Кайши

Чан Кайши

Комната, в которой родился Чан Кайши


Чан Кайши

Дом Чан Кайши в деревне Сикоу


Чан Кайши

Чан Кайши с матерью, первой женой Мао Фумэйи сыном Цзинго. Конец 1910 г.


Чан Кайши

Чан Кайши с матерью. Нинбо, 1917 г.


Чан Кайши

Чан Кайши, только что вступивший в члены партии Сунь Ятсена «Китайский революционный объединенный союз». Токио, 1908 г.


Чан Кайши

Чан Кайши (справа) с другом Чжан Цюнем в японской военной школе «Симбу гакко». Токио, 1911 г.


Чан Кайши

Чэнь Цимэй — ближайший друг и «кровный брат» Чана


Чан Кайши

Дай Цзитао, «кровный брат» Чана


Чан Кайши

Вождь Гоминьдана Сунь Ятсен с офицерами школы Вампу (стоят слева направо): Хэ Инцинь, Чан Кайши и Ван Болин. Остров Чанчжоу, 16 июня 1924 г.


Чан Кайши

Руководители Гоминьдана на официальном открытии школы Вампу. На сцене (слева направо): Ляо Чжункай, Чан Кайши, Сунь Ятсен, Сун Цинлин. У сцены первый: телохранитель Сунь Ятсена— Морис Абрахам Коэн. Остров Чанчжоу, 16 июня 1924 г.


Чан Кайши

Члены нового гоминьдановского руководства после смерти Сунь Ятсена. Первый ряд слева направо: Тань Янькай, Сюй Чунчжи, Ван Цзинвэй, Ху Ханьминь, Сунь Кэ (Сунь Фо), Ляо Чжункай, Линь Сэнь; второй ряд: Гу Инфэнь, Чэн Цянь, У Чаошу, Чжу Пэйдэ. Кантон, 1 июля 1925 г.


Чан Кайши

Чан Кайши со своей наложницей Дженни Чэнь Цзежу в школе Вампу. Остров Чанчжоу, май 1926 г.


Чан Кайши

В начале Северного похода. Стоят слева направо: «Высокий советник Гоминьдана» и представитель Коминтерна в Китае М. М. Бородин, Гу Мэньюй, Ф. С. Бородина, Хэ Сяннин, Дженни Чэнь Цзежу, главный военный советник В. К. Блюхер, Чан Кайши, младший сын Чана Вэйго; сидит «цикада» Чжан Цзинцзян, «кровный брат» и покровитель Чана. Кантонской вокзал, июль 1926 г.


Чан Кайши

Чан Кайши с сыном Цзинго


Чан Кайши

Чан Кайши с сыном Вэйго. 1930 г.


Чан Кайши

Чан Кайши во время антикоммунистического переворота. Шанхай, апрель 1927 г.


Чан Кайши

Свадебная фотография Чан Кайши и его второй жены Сун Мэйлин. Нанкин, 1 декабря 1927 г.


Чан Кайши

Чан Кайши с Сун Мэйлин и ее родственниками. Сидят (слева направо): Сун Мэйлин, теща Чана — Ни Гуйчжэнь, старшая сестра Мэйлин — Сун Айлин. Стоят (слева направо): брат Мэйлин — Т. А. Сун, Чан Кайши, муж Айлин — Кун Сянси, брат Мэйлин — Т. Л. Сун. 1928 г.


Чан Кайши

Чан Кайши (в центре) с маршалом Фэн Юйсяном (слева) и генералом Янь Сишанем. 1928 г.


Чан Кайши

Северный поход завершен. Чан Кайши (в первом ряду в центре) на могиле Сунь Ятсена. Во втором ряду: Фэн Юйсян (первый слева), Ли Цзунжэнь (второй справа). За плечом Фэн Юйсяна — Янь Сишань. Пекин, 6 июля 1928 г.


Чан Кайши

Чан Кайши на фронте гражданской войны. 1932 г.


Чан Кайши

Чан Кайши руководит пятым карательным походом против Центрального Советского района. 1934 г.


Чан Кайши

Генералиссимус вооруженных сил Китая Чан Кайши. Нанкин, 8 октября 1936 г.


Чан Кайши

Чан Кайши и Сун Мэйлин празднуют пятидесятилетие Чан Кайши по принятому в Китае летоисчислению. Лоян, 31 октября 1936 г.


Чан Кайши

Чан Кайши (справа) и маршал Чжан Сюэлян с женами — Сун Мэйлин (вторая справа) и Юй Фэнчжи. 1930-е гг.


Чан Кайши

Вожди китайской компартии. Слева направо: Чжоу Эньлай, Мао Цзэдун, ЧжуДэ


Чан Кайши

Здание тюрьмы в окрестностях деревни Сикоу, где после Сианьского инцидента содержался Чжан Сюэлян


Чан Кайши

Чан Кайши и Сун Мэйлин. Нанкин, 1937 г.


Чан Кайши

Чан Кайши с сыновьями: Цзинго (слева) и Вэйго


Чан Кайши

Мост Марко Поло, на котором 7 июля 1937 года началась японо-китайская война. На заднем плане — город Ваньпин


Чан Кайши

Японские войска на марше. Конец 1930-х гг.


Успехи и поражения

Завершение Северного похода и установление однопартийной диктатуры Гоминьдана во всей стране не привели, однако, к победе антиимпериалистической революции. Китай по-прежнему оставался зависимым от многих иностранных держав как в политическом, так и в экономическом отношении. Неравноправные договоры не были ликвидированы.

Даже с СССР оставались нерешенные проблемы, касавшиеся договоров, заключенных царским правительством с Цинами, несмотря на то, что еще 4 июля 1918 года нарком по иностранным делам Чичерин заявил о намерении советского руководства их денонсировать, а 31 мая 1924 года полпред СССР в Пекине Карахан подписал Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой, объявлявшее «уничтоженными и не имеющими силы все договоры… затрагивающие суверенные права или интересы Китая». Дело в том, что чичеринское заявление и карахановское соглашение в ряде пунктов оставались на бумаге, так как большевики просто не могли отменить все договоры. Ведь некоторые из них касались территориальных вопросов — по неравноправному Айгуньскому договору 1858 года, например, царская Россия отторгла от Цинской империи около 600 тысяч квадратных километров к северу от реки Амур, а по Пекинскому договору 1860 года — еще 400 тысяч квадратных километров (весь Уссурийский край). Территориальные приобретения (23 тысячи квадратных километров) были сделаны Россией ив 1881 году — на этот раз в западном Синьцзяне (по этому поводу Цины подписали Санкт-Петербургский договор). Как же могли большевики аннулировать эти соглашения? Даже Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) с ее полосой отчуждения, построенную русскими в Маньчжурии по секретному договору с Цинами в 1896–1898 годах, они не спешили отдавать Китаю. Не хотели они и выводить войска из Внешней Монголии, которую оккупировали в 1921 году. Единственное, что они действительно сделали, так это, следуя за американцами, сделавшими это еще в 1908 году, отказались от своей доли боксерской контрибуции и первыми в мире по своей инициативе отменили право экстерриториальности и консульской юрисдикции в Китае (то есть неподсудности своих граждан китайским судам). До того лишь Германия и Австро-Венгрия перестали пользоваться этим правом, но отнюдь не по своей воле, а в связи с их поражением в Первой мировой войне. Вслед же за СССР в декабре 1927 года от права экстерриториальности в Китае по собственному желанию отказалась только Испания.

Так что ситуация оставалась сложной. И хотя национальное правительство 15 июня 1928 года объявило, что начинает новую борьбу — за достижение равноправия на международной арене, оно отдавало себе отчет в том, что эта борьба будет нелегкой: ведь надо было заставить все державы не только ликвидировать право экстерриториальности и консульской юрисдикции, но и предоставить Китайской Республике полную таможенную независимость, а также вывести из Китая свои войска и флот, прекратить свободно плавать в китайских внутренних и прибрежных водах и вернуть Китаю все концессии, сеттльменты и колониальные владения. Тем не менее 18 июля Чан заявил в Бэйпине, что собирается достичь соглашения с иностранцами об отмене всех неравноправных договоров в течение трех лет.

И ему действительно удалось достичь очень многого на этом пути. Уже 25 июля 1928 года гоминьдановское правительство смогло заключить договор с США о возвращении Китаю таможенной независимости в торговых отношениях с Североамериканскими Соединенными Штатами. К концу года от таможенных льгот в Китае отказались и 11 европейских стран, а в мае 1930 года — Япония. Это, конечно, был огромный успех китайской дипломатии, даже несмотря на то, что новые тарифы, установленные национальным правительством на основные импортные товары, были в среднем лишь на 2,5–5 процентов выше прежних. Только на алкоголь, сигареты и некоторые предметы роскоши китайцы ввели высокие ставки — от 27,5 до 50 процентов.

Более того, на призыв национального правительства отменить право экстерриториальности и консульской юрисдикции в 1928 году откликнулись Португалия, Бельгия, Дания и Италия, а в следующем году — Мексика. В 1929–1931 годах Англия ликвидировала концессии в Сямэне (Фуцзянь) и Чжэньцзяне (тогдашняя столица провинции Цзянсу), а также вернула Китаю свою колонию Вэйхайвэй на севере Шаньдуна, а Бельгия — концессию в Тяньцзине. Но ни Англия, ни США не стремились отказаться от права экстерриториальности и консульской юрисдикции. Этим правом продолжали пользоваться также Франция, Япония, Швеция, Перу и Бразилия. С трудом продвигались переговоры и по другим вопросам, связанным с неравноправием Китая.

В то же время весной — летом 1929 года резко обострились отношения Китая с СССР. Узнав, что на конец мая Исполком Коминтерна запланировал созыв тайной конференции на территории советского консульства в Харбине, Чжан Сюэлян приказал солдатам захватить здание консульства. Во время рейда были обнаружены документы, свидетельствовавшие о том, что Исполком Коминтерна использовал офисы КВЖД в своих интересах — как отделения связи для оказания помощи КПК. Чжан арестовал сотрудников консульства, а в июле захватил КВЖД. Чан Кайши из Нанкина с интересом следил, чем дело кончится. В конфликт он не вмешивался.

Вскоре войска Красной армии под командованием Блюхера, хорошо знакомого Чану, перешли границу Маньчжурии, атаковав Чжан Сюэляна и с земли, и с воздуха. Сталин был так зол на Чжан Сюэляна, что 7 октября 1929 года в письме своему ближайшему соратнику Вячеславу Михайловичу Молотову даже заявил о необходимости «организации повстанческого революционного движения в Маньчжурии». Он хотел сформировать «главным образом из китайцев» (очевидно, проживавших в СССР) четыре полка «и пустить их в Маньчжурию, дав им задание… занять Харбин и, набравшись сил, объявить Чан-суеляна <Чжан Сюэляна> низложенным, установить революционную власть (разгромить помещиков, привлечь крестьян, создать советы в городах и деревнях и т. п.)… Это мы можем и, по-моему, должны сделать. Никаким “международным правам” не противоречит это дело. Всем будет понятно, что мы против войны с Китаем, наши красноармейцы охраняют лишь наши границы и не имеют намерения перейти на кит<айскую> территорию, а если внутри Маньчжурии имеется восстание, то это вполне объяснимая штука в обстановке того режима, который установил Чан-суелян». Осуществлять этот план, однако, Сталин, не стал: в декабре 1929 года Чжан Сюэлян вернул КВЖД СССР. Иначе Маньчжурия могла бы стать одной из союзных республик Советского Союза!

Все эти события были Чану только на руку: с одной стороны, он умело использовал конфликт на КВЖД для дальнейшего разжигания антисоветских и антикоммунистических настроений в китайском обществе, а с другой — постарался внушить Молодому маршалу, что без его поддержки тот не сможет «стоять на двух ногах». Правда, китайскому правительству в результате этих событий пришлось пойти на восстановление экстерриториальных прав советских граждан в Китае, но сделано это было негласно, чтобы не давать повода западным державам и Японии саботировать переговоры по отмене этих прав.

Непростые отношения с ведущими империалистическими державами и с СССР заставили Чан Кайши искать союзников среди стран, которые тоже испытывали гнет империализма, особенно среди тех, кто потерпел поражение в Первой мировой войне. С конца 1920-х годов в центре внимания Чана оказалась Германия, которая «в отличие от СССР, не имела не только союзников внутри Китая <таких, как КПК>, но и не преследовала великодержавных интересов».

Чан, как мы помним, давно интересовался Германией и когда-то, в 1912–1913 годах, даже изучал немецкий язык и собирался ехать туда на учебу. Теперь же он не мог не учитывать того, что в 1920-е годы именно Германия, лишенная по условиям Версальского мира возможности перевооружиться самой, стала главным продавцом вооружений Китаю: на ее долю приходилось 42 процента китайского импорта оружия. Кроме того, именно в Германии существовал большой рынок профессиональных военных кадров, лишившихся работы в связи с сокращением армии и флота.

В самом конце декабря 1927 года Чан Кайши назначил своим политическим, экономическим и военным советником немецкого полковника Макса Бауэра, прибывшего в Китай за полтора месяца до того. Бравый артиллерист, служивший во время мировой войны в немецком Генштабе и удостоенный в декабре 1916 года высшей прусской награды, ордена «За заслуги», был Чану рекомендован генералом Ли Цзишэнем, у которого Бауэр служил пару недель в Кантоне.

Максу Бауэру шел пятьдесят девятый год, но он был полон энергии и грандиозных планов. Чана он покорил тем, что, так же как он, отрицал и империализм, и коммунизм, выступая за то, чтобы «каждая нация… развивала свой собственный социализм, свою собственную форму правления». Бауэр заверил Чана, что разделяет идеи Сунь Ятсена и может принести пользу Гоминьдану — партии, которая, с его точки зрения, «одержит победу, поскольку ее цели идут в русле естественного развития Китая».

Побывав в Германии в марте 1928 года, Бауэр подыскал там группу военных специалистов и в ноябре того же года вернулся в Нанкин с двадцатью пятью офицерами. Их задача заключалась в подготовке нескольких образцовых дивизий НРА, хорошо обученных и вооруженных новейшим оружием германского производства. Для этого по инициативе Бауэра в Берлине при китайском посольстве был открыт торговый департамент, занимавшийся закупками вооружения и промышленных материалов в Европе. В 1928 году первые два китайских офицера прибыли на учебу в дрезденскую пехотную школу.

После гибели Бауэра (он умер от оспы 6 мая 1929 года[41]), к которому Чан относился с огромным уважением, главным советником Чана стал другой немецкий офицер-националист — полковник Герман Крибель, в свои 63 года успевший покомандовать нацистским ополчением, принять участие в гитлеровском путче в Мюнхене в ноябре 1923 года и даже посидеть в одной камере с Гитлером в замке Ландсберг на юге Баварии. Но Чану Крибель не понравился: он, как и советский советник Кисанька, был чересчур заносчив; более того, в отличие от Бауэра, уделял больше внимания разработке тактических проблем, нежели реорганизации НРА. По требованию Чан Кайши Крибель вскоре вернулся в Германию, а Чан попытался заполучить в советники самого фельдмаршала Эриха Людендорфа (бывшего начальника Генштаба немецкой армии во время Первой мировой войны), тоже, кстати, участвовавшего в гитлеровском «пивном» путче. Тот, однако, отказался, и вместо него в Нанкин в мае 1930 года прибыл другой знаменитый генерал (возглавлявший Генштаб рейхсвера в 1926–1930 годах) Георг Ветцель. За ним последовали новые немецкие офицеры. И если в мае 1930 года в армии Чана насчитывалось сорок советников из Германии, то к декабрю 1930 года — уже пятьдесят, а в 1934-м — девяносто.

Немецкие военные советники старались помочь Чану как в создании пяти образцовых дивизий, так и в разработке важнейших военных кампаний против всех его внутренних врагов, что было крайне важно, поскольку никакого мира внутри страны после завершения Северного похода не наступило. Несмотря на то, что в Китае после формального объединения было введено строго централизованное управление по административно-территориальному принципу (провинция — уезд) и страна была поделена на 28 провинций и две территории (Внутреннюю Монголию и Тибет), тоже формально подчиненные центру, войны между кланами милитаристов, полностью контролировавших свои территории, продолжались. Только теперь все олигархи выступали под знаменем одной партии — Гоминьдана. «Каждая фракция оппозиции, — писал современник, — декларирует верность принципам Гоминьдана… Каждая из армий, сражающихся с Нанкином, размахивает гоминьдановским флагом».

В феврале — апреле 1929 года весь Южный Китай оказался втянут в войну между Чан Кайши и группировкой гуансийских милитаристов во главе со знакомыми нам генералами Ли Цзунжэнем и Бай Чунси, которых поддерживали хозяин Гуандуна генерал Ли Цзишэнь и ванцзинвэ-евцы. Катализатором новой войны стала конференция по демобилизации, которую Чан созвал в Нанкине в январе 1929 года. В ней участвовало 22 высших командира НРА. Чан председательствовал. В течение двадцати пяти дней ее участники обсуждали проекты сокращения вооруженных сил, но так ни к чему и не пришли: «Конференция не просто провалилась, она закончилась полной катастрофой». Генералы ревниво отнеслись к планам Чана реорганизовать армию за счет сокращения их войск.

Ли Цзунжэнь и Бай Чунси были особенно недовольны. Первый из них, «маленький, крепкий и не блещущий красотой» генерал, чувствовал, что сам был способен «занять место Чан Кайши во главе государства». И он действительно производил впечатление человека, «обладавшего мощной духовной и физической силой… Он был очень амбициозен». «Невероятно честолюбив и энергичен» был и его младший партнер Бай, «высокий, хорошо сложенный человек с высоким лбом интеллектуала», хромавший на левую ногу. Он был мусульманином, но охотно пил вино и ел свинину, что усиливало его авторитет в гуансийских войсках, в которых в основном служили немусульмане. Оба были талантливыми полководцами и полностью подчиняться Чану не собирались. Вместе с другими олигархами они стали распространять слух о том, что Чан стремится установить в Китае личную диктатуру.

Были ли они правы и стремился ли Чан на самом деле стать диктатором? Скорее всего, да. Но ведь кто-то должен был удерживать Китай, то и дело разваливавшийся на куски, в крепкой узде! Китай, где по-прежнему хозяйничали милитаристы, лишь номинально признавшие власть центра. Где капитализм еще не стал определять все стороны общественной жизни, где не сложилось общего рынка, где в экономике были представлены все известные истории хозяйственные уклады и экономическая и социальная жизнь значительной массы населения, 97 процентов которого было безграмотным, замыкалась в стабильных местных границах.

Несмотря на свою амбициозность, Ли и Бай быстро проиграли. Уже в апреле стотысячная армия Чан Кайши одержала верх над их шестидесятитысячной группировкой, и они утратили контроль над провинциями Центрального Китая и Гуандуном, где раньше хозяйничали. За месяц до того, на проходившем с 15 по 27 марта 1929 года в Нанкине III съезде Гоминьдана, в котором приняли участие 406 человек, представлявших 422 тысячи 22 члена партии, раскольники Ли и Бай были «навечно» исключены из партии. Исключены были также генерал Ли Цзишэнь (он был даже арестован) и активные сторонники Ван Цзинвэя — Чэнь Гунбо, Гань Найгуань и Гу Мэньюй. Сам же Ван, все еще находившийся за границей, получил письменное предупреждение, но все же был избран членом ЦИК (таково было желание Чана: члены ЦИК отбирались лично им по согласованию с Ху Ханьминем, и хотя Ху никогда не любил Вана, ему пришлось уступить Чану).

Но мира и на этот раз не получилось. В мае 1929 года вспыхнула новая война — на этот раз между Чаном и маршалом Фэн Юйсяном, оставившим пост военного министра в нанкинском правительстве и вернувшимся в свою хэнаньскую вотчину. 23 мая ЦИК Гоминьдана «навечно» исключил и Фэна из партии, но на сторону раскольника встал генерал Янь Сишань, тоже бежавший из Нанкина.

Сражаясь, Чан одновременно продолжал прилагать усилия для дальнейшей легитимации своего режима. Важную роль в этом, по его замыслу, должно было сыграть перезахоронение тела Сунь Ятсена в грандиозном мавзолее в Нанкине на отрогах Лилово-золотой горы, что демонстрировало резкое усиление культа Великого Учителя. Его культ, раздувавшийся Чаном и его соратниками в неменьшей мере, чем культ Ленина большевиками, призван был, разумеется, освятить чанкайшистскую власть, придав ей сакральность. В марте 1929 года III съезд Гоминьдана объявил учение Сунь Ятсена идеологией всей нации, по сути превратив усопшего вождя в объект чуть ли не религиозного поклонения: «Настоящий съезд считает, что целью образования отныне должно стать формирование новой культуры, основанной на трех народных принципах… Вместо политики невмешательства, которой мы придерживались ранее, должна осуществляться строго национальная образовательная политика». После этого не только в учебных заведениях, но и во всех других организациях гоминьдановского Китая стало обычным делом проводить еженедельные собрания, на которых зачитывалось и обсуждалось «Завещание» Сунь Ятсена. Даже в американском христианском университете Яньцзин в Бэйпине традиционные религиозные чтения были заменены на политические занятия, основанные на учении Сунь Ятсена.

Еще в январе 1929 года была образована комиссия по организации перезахоронения. Председателем ее, естественно, стал Чан Кайши. 10 мая из Нанкина в Бэйпин был отправлен специальный поезд из двенадцати вагонов, выкрашенных в бело-синие цвета гоминьдановского флага. Он должен был привезти гроб с телом Суня.

Перед отправкой саркофага в Нанкин 26 мая тело усопшего вождя переодели в новые одежды, и 207 профессиональных носильщиков доставили его на вокзал. Проводить Суня в последний путь в Бэйпине вышли около трехсот тысяч горожан. Были даны 108 залпов артиллерийского салюта, а военные оркестры в разных частях города играли траурные марши.

По официальным данным, в митингах, организованных по мере продвижения состава, приняли участие не менее миллиона китайцев. Особенно многочисленным было собрание в Цзинани: свыше ста тысяч человек.

Гроб из Бэйпина в Нанкин сопровождала Сун Цинлин, вдова Суня, только что вернувшаяся из-за границы по приглашению Чана. Будучи крайне левой, она в знак протеста против антикоммунистических переворотов в конце августа 1927 года выехала в СССР на деньги Коминтерна и большую часть времени провела в Москве. Там она всячески демонстрировала ненависть к Чан Кайши, участвуя в работе международной Антиимпериалистической лиги — левой общественной организации, поддерживавшейся Коминтерном. Но несмотря на это, Чан Кайши ее пригласил на перезахоронение Сунь Ятсена. Знал бы он, что Сун Цинлин была втянута в секретную коминтерновскую сеть! Вернувшись на родину в мае 1929 года и через некоторое время обосновавшись в Шанхае, она под кодовыми именами мадам Сузи и Лия стала тайно поставлять информацию советским разведчикам и агентам Коминтерна, а также участвовать в конспиративных финансовых операциях, выполняя посреднические функции при передаче крупных денежных сумм Коминтерна руководителям китайской компартии.

Сам Чан встретил поезд на границе провинции Цзянсу: в Бэйпин он побоялся ехать, так как на севере хозяйничал Фэн Юйсян. На станции Пукоу, на левом берегу Янцзы, где заканчивалась железная дорога, саркофаг перенесли на военный корабль, который доставил его в Нанкин. Там он был встречен артиллерийскими залпами и траурной музыкой, а в небе барражировали три аэроплана, присланные Чжан Сюэляном.

Город был украшен флагами Китая и Гоминьдана. Гроб выставили на три дня (29, 30 и 31 мая) в Центральном исполкоме ГМД: именно в этом здании 29 декабря 1911 года Сунь Ятсена избрали временным президентом Китайской Республики. Перед входом выстроилась гигантская очередь из желающих проститься с вождем. Чан вместе с ближайшими единомышленниками решили замуровать саркофаг Суня в мавзолее — в нарушение последней воли самого усопшего. Они объяснили это тем, что тело начало подавать признаки разложения. Но, возможно, причина была в другом: члены семьи Суня были, как мы знаем, христианами, да и Чан готовился принять Господа. Так что сохранять тело бывшего вождя, тоже, кстати, христианина, забальзамированным и выставлять его на всеобщее обозрение они, в отличие от атеистов-большевиков, просто не могли. 31 мая члены семьи Суня и его близкие соратники, в том числе Чан, провели церемонию, во время которой гроб с телом был закрыт крышкой.

А на следующий день, 1 июня 1929 года, тело Суня было захоронено в величественном мавзолее из бело-синего гранита и мрамора, на сооружение которого правительство потратило, по разным данным, от полутора до шести миллионов китайских долларов. К огромному дворцу на холме вели 410 широких ступеней, по сторонам которых высились могучие сосны, кипарисы и деревья гинкго. Над входом в гробницу блестели позолоченные иероглифы тянь ди чжэн ци (Вселенная гармония), передающие почерк Сунь Ятсена, а также шесть других иероглифов, образующих слова миньцзу, миньцюань и миньшэн (национализм, народовластие и народное благосостояние), то есть «три народных принципа», передающие почерк «цикады Чжана», старого члена партии, к которому Чан по-прежнему относился с глубочайшим почтением. Гроб на вершину внесли те же 207 профессиональных носильщиков в коротких синих куртках, украшенных на груди и спине изображением белого солнца — символа Гоминьдана. Чан в белом халате и черной куртке с траурной повязкой на рукаве шел впереди, а за гробом медленно двигалось море людей: партийные и государственные чиновники, военные, представители всех провинций, а также рабочих, крестьянских, студенческих и предпринимательских организаций. Маршировали отряды гоминьдановских пионеров в сине-белых галстуках, играла траурная музыка, гремели залпы артиллерийского салюта.

Когда гроб был установлен в мавзолее, Чан и все присутствовавшие поклонились ему три раза, были возложены венки, произнесены траурные речи. А затем ровно в 12 часов пополудни Нанкин замер в трехминутном молчании, в то время как Чан вместе с одним из иностранных друзей Суня, представлявшим дипломатов из восемнадцати стран, с помощью рабочих водрузили саркофаг в гробницу, дверь в которую закрыла Сун Цинлин.


В сентябре 1929 года ситуация в стране вновь обострилась: в Центральном Китае против Чан Кайши восстал генерал Чжан Факуй. Восстали и некоторые из тех милитаристов, которые оказали Чану помощь в войне с Ли Цзунжэнем и Бай Чунси (к столкновению с Чаном их подбил Ван Цзинвэй). Двое из них, Юй Цзобо и Ли Минжуй, 1 октября 1929 года вторглись из Гуаней в Гуандун. После чего в Гонконг из Европы приехал сам Ван Цзинвэй, сторонники которого в 1928 году объединились во внутри — гоминьдановскую фракцию так называемых «реорганизационистов», потребовавшую реформирования ГМД и либерализации гоминьдановского режима. Накануне приезда, 29 сентября, Ван Цзинвэй вместе с одиннадцатью «реорганизационистами» опубликовал список из десяти «преступлений» Чан Кайши (все они сводились к стремлению Чана установить личную диктатуру). «Он <Чан> делает всё ради собственной выгоды. Он считает всю нацию своей частной собственностью», — заявили они, призвав ко всеобщему вооруженному восстанию против Чана.

В конце октября 1929 года в статье, опубликованной в главном печатном органе ЦИК Гоминьдана «Чжуньян жибао» («Центральная газета»), Чан впервые определил приоритеты в своей политике, повторив фразу Чжао Пу (922–992), знаменитого политика династии Северная Сун: «До того, как мы начнем сражаться с внешним врагом, надо установить мир внутри страны». И когда в ноябре того же года восстали войска, ранее бывшие под началом генерала Сюй Чунчжи, расквартированные в Фуцзяни, Чану пришлось исключить из партии и этого старого знакомого, а заодно и нескольких других видных гоминьдановцев, поддержавших мятеж.

Только к концу 1929 года генералиссимусу удалось окоротить своих противников. Ему повезло, так как «восстания происходили не все сразу, а одно за другим, через достаточные промежутки времени. Это-то и позволило ему подавить их все одно за другим».

12 декабря 1929 года Чан по просьбе гуандунского и кантонского комитетов партии «навечно» исключил из Гоминьдана Ван Цзинвэя. В ответ на это вновь восстал генерал Янь Сишань, армия которого насчитывала до двухсот тысяч солдат и офицеров. И Чан вновь принужден был воевать.

Янь Сишань захватил Бэйпин и опять переименовал его в Пекин. Чан тут же исключил и его из партии, но мятежник потребовал созыва Национального собрания, после чего 18 июня 1930 года его войска оккупировали Тяньцзинь. 9 сентября в Бэйпине (Пекине) во главе с Янем было образовано сепаратистское правительство, в которое вошли и Ван Цзинвэй, и Фэн Юйсян, и Ли Цзунжэнь. Из крупных игроков на военной арене только маньчжурский Молодой маршал Чжан Сюэлян оставался верен Чан Кайши. После убийства отца и объединения страны он относился к Чану как к «старшему брату». 20 сентября 1930 года Молодой маршал вынудил Янь Сишаня бежать из Бэйпина, куда затем перенес свою ставку из Шэньяна.

Чан назначил Молодого маршала заместителем главнокомандующего, то есть своим заместителем, а сам 24 сентября занял еще один важный пост — председателя Исполнительной палаты вместо скончавшегося за два дня до того Тань Янькая. После этого Чан Кайши решил добить Фэн Юйсяна (последний располагал более чем двумястами тысячами штыков, вооруженные же силы Чана насчитывали 700–800 тысяч человек). Во главе авангардных войск, действовавших против Фэна, он поставил Ян Хучэна, 37-летнего генерала. 29 октября 1930 года этот генерал взял Сиань — опорный пункт Фэн Юйсяна, и Чан тут же назначил его губернатором провинции Шэньси. А Фэн, окопавшись на юго-западе Шаньси со своей изрядно потрепанной армией (из двухсот тысяч у него осталось около пятидесяти тысяч), попытался вновь установить контакт с коммунистами и СССР. По сообщению одного из советских разведчиков, он послал своего человека в Шанхай, и тот «вертелся около <нашей> партии», но ни Сталин, ни руководство КПК дел с ним иметь не захотели.

В войне 1930 года впервые приняли участие образцовые дивизии НРА, вышколенные немецкими советниками, а генерал Ветцель сыграл решающую роль в планировании всех операций. Тем не менее эта война была особенно тяжелой. «Развал страны, сражения, разруха, разрыв торговых связей, дополнительное налогообложение крестьянства и горожан, ужасающие предательства и открытый подкуп “лояльности” — все это характерные черты войны 1930 года. То же самое, но только в меньших масштабах, происходило во время войн, удивительно часто возникавших после 1911 года», — писал современник. В целом в войне 1930 года было убито и ранено более 240 тысяч человек.

Только ценой колоссального напряжения сил и с помощью Молодого маршала Чану удалось в конце концов одержать победу во всех вооруженных конфликтах с милитаристами. Это укрепило его веру в Господа. В октябре 1930 года во время одного из наиболее жестоких боев под городом Кайфэном (провинция Хэнань) против превосходящих сил Фэн Юйсяна, когда его войска были на грани поражения, Чан, зайдя в один из католических храмов, обратился к Богу. Он дал обет в случае победы над врагом креститься. И вдруг пошел сильный снег, сделалась метель, переросшая в настоящий буран. Действия противника оказались скованны, Чан успел получить подкрепление из Нанкина и смог одержать верх.

Вернувшись в Шанхай, Чан Кайши 23 октября 1930 года в доме тещи прошел обряд крещения по правилам методистской церкви. И с тех пор его вера в Господа оставалась незыблемой, хотя вряд ли его можно назвать истинным последователем Христа: великие призывы Нагорной проповеди («не противься злому» и «любите врагов ваших») не находили отзвука в его сердце. Противники Чана называли его «ветхозаветным христианином», имея в виду, что вместо христианских истин он исходил из заповедей Господних, данных Моисею: «Перелом за перелом, око за око, зуб за зуб». Кто-то из его врагов даже злословил, что Чан Кайши в своем методистском христианстве «методичен» только в одном: «сумасшествии». Но это, конечно, было преувеличением.


Ведя войны с товарищами по партии, то и дело предававшими его, Чан в то же время столкнулся и с вооруженным противодействием со стороны советских агентов в Китае — членов выпестованной Москвой китайской компартии. В феврале 1928 года на 4-м пленуме ЦИК ГМД второго созыва Чан Кайши и другие вожди Гоминьдана, как мы помним, исключили членов КПК из своей партии, но это носило, понятно, формальный характер: КПК уже и так не входила в Гоминьдан. К тому времени коммунисты организовали ряд вооруженных выступлений против гоминьдановцев в ответ на их белый террор. В ночь с 31 июля на 1 августа 1927 года они подняли восстание в частях армии Чжан Факуя в Нань-чане. Руководил восставшими знакомый нам коммунист Чжоу Эньлай, бывший начальник политотделов Вампу и 1-го корпуса НРА. Одним же из военных организаторов был талантливый полководец 43-летний Чжу Дэ, член компартии с 1922 года, выходец из сычуаньскиххакка («гостей»; как мы помним, это были патронимии, переселившиеся в южные провинции с севера много веков назад, но так и не ассимилировавшиеся с местным населением). Повстанцы, насчитывавшие двадцать с лишним тысяч солдат и офицеров, разграбив город, на третий день ушли из него в направлении Гуандуна, чтобы там провозгласить новое революционное правительство. Но в конце сентября — начале октября потерпели сокрушительное поражение в районе порта Сватоу (восточный Гуандун), куда специально прибыли для того, чтобы получить оружие из СССР, которое большевики послали морем из Владивостока. В начале же сентября 1927 года в северо-восточной Хунани один из основателей компартии 34-летний Мао Цзэдун организовал вооруженное выступление пауперов, беднейших крестьян, солдат и шахтеров, тоже окончившееся неудачей. Чан знал Мао с середины 1920-х годов, с тех пор как Сунь Ятсен на I съезде Гоминьдана сделал Мао, снискавшего к тому времени широкую известность в Китае как талантливый пропагандист и организатор, кандидатом в члены Центрального исполкома ГМД.

И Мао, и Чжу отступили в конце концов в один и тот же высокогорный район Цзинган (в переводе «Колодцы и хребты») на границе провинций Хунань и Цзянси. Здесь был создан первый Советский район. Между тем в декабре 1927 года коммунисты под командованием Чжан Тайлэя, бывшего переводчика Маринга, ездившего осенью 1923 года вместе с Чан Кайши в Москву, и представителя Коминтерна немецкого коммуниста Гейнца Неймана (подпольная кличка — Мориц) организовали вооруженное восстание в Кантоне. Оно тоже не увенчалось успехом. Несколько советских работников, вовлеченных в его организацию, были арестованы и казнены. Погиб и Чжан Тайлэй.

Белый террор и авантюристическая политика восстаний вообще дорого обошлись компартии. К концу 1927 года она потеряла около четырех пятых своего состава: общая численность КПК сократилась с почти пятидесяти восьми тысяч до десяти тысяч человек.

В этих условиях не только Мао и Чжу, но и многие другие коммунисты вынуждены были отступить в деревню, где в труднодоступных районах развернули новую борьбу под продиктованными им из Москвы лозунгами Советов. Там они стали отбирать землю у всех имущих, в том числе обычных крестьян, деля ее в уравнительном порядке между всеми местными жителями, включая пауперов и люмпенов. Понятно, что такой черный передел настроил против них значительную часть крестьянства, зато получил поддержку наиболее радикальных слоев общества — люмпенов, пауперов и членов неимущих деревенских кланов хакка. Именно за счет этих групп партизанская армия КПК да и сама компартия стали вновь расти.

В начале 1929 года Мао и Чжу во главе своих войск покинули разоренный ими район Цзинган и, проблуждав год по территории Цзянси, где, как и в Цзингане, занимались грабежами и убийствами, в октябре 1930 года осели на стыке провинций Цзянси, Фуцзянь и Гуандун. Эта территория неформально именовалась в Китае «страной хакка», так как была наиболее густо заселена этими пришлыми людьми. Из этого района, получившего название Центральный советский (ЦСР), они стали совершать набеги на соседние уезды, мелкие города и поселки южной Цзянси и западной Фуцзяни.

Грабежами и убийствами занимались и другие коммунисты — в провинциях Аньхой, Хубэй, Гуаней и Гуандун. В компартии отчетливо наблюдалась тенденция, выражавшаяся в лозунге: «Только убийства и только поджоги», так что уничтожение «эксплуататорских элементов» и «поджоги городов» превратились в своего рода «мобилизационный призыв». Восстание коммунистов разгоралось в деревнях, как «огонь в степи». В 1927–1930 годах помимо ЦСР были организованы Советы в западных частях Хубэя и Хунани, в Хунань-Хубэй-Цзянсийском и Хубэй-Хэнань-Аньхойском районах, в северо-западной Гуаней и западной Фуцзяни. Общая численность китайской Красной армии составляла около пятидесяти четырех тысяч человек.

Центральное руководство КПК, однако, работало в подполье в Шанхае. Во главе партии уже давно стоял не Чэнь Дусю, на которого Сталин свалил большую часть вины за поражение КПК летом 1927 года, а другие люди. С лета 1928 года — известный вождь рабочего движения пятидесятилетний Сян Чжунфа, бывший судостроительный рабочий, и сравнительно молодые интеллектуалы Ли Лисань и Чжоу Эньлай (обоим в 1930 году было около тридцати лет).

По-прежнему основные финансовые потоки в компартию шли из Москвы. К 1930 году счет шел на миллионы золотых рублей и долларов. В этих условиях, как и прежде, лидеры КПК должны были внимательно прислушиваться к указаниям московских боссов. И когда 10-й пленум Исполкома Коминтерна (июль 1929 года) ясно указал на «симптомы нового революционного подъема» в мире, начали готовиться к захвату власти в стране.

И тут вдруг в конце октября 1929 года произошло крушение Нью-Йоркской биржи, которое резко обострило ситуацию. Многим коммунистам в Китае да и в Москве тогда показалось, что предрекавшийся Марксом и Лениным неизбежный крах мирового капитализма начал стремительно приближаться.

Самым непосредственным образом экономический кризис сказался на китайской экономике, хотя и не так сильно, как на экономиках развитых стран. Особенно большое влияние оказали скачки в стоимости серебра на мировом рынке, поскольку китайская денежная система базировалась на серебряном стандарте — в отличие от подавляющего большинства стран, за исключением Мексики и Гонконга. И так как в 1929–1931 годах стоимость серебра на мировом рынке резко падала, китайский доллар стремительно обесценивался. Только в течение 1930 года серебро подешевело почти на 40 процентов: с 21 и 5/8 пенса за унцию до 14 с половиной. И в результате если в сентябре 1930 года за золотой американский доллар давали 3,6 китайского, то в начале июня 1931 года — уже 4,7. Из-за этого на 12 процентов сократились таможенные поступления, а оборот внешней торговли — минимум на 33. Дефицит же бюджета составил 143 миллиона китайских долларов. Катастрофически взвинтились цены: если в начале сентября 1929 года пикуль[42] риса стоил 15 с половиной китайских долларов, то в июне 1930 года — уже 21–23. Возросло имущественное неравенство. И все это на фоне дальнейшего обострения борьбы различных олигархических группировок и новых войн.

11 июня 1930 года вожди КПК приняли постановление «О новом революционном подъеме и победе первоначально в одной или нескольких провинциях». Написано оно было Ли Лисанем и ориентировало коммунистов на развертывание немедленной революционной борьбы за власть путем захвата крупных городов в Китае. Лидеры компартии, конечно, ошиблись в своих расчетах; партизанские отряды, штурмовавшие города, потерпели поражение. Но эта новая война заставила Чана, который и так прилагал усилия для сохранения единства страны, вплотную заняться окончательным решением коммунистического вопроса.

Одержав победу в длительной войне против маршала Фэн Юйсяна и хозяина провинции Шаньси — Янь Си-шаня, Чан в октябре — декабре 1930 года развернул мощное наступление на советские районы в Цзянси. Военная операция, осуществлявшаяся силами 9-го корпуса НРА и приданных ему дополнительных формирований общей численностью в 100 тысяч штыков, получила название «первого антикоммунистического похода» или «первого похода по искоренению бандитов». Командовал войсками губернатор Цзянси — генерал Лу Дипин. Но гоминьдановцы проиграли. Мао и Чжу применили тактику, которая впоследствии получит название «народной войны». Мао выразил ее в яркой формуле: «Враг наступает — мы отступаем; враг остановился — мы тревожим; враг утомился — мы бьем; враг отступает — мы преследуем». Победа была впечатляющей: армия Мао уничтожила более 15 тысяч солдат и офицеров противника.

Вслед за первым карательным походом войскам Мао удалось отразить и два последующих, организованных Чан Кайши соответственно в апреле — мае и июле — сентябре 1931 года, несмотря на то что Чан бросал против «террористов» лучшие силы. Второй поход возглавлял лично новый министр обороны, генерал Хэ Инцинь, очень близкий к Чану человек. А третий — сам Чан. И все безрезультатно. Жестокая затяжная война с коммунистами становилась реальностью, превращаясь в главное дело Чана.

Современник писал: «К 1931 году коммунизм в Китае приобрел статус национальной проблемы». 22 июля 1931 года Чан повторил в дневнике то, что уже написал в «Чжуньян жибао» полтора года назад: «До того как мы начнем сражаться с внешним врагом, надо установить мир внутри страны». На этот раз он имел уже в виду не усмирение Фэн Юйсяна и других раскольников-милитаристов, а коммунистов. На следующий день он заявил об этом в обращении к нации.

Непосредственное участие в планировании карательных походов против Мао принимал главный военный советник Чана генерал Ветцель, но и он ничего не мог поделать с коммунистами. Раздраженный, он стал срывать зло на китайских генералах, резко критикуя их за неумение вести боевые действия. В итоге он настроил против себя всех, в том числе Чана, который стал искать ему замену. И в марте 1932 года нашел ее в лице отставного генерал-полковника Ханса фон Секта, в 1920–1926 годах командовавшего сухопутными войсками рейхсвера. Сект, которому в апреле 1932 года исполнилось 66 лет, был приглашен в Китай и через год, в мае 1933 года (уже после прихода к власти Гитлера 30 января того же года), прибыл в Шанхай, а затем и в Нанкин, где в течение четырех дней беседовал с Чан Кайши, который пришел от него в восторг. Сект был тактичен, но тверд: он заявил Чану, что армия является основой власти и что ее эффективность зависит не от численности, а от квалификации ее солдат и в особенности офицеров. Чан со всем согласился, и Сект был принят в Нанкине, по его собственным словам, как «военный Конфуций, мудрый учитель».

В ноябре 1933 года Сект дал согласие стать главным военным советником Чана и в апреле следующего года вступил в должность, сменив Ветцеля. Первое, что он сделал, это сократил группу советников до сорока пяти человек (через год, правда, их число возросло до шестидесяти одного), оставив в ней только лучших. А затем расширил связи с германскими промышленниками, добившись увеличения поставок немецкого вооружения в Китай в обмен на китайское сырье.

Немцы не могли конкурировать только на рынке авиационной техники. Здесь главными партнерами Чана стали американцы и итальянцы. В 1933 году Муссолини даже послал в Китай группу из сорока военных советников, ста инженеров и механиков во главе с генералом Роберто Лорди, один из членов которой, генерал Сильвио Скарони, организовал летную школу в Лояне (провинция Хэнань). В 1933 году в Цзянси недалеко от Наньчана был построен авиационный завод, а также аэродром, на котором базировались десять самолетов (в том числе личный бомбардировщик Чан Кайши — трехмоторный «форд»). За год до того, в 1932-м, американцы открыли авиационную школу в Ханчжоу.

В то же время Чан Кайши усилил антикоммунистический террор в городах. По приказу Чана его «кровный племянник» Чэнь Лифу организовал специальный сектор в рамках организационного отдела ЦИК Гоминьдана — своего рода аналог ОГПУ, занявшийся выявлением коммунистов. Но этого Чану было мало. Придавая особое значение работе спецслужб, он организовал еще один орган такого рода — внутри национального правительства. Его возглавил некто Дай Ли, еще один земляк Чана из провинции Чжэцзян, сравнительно молодой человек (он родился в 1897 году, то есть был старше Чэнь Лифу всего на три года). Чан хотел, чтобы спецслужбы конкурировали между собой — в этом вообще заключался его стиль руководства: как и другие диктаторы, он любил стравливать подчиненных друг с другом и, давая им аналогичные задачи и балансируя между соперничавшими фракциями, сохранять в своих руках высшую власть. Чэнь Лифу, однако, это не смутило. «Мы будем выполнять свою работу так, как будто мы две пары глаз и ушей Чана, — объяснил он своим сотрудникам необходимость двух аналогичных ведомств. — Чану нужны две пары глаз и ушей, чтобы отсеивать неверную информацию».

В результате деятельности Чэнь Лифу и Дай Ли многие видные коммунисты оказались за решеткой. «Кошмарное положение с провалами, провокация за провокацией, провал за провалом», — доносил в Москву советский разведчик. (Выделено в документе. — А. П.) 24 апреля 1931 года в Ханькоу был арестован кандидат в члены Политбюро ЦК китайской компартии Гу Шуньчжан, заведовавший секретным (он же специальный) сектором ЦК. В функции его департамента входила организация красного террора в контролировавшихся гоминьдановским правительством городах. Испугавшись расстрела, он выдал полиции все адреса и явки Политбюро ЦК, цзянсуского и хубэйского комитетов партии. В мае — июле было арестовано более трех тысяч китайских коммунистов, многие из которых — расстреляны. Только чудом удалось избежать ареста Чжоу Эньлаю, одному из вождей КПК. А вот генеральному секретарю ЦК Сян Чжунфа не повезло. Его схватили, и он, не выдержав пыток, в свою очередь дал показания. Это, правда, не спасло ему жизнь: коммуниста такой величины, даже сломленного, гоминьдановцы предпочли казнить.

С начала 1930-х годов с гоминьдановскими спецслужбами начали активно сотрудничать власти международных сеттльментов. В 1931 году было заключено соглашение, по которому полицейские агенты Гоминьдана могли свободно входить на территорию концессий в Шанхае и производить аресты находившихся там по разным причинам китайцев. Перестала либеральничать и полиция сеттльментов, так что теперь не только китайским, но и зарубежным коммунистам негде было укрыться. В связи с предательством Гу Шуньчжана за решеткой в середине июня 1931 года оказались двое сотрудников Отдела международной связи (ОМС) Исполкома Коминтерна, супруги Яков Матвеевич Рудник и Татьяна Николаевна Моисеенко-Великая. Вместе с трехгодовалым сыном Дмитрием (Джимми) они жили в Шанхае под видом супружеской четы Нуленсов. Именно через Рудника и Моисеенко-Великую Коминтерн снабжал ЦК компартии деньгами, поступавшими на счета подставной компании «Метрополитен трэйдинг К°». Их арест подорвал финансовое обеспечение КПК, городские организации которой в основном по-прежнему опирались на коминтерновские дотации.

Между тем весной 1931 года вновь обострились отношения между Чан Кайши и представителями внутригоминьдановской оппозиции. Поводом послужило то, что 28 февраля Чан в своем доме взял под стражу Ху Ханьминя, заманив его к себе на обед. Ху вызвал раздражение генералиссимуса тем, что резко высказался против его планов созыва Национального собрания, некоего подобия парламента, для принятия Временной конституции Китайской Республики, которая должна была дать Чану дополнительные права: назначать председателей палат и всех министров. Национальное собрание, членство в котором получили бы как члены Гоминьдана, так и беспартийные, продемонстрировало бы «народную поддержку» чанкайшистскому режиму, явившись первым шагом в подготовке к переходу от периода политической опеки к конституционному правлению. На принятии Временной конституции настаивали противники Чана — Ван Цзинвэй, Янь Сишань и Фэн Юйсян, так что со стороны Чана созыв Национального собрания являлся довольно искусным маневром по нейтрализации оппозиции.

Однако Ху считал момент для созыва собрания неподходящим, так как период политической опеки еще не закончился. В суть тактических игр Чан Кайши он входить не желал, и Чан, как это с ним не раз бывало, вспылил. Он стал орать, но и Ху в ответ повысил голос, после чего один из учеников Сунь Ятсена арестовал другого его ученика.

На следующий день, 29 февраля, Ху, старый член Гоминьдана, был перевезен в горы Таншань и посажен под домашний арест в одной из резиденций Чана. Глава Гоминьдана, уставший от оппозиции, не мог простить непослушания даже ему, главе Законодательной палаты! И это понятно: лидер партии, которая под лозунгом «политической опеки» установила свою диктатуру в стране, не мог руководить этой партией иначе как диктаторскими методами. Его учитель, Сунь Ятсен, тоже, как мы помним, демократом не был, а к началу 1930-х годов об эффективности тотальной власти вождя говорил не только советский опыт, но уже и итальянский, турецкий, венгерский и польский. Более того, идея вождизма все более овладевала массами и в Германии. Вот что по этому поводу говорил сам Чан: «Следует осознать, что теоретически ни один член революционной партии не может наслаждаться в своих делах абсолютной свободой… <Лишь> несколько вождей пользуются личной свободой в широком смысле этого слова. Мы стремимся не к свободе личности, а к свободе страны и нации. Если люди будут настаивать на полной свободе для себя, то <нашей> нации будет почти невозможно достичь желаемого равенства с другими нациями… Революционер подчинен дисциплине и предписаниям. Он должен подчиняться приказам партии и соблюдать законы. На нем… лежит тяжелая обязанность жертвовать своей свободой ради революции».

Но арест главы Законодательной палаты привел к противоположным результатам, чем те, на которые Чан надеялся. Четверо заслуженных соратников Сунь Ятсена, членов Центральной контрольной комиссии Гоминьдана, потребовали отставки Чана. В мае в Кантоне в ответ на произвол Чан Кайши произошел новый переворот, и вскоре старый враг Чана, Ван Цзинвэй, созвал в этом городе так называемую чрезвычайную сессию ЦИК Гоминьдана, а затем сформировал сепаратистское «национальное» правительство, в которое, помимо него, вошли такие знакомые нам деятели ГМД, как генералы Ли Цзунжэнь и Тан Шэнчжи, а также сын Сунь Ятсена от первого брака — Сунь Фо, решительный мужчина лет сорока, хорошо образованный, но, «как и многие сыновья знаменитых отцов, не блиставший одаренностью». Вновь разгорелся военный конфликт: летом 1931 года Чан двинул против кантонских мятежников войска. В начале июня он исключил из партии сына Сунь Ятсена, наряду с некоторыми другими старыми гоминьдановцами, поддержавшими Кантон.

Между тем Национальное собрание было созвано. В его заседаниях, проходивших в новом актовом зале Нанкинского государственного центрального университета с 5 по 17 мая 1931 года, участвовало 447 делегатов, в том числе Панчен-лама, конфликтовавший тогда с Далай-ламой, а потому живший в Китае. Из общего числа делегатов только сорок четыре представляли ЦИК Гоминьдана и национальное правительство. При открытии собрания Чан заявил, что китайская нация отвергает современные политические теории, такие как фашизм, коммунизм и либеральную демократию, стремясь выработать собственную политическую систему, основанную на древних традициях и законах. Как и следовало ожидать, он получил полную поддержку «народа». 12 мая Национальное собрание приняло «Временную конституцию на период политической опеки», утверждавшую исключительное право членов Гоминьдана править страной и политически воспитывать население.

Но Чана ждали новые испытания. Проблемы, связанные с гражданской войной 1931 года, усугубились катастрофическим наводнением в Центральном и Восточном Китае из-за обильных ливней и мощного муссона, вызвавших подъем воды в тысячах рек и озер, в том числе в Янцзы. Затопленной оказалась территория, равная по размеру Англии с половиной Шотландии. Без крова и средств к существованию остались не менее пятидесяти трех миллионов человек! В конце июля затопленным оказался весь город Ухань, в результате чего 300 тысяч горожан лишились жилья. Да и половина самой столицы была затоплена. Журналист, посетивший в то время Нанкин, вспоминает: «Она <застоявшаяся вода на улицах> воняла. В этой воде плавали трупы. Я остановился в старом отеле “Бридж Хаус”, нижний этаж которого был под водой… В болотных лужах роились москиты, везде ползали жирные падальные мухи».

В довершение всего в конце 1931 года из-за того, что Англия и Япония перешли на серебряный стандарт, курс китайского доллара вырос на 90 процентов. Но так как китайская экономика была привязана к дешевому импорту, это в свою очередь оказало негативное влияние на экономику, приведя к рецессии. Стали закрываться промышленные предприятия и торговые лавки, резко возросла безработица. По некоторым данным, в 1931 году в Китае насчитывалось 70 миллионов безработных, в Шанхае почти каждый третий из трех с половиной миллионов жителей был безработным, а в Нанкине, Бэйпине, Тяньцзине и Циндао около половины трудоспособного населения не имели средств к существованию.

Приходится только удивляться, как в такой ситуации, не имея ни одного дня мира, Чан Кайши и его правительству удавалось заниматься чем-либо, кроме войны, стихийных бедствий, экономического кризиса и борьбы на международной арене за успешное завершение национальной революции. А ведь уже в октябре 1929 года Чан принял закон о профсоюзах, разрешивший рабочим объединяться в профессиональные союзы для «обеспечения и улучшения условий труда и жизни», а в декабре того же года — Фабричный закон, вводивший восьмичасовой рабочий день и запрещавший детский труд.

Вообще, как это ни покажется странным, но именно Гоминьдан, а отнюдь не компартию, следовало в то время считать рабочей партией в Китае, и не только потому, что Чан Кайши стремился удовлетворить основные интересы лиц наемного труда, но и по социальному составу этой организации. В 1929 году наибольший процент членов Гоминьдана составляли рабочие: 29 процентов. Немало насчитывалось и представителей интеллигенции — 25,7 процента и военных — 23; чуть меньше — студентов — 10,5, в то время как крестьян и торговцев — соответственно 7,5 и 4,3 процента. В КПК же тогда подавляющее большинство составляли крестьяне, а также деревенские люмпены и пауперы: их было до 80 процентов. Рабочих же насчитывалось, по разным сведениям, всего от двух до семи процентов.

Реальную помощь чанкайшистское правительство старалось оказывать и сельским труженикам. 28 июля 1928 года, например, гоминьдановцы приняли закон о конфискации земли, согласно которому государство имело право конфисковывать за выкуп частные земли «для осуществления проектов, имеющих общественное значение, а также для уравнительного распределения земли с целью развития сельского хозяйства и улучшения условий жизни крестьянства». 24 января 1929 года были приняты правила оказания помощи сельским жителям по проведению ирригационных работ для защиты от наводнений, а через год — закон о реках, предусматривавшие частичное возмещение населению ущерба в случае стихийных бедствий. Наконец, 30 июня 1930 года был принят Земельный закон, который снижал арендную плату до 37,5 процента. Это была уже настоящая революция, так как в то время во многих местах арендная плата достигала 60–70 процентов. Закон исходил из основных принципов аграрной политики Гоминьдана. Никому не разрешалось собирать ни налоги, ни арендную плату вперед. С февраля 1928 года по инициативе Чан Кайши стали предприниматься меры по развитию кооперативного движения среди крестьянства. Важным событием явилось принятие в декабре 1930 года закона о крестьянских союзах, по которому крестьяне-труженики получали право создавать организации, основанные на принципах взаимопомощи. Через три года был открыт Китайский крестьянский банк с основным капиталом в четыре миллиона китайских долларов, который стал предоставлять крестьянам дешевые кредиты.

Конечно, многие из этих законов оставались на бумаге, так как у Чана недоставало сил заставить крупных землевладельцев и милитаристов их исполнять. Тем не менее нельзя не видеть, что Чан Кайши пытался делать все возможное, чтобы пусть и постепенно, но проводить в жизнь суньятсеновский принцип «народного благосостояния».

Правительству Чан Кайши в начале 1930-х годов удалось принять меры по установлению государственного контроля над разведением шелкопряда и производством шелка, по стабилизации юаня, стандартизации налогов, мер и весов, внедрению централизованной системы высшего образования, разработке общенациональных правил вступительных экзаменов в вузы и даже приступить к строительству новых дорог.

К 1932 году полностью преобразился Нанкин. Очевидец, посетивший этот город спустя пять лет после захвата его гоминьдановцами, записал в дневнике: «Я почти потерялась в новых незнакомых улицах с пешеходными дорожками — что-то новое под солнцем в Китае. Бесчисленное количество новых жилых домов и предприятий всех сортов построены менее чем за год, и в городских районах, ранее использовавшихся под огороды, по склонам холмов и пустырям проложены оживленные городские улицы… Наша мечта о водопроводной воде и отлаженной системе канализации становится реальностью… В прошлом году был завершен грандиозный стадион — как раз ко времени открытия в октябре Дальневосточных олимпийских игр[43] — игр, которые пришлось отменить из-за маньчжурской проблемы и угрозы войны».

Вместе с тем за четыре года (1928–1931) Чану так и не удалось установить свою диктатуру ни в партии, ни в стране. Хорош диктатор, если его оппоненты то и дело бросают в бой против него целые армии, а потерпев поражение, возрождаются как феникс из пепла! 1931 год был просто критическим: победить кантонцев Чану так и не удалось. Не смог он разбить и Мао Цзэдуна, а в Шанхае в глубоком подполье продолжали функционировать ЦК КПК и представительство Коминтерна. Страна фактически так и не была объединена.

И тут, в самый трудный момент, 18 сентября 1931 года в Северо-Восточный Китай вторглись японские войска. К концу осени под властью Японии оказалась вся Маньчжурия. Поистине Небо ополчилось на Чана, но сломить этого человека было не так-то просто. Он всегда помнил слова Конфуция: «Благородный муж, оказавшись в безвыходном положении, проявляет стойкость, маленький же человек в безвыходном положении становится безрассудным».

«За новую жизнь!»

В начале 1930-х годов Китай не мог сопротивляться такой мощной стране, как Япония, обладавшей современными вооруженными силами. Он, как мы знаем, был по-прежнему неразвит в индустриальном отношении, а его армия не имела достаточного количества новейшего вооружения, да к тому же ни Гоминьдан, ни Китай не были едиными. В данной ситуации безрассудный лидер мог привести народ к катастрофе. К тому же следовало принимать во внимание, что китайцы сами в какой-то степени несли ответственность за то, что произошло в Маньчжурии. С 1907 года китайские патриоты то и дело в отношениях с японцами прибегали к методам экономического бойкота: к началу 1930-х годов в стране прошло уже восемь общенациональных кампаний по бойкоту японских товаров. Наиболее мощными были кампании 1915 года (в ответ на «21 требование», предъявленное Юань Шикаю японцами), 1919 года (в ответ на японскую позицию по вопросу о Циндао), 1925 года (в ответ на убийство японцем в Шанхае рабочего-коммуниста) и 1928–1929 годов (в ответ на бойню в Цзинани).

Нельзя сказать, что китайцы бойкотировали только японские товары: в 1905 году широко бойкотировались американские, а в 1909 и 1925–1927 годах — английские предметы торговли. Но все же чаще бойкот был направлен именно против японцев. Большинство китайцев просто не могли смириться с тем, что их страну эксплуатировали какие-то «карлики», которых они испокон веку считали людьми «второго сорта», поскольку японцы, начавшие создавать свою цивилизацию только в VI веке н. э., очень многое (принципы государственного строительства, письменность, философию) заимствовали из Императорского Китая.

В июле 1931 года начался новый бойкот японских товаров — когда в Китае узнали о китайских погромах в Корее (в течение десяти дней корейцы, поощряемые японцами, в разных городах полуострова громили китайские лавки и рестораны, 143 китайских торговца были убиты, 343 ранены, а 72 пропали без вести).

Корея была тогда японской колонией, так что японцы, конечно, несли ответственность за эту резню, однако момент для бойкота был не самый удачный. Япония, как и все индустриальные страны, тяжело переживала депрессию: с 1929 по 1931 год японский экспорт сократился в два раза, валовый национальный продукт (ВНП) упал на 18 процентов, а капитальные вложения уменьшились на одну треть; повсюду шли сокращения, более миллиона человек пополнили ряды безработных, многие мелкие компании разорились; из-за резкого падения цен на шелк и рис немало японских крестьян превратились в пауперов; кроме того, в 1931 году на севере Японии из-за неурожая начался голод. А тут еще бойкот японских товаров!

Особенно японцев возмущало то, что эта новая китайская «экономическая война» не была стихийной: бойкот целенаправленно организовывало и направляло руководство Гоминьдана, придерживавшееся отныне принципов революционной дипломатии и проводившее политику импор-тозамещения, причем исключительно в отношении японских товаров. Английский и американский импорт Чан и его окружение приветствовали: в нанкинском правительстве доминировала проамериканская фракция во главе с родственниками Чана — Сун Мэйлин, Т. В. Суном и Кун Сян-си, а также министром иностранных дел Ван Чжэнтином.

Бойкоту 1931 года предшествовал и ряд других «недружественных», с точки зрения японцев, мер нанкинского правительства. 1 февраля 1931 года в Китае был введен протекционистский налог на ввозимые из-за границы (в основном из Японии) хлопчатобумажные пряжу и ткани, а затем повышены налоги на продукцию иностранных предприятий, работавших на китайской территории (большинство их тоже были японскими). Более того, все товары, поступавшие на китайский рынок из маньчжурского города Дайреня (Даляня), находившегося под японской оккупацией с 1905 года, также стали облагаться повышенным налогом как товары «иностранного производства».

Японцы, проживавшие в Маньчжурии (а их насчитывалось около 200 тысяч, из них почти половина — женщины), испытывали все возраставшее волнение по поводу своей безопасности. Ведь они жили среди китайского и маньчжурского населения, которое в начале 1930-х годов составляло на северо-востоке Китая 30 миллионов человек. К тому же экономическая депрессия сильно ударила по маньчжурским японцам. На принадлежавшей японскому капиталу Южно-Маньчжурской железной дороге (ЮМЖД) начались массовые увольнения, а мелкие и средние японские предприниматели стали разоряться.

Особенно напугало маньчжурских японцев заявление китайского МИД от 4 мая 1931 года, в котором говорилось, что китайское правительство, продолжая борьбу за равноправие на международной арене, с 1 января 1932 года в одностороннем порядке отменяет право экстерриториальности и консульской юрисдикции иностранцев, после чего собирается вернуть Китаю все иностранные сеттльменты, арендованные территории и построенные иностранцами железные дороги (в том числе ЮМЖД), а также запретить иностранцам плавать в прибрежных и внутренних водах Китая. На следующий день, 5 мая, в годовщину вступления Сунь Ятсена в 1921 году в Кантоне в должность «чрезвычайного президента Китайской Республики», аналогичное заявление сделал сам Чан Кайши, открывая Национальное собрание.

Офицеры Квантунской армии, большинство которых являлись выходцами из крестьян и городских предпринимательских слоев Японии, тяжело переживали вести об экономическом кризисе на родине. Резко негативно реагировали они и на то, что японское правительство партии Минсэйто (конституционных демократов), пришедшее к власти в результате выборов 1930 года, стремилось наладить дружеские отношения с Китаем. С точки зрения Квантунских офицеров, это было предательством интересов маньчжурских японцев, к которым партия Минсэйто относилась как к «пасынкам и падчерицам». Кроме того, их негодование вызывали планы Минсэйто сократить финансирование вооруженных сил.

Группа офицеров Квантунской армии решила вмешаться в ситуацию. Как и их предшественники в 1928 году, они действовали на свой страх и риск, идя на прямое нарушение дисциплины. 18 сентября 1931 года несколько офицеров явились на шэньянский вокзал, куда в час дня прибывал поезд с посланцем министра обороны Японии генералом Татэкава, ехавшим в город с приказом, запрещавшим Квантунской армии предпринимать какие-либо действия против китайской стороны. Офицеры затащили Татэкаву в ресторан, напоили и оставили на попечение японских гейш[44]. И в итоге генерал не смог вовремя передать приказ командованию армии, и пока он нежился в объятиях красивых женщин, в 22 часа 20 минут несколько японских офицеров подорвали, правда несильно, полотно ЮМЖД на северной окраине Шэньяна[45]. Тут же командование Квантунской армии обвинило в этой «страшной диверсии» китайцев, после чего японские солдаты атаковали шэньянский гарнизон и к утру следующего дня, поддержанные японской молодежью Шэньяна, объединившейся в военизированные группы, захватили весь город. Одновременно был захвачен и Чанчунь, столица маньчжурской провинции Цзилинь.

Чан Кайши, находившийся в Наньчане — столице провинции Цзянси, где руководил третьим карательным походом против коммунистов, был потрясен, несмотря на то что знал о готовившихся японских провокациях. «Вчера вечером бандиты-карлики безо всякой причины атаковали шэньянский арсенал, а через пятнадцать минут я получил известие о том, что они захватили наши <города> Шэньян и Чанчунь, — записал он в дневнике 19 сентября 1931 года. — Они хотят воспользоваться предательским переворотом в Гуандуне, чтобы расколоть страну и захватить северовосточные провинции. Внутренняя смута не прекращается, у предателей в сердце совершенно нет жалости к страдающей стране, а у народа нет чувства патриотизма, общество не организовано, а правительство не окрепло. Если говорить об этом народе, то он совсем не живет по законам современного мира, а ситуация усугубляется естественными катаклизмами и бедами, приносимыми бандитами. Единственное, кому я верю, это своему сердцу, любящему мою страну. В этот момент я ясно осознаю, что кризис вот-вот наступит, и единственное, что мне остается, это служить <родине> всеми силами до последнего дня жизни».

Чан выступил с обращением к нации, призвав народ сплотиться вокруг правительства. «У всех нас один Китай и одна программа национального возрождения», — заявил он.

Хозяин Маньчжурии, Молодой маршал Чжан Сюэ-лян во время этих событий находился в Бэйпине. Именно 18 сентября он выписался из клиники Рокфеллера, где долго лечился от наркозависимости, осложненной тифом. Вечером он заехал в театр послушать пекинскую оперу, в которой главную женскую партию исполнял великий актер Мэй Ланьфан[46]. Известия о событиях в Шэньяне и Чанчуне, которые он получил поздно ночью, совершенно деморализовали его. А вскоре японцы нанесли его самолюбию новый удар: демонстративно прислали ему 417 ящиков с вещами из его шэньянской резиденции. Он связался с Чаном, не зная, что делать: основные части его армии находились тогда вне Маньчжурии, на севере Китая. Надо ли было идти на Шэньян и Чанчунь? Все взвесив, Чан приказал ему не оказывать сопротивления, надеясь уладить инцидент миром. 21 сентября его правительство направило протест в Лигу Наций, предприняв тем временем строжайшие меры для защиты японских подданных в Китае.

Одновременно Чан, несмотря на войну с китайскими коммунистами, стал прилагать усилия для нормализации отношений с СССР. Ему нужен был союзник, и Советский Союз как нельзя лучше подходил для этой роли: ведь японцы, оккупировав Маньчжурию, создали потенциальную угрозу и КВЖД, и самому СССР, и Чан понимал, что в своих геополитических расчетах Сталин не мог этого не учитывать. Немцы, конечно, продолжали помогать Китаю, но только СССР, граничивший с Маньчжурией, мог вмешаться в конфликт — по крайней мере для того, чтобы защитить КВЖД, если бы японцы устроили на ней провокации. Конфликт Советского Союза с Японией был бы для Чана наилучшим выходом из ситуации. В сентябре 1931 года бывший советский консул в Дайрене (Даляне) Иван Иванович Шебеко (он же Журба, Шурба) написал во 2-й восточный отдел Наркомата иностранных дел: «Китайцы стараются вызвать признание (так в тексте. — A, П.)9 что СССР введет войска на КВЖД, так как японское вторжение направлено и против СССР, и против Китая… Мнение о том, что СССР по самой природе своего положения должен в Маньчжурии каким-то образом противодействовать Японии, было и сейчас является преобладающим».

В двадцатых числах сентября 1931 года китайский директор КВЖД Мо Дэхуэй, по сути являвшийся полномочным представителем Чана в Москве, в беседах с заместителем наркома иностранных дел Караханом неоднократно пытался, прощупывая почву, поднимать вопросы взаимодействия Китая с СССР в деле противодействия японской агрессии.

Но Сталин стремился избежать конфликта с японцами. 20 сентября 1931 года советское Политбюро постановило: «Отложить принятие решений о дипломатических шагах <в отношении Китая> в связи с оккупацией японскими войсками Южной Маньчжурии и Мукдена <Шэньяна> до получения дополнительной информации». Сталин явно хотел, чтобы Чан хоть в чем-то пошел ему на уступки. Требовать прекращения войны с коммунистами было, конечно, несерьезно, так что 16 декабря 1931 года Сун Цинлин, работавшая, как мы знаем, на Коминтерн, по поручению московского руководства встретилась с Чаном в Нанкине, предложив ему обменять его сына Цзинго на арестованных в Шанхае в середине июня 1931 года советских агентов, супругов Рудника и Моисеенко-Великую (Нуленсов).

В то время Цзян Цзинго учился в аспирантуре Международной ленинской школы в Москве. За год до того он окончил Военно-политическую академию имени Н. Г. Толмачева в Ленинграде, некоторое время работал слесарем на московском заводе «Динамо», затем участвовал в советской коллективизации. В 1930 году он вступил кандидатом в члены большевистской партии и, как один из десятитысячников-коммунистов, брошенных партией на подъем колхозного строительства, с мая по ноябрь 1931 года работал председателем колхоза имени Октябрьской революции в селе Коровино Московской области.

Чан Кайши скучал без Цзинго. С января 1931 года в его дневнике появляются грустные записи: «Я не знаю, как быть добрым к моим детям. Я сожалею об этом… Я очень скучаю о Цзинго. Я плохой человек, потому что не забочусь о нем». Но Чан повел себя так же, как через 12 лет Сталин, во время войны отказавшийся поменять сына Якова на фельдмаршала Паулюса. Даже несмотря на то что жена Мэйл ин просила Чана согласиться на обмен, он отказал Сун Цинлин, сказав, что «передал бы обоих <Нулен-сов> гражданскому суду, иначе он не смог бы поступить». «Мадам Сунь <Сун Цинлин> хотела освободить работников восточного отдела советской компартии, я же ей сказал, что их преступления уже полностью доказаны, но она настаивала, чтобы я их освободил, предлагая обменять их на Цзинго, — записал Чан в дневнике в тот же день. — Лучше уж я соглашусь на то, чтобы Цзинго не возвращался домой или чтобы его убили в Советской России, но никогда не обменяю преступников на собственного сына… Как же я могу… нарушить закон?»

Сун Цинлин была возмущена и вечером того же дня, 16 декабря 1931 года, по информации агента Коминтерна Карла Лессе (заменившего Нуленса), тайно встретилась с советским военным разведчиком Рихардом Зорге. (Он жил в Китае под псевдонимом Джонсон, в Москве его знали под кодовым именем Рамзай; с ним она поддерживала связь со времени его приезда в Шанхай в январе 1930 года.) Во время встречи Сун Цинлин «потребовала 100 хороших коммунистов, которые должны были отправиться в Нанкин, она хотела достать для них оружие и сама хотела вывезти <супругов> Нуленс из тюрьмы в правительственной машине».

Из этой затеи ничего не вышло: 19 августа 1932 года Рудник (Нуленс) был приговорен к смертной казни, которую заменили пожизненным заключением; пожизненный срок получила и его жена. Освободили их только через пять лет по амнистии, а в 1939 году они благополучно вернулись на родину.

Как все же трудно было Чан Кайши управлять страной, когда собственная свояченица, которую все в Китае звали «Матерью государства», поскольку она была вдовой «Отца государства» Сунь Ятсена[47], занималась преступной деятельностью, сотрудничая с агентами IV (разведывательного) управления советской Красной армии, вооружая коммунистов и готовя побег государственных преступников! Причем в самый тяжелый для Китая момент.

Мира, на который надеялся Чан, не получилось. Антияпонское движение в Китае поднялось на новую ступень. Центром его стал Шанхай. В населенном японцами квартале, известном под названием «Маленькое Токио», появились дацзыбао и сяоцзыбао (постеры, написанные большими и маленькими иероглифами): «Убей японца!», «Долой японский империализм!» Шанхайские студенты, захватив поезд, приехали в Нанкин, где атаковали здание МИД, требуя активных действий против Японии. Они схватили министра иностранных дел Ван Чжэнтина и чуть не убили его.

Но Чан сохранял хладнокровие. «Даже полторы тысячи студентов вашего университета, если будут едины, смогут победить японский империализм, — заявил он при посещении Центрального университета в Нанкине. — Но без единства ничего сделать не смогут и 400 миллионов человек». «<Мы> никогда не сдадимся и никогда не подпишем неравноправные договоры с Японией», — заверил он учащихся школы в родной деревне Сикоу. А своим ближайшим соратникам с горечью сказал: «Ответственность за революцию пала на мои плечи. Я знаю нас и наших врагов, и я не должен действовать безответственно, чтобы не разочаровать нашего Председателя <Сунь Ятсена> и наших павших героев, нашу страну и наш народ… Все, что я могу <сейчас> сделать, это сносить унижения и нести тяжелую ношу».

Однако студенты продолжали устраивать демонстрации и забастовки, требуя войны с Японией. В середине декабря 1931 года не менее 70 тысяч учащихся из различных районов страны, прибыв в Нанкин, атаковали ЦИК Гоминьдана, типографию партийной газеты «Чжуньян жибао» и другие правительственные учреждения.

Воспользовавшись ситуацией, кантонские путчисты во главе с Ван Цзинвэем заявили, что Чан продался японским «карликам», вновь потребовав его отставки. Ради объединения страны и Гоминьдана Чан вынужден был пойти на переговоры с Кантоном. Он освободил Ху Ханьминя, упросив его поехать к Вану. И при посредничестве Ху в октябре 1931 года представители разных фракций начали обсуждать выход из кризиса, собравшись в Шанхае в доме Сунь Фо, сына Сунь Ятсена. Во время переговоров Ху Ханьминь потребовал, чтобы Чан Кайши немедленно ушел в отставку и навсегда уехал из Китая. Чан отказался и возмущенный вернулся в Нанкин. «Я клянусь перед портретом доктора Сунь Ятсена, перед народом и страной, что я буду верен Временной конституции, даже если мне придется умереть за это», — заявил он.

Но компромисс надо было искать. И с 12 по 23 ноября 1931 года Чан провел в Нанкине IV съезд Гоминьдана, на котором было решено восстановить в партии всех исключенных в период с 4-го пленума ЦИК второго созыва (то есть с февраля 1928 года), включая Ван Цзинвэя, маршала Фэн Юйсяна и генералов Янь Сишаня, Ли Цзишэня и Ли Цзунжэня. В своей речи Чан объявил объединение партии единственным выходом из сложившейся критической ситуации. После этого был также создан Специальный комитет по японскому вопросу во главе с Дай Цзитао и министром обороны Хэ Инцинем. Кроме того, делегаты съезда, которых насчитывалось 381 человек, постановили считать 18 сентября Днем национальной скорби.

Почти одновременно в Кантоне (в ноябре — декабре) и в Шанхае (в начале декабря) Ху Ханьминь и Ван Цзинвэй провели соответственно свои сепаратные IV съезды Гоминьдана. Как и на чанкайшистском съезде, там также были избраны Центральные исполнительные комитеты партии. В этих условиях, чтобы наконец объединить партию, Чан предложил противникам провести в Нанкине объединительный 1-й пленум всех трех ЦИК, но Сунь Фо от имени оппозиции 10 декабря поставил условием его отставку до 20 декабря.

Понимая, что дальше сопротивляться бесполезно, Чан Кайши 15 декабря принял решение в очередной раз уйти со всех постов. «Он просто создал себе слишком много врагов, а потому во второй раз был вынужден уйти со сцены, находясь на вершине власти», — вспоминал Чэнь Лифу. Вместе с женой Чан уехал в родную Сикоу.

В самом конце декабря 1931 года в Нанкине прошел 1-й пленум объединительного ЦИК. Чан на нем не присутствовал, но его все же заочно избрали одним из девяти членов Постоянного комитета Центрального исполкома Гоминьдана. По решению пленума во главе правительства встал Линь Сэнь, старый соратник Суня, а Исполнительную палату возглавил Сунь Фо.

Между тем в январе 1932 года создалась угроза Шанхаю: японские морские офицеры, проходившие службу на кораблях, крейсировавших по реке Янцзы, пытались повторить «подвиг» своих квантунских товарищей. Тем более что японское правительство, захваченное врасплох событиями 18 сентября, вынуждено было задним числом одобрить действия Квантунской армии, даже наградив участников событий. Одобрение выразил и командующий Квантунской армией, несмотря на то что офицеры действовали без его приказа.

В этой ситуации национальное правительство Китая на чрезвычайной сессии приняло решение просить Чан Кайши вернуться и возглавить страну. Линь Сэнь и Сунь Фо направили ему официальные приглашения. И даже глава кантонцев Ван Цзинвэй (находившийся тогда в госпитале в Шанхае) вновь понял, что без Чана, пользовавшегося авторитетом в войсках, не обойтись. Япония грозила полностью подчинить Китай, и надо было готовиться к войне. Выйдя из госпиталя, Ван Цзинвэй отправился в Ханчжоу и на восточном берегу чудного озера Сиху, на вилле Чэнлу (той самой, где Чан после свадьбы провел несколько медовых дней с Мэйлин) 17 января 1932 года встретился с Чаном. Обсудив обстановку, они приняли компромиссное решение: Чан возвращается, чтобы вновь возглавить вооруженные силы, Ван заменяет Сунь Фо на посту главы Исполнительной палаты, а Сунь Фо становится председателем Законодательной палаты.

Вернувшись в Нанкин вечером 22 января, Чан сразу же встретился с ближайшими соратниками в своем доме, чтобы обсудить ситуацию. С октября 1929 года у него с Мэйлин была новая резиденция: специально выстроенный для них двухэтажный особняк европейской постройки из красного кирпича. Он находился рядом с Центральной пехотной военной школой, воссозданной на базе бывшей школы Вампу в марте 1928 года (ныне улица Хуанпу, дом 3). Чан любил этот дом, называя его Цилу (Хижина отдохновения), но Мэйлин предпочитала жить за городом. У них была дача в 28 километрах от Нанкина, у отрогов гор Таншань, возле горячих источников, — каменный особняк с небольшим двориком, засаженным магнолиями, — но она, правда, не слишком нравилась Мэйлин. Во-первых, находилась прямо в центре поселка Таншань (улица Вэньцюань, дом 3), соседствуя с другими дачами, а во-вторых, была очень маленькой: всего три комнаты на одном этаже да две каменные ванные в подвале. Дача была построена в 1920 году одним из потомков великого китайского поэта IV–V веков Тао Юаньмина, а потому именовалась Таолу (Хижина Тао). Чану и Мэйлин ее подарил на свадьбу «цикада Чжан», выкупивший ее у владельца. И Мэйлин, и Чан бывали там редко. В мае 1931 года в особняк по соседству с этой дачей был посажен под домашний арест Ху Ханьминь, остававшийся там до середины июля (после этого Чан перевел его в дом Кун Сянси, а в октябре 1931 года, как мы знаем, освободил в связи с японской агрессией в Маньчжурии). Новую дачу — роскошный дворец из желтого камня с колоннами в три этажа — Чан, поддавшись на уговоры Мэйлин, выстроит в 1934 году; он подарит этот дворец жене на день рождения. Расположенный недалеко от Мавзолея Сунь Ятсена, в лесу на отрогах Лилово-золотой горы, этот дом получит название «Дворец Мэйлин». Супруги переедут туда летом 1936 года.

Но это будет позже, а пока, 27 января 1932 года, Чан узнал, что адмирал Сиодзава, командующий японским флотом в районе Шанхая, предъявил мэру Шанхая ультиматум, требуя прекратить антияпонский бойкот. Поводом для ультиматума стало то, что накануне китайские хулиганы в рабочем районе города Чжабэе, расположенного на северном берегу небольшой реки Усун (по-другому Сучжоу), избили нескольких японских монахов. И хотя мэр уже на следующий день принял требования адмирала и даже закрыл ан-тияпонские организации, Сиодзава решил проучить китайцев. «Мне не нравится обстановка в Чжабэе, — заявил он корреспонденту «Нью-Йорк таймс». — В Чжабэйском районе Шанхая шестьсот тысяч агрессивных китайцев, и большинство из них настроены резко антияпонски в то время, как около шести тысяч беззащитных японских граждан имеют в Чжабэе дома и магазины».

В 11 часов вечера 28 января 1932 года Сиодзава отдал приказ штурмовать Чжабэй. Но, в отличие от Шэньяна, в Шанхае его моряки, высадившись на берег, встретили ожесточенное сопротивление. Его оказала 19-я китайская армия, переброшенная сюда из Гуандуна Ван Цзинвэем еще в конце 1930 года. Тогда Сиодзава в полночь с 28 на 29 января 1932 года отдал приказ разбомбить Чжабэй с воздуха. Это была первая в истории бомбардировка жилых городских кварталов. Самолеты летели низко, прицельно сбрасывая бомбы в толпы разбегавшихся в ужасе мирных жителей. Через несколько часов этой ковровой бомбардировки в Чжабэе не осталось ни одного целого здания, а тысячи людей были убиты и ранены; беженцы наводнили Международный сеттльмент. Но Сиодзаву, пятидесятилетнего адмирала «с самыми изысканными и мягкими манерами», это никоим образом не обеспокоило. «Ваши американские газеты прозвали меня убийцей младенцев, — заметил он тому же корреспонденту «Нью-Йорк таймс» через четыре дня после начала операции. — Но им следовало бы похвалить меня. Я использовал всего лишь 15-килограммовые бомбы, а мог бы 250-килограммовые».

Через пять лет весь мир будет потрясен такой же ковровой бомбардировкой немецким «Легионом Кондор», одной из эскадрилий Люфтваффе, баскского города Герника. Благодаря знаменитой картине Пабло Пикассо («Герника», 1937) Гернику помнят до сих пор. Увы, о не менее жестокой бомбардировке Чжабэя мало кто вспоминает теперь за пределами Китая!

Чан Кайши послал на помощь 19-й армии свои лучшие войска — две дивизии 5-й армии, включая 1-ю образцовую дивизию, вышколенную немцами. «Надо идти на любые жертвы, чтобы помочь им, — написал он в приказе, — слава 19-й полевой армии — это слава Китая».

В то же время Чан, понимая, что его войска не победят японцев, срочно эвакуировался вместе с правительством в город Лоян (провинция Хэнань), где созвал совещание членов кабинета министров с военными. Было решено начать с японцами переговоры, чтобы урегулировать ситуацию в Шанхае, исходя из установки, сформулированной главой Исполнительной палаты Ван Цзинвэем: «с одной стороны — сопротивление, с другой — переговоры». В этой формулировке важны были обе стороны: слабому Китаю нельзя было сопротивляться, не ведя переговоры, но и вести переговоры, не сопротивляясь, тоже было нельзя: в противном случае страна могла легко потерять независимость. Войска 19-й армии оказали сопротивление японцам, показав врагу, на что способны китайцы, теперь же решить вопрос должны были дипломаты. И они сделали это в мае 1932 года, добившись на переговорах того, что японцы вывели войска из Чжабэя. Правда, китайцы в свою очередь демилитаризировали весь Шанхай и его окрестности, что, конечно, либеральная общественность встретила в штыки. Дипломат, подписавший перемирие, позже был даже избит студентами и госпитализирован. А Чан вернулся в Нанкин лишь в декабре 1932 года.

Между тем 5 февраля 1932 года японцы захватили Харбин, а 18 февраля Маньчжурия, равная по территории одной шестой Соединенных Штатов, была провозглашена «независимой» от нанкинского правительства. 1 марта было объявлено о создании так называемого Маньчжоу-Го (Государства Маньчжурия), а 9 марта «Верховным правителем» этого «государства» в Чанчуне — через шесть дней переименованном в Синьцзин (Новая столица) — японцы провозгласили последнего отпрыска Цинской династии Пу И (тайно вывезенного ими в Маньчжурию вместе с двумя женами из Тяньцзиня, где он проживал). (Через два года, 1 марта 1934-го, японцы переименуют Маньчжоу-Го в Маньчжоу да диго («Великая империя маньчжуров»); императором «Великой империи» с девизом правления Кан-дэ («Спокойствие и добродетель») они провозгласят того же Пу И.)

Японское правительство всячески подчеркивало «независимость» Маньчжоу-Го не только от Нанкина, но и от Токио, однако убедить в этом мировую общественность и победить китайскую дипломатию, настаивавшую на том, что Маньчжурия — неотъемлемая часть Китая, не могло. Лига Наций осудила агрессоров. Но Сталин весной 1932 года по сути признал северо-восток Китая «независимым», начав переговоры о продаже КВЖД новым властям Маньчжурии (а фактически — японцам)[48]. Более того, он принял решение открыть в Благовещенске консульство Маньчжоу-Го, одобрил замену китайских членов правления КВЖД на чиновников, назначенных правительством Маньчжоу-Го, разрешил переброску по этой дороге японских войск и начал поставлять японцам авиационное топливо (договор был заключен на пять лет). Характерно, что в советской Красной армии в то время проходил стажировку ряд японских офицеров, но их не только не вернули на родину, но и продлили с ними контракт еще на год. К постановлению же Лиги Наций по вопросу о японо-китайском конфликте Советский Союз не присоединился.

Вместе с тем Сталин согласился на восстановление дипломатических отношений с Китаем, опасаясь, что «сдержанность» в этом вопросе может толкнуть «нанкинцев в объятия Японии. Этот вопрос, — подчеркнул он, — как и вопрос о наших отношениях с Америкой, имеет прямое отношение к вопросу о нападении Японии на СССР. Если Япония благодаря нашей излишней сдержанности и грубости к китайцам заполучит в свое распоряжение нанкинцев и создаст единый фронт с ними, а от Америки получит нейтралитет, — нападение Японии на СССР будет ускорено и обеспечено. Поэтому сдержанность в отношении нанкинцев… не должна превращаться в грубость и отталкивание, не должна лишать их надежды на возможность сближения».

Однако Чан Кайши этого уже было мало. Судя по данным советской разведки, китайский генералиссимус в начале июня 1932 года стал проявлять не только заинтересованность в обмене послами с СССР, но и в одновременном заключении с Советским Союзом договора о ненападении. Этот договор нужен был для того, чтобы вынудить Сталина официально признать Маньчжурию частью Китая: ведь Маньчжурия должна была быть включена в состав той территории (Китайской Республики), о ненападении на которую советские руководители договаривались бы с Нанкином. 29 июня с официальным предложением заключить договор о ненападении к наркому иностранных дел СССР Максиму Максимовичу Литвинову обратился представитель Китая при Совете Лиги Наций Янь Хойцин. Но, как справедливо отмечали члены советского Политбюро Молотов и Каганович, этот договор мог бы затруднить установление «нужных нам <СССР> отношений с Манчжуго < Маньчжоу-Го >».

В общем, Сталин в то время на заключение пакта о ненападении не пошел, но дипломатические отношения с Китаем восстановил — 12 декабря 1932 года. В апреле 1933 года в Нанкин прибыл советский полпред, 42-летний Дмитрий Васильевич Богомолов, опытный дипломат (бывший полпред СССР в Польше, с 1929 по 1932 год работавший также в советском полпредстве в Лондоне). 2 мая он вручил верительные грамоты председателю нанкинского правительства Линь Сэню.

На первом же приеме в советском полпредстве 7 ноября 1933 года по случаю очередной годовщины Октябрьской революции присутствовали почти все руководители Гоминьдана (около 150 человек), в том числе Ван Цзинвэй и свояк Чан Кайши — министр финансов Кун Сянси. Но самого Чана не было, вроде бы по уважительной причине: он находился с инспекционной поездкой в Чанше, столице Хунани. Однако именно в тот день, выступая перед гоминьдановским партактивом провинции, Чан похвалил собравшихся за то, что те «не только полностью очистили провинцию Хунань от бандитов, но и помогли соседним провинциям их искоренить». Под бандитами, разумеется, понимались коммунисты. Тем самым Чан ясно дал понять, что восстановление отношений с СССР не означает прекращение гражданской войны с китайской компартией.

Как видно, и Чан, и Сталин вели двойную игру. Стремясь восстановить союз с СССР в целях обуздания Японии, нанкинский лидер в то же время продолжал упорно сражаться с КПК, а московский вождь, соглашаясь развивать с Китаем дружеские дипломатические отношения, не только по-прежнему помогал китайской компартии, но и налаживал при возможности отношения с другими смертельными врагами Чана — с Маньчжоу-Го и Японией. В переписке с друзьями Сталин называл Чан Кайши мелким жуликом, но и сам был не лучше.

Оккупация Маньчжурии и вторжение в Шанхай ознаменовали лишь начало японской агрессии в Китае. Япония продолжила экспансию на севере Китая. В марте 1933 года войска микадо захватили граничившую с Маньчжурией с юга северокитайскую провинцию Жэхэ. Тогда же Япония вышла из Лиги Наций.

Да, трудно не согласиться с одним из биографов Чана: когда «вся страна кричала: “Даешь войну!”», от лидера нации «требовалась сверхчеловеческая сила, чтобы проглотить великий позор. Но он <Чан> решил пойти наперекор всеобщему настроению, взвалив всю ответственность на свои… плечи». В мае 1933 года Чан Кайши пошел на новое перемирие с японцами, на этот раз в Северном Китае. Его делегация подписала унизительное соглашение в Тангу (небольшом городке недалеко от Тяньцзиня), согласившись на создание 100-километровой демилитаризованной зоны к югу от Китайской стены. Но фактически японские войска вплотную подошли к Бэйпину (на расстояние в 24 километра) и Тяньцзиню (58 километров), и ни для кого, в том числе Чана, не было секретом, что, невзирая на перемирие, японские аннексионистские планы простирались на весь Северный Китай.

Как бы унизительны ни были перемирия с японцами и как бы сильно они ни подрывали авторитет Чана в глазах патриотически настроенной общественности, нанкинскому правительству они дали необходимую передышку для того, чтобы покончить с коммунистическим движением. 1 июня 1933 года Чан записал в дневнике: «Соглашение в Тангу по существу не имеет аналогов, его текст постыден, беспомощность <наших> представителей равносильна трусости на фронте, не могу преодолеть стыд. Но раз уж соглашение с врагом подписано, я не могу не нести <за это> личной ответственности».

Однако уже на следующий день он вновь переключил свое внимание на вопросы, связанные с противодействием компартии в Цзянси, где его 9-я дивизия только чудом избежала разгрома. Мальчиком же для битья за позорное поражение в Жэхэ стал совершенно больной Молодой маршал, войска которого по-прежнему находились в Северном Китае, но не оказали сопротивление японцам. Несмотря на то что Чан сам по существу проводил политику умиротворения агрессора, он еще в марте 1933 года, свалив всю вину на наркомана, потребовал его отставки. Чжан Сюэлян подчинился, призвав своих солдат и офицеров следовать отныне приказам генералиссимуса и «единогласно поддерживать правительство». Сам же уехал в Шанхай, где вместе с двумя женами, тоже наркоманками, прошел новый интенсивный курс лечения от наркозависимости.

И вылечился! После чего со своим советником Уильямом Генри Дональдом, бывшим другом Сунь Ятсена, «удивительным австралийцем с красным лицом и песочного цвета волосами», на шесть месяцев уехал путешествовать в Европу. Там он не только отдыхал, но и искал возможных союзников против Японии. В Италии он вел переговоры с Муссолини, которым восхищался как выдающимся человеком. Встретиться с дуче ему помогла дочь Муссолини Эдда, любовница Чжана, которую он как-то очаровал в Шанхае, где ее муж граф Чиано ди Кортелаццо, будущий министр иностранных дел Италии, работал генконсулом. Но милитаристская Япония не вызывала осуждения со стороны Муссолини. Тогда маршал Чжан съездил в Германию, где встретился с Гитлером и Герингом. Но и от них ничего не добился, после чего отправился во Францию, где пересекся с Литвиновым. Рассчитывая теперь получить помощь от коммунистов, он попросил Литвинова организовать ему поездку в Советский Союз, но получил отказ: Сталин по-прежнему не хотел осложнять отношения с Японией. (В феврале 1933 года советское правительство даже дало добро на открытие еще одного консульства Маньчжоу-Го на территории СССР — в Чите, советских же консульств в Маньчжоу-Го было уже пять[49]. А 2 мая 1933 года Литвинов передал послу Японии в СССР предложение возобновить прерванные в прошлом году переговоры о продаже КВЖД Маньчжоу-Го, и 26 июня 1933 года в Токио представитель СССР стал вновь обсуждать этот вопрос.)

Между тем борьба Чан Кайши с китайскими коммунистами начала, похоже, приносить успехи, хотя частичные. В конце февраля 1932-го — конце марта 1933 года Чан провел четвертый карательный поход против китайских Советов и на этот раз смог нанести поражение одной из их группировок — шестнадцатитысячной армии 4-го фронта Красной армии Китая, действовавшей в Хубэй-Хэнань-Аньхойском районе под командованием Чжан Готао, одного из основателей КПК. Чан, приехавший тогда в Ханькоу, лично командовал 630-тысячной армией, окружившей Хубэй-Хэнань-Аньхойский советский район. Но полностью разгромить Чжан Готао ему не удалось: в конце августа 1932 года, прорвав блокаду, тот увел свои отряды на запад, в северную Сычуань и южную Шэньси. Войска Чана преследовали его, но части 4-го фронта, пройдя более пяти тысяч ли (то есть около трех тысяч километров) и потеряв 40 процентов своего состава («это было кошмарное отступление с боями», — вспоминал Чжан Готао), в начале 1933 года все же смогли закрепиться в Сычуань-Шэньсийском районе.

После этого Чан направил свои усилия на Центральный советский район в Цзянси. Но здесь его войскам, во главе которых он поставил министра обороны Хэ Инциня, вновь пришлось испытать горечь поражения. Местные коммунисты, как и прежде, использовали маоцзэдуновскую тактику «заманивания противника вглубь района». «Враг наступает — мы отступаем; враг остановился — мы тревожим; враг утомился — мы бьем; враг отступает — мы преследуем» — именно эта «магическая» формула принесла компартии Китая спасение.

В конце сентября 1933 года Чан Кайши начал новый, пятый карательный поход, бросив против «красных бандитов» Центрального советского района миллионную армию. На этот раз он сам возглавил ее, перенеся свою штаб-квартиру в городок Гулин (Пик быка) в горах Лушань, расположенный на севере провинции Цзянси в окрестностях города Цзюцзян. С 1934 года неподалеку от этого городка, в лесу, находилась еще одна дача их семьи, которую Чан назвал Мэйлу (Хижина Мэйлин, или Красивая хижина)[50]. Эта двухэтажная каменная вилла, утопавшая в зелени, была построена в 1903 году и подарена жене Чана ее приятельницей, английской миссионеркой, приобретшей ее в 1922 году. Из окон виллы открывался настолько красивый вид, что в сравнении с ним, по словам одной из ее посетительниц, «Швейцария бледнела». Но Чана этот вид не отвлекал от мрачных мыслей: он прибыл на виллу (Дачу на мосту Богини милосердия!), чтобы раз и навсегда безжалостно искоренить коммунистов. Война предстояла тяжелая, и он понимал, что в пятый раз просто не мог проиграть Мао.

Здесь Чана посетили два английских журналиста — спецкор лондонской «Таймс» Питер Флеминг и корреспондент агентства «Рейтер» Джеральд Йорк. Обоих поразила спартанская обстановка «маленького бунгало», которое охраняли всего шестеро автоматчиков. По словам Флеминга, Чан принял их в «маленькой комнате, скромно обставленной в европейском стиле». На стенах висели дешевые репродукции картин исключительно религиозного содержания. («Стальные гравюры, изображающие Христа и Деву Марию», — добавляет Йорк.) Мебель была простая, некрасивая и старая. Дом генералиссимуса армии Китайской Республики выглядел совсем не соответствующим его статусу. Чан, одетый в темно-синий халат, показался гостям невероятно худым. «Он тихо вошел в комнату и остановился, глядя на нас, — вспоминал Флеминг. — …Его лицо было темным, скулы высокими и ярко выраженными, а нижняя губа выступала, как у Габсбургов[51]. Но самыми необычными были его глаза. Большие и красивые. Его взгляд был острым, почти агрессивным. В нем чувствовалась сила, которая подавляла, что редко встретишь в Китае, где люди обычно смотрят на тебя безразлично, если не уклончиво».

Флеминга и Йорка интересовали главным образом два вопроса: «Возможно ли сближение между Китаем и Японией» и «как скоро Чан собирается решить проблему коммунизма в Китае». Чан, не раздумывая, ответил, что никогда не пойдет на компромисс в маньчжурском вопросе, а с коммунистами покончит к Рождеству, то есть к 25 декабря 1933 года. А напоследок бросил на англичан «один из тех удивительных взглядов, которые заставляют человека непроизвольно чувствовать себя неловко — так, как если бы вы были несоответствующим образом одеты. Мы пошли через сад по тропинке к выходу, ощущая свою ничтожность». «Он самый поразительный китаец из всех, кого я встречал», — резюмировал Йорк.

Германские советники Чана разработали план кампании, заключавшийся в удушении Китайской Советской Республики путем возведения вдоль ее границ нескольких тысяч блокгаузов — мощных каменных фортов, на расстоянии двух-трех километров друг от друга. Решив раз и навсегда покончить с КПК, Чан был теперь осторожен. Более всего он не хотел спешить. Солдаты продвигались вглубь «красной зоны» медленно, по два-три ли (то есть по одному-полтора километра) в день, закрепляясь на каждом пройденном рубеже, а от двенадцати до шестнадцати самолетов каждый день бомбили позиции китайской Красной армии, сбрасывая ежемесячно по три тысячи бомб. Время шло, и кольцо сжималось. Один из генералов Чана так охарактеризовал эту тактику: «Осушить пруд, чтобы выловить рыбу». Наряду с военными мерами Чан использовал и политические. Причем на последние делал особый упор — из расчета «30 процентов усилий — на войну, 70 — на политику». Повсеместно на отвоеванных территориях возрождалась традиционная деревенская система круговой поруки (баоцзя), воссоздавались отряды местной крестьянской самообороны (миньтуани). За поимку главарей коммунистической партии объявлялись большие награды. За голову Мао, например, — четверть миллиона китайских долларов.

Вскоре возникли новые трудности. В ноябре 1933 года в Фуцзяни против Чан Кайши восстали войска 19-й полевой армии, бывшие защитники Шанхая, которых Чан передислоцировал туда после подписания перемирия с японцами. 22 ноября в столице провинции, городе Фучжоу, было провозглашено так называемое Народно-революционное правительство Китайской Республики во главе со знакомым нам гуандунским генералом Ли Цзишэнем, давним противником Чан Кайши. Войска 19-й армии вообще состояли в основном из гуандунцев. «Министром иностранных дел» нового правительства стал левый гоминьдановец Евгений Чэнь, предки которого тоже были из Гуандуна. Мятежники объявили о выходе из Гоминьдана и создании новой «Партии производителей». Их программа была не только резко античанкайшистской, но и антияпонской, более того — антиимпериалистической. Вожди мятежников объявили, что выступают за демократию, против любой диктатуры, а также за огосударствление экономики и перераспределение земли в интересах «голодающих крестьян». Вместо того чтобы бороться с КПК, они стали с ней сотрудничать, но долго им продержаться не удалось. В январе 1934 года Чан подавил мятеж, а затем вновь занялся КПК.

Для искоренения коммунизма в феврале 1934 года по инициативе Мэйлин, Чэнь Лифу и Уильяма Генри Дональда, нового советника Чана, бывшего ранее советником Молодого маршала, но к тому времени уже вернувшегося вместе с ним из Европы и перешедшего на службу к Чан Кайши[52], была разработана целая программа культурного возрождения нации, целью которой объявлялось восстановление утраченных конфуцианских норм морали и нравственности. Чан полностью поддержал ее, подчеркнув, что «удовлетворение запросов людей, стремящихся к новой жизни, в определенной мере зависит от правительства, особенно его системы образования, экономической политики и мер по защите всего <населения>».

Весной 1934 года в Наньчане (где тогда находилась ставка генералиссимуса) на массовом митинге Чан объявил о начале движения, которое получило название «За новую жизнь!». По всей стране прокатилась волна митингов и демонстраций в поддержку движения. Инициаторы придавали ему в определенной степени религиозный характер, стремясь внедрить в сознание людей идеалы, характерные как для традиционной китайской философии, так и христианства.

Главные идеи движения выражались в ставшем популярным лозунге из четырех иероглифов: ли, и, лянь, чи (хорошие манеры, правильное поведение, честность и гордость). Этот лозунг был взят из трактата великого древнекитайского философа Гуань Чжуна (Гуаньцзы; 720–645 годы до н. э.); трактат Чан внимательно перечитал в начале 1934 года. «Эти четыре добродетели, — объявил он, — являются важными принципами в пропаганде морали… Главной целью движения за новую жизнь является замена иррациональной жизни на рациональную… Наш народ должен быть воспитан в военном духе. Прежде всего мы должны приобрести привычки к порядку, чистоте, простоте, экономии, исполнительности и точности. Мы должны соблюдать порядок, делая упор на организацию, ответственность и дисциплину, и быть готовыми умереть за <свою> страну в любой момент».

В рамках движения, начавшегося в Цзянси, на границах Центрального советского района, а затем быстро распространившегося на другие провинции, развернулись, в частности, кампании «за братство», «порядок в семье», «чистоту» и «гигиену». Полицейские в городах начали внимательно следить за тем, чтобы прохожие не плевали, не бросали мусор и не курили на улицах.

Были приняты меры и против торговли опиумом, этим злом, глубоко поразившим китайское общество. Несмотря на то что наркоторговля была давным-давно запрещена, купить опиум можно было везде совершенно свободно. С опиеторговлей никто по существу не боролся: торговцев просто облагали налогом. «Статуя доктора Сунь Ятсена возвышается в двух шагах от крупнейшей в Ханькоу опиумной лавки. На окне лавки огромными иероглифами написано: “ОПИУМ ПО ДЕШЕВКЕ. ТЕ, КТО ПОКУПАЕТ ВТОРУЮ БОЛЬШУЮ ПОРЦИЮ, ПОЛУЧАЕТ БЕСПЛАТНЫЕ БИЛЕТЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ ЛОТЕРЕИ”», — написал в письме Сун Мэйлин весной 1934 года Дональд, пораженный таким беспределом. (Написано заглавными буквами в тексте документа. — А. П.)Только после этого Чан издал декрет, положивший начало реальной борьбе с опиеторговлей. Правда, начало ее так и не увенчалось успехом. Дональд предлагал Чану и Мэйлин ввести жесткие меры против наркодельцов и коррупционеров, вплоть до расстрела, но Чан не мог последовать его совету: иначе пришлось бы расстрелять миллионы людей. Так что борьба в основном ограничилась пропагандой.

Общенациональное движение аккумулировало опыт, выработанный к тому времени выпускниками школы Вампу, две тысячи которых еще 1 января 1929 года объединились в пуританское офицерское «Общество соучеников Вампу, стремящихся укрепить волю» (Хуанпу тунсюэ личжишэ). Это общество было создано по образцу консервативной офицерской организации Японии Кайкоса («Идти вместе»[53]), функционировавшей с 1877 года. Почетным главой общества стал сам Чан, абсолютная преданность которому была определена важнейшим постулатом Личжишэ. Одним из членов совета директоров была избрана Сун Мэйлин. Члены общества должны были служить моральным образцом для всего народа, им, в частности, запрещалось пить, курить и играть в азартные игры. Штаб-квартира общества первоначально помещалась недалеко от резиденции Чан Кайши Цилу, на территории школы Вампу, а в 1931 году перебралась чуть дальше по улице Хуанпу — в роскошный особняк на пересечении этой улицы с проспектом Чжуншань по адресу: проспект Чжуншань, дом 307. Сейчас в этом здании — музей движения «За новую жизнь!». Чан часто посещал это здание, в котором у него был свой кабинет, и он же сформулировал лозунг организации: ли жэньли цзи, гэ мин гэ синь («Укрепляя волю других, укрепляй себя; осуществляя революцию, реформируйся сам»).

Помимо Личжишэ в то время в Китае существовали и другие полувоенные организации, участие в которых подразумевало беспрекословную преданность вождю, то есть Чану. Большинство из них тоже формировалось выпускниками офицерской школы. Членов этих организаций стали именовать «клика Вампу».

Наиболее многочисленным являлось «Общество тех, кто изо всех сил реализовывает три народных принципа» (Саньминьчжуи лисиншэ[54]), созданное в феврале 1932 года при участии Чана. Оно насчитывало более полумиллиона членов, в основном не старше сорока лет, которые клялись не только осуществлять на практике три народных принципа, но и возрождать «китайскую расу». Будучи глубоко законспирированной, эта преторианская гвардия Чана, находившаяся под командованием таких преданных ему генералов, как его земляки Чэнь Чэн и Ху Цзуннань, действовала через свои легальные организации — «Общество синерубашечников» (Ланьишэ)[55], «Товарищество революционных военных» (Гэмин цзюньжэнь тунчжи хуэй), «Товарищество революционной молодежи» (Гэмин циннянь тунчжи хуэй) и «Общество возрождения» (Фусиншэ). Все они были теснейшим образом связаны между собой. Кроме того, имелась группа Сиси (Сиси пай), основанная братьями Чэнь Тофу и Чэнь Лифу (отсюда ее название — по первым буквам их фамилии в латинской транслитерации — Chen), близкая по своей идеологии к Лисиншэ, но враждовавшая с ней.

Некоторые из этих организаций по своим политическим установкам, структуре и действиям напоминали отряды чернорубашечников Муссолини или коричневорубашечников Гитлера. Их члены нередко избивали, похищали и даже убивали оппозиционеров Чан Кайши, а Чана называли линсю (вождь или фюрер), изо всех сил раздувая культ его личности, что сам Чан, кстати, исподволь поощрял. Многое заимствовали они и из внешней атрибутики фашистов и нацистов: например, их риторику, факельные шествия и музыкальные марши, а «Общество синерубашечников», насчитывавшее 14 тысяч членов, открыто призывало Чана подражать Муссолини и Гитлеру. Однако ни Чан, ни члены его организаций никогда не стремились заменить суньятсенизм на фашизм или нацизм, ни в коем случае не желая отказаться «от традиционной социально-политической философии Гоминьдана».

Это ясно показало движение «За новую жизнь!», в ходе которого Чан, хотя и признавал, что идеи движения созвучны принципам, сделавшим мощными «современные Италию и Германию», тем не менее апеллировал именно к китайской традиции, то есть к морально-этическим нормам конфуцианства, перемешанным с христианской этикой. Он требовал укрепления дисциплины и правопорядка на основе прежде всего характерных для китайцев клановых обычаев и норм почитания старших и властей предержащих. «Мы не должны подражать верхоглядам Запада и заимствовать империалистическую доктрину силы… Я надеюсь на возрождение наших традиционных качеств», — говорил Чан. А Мэйлин добавляла: «Каждая нация… пытается найти свой выход из великой депрессии… У Италии есть ее фашизм, у Германии — ее нацизм, у Советского Союза — его первая и вторая пятилетки, а у Америки — новый курс[56]».

Да, Чан, маршал Чжан Сюэлян и многие другие руководители Гоминьдана с интересом и завистью следили за тем, как дуче, а затем и фюрер подчиняли свои народы диктаторской власти и как, всколыхнув итальянцев и немцев, поднимали их с колен. От фашистско-нацистского эксперимента был в восторге и Дональд, посетивший Италию и Германию вместе с Молодым маршалом. Перейдя после возвращения в Китай от Чжан Сюэляна на службу к Чану его главным советником, он тоже рекомендовал генералиссимусу возродить дух нации в Китае, как это сделали в своих странах дуче и фюрер.

И ничего удивительного в этом нет: в конце 1920-х — первой половине 1930-х годов фашистский и нацистский опыты притягивали внимание Чана и его соратников так же, как в свое время — большевистский. Ведь у них никогда не было сомнений в том, что слабый Китай нуждается в тоталитарной диктатуре. 23 июля 1933 года Чан, например, говорил своим офицерам, что Италия, Германия и Турция быстро развиваются потому, что их руководители выдвинули «коллективный лозунг» «Труд! Созидание! Военная сила!».

Мощным и сильным Чан хотел сделать и разваливающийся на части Китай, потому-то и пытался, как мы видели, установить в Поднебесной такой общественно-политический строй, при котором страна была бы сплочена. «Партия и правительство имеют полное право ограничивать при необходимости личную свободу любого человека.

Этот принцип применим ко всем вне зависимости от их положения, прошлых заслуг или обязанностей, которые они выполняют», — утверждал он. И еще: «Я уверен, что без абсолютного доверия всех к одному человеку мы не сможем возродить нацию и полностью завершить революцию».

Страшная фашистская перспектива? Похоже. Но, во-первых, в отличие от Муссолини и Гитлера, Чану, как мы знаем, мало что удавалось сделать в этом отношении; он даже не смог по существу объединить Китай. А во-вторых, именно Сунь Ятсен задолго до Муссолини и Гитлера призывал ввести в стране режим политической опеки, то есть открытую однопартийную диктатуру, подчиняя при этом и партию, и общество своей личной власти. И тот же Сунь требовал передать в собственность государства или под государственный контроль все крупные и жизненно важные средства производства. Иными словами, все, что Чан пытался сделать, соответствовало учению Сунь Ятсена, а не Муссолини и Гитлера.

В фашизме и даже нацизме обвинять Чана все время пытались коммунисты, но у них это плохо получалось. Вот что, например, писал в Москву главный представитель Коминтерна в Китае Артур Эрнст Эверт в начале декабря 1932 года: «Чан Кайши внутри Гоминьдана организует фашистскую группу — “Ассоциацию синерубашечников”… Эта организация выдвигает следующие национал-социалистические лозунги:

1. Аграрная реформа (“to equalize the ownship of land”[57]).

2. Борьба с иностранными захватчиками, против неравноправных договоров.

3. Развитие промышленности (для этих целей иностранные займы; часть из них должна быть использована на поддержание фашистской организации).

4. “Устранение конфликта между рабочими и капиталистами”.

5. Укрепление армии и ее реорганизация на базе всеобщей воинской повинности.

6. Равенство полов и т. д.».

Да, страшную нацистско-фашистскую организацию создавал Чан Кайши, если она стремилась к реализации таких целей! Особенно «по-нацистски» выглядит равенство полов, не правда ли?

В какой-то мере извращенная реакция коминтерновского представителя на традиционалистское движение «За новую жизнь!» объяснялась тем, что в то время Чан резко усилил антикоммунистическую пропаганду, которая в своем ожесточении стала зашкаливать через край. «За последние несколько месяцев, — сообщал Чан нации в 1934 году, — их <коммунистов> все уничтожающее пламя стало выше, чем когда бы то ни было… Деревни, через которые они прошли, утопают в крови. Они уничтожают всех, мужчин и женщин, стариков и детей… Они совершают такие деяния, которые человеческие существа не могут совершать. За последние двести лет таких преступлений никто не совершал. Когда я говорю об этом, мое сердце сжимается от боли, а когда я думаю об этом, мои волосы встают дыбом».

Слов нет, коммунисты действительно творили беззакония: жгли дома более или менее зажиточных крестьян, захватывали их имущество и даже убивали тех, кого считали «помещиками» и «кулаками». Но офицеры и солдаты Чана тоже не были похожи на христианских миссионеров. Скорее — на инквизиторов, огнем и мечом уничтожавших «ересь». Так что вряд ли у Чана, привыкшего к насилию, от коммунистического беспредела на самом деле сжималось сердце и волосы вставали дыбом. Тем более что и волос-то на голове у него не было: как мы помним, он брил голову.

В конце концов, в ходе пятого карательного похода Чан стал достигать своей цели. Как вспоминал впоследствии китайский коммунист Ян Сун, Чан «во время 5-го похода был умнее нас, он учел весь старый опыт». Истекая кровью и проигрывая одно сражение за другим, Красная армия Китая отступала вглубь Центрального советского района. К лету 1934 года она оказалась в критической ситуации. «Опасное положение в ЦСР… — сообщил 2 июня в Москву Эверт. — Нет надежды, что в ближайшее время еще удастся добиться коренного изменения в нашу пользу… Наши потери огромны. Дезертирство растет». Сталин отправил «китайским товарищам» 200 тысяч рублей (по курсу того времени — около 150 тысяч китайских долларов). Большего он сделать не мог.

В октябре 1934 года отряды китайской Центральной Красной армии начали прорыв блокады и в самом начале ноября вышли в южную Хунань. Общая их численность на тот момент составляла чуть более 86 тысяч человек. Цель похода не была продумана до конца. Хотелось только одного: вырваться из котла. Радиосвязь с Исполкомом Коминтерна отсутствовала. Не было сообщения и с другими советскими районами, и о том, что там происходило, никто не знал. Более или менее ясным было одно: надо двигаться в западном направлении, в пограничную область на стыке провинций Гуаней — Хунань — Гуйчжоу, где, по сведениям коммунистов, «не было вражеских укреплений». Маршрут был выбран довольно точно: по районам компактного проживания пришлых людей (хакка), которые, естественно, приветствовали красноармейцев как своих освободителей. Гоминьдановские войска, ведшие параллельное преследование, не рискнули атаковать главные силы красных. Они опасались восстания хаккского населения.

Вынудив красных уйти на запад, Чан ослабил напряженность в Восточном и Юго-Восточном Китае. Более того, преследуя войска КПК, его армия наконец-то начала де-факто подчинять Нанкину отдаленные районы, до того контролировавшиеся центральной властью лишь номинально. Войдя, например, в Гуйчжоу, войска Чана тут же сместили местного губернатора, а Чан, лично прибыв в столицу провинции, город Гуйян, заставил его улететь в Нанкин. Вместо него он назначил одного из своих генералов. «Таким образом, — вспоминает генерал Ли Цзунжэнь, — продвигаясь на запад, коммунисты… сделали так, что Гуйчжоу перешла в его <Чана> руки». В середине декабря 1934 года Чан, прилетев в столицу Сычуани Чэнду, сменил и губернатора этой провинции, правда, на этот раз назначив на его место одного из местных милитаристов, генерала Лю Сяна, изо всех сил демонстрировавшего ему свою преданность. Это было ошибкой: Лю Сян вскоре начнет устанавливать в Сычуани свои порядки.

Тем не менее можно считать, что 1934 год для Чана завершался неплохо. Великая депрессия, казалось, заканчивалась. В стране наблюдался экономический рост, начали увеличиваться иностранные капиталовложения. Подходила, похоже, к концу и гражданская война с КПК: потерпев поражение, коммунисты отступали в предгорья Тибета. Более или менее нормализовывались и отношения с японцами, которые в основном соблюдали перемирие в Шанхае и на севере Китая, хотя и хозяйничали в Маньчжурии и Жэхэ. Правда, именно в 1934 году Японии удалось прорвать дипломатическую блокаду Маньчжоу-Го: в марте правительство Пу И признал Сальвадор, за ним последовали Доминиканская Республика и Ватикан, но это мало что изменило. Лига Наций по-прежнему осуждала агрессора.

После Нового года по григорианскому календарю, 1 января 1935 года, Чан улетел на несколько дней в родную Сикоу: он заслужил отдых.

Игры со Сталиным

Однако в 1935 году ситуация вновь обострилась. Несмотря на то что 19 марта советское Политбюро приняло постановление «об активизации» отношений с Китаем, заявив об «абсолютном уважении Советским Союзом суверенных прав Китая, целостности и неприкосновенности его территории», через четыре дня СССР продал Китайско-Восточную железную дорогу Маньчжоу-Го (а фактически Японии) за 140 миллионов иен (по курсу того времени — чуть более 40 миллионов американских долларов). Правда, почти одновременно Политбюро признало «целесообразным… заключение <с Китаем> пакта о ненападении», но Чану этого было уже мало. Обстановка на севере Китая все более накалялась, и угроза полномасштабной войны с Японией с каждым днем становилась очевиднее.

В июне Квантунская армия вторглась в восточный Хэбэй, спровоцировав в то же время вооруженный инцидент в северной части провинции Чахар и начав проникновение в провинцию Суйюань[58]. 4 июля министр финансов Кун Сянси сообщил полпреду Богомолову о желании нанкинского правительства заключить с СССР уже не пакт о ненападении, а договор о взаимопомощи.

Ну а пока советская сторона размышляла, Чан вынужден был пойти японцам на дальнейшие уступки. От его имени министр обороны Хэ Инцинь 6 июля заключил новое (секретное) соглашение с агрессорами, дав по существу добро на образование так называемого «Автономного (а по сути прояпонского) антикоммунистического правительства Восточного Хэбэя». По этому соглашению все гоминьдановские войска, в том числе армия Чжан Сюэляна, выводились из Хэбэя. Так же постыдно разрешился и се-верочахарский инцидент: путем демилитаризации провинции Чахар. В конце же ноября 1935 года «Антикоммунистическое правительство Восточного Хэбэя», поощряемое японцами, объявило о независимости от Нанкина.

В то время Чжан Сюэлян находился в Ханькоу. Вернувшись в декабре 1933 года из поездки в Европу, он получил от Чана назначение на важный пост, став одним из руководителей кампании «по искоренению коммунистических бандитов в Центральном Китае». Но новые обязанности его не радовали. После Европы, где ему так и не удалось получить поддержку в борьбе с Японией, он находился в дурном настроении. Казалось, Молодой маршал разочаровался в способности китайской нации отстоять свое право на независимость. Летом 1934 года Дональд написал редактору «Вашингтон пост» X. Б. Эллистону: «Молодой маршал думает, что эффективны только методы большевиков: отрубить головы миллиону или около того человек. Он говорит, что единственное, что надо сделать, это передать страну какой-нибудь иностранной державе и дать ей поуправлять <ею> в течение лет примерно двадцати пяти».

Под иностранной державой Чжан Сюэлян, однако, не имел в виду Японию. К этой стране он по-прежнему испытывал ненависть. Но Чан не давал ему воевать против «карликов». Наоборот, летом 1935 года перебазировал главные силы его Северо-Восточной армии (общим числом в 160 тысяч штыков) из Хэбэя и Хубэя на северо-запад, в провинции Ганьсу и Шэньси, куда в то время шли войска Мао, завершавшие Великий поход. Чжан получил новую должность: заместителя главнокомандующего «по искоренению коммунистических бандитов в Северо-Западном Китае» (командующим Чан назначил самого себя) и вынужден был переехать в Сиань, столицу Шэньси, находившуюся в то время под властью знакомого нам Ян Хучэна, разгромившего в конце октября 1930 года Фэн Юйсяна. Этот генерал, командовавший шестидесятитысячной 17-й полевой армией (иное название: Северо-Западная армия), являлся также губернатором Шэньси с октября 1930 года, но в мае 1933 года по решению Чана уступил эту должность бывшему секретарю генералиссимуса и одному из его наиболее доверенных лиц Шао Лицзы. Нельзя сказать, что генерал Ян был этим доволен, тем более что в дела провинции стала вмешиваться жена Шао, «женщина весьма энергичная и честолюбивая», да к тому же страшно коррумпированная, продававшая должности за взятки. Генерал Ян жаловался на нее Чану, но безрезультатно. Правда, Шао Лицзы и его жена занимались только гражданскими делами, а вся военная власть в провинции по-прежнему оставалась в руках Яна, тем более что с 1931 года тот являлся также главой так называемого управления по умиротворению Шэньси. Чжан Сюэлян не собирался оспаривать положение Ян Хучэна, несмотря на то что его войска были гораздо сильнее, чем 17-я армия. И Молодой маршал, и генерал оба были настроены резко антияпонски, а потому быстро поладили.

Между тем Сталин продолжал маневрировать. Пакт о взаимопомощи с Китаем он подписывать не хотел, так как не горел желанием быть вовлеченным в китайско-японскую войну, но опасался, что Чан капитулирует перед японцами, заключив с ними антикоммунистический союз. В таком случае не только КПК оказалась бы под угрозой полного уничтожения, но возникла бы и реальная опасность нападения опирающейся на ресурсы Китая Японии на Советский Союз. С 1934 года Сталин регулярно получал информацию по каналам Иностранного отдела Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) и военной разведки о более чем вероятном вторжении Японии в СССР.

Продолжал маневрировать и Чан, по-прежнему старавшийся втянуть СССР в конфликт с Японией. Он все больше приходил к мысли о том, что судьба Китая в решающей степени зависела от исхода приближавшейся Второй мировой войны, начало которой, с его точки зрения, должно было положить столкновение Японии с СССР. В то же время он хорошо понимал, что союзнические отношения между Китаем и СССР в будущей мировой войне нужны Сталину не в меньшей степени, чем ему самому.

Так что Сталину приходилось учитывать многие обстоятельства, и хотя он все время пытался через своего посла внедрить в сознание Чан Кайши мысль о том, что «соглашение между СССР и Китаем несравненно более выгодно для Китая, чем для Советского Союза», тем не менее не мог не отдавать себе отчет в том, что не все козыри находились у него. Немало их было и у Чан Кайши. Вопрос заключался в том, кто и в какой момент их использует для того, чтобы вынудить партнера пойти на уступки.

Через некоторое время после получения сообщения о предложении Кун Сянси Сталин ответил Чану в своеобразной форме. С 25 июля по 20 августа 1935 года в Москве, в Колонном зале Дома союзов, прошел VII Всемирный конгресс Коминтерна, на котором политика мирового коммунистического движения была официально изменена. Опасаясь германского и японского вторжений в СССР, Сталин обязал иностранных коммунистов прекратить борьбу за свержение своих правящих классов, а вместо этого организовать с ними новые единые фронты: на Западе — антифашистский, а на Востоке — антияпонский. Понятно, что идея нового единого фронта в Китае пришла в голову Сталину не в ответ на обращение Кун Сянси: решения VII конгресса готовились заранее начиная с середины 1934 года, но они как нельзя лучше отражали двойственную политику кремлевского вождя в отношении Чан Кайши. Несмотря на нормализацию дипломатических отношений и продолжавшиеся переговоры между Москвой и Нанкином о разных пактах (то о ненападении, то о взаимопомощи), руководимый Сталиным VII конгресс дал ясно понять, что Коминтерн и КПК собираются строить единый антияпонский фронт в Китае с кем угодно, но только не с Чан Кайши и другими лидерами Гоминьдана!

1 октября 1935 года в коминтерновской парижской газете на китайском языке «Цзюго бао» («Спасение родины») от имени Китайского Советского правительства и Центрального комитета компартии Китая было опубликовано «Обращение ко всем соотечественникам по поводу сопротивления Японии и спасения родины», призвавшее всех граждан Китая прекратить междоусобицу, объединиться и выступить на борьбу с Японией. Этот документ, официально датированный 1 августа 1935 года, был подготовлен еще в июле делегацией китайской компартии в Коминтерне во главе с Ван Мином (настоящее имя — Чэнь Шаоюй), амбициозным молодым человеком тридцати лет, с 1931 года являвшимся членом Политбюро ЦК компартии Китая, а утвержден Секретариатом Исполкома Коминтерна 24 сентября. Чан Кайши, Ван Цзинвэй, Чжан Сюэлян и несколько других «национальных предателей» из числа «соотечественников» исключались; в обращении они именовались «бесчестными подонками» с «человеческими лицами, но звериными сердцами».

Было понятно, что Сталин играет с Чаном, как кошка с мышкой, то давая надежду на помощь в борьбе с Японией, то угрожая ухудшением отношений и продолжением гражданской войны. А тут еще 4 октября 1935 года японское правительство передало послу Китая в Японии документ, содержавший некие «три принципа» стабилизации обстановки в Восточной Азии. Сформулированы они были японским министром иностранных дел Хирота Коки. Японцы требовали от Чана, во-первых, прекратить антияпонскую пропаганду в Китае и перестать зависеть от европейцев и американцев; во-вторых, признать независимость Маньчжоу-Го и, в-третьих, разгромить коммунистов на северо-западе Китая в союзе с армией микадо.

Чан теоретически был не против того, чтобы принять помощь японцев в борьбе с китайской компартией, однако поступаться независимостью не собирался. Даже несмотря на то что осенью 1935 года и американское, и английское правительства начали всерьез убеждать его стать «реалистом» и признать Маньчжоу-Го. Но для Чана, убежденного патриота и революционера, такой шаг являлся, разумеется, неприемлемым, а потому он решил вновь прояснить позицию СССР. 19 октября он отправил Кун Сянси к Богомолову, чтобы тот «по секрету» сообщил советскому полпреду, что вечером того же дня к нему (Куну) в дом заедет генералиссимус и если полпред хочет, может тоже прийти. Понятно, что Богомолов не упустил такой возможности и вечером в приватной обстановке встретился с Чаном. И тот напрямую предложил Советскому Союзу заключить с ним секретное военное соглашение. При этом, как бы вскользь, намекнул, что ему сейчас предлагает военный союз Япония — против большевизма, но он этого не желает.

Все было предельно ясно, но Сталин не спешил с ответом. А Чан готов был и подождать, тем более что тут опять обострились внутригоминьдановские дела. 1 ноября 1935 года было совершено покушение на Ван Цзинвэя, с конца января 1932 года по соглашению с Чаном являвшегося, как мы помним, главой Исполнительной палаты.

За три с половиной последних года между двумя амбициозными вождями Гоминьдана всякое случалось. Первый конфликт произошел уже в августе 1932 года в связи с тем, что Ван, все время находившийся в мрачном расположении духа после провозглашения Маньчжоу-Го, в конце концов вспылил, потребовав отставки Чжан Сюэляна. Он послал последнему истерическое письмо, обвинив его в потере Маньчжурии и нежелании защищать Жэхэ. Чан, однако, не захотел в то время отстранять Молодого маршала, и тогда Ван, поддержанный другими членами кабинета министров, демонстративно ушел в отставку. Он имел право обидеться, так как Чжан нарушил установку правительства, выраженную в формуле: «с одной стороны — сопротивление, с другой — переговоры», а Чан его не наказал. Ван явно «потерял лицо». Исполняющим обязанности главы Исполнительной палаты стал Т. В. Сун, шурин Чана. Ван же уехал в Шанхай, а потом, в октябре, — во Францию, опасаясь покушения со стороны чанкайшистских «синерубашечников». Конфликт удалось замять только через год, после позорного поражения в Жэхэ. Весной 1933 года Чжан Сюэлян, как мы помним, наконец ушел в отставку по требованию самого Чан Кайши. Только после этого Ван Цзинвэй вернулся в Китай и на этот раз не только вновь возглавил Исполнительную палату, но и занял пост министра иностранных дел. И вновь при полной поддержке Чана начал проводить в отношении Японии тот же курс: «с одной стороны — сопротивление, с другой — переговоры», правда, уже с осени начал делать, как и Чан, акцент на втором аспекте. Поэтому-то он и стал вызывать не меньшую, чем Чан, ненависть патриотически настроенных китайцев, обвинявших и Чана, и Вана в том, что те идут по пути умиротворения японских «карликов».

Казалось, коалиция Чана и Вана стала в то время «прочнее, чем когда бы то ни было», но на самом деле это было не так. Стремясь обелить генералиссимуса в глазах общества, его ближайшее окружение (особенно Чэнь Гофу, Чэнь Лифу и члены их группы Сиси, а также прозападная фракция во главе с Т. В. Суном и Кун Сянси) стало распространять слухи о том, что Ван возглавляет «прояпонскую» фракцию в Гоминьдане. Делалось это скорее всего по приказу Чана или с его согласия и для того, чтобы переложить ответственность за политику умиротворения на одного Вана. Хотя на самом деле Чан был даже большим сторонником этой политики, чем Ван Цзинвэй.

Именно поэтому на Вана и было совершено покушение. Это произошло в здании ЦИК Гоминьдана прямо перед открытием 6-го пленума Центрального исполкома четвертого созыва во время фотосессии. Более ста членов ЦИК выстроились перед фотографами, когда один из «фотокорреспондентов», закричав: «Смерть предателю родины!» — четыре раза выстрелил в Вана. Тот был ранен в щеку, левую руку и в спину. Четвертая пуля прошла мимо. Его госпитализировали, а террориста, тоже раненого (телохранителем Вана), арестовали. По требованию Чана глава одной из двух секретных служб Дай Ли (которого в Китае звали китайский Гиммлер) лично допросил террориста и выяснил, что тот был офицером по имени Сунь Фэнмин, выпускником школы Вампу и во время японской атаки на Шанхай служил командиром роты в 19-й полевой армии. А затесался в ряды журналистов якобы для того, чтобы убить Чан Кайши, которого считал главным «врагом народа». Но, к его разочарованию, Чан не принял участия в фотосессии (по словам Чэнь Лифу, он перед сессией почувствовал себя плохо; по другим данным, был в туалете), а потому Сунь Фэнмин и выстрелил в Ван Цзинвэя. На следующий день террориста казнили, заодно расстреляли его жену и свояченицу, а также еще несколько десятков человек, якобы замешанных в заговоре.

Чан был вне себя. И прежде всего потому, что инцидент бросал тень на него самого: у Вана и его жены, естественно, возникли вопросы. Почему Чан не появился на фотосессии? Как террорист смог получить пропуск в ЦИК ГМД? Не действовал ли он по приказу секретных служб самого Чана? Ведь он являлся выпускником Вампу! Чан, разумеется, всеми силами старался убедить Вана и его жену в своей невиновности, и те вроде бы приняли его объяснения, но осадок остался.

В отсутствие Ван Цзинвэя, 12 ноября 1935 года, Чан Кайши созвал в Нанкине V съезд Гоминьдана. Этот форум, проходивший в течение одиннадцати дней, до 22 ноября, явился настоящим съездом единства, даже генерал Янь Си-шань прибыл в Нанкин для участия в нем. Помимо 405 делегатов с решающим голосом в нем приняли участие 103 члена ЦИК и Центральной контрольной комиссии, а также около 150 гостей, приглашенных ЦИК и национальным правительством. Они представляли 520 тысяч членов партии.

Понятно, что главным вопросом была выработка политики в отношении Японии. И 19 ноября Чан сам сделал доклад об этом, сформулировав следующий принцип: «Мы ни в коем случае не откажемся от борьбы за мир до тех пор, пока надежды на мир полностью не исчерпаны; мы ни в коем случае не будем бездумно призывать к самопожертвованию до тех пор, пока самопожертвование не станет нашим последним рубежом». Иными словами, он дал всем понять, что пока не отказывается от политики умиротворения японских агрессоров, но и не собирается капитулировать перед ними. Это заявление стало ответом на «три принципа» Хироты.

Во время выборов нового состава ЦИК Чан Кайши получил наибольшее число голосов, на втором месте оказался Ван Цзинвэй, а на третьем — Ху Ханьминь, который, правда, с июня 1935 года находился за границей. Но председателем Постоянного комитета ЦИК, по соглашению с Чаном, был все же избран именно Ху Ханьминь, старый оппонент Чан Кайши: перед лицом ползучей японской агрессии Чану нужно было объединить вокруг себя всех вождей Гоминьдана. Не случайно старый враг Чана, Ван Цзинвэй, получил другой ключевой пост — председателя Политсовета ЦИК, контролировавшего правительство. Сам же Чан стал единственным заместителем как председателя Постоянного комитета ЦИК, так и председателя Политсовета. Он демонстративно выразил желание, чтобы почтенный Ху как можно скорее вернулся на родину. По его распоряжению министр финансов Кун Сянси даже послал Ху Ханьминю 40 тысяч китайских долларов на дорожные расходы, так что в конце декабря Ху выехал из французского города Лиона на родину. Но по приезде в Кантон решительно отказался ехать дальше, в Нанкин, так как не хотел сотрудничать с Чан Кайши. Чан по этому поводу написал в дневнике: «До меня дошло, что Ханьминь ругает политику Ц<И>К и заявляет, что не приедет в Нанкин, люди полагают, что это горе, ну а что делать мне: промолчать или обрадоваться?»

Отсутствие Ху Ханьминя в Нанкине горем он, конечно, не считал, хотя и предпочел бы иметь этого врага рядом, чтобы контролировать. Забегая вперед скажем, что Ху так и не приехал в Нанкин, оставив пост председателя Постоянного комитета ЦИК вакантным, так как 9 мая 1936 года в семь часов вечера у него случился обширный инсульт, и через три дня этот известный соратник Сунь Ятсена скончался в возрасте пятидесяти семи лет.

Незадолго до того, весной 1936 года, на лечение в Европу вместе с женой вновь уехал Ван Цзинвэй, проведший полгода в госпитале. Пулю из его спины извлечь не удалось, и он страдал и физически, и морально.

Таким образом, оба оппонента Чана так и не смогли занять высшие посты в Гоминьдане. Был ли Чан причастен к смерти Ху и покушению на Ван Цзинвэя или ему просто сильно повезло, неизвестно; биографы Чана не верят в его виновность, хотя и не имеют доказательств. Но то, что от устранения конкурентов он сильно выиграл, несомненно. Даже формально вся власть оказалась в его руках: ведь именно он был единственным заместителем и председателя Постоянного комитета ЦИК, и председателя Политсовета. После V съезда, в декабре 1935 года, он во второй раз встал и во главе Исполнительной палаты — вместо Ван Цзинвэя и Кун Сянси[59]. На пост же министра иностранных дел вместо раненого Вана он назначил Чжан Цюня, своего близкого друга и соученика по Баодинской академии и японской школе «Симбу гакко».

В то время когда Чан Кайши был занят на съезде, хорошая новость пришла наконец из Советского Союза. 19 ноября заместитель наркома иностранных дел Борис Спиридонович Стомоняков, курировавший дальневосточные дела, сообщил Богомолову, что СССР согласен продавать Чану оружие. Еще через месяц, 14 декабря, Сталин через Стомонякова и Богомолова даже намекнул Чану, что готов обсудить с ним и секретный военный союз, но недвусмысленно поставил это в зависимость от отношений Гоминьдана с КПК: «Без реализации единого военного фронта войск Чан Кай-ши (так в тексте. — А. П.) с частями Красной армии Китая невозможна серьезная борьба против японской агрессии».

Кто бы говорил! Ведь это сами китайские коммунисты, исходя из политики Сталина, не желали единого фронта с Чаном! Похоже, Сталин старался вынудить Чан Кайши первым пойти на переговоры с коммунистами, несмотря на их открытую античанкайшистскую позицию. Иными словами, хотел, чтобы Чан капитулировал перед ним и КПК.

Чан давно понял, что надо вести переговоры не только с СССР, но и с КПК, хотя сам сдаваться не собирался: к капитуляции он хотел подтолкнуть коммунистов, находившихся на грани полного разгрома. Еще в ноябре 1935 года он стал наводить мосты с компартией Китая, дав секретное задание своему «кровному племяннику» Чэнь Лифу «провести переговоры как с китайскими коммунистами, так и с Советским Союзом». Чэнь Лифу через посредников смог связаться кое с кем из работников подпольных организаций КПК в Шанхае и Бэйпине, и его люди вступили с ними в переговоры. Одновременно, по просьбе Т. В. Суна, с шанхайскими коммунистами связалась Сун Цинлин.

А тем временем шансы Сталина на капитуляцию самого Чана неожиданно возросли. В декабре 1935 года по всему Китаю прокатилась волна антияпонских выступлений студенческой молодежи. Зародилась она в Бэйпине 9 декабря и вскоре охватила почти все крупные города страны. Толпы студентов повсеместно потребовали от Чана организовать сопротивление Японии, резко активизировались различные патриотические организации китайской интеллигенции. Чан оказался в тяжелом положении, и Сталин мог надеяться, что он станет податливее.

Но вождь Китая по-прежнему вел свою игру. 19 декабря 1935 года он вновь встретился с Богомоловым, чтобы найти компромисс в вопросе о китайской компартии. Он передал в Москву просьбу положить в основу китайско-советских отношений принципы, сформулированные в совместном коммюнике Сунь Ятсена и Иоффе 26 января 1923 года, в котором, как мы помним, прямо говорилось о том, что «в настоящее время коммунистический строй или даже советская система не могут быть введены в Китае» из-за отсутствия необходимых условий. Ход был хитрый, но Сталин не откликнулся на эту просьбу.

Тогда в рождественский день, 25 декабря, Чан Кайши послал Чэнь Лифу и заведующего орготделом ЦИК Гоминьдана Чжан Чуна с секретной миссией в СССР, но она закончилась безрезультатно: Чэнь и Чжан вернулись с полпути, так как Сталин не захотел с ними встречаться.

Но Чан не смирился. После Нового года он приказал другому доверенному человеку — Дэн Вэньи, организатору «Общества возрождения» (Фусиншэ), встретиться с Ван Мином, главой делегации КПК в Коминтерне. У Дэна с Ваном имелись гуаньси: в 1925–1927 годах они учились в одном Университете имени Сунь Ятсена в Москве, кстати, вместе с сыном Чан Кайши — Цзян Цзинго (Дэн под псевдонимом Зацепин, а Ван — Иван Андреевич Голубев).

Дэн, служивший в то время военным атташе посольства Китая в Москве, провел с Ваном три встречи — с 17 по 23 января. Он не скрывал, что послан Чаном, который «искренне» и «давно хочет вести переговоры с Красной армией». По его словам, Чан предлагал любую форму единого фронта: либо КПК опять вступит в Гоминьдан, либо будет продолжать существовать самостоятельно. Генералиссимус предлагал даже снабжать компартию боеприпасами, оружием и продовольствием, но просил ликвидировать советское правительство и реорганизовать Красную армию в Национально-революционную. При этом Дэн заметил, что Чан хочет послать его (Дэна) в Сычуань или Шэньси на встречу с руководителями ЦК КПК, но боится, «так как предварительно нет никакого согласия со стороны Красной армии».

В беседах принял участие заместитель наркома иностранных дел Китайской Советской Республики Пань Ханьнянь. Было решено, что Дэн вместе с Панем «направятся в Нанкин для переговоров с Чан Кайши», а затем из Нанкина — в советский район для обсуждения с Мао и другими руководителями КПК «конкретных методов сопротивления Японии и спасения родины». 23 января Пань Ханьнянь направил Чану письмо, гарантируя Дэн Вэньи личную безопасность на территории советских районов. За день до того Чан, проинформированный Дэн Вэньи об успехах переговоров, заявил Богомолову, что «считает возможным договориться с <китайской> компартией», но попросил СССР «использовать свой авторитет, чтобы убедить Красную армию <Китая> признать фактическое правительство <Нанкина>». Но Богомолов, а затем и Сталин (через Стомоня-кова) дали Чан Кайши понять, что СССР якобы не имеет «возможности ни взять на себя, ни осуществить» посредничество между ним и КПК, вновь подталкивая самого Чана проявлять инициативу.


КПК к тому времени была ослаблена. Но все же не уничтожена. В конце октября 1935 года китайские коммунисты закончили свой Великий поход. 22 октября в деревушке Уцичжэнь на севере провинции Шэньси Мао Цзэдун объявил его оконченным. Коммунисты в итоге прошли с юго-востока на северо-запад Китая 12 тысяч ли, то есть около восьми тысяч километров. (Мао, правда, объявил, что они прошли 25 тысячам, то есть более 16 тысяч километров — так звучало более героически.) Из 86 тысяч солдат и командиров, вышедших из окружения в октябре 1934 года, в эту деревню добрались не более пяти тысяч, однако говорить о разгроме КПК не приходилось.

Коммунисты стали обосновываться в новом советском районе — на границе провинций Шэньси, Ганьсу и Нинся. Радиосвязи с Коминтерном у них по-прежнему не было, так что о политике единого антияпонского фронта они ничего не знали. В феврале 1936 года их войска вторглись в провинцию Шаньси, где вновь, как и в Центральном Советском районе, начали грабить и убивать всех, кого считали эксплуататорами. Иначе им было просто не выжить: север Шэньси, куда они пришли, был наиболее бедным районом Китая, а в соседней провинции Шаньси было чем поживиться.

На бандитизм коммунистов Чан, конечно, должен был реагировать. Не прекращая переговоров с Москвой и КПК, он мобилизовал все силы для окружения и разгрома бандитствовавших войск Мао в Шаньси. Коммунисты вынуждены были вернуться в соседнюю Шэньси.


Между тем Чан узнал, что 9 февраля 1936 года в «Ленинградской правде» было опубликовано письмо его старшего сына Цзинго матери, в котором тот вновь, как и после шанхайского переворота 12 апреля 1927 года, заклеймил отца. «Что делать, мама, — было написано в письме, — если твой муж — Чан Кай-ши варварски уничтожает тысячи и десятки тысяч наших братьев, предал свой народ, продал интересы китайской нации?.. Сейчас Чан Кай-ши проповедует теории и нравственные законы Конфуция… <Но> разве ты не помнишь, мама, кто стащил тебя вниз со второго этажа за волосы? Разве не он? Кого ты на коленях умоляла, чтобы он не выгонял тебя из дому? Разве не его? Кто своими оскорблениями и побоями вогнал в гроб мою бабушку? Не он?.. Каждый честный китаец должен… беспощадно бороться против Чан Кай-ши».

14 февраля Чан записал в дневнике: «Получил известие о том, что сын Цзин <Цзинго> поместил в московской (на самом деле ленинградской. — А. П.) газете письмо к матери, в котором очернил своего отца. Думаю, что письмо сфабриковано, поэтому на сердце у меня спокойно».

Чан был прав: письмо действительно было фальшивое: еще 23 ноября 1935 года его написал Ван Мин, глава делегации КПК в Коминтерне. По словам Цзинго, узнав о публикации, он даже заболел, проведя в госпитале 13 дней.

В то время Цзинго, который, как мы помним, со времени поступления в Университет трудящихся Китая имени Сунь Ятсена в Москве в ноябре 1925 года носил русские имя, отчество и фамилию — Николай Владимирович Елизаров, жил на Урале, в Свердловске. Туда его перевели в ноябре 1932 года после обучения в аспирантуре Международной ленинской школы — помощником начальника механического цеха № 1 Уралмашзавода. В 1933 или 1934 году он познакомился там со светловолосой девушкой, сиротой, комсомолкой Фаиной Ипатьевной Вахревой, которая была на семь лет моложе его.

Она родилась 15 мая 1916 года в селе Гаврилов-Ям, недалеко от Ярославля, где ее родители, Ипатий Федорович и Екатерина Петровна, а также старшая сестра Анна работали на прядильной фабрике льняных изделий купца А. А. Локалова. По некоторым данным, Ипатий Федорович, белорус по национальности, переселился туда из города Орши. По-белорусски его фамилия звучала Вахрава, но он, переехав в Центральную Россию (сначала во Владимирскую губернию, а потом — в Ярославскую), исправил ее на русский манер. Мать умерла, когда Фаине было всего шесть лет, в 1922 году, а отец — в 1931-м. Воспитывала Фаину ее «сестра-мать»[60] Анна. В семье был еще грудной ребенок, брат, но он умер вскоре после смерти матери. В тот же год, когда скончался отец, Анну послали учиться в Машиностроительный институт города Свердловска, и пятнадцатилетняя Фаина поехала с ней. Девушка сначала поступила в ФЗО (школу фабрично-заводского обучения), а через два года стала работать токарем на Уралмашзаводе. По словам Цзинго, он «с ходу» полюбил Фаину. 15 марта 1935 года, когда он уже полгода как был заместителем редактора заводской газеты «За тяжелое машиностроение», они поженились. Жили молодые в коммунальной квартире на улице Красных партизан, 4, что в двух шагах от завода. 14 декабря 1935 года у них родился первенец, которому Цзинго дал детское имя Айлунь («Тот, кто любит добродетель»), а Фаина — модное тогда имя Эрик. Ребенок был недоношенным и весил чуть более полутора килограммов, но Фаина и Цзян выходили его. Так у Чана появился первый внук, о котором он пока ничего не знал.

7 декабря 1936 года Цзинго перевели из кандидатов в члены партии, а в самом начале 1937-го назначили заместителем заведующего организационным отделом Свердловского городского совета. Он был на хорошем счету, в данной ему характеристике подчеркивалось: «Принимая самое активное участие в политической жизни… зарекомендовал себя крепким партийцем, большевиком, активно проводящим генеральную линию нашей партии во всей выполняемой им работе».

Понятно, что, публикуя фальшивое письмо Цзинго к матери, Ван Мин действовал не на свой страх и риск: он должен был получить разрешение на самом верху, ибо все вопросы, касавшиеся отношений с Китаем, вождь с 1925 года держал под личным контролем. Очевидно, Сталин лишний раз захотел помахать перед носом Чана, не спешившего капитулировать, своим крупным козырем.


Но результат получился обратный. Чан, как видно, не испугался, продолжив преследовать китайских коммунистов.

К тому времени Мао Цзэдун и другие руководители компартии уже ознакомились с основными решениями VII конгресса Коминтерна. Радиосвязи с Москвой у них не было, но в середине ноября 1935 года в столицу советского района на севере Шэньси, город Ваяобао, добрался посланец делегации КПК в Коминтерне, старый коммунист Линь Юйин (псевдоним — Чжан Хао). Он-то и привез коминтерновские документы, в том числе «Обращение от 1 августа». На протяжении нескольких дней лидеры КПК обсуждали эти материалы и, конечно, одобрили их, так как по-прежнему следовали внутрикоминтерновской дисциплине и, как всегда, зависели от Москвы и в финансовом, и в военном отношении.

В декабре 1935 года китайские коммунисты установили контакт с генералом Ян Хучэном, который в принципе согласился с идеей единого антияпонского фронта, а в начале января 1936 года послали связного и к Молодому маршалу Чжан Сюэляну. Связным был попавший к ним в плен за два месяца до того командир одного из полков Северо-Восточной армии, которого коммунисты смогли распропагандировать. Тот передал Молодому маршалу предложение ЦК КПК перевести гражданскую войну между Красной и Северо-Восточной армиями в антияпонскую. По позднему признанию Чжан Сюэляна, коммунисты «тронули его сердце», что неудивительно: мы знаем его отношение к японцам. К тому времени он и сам успел завязать контакт с некоторыми членами компартии, находившимися в Шанхае, пытаясь выяснить возможность совместной с КПК борьбы против Японии. Вскоре глава Бюро связи ЦК КПК (так называлась разведывательная служба компартии) Ли Кэнун встретился с Чжан Сюэляном в деревушке Лочуань на севере провинции Шэньси. Начались секретные переговоры, в ходе которых Чжан Сюэлян не согласился только с одним предложением коммунистов: совместно бороться не только против японцев, но и против Чан Кайши.

В то время когда шли эти переговоры, 27 февраля, в Ваяобао прибыли два члена шанхайской организации компартии, передавшие руководителям ЦК КПК предложение Чэнь Лифу, действовавшего, понятно, по приказу Чан Кайши, начать прямые консультации. Будучи не в состоянии запросить совета у Москвы, Мао и его товарищи на новом заседании Политбюро в конце марта 1936 года на свой страх и риск приняли решение не отказывать Нанкину, выдвинув, правда, условие: образование правительства национальной обороны и Объединенной антияпонской армии. 21 марта Кун Сянси «по секрету» сообщил советскому полпреду, что Чан Кайши «уже ведет переговоры с компартией о едином фронте» и что «он лично надеется на успех».

Это, правда, мало что значило. Никаких дальнейших шагов по организации единого фронта с КПК Чан не предпринимал, и вожди компартии тоже ничего конкретного делать не стали.

А вот с Чжан Сюэляном коммунисты активизировали переговоры. 9 апреля в католическом храме северо-шэньсийского города Яньань с Молодым маршалом встретился Чжоу Эньлай. Переговоры проходили в дружеской атмосфере, но Чжан продолжал настаивать на том, чтобы коммунисты изменили отношение к Чан Кайши. Чжоу отвечал уклончиво, и тогда Молодой маршал предложил компромиссную формулу: вместо лозунга «выступать против Чана и против Японии» призвать китайский народ «оказывать давление на Чана, выступать против Японии».

До середины лета 1936 года Чжоу и Чжан встречались еще два раза, и Чжоу наконец согласился (правда, без консультаций с Мао и другими лидерами КПК) изменить лозунг партии. После этого и Чжоу, и Чжан расплакались от радости, а Чжан вскоре послал коммунистам изрядную сумму денег из своих личных фондов.

Но и это ничего не значило. Китайские коммунисты упорно продолжали античанкайшистскую линию, используя любую возможность для ослабления Чана. Так, 12 и 13 июня они опубликовали две декларации в поддержку юго-западных милитаристов, которые за неделю до того в очередной раз восстали против Чан Кайши, объявив об «антияпонском походе на север». Коммунисты объявили этот поход национально-революционной войной «против главаря национальных предателей — Чан Кайши».

Сталин и Коминтерн выразили недовольство линией поведения вождей КПК в конфликте Чана с юго-западными милитаристами, но сделали это поздно (15 августа 1936 года), да к тому же в секретном порядке, так что Чан Кайши об этом не узнал. А «предательское» поведение коммунистов не могло, конечно, не сказаться на отношении генералиссимуса к переговорам не только с КПК, но и с СССР. Тем более что никаких реальных плодов эти переговоры не приносили, а 12 марта 1936 года СССР к тому же существенно ухудшил отношения с Китаем, оформив особый протокол о взаимопомощи с Монгольской Народной Республикой, предусматривавший взаимную поддержку на случай войны. Как мы помним, китайцы считали Монголию частью Китая, так что, понятно, Чан воспринял этот протокол как недружественный акт. 7 и 11 апреля его МИД направил правительству СССР официальные протесты.

Даже торгово-экономические связи Китая с СССР развивались слабо. В 1935 году торговый оборот с Советским Союзом составил не более девяти с половиной миллиона американских долларов, в то время как с США, главным торговым партнером Китая, — более 247 миллионов, с Японией — 182 миллиона, с Англией — 125, а с нацистской Германией — почти 120 миллионов.

Обещания поставок оружия из СССР оставались пока голословными, и по-прежнему основным поставщиком вооружений в Китай являлась Германия. В феврале 1936 года Китай подписал с нацистами очень выгодный договор о кредите на сумму 100 миллионов китайских долларов, который немцы обязались предоставить китайцам для закупки вооружения в их стране в обмен на поставку в рейх стратегического сырья, прежде всего вольфрама. В конце июня 1936 года Чан Кайши направил большую делегацию спортсменов для участия в Берлинской олимпиаде. Сопровождали ее 29 официальных лиц во главе с самим Дай Цзитао, главой Экзаменационной палаты. И хотя китайские спортсмены проиграли все, что могли, не завоевав ни одной медали, Чан мог считать поездку удачной. Ведь в ходе ее Дай Цзитао был принят Гитлером, а также главой Рейхсбанка Шахтом, вождем гитлерюгенда Бальдур фон Ширахом и рейхсминистром науки, воспитания и народного образования Бернгардом Рустом. Дай был очень впечатлен встречами и переговорами и, выступая перед китайскими спортсменами, рекомендовал им культивировать в себе «великий дух» немецкого народа (как известно, немцы на той Олимпиаде заняли первое место в неофициальном медальном зачете).

В июле 1936 года за вклад в развитие двухсторонних отношений нацисты даже наградили Чан Кайши почетным оружием, а Кун Сянси — орденом Красного креста. Новый же главный военный советник Чана, 57-летний генерал, барон Александр фон Фалькенхаузен, сменивший Секта в марте 1935 года, так же, как Сект, делал все возможное, чтобы как можно быстрее подготовить несколько образцовых дивизий чанкайшистской армии. Чан знал его с лета 1934 года, с тех пор как Фалькенхаузен стал служить в Китае начальником штаба у Секта. И уважал не менее, чем Секта, который оставил свой пост по болезни[61].

Летом 1936 года один из главных лоббистов Китая в нацистской Германии, генерал Вальтер фон Рейхенау, тот самый, который через два года оккупирует Чехословакию, в 1940-м захватит Париж, а в 1941-м — Киев и Харьков, тот самый, который будет нести главную ответственность за Бабий Яр, даже предложил Чану подписать германо-китайский актикоминтерновский пакт, пообещав существенно увеличить военную помощь. А в июле 1936 года нацисты подписали с Чаном бартерное соглашение на сумму 100 миллионов рейхсмарок (по курсу того времени — более 40 миллионов американских долларов), а затем новые торговые договоры на поставку вооружений. Только за период с августа 1934-го по октябрь 1937 года было заключено несколько таких договоров на общую сумму 389 миллионов рейхсмарок (около 157 миллионов долларов).

И хотя в политический союз с нацистами Чан Кайши вступать не стал, но в игре со Сталиным и компартией Китая его дружеские отношения с Гитлером были как нельзя кстати. Он не только мог пугать этим Сталина так же, как гипотетическим союзом с Японией, но и, опираясь на помощь немцев, шантажировать его продолжением войны с КПК. Маневры Чана, таким образом, были не менее тонкими, чем у Сталина.

Неудивительно поэтому, что в июне 1936 года после разгрома войск Мао в Шаньси Чан развернул новое наступление — на главный советский район, охватывавший север Шэньси и часть соседних провинций Ганьсу и Нинся. По его приказу 86-я дивизия гоминьдановской армии неожиданно атаковала коммунистов, захватив их столицу Ваяо-бао. Пришлось коммунистам бежать в городок Баоань, почти за 300 ли к западу от Ваяобао.

Это, правда, ничего не изменило в стратегическом отношении. Китайская Красная армия неуклонно росла и составляла уже 25 тысяч бойцов, а население советского района Шэньси-Ганьсу-Нинся — около полумиллиона. Коммунисты продолжали успешно играть с Чжан Сюэляном, даже выдвинув его в председатели Северо-западного правительства национальной обороны, которое запланировали создать. Более того, стали подумывать о его тайном приеме в компартию. (Тот сам выразил желание стать коммунистом.)

И, возможно, они приняли бы его, если бы радиостанциям Коминтерна в самом конце июня 1936 года не удалось наладить с ними радиосвязь. 15 августа Секретариат Исполкома Коминтерна передал руководителям КПК последние указания Сталина, полученные генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Георгием Димитровым в ходе беседы с кремлевским вождем в конце июля. Эти указания легли в основу телеграммы Секретариата Исполкома Коминтерна в Секретариат ЦК КПК, текст которой разрабатывался в Исполкоме Коминтерна еще с начала двадцатых чисел июля и которую Сталин утвердил 13 августа. В Китае, по всей видимости, ее получили не ранее 17 августа. Эта телеграмма явно говорила о том, что Сталин начал волноваться по поводу чересчур тесных отношений китайского генералиссимуса с нацистами. Да и откровенное нежелание Чана идти на уступки Советскому Союзу и КПК в вопросе о едином фронте тоже вызвали его беспокойство.

Принимать в компартию «ненадежного союзника» — Чжан Сюэляна — Сталин категорически запретил, потребовав от Мао и других вождей КПК расширить масштабы единого фронта и изменить негативное отношение китайской компартии к Чан Кайши. О том же, что он сам раньше требовал от КПК борьбы на два фронта (и против японцев, и против Чан Кайши), он, понятно, ничего не сказал.

Вряд ли Мао и другие вожди КПК удивились изменению курса Москвы по отношению к Чану: они уже знали об этом от Пань Ханьняня, того самого, который в январе 1936 года вместе с Ван Мином вел в Москве переговоры с Дэн Вэньи, военным атташе китайского посольства. Приехав в апреле 1936 года в Нанкин для переговоров о едином фронте, Пань поддерживал собственную связь с Коминтерном, пользуясь личным кодом. По сути, он был в то время неформальным представителем Коминтерна в Китае. По просьбе гоминьдановцев 8 августа Пань приехал в Баоань, новую столицу КПК, чтобы выяснить мнение Мао и других вождей о едином фронте. Он-то и ознакомил лидеров партии с новым курсом Москвы в отношении Чана.

И те, разумеется, горячо поддержали этот курс, следуя вну-трикоминтерновской дисциплине. 10 августа они приняли решение «признать Нанкин великой революционной силой национального движения». А через 15 дней послушно направили ЦИК Гоминьдана письмо с предложением прекратить гражданскую войну и начать переговоры. «Суть нашей политики — единение с Чан Кайши для сопротивления Японии», — заявил вслед за этим Мао Цзэдун.

1 сентября 1936 года Чжоу Эньлай отправил письмо Чэнь Гофу и Чэнь Лифу (своим старым знакомым по первому единому фронту), в котором от имени ЦК КПК предложил Гоминьдану «объединиться с СССР и китайской компартией для борьбы против Японии». После этого Чан Кайши решил дать коммунистам последний шанс капитулировать. Он потребовал от КПК начать борьбу «за реализацию трех принципов Сунь Ятсена, прекратить борьбу за свержение национального правительства, перестать конфисковывать земельную собственность, распустить советы, переименовать китайскую Красную армию в Нацио-нал-революционную и переподчинить ее Военному совету Гоминьдана для борьбы против Японии».

Коммунисты на все согласились, но выдвинули требование: начать войну с Японией. А вот этого-то Чан и не мог от них принять. Главным образом потому, что не хотел допустить, чтобы КПК диктовала ему — вождю нации — свою волю. Ведь только себя он считал в праве решать, когда наконец настанет момент самопожертвования. Как доносил в Москву полпред Богомолов, Чан мог решиться на союз с коммунистами «только накануне… войны с Японией и в связи с соглашением с Сов<етским> Союзом». К войне же с Японией в конце 1936 года он еще не был готов.

Не исключено также, что Чан просто не поверил коммунистам. Ведь, как и многие другие антикоммунисты и в Азии, и в Европе, он был убежден, что «Коминтерн был всегда наиболее изолгавшимся учреждением в этой рекордно изолгавшейся стране <СССР>»[62]. Поэтому прежде, чем что-то подписывать с КПК, он решил добить китайскую компартию в ее «логове», призвав свои войска к новому, шестому, карательному походу. Как раз к тому времени, середине сентября, ему удалось ценой больших усилий, в том числе подкупа, решить проблему с юго-западными милитаристами, вынудив их прекратить мятеж, и он теперь мог вновь бросить все силы против коммунистов.

Разгром компартии должны были завершить Молодой маршал Чжан Сюэлян и генерал Ян Хучэн, войска которых, как мы знаем, базировались на границах советского района Шэньси-Ганьсу-Нинся. 22 октября 1936 года Чан на аэроплане прилетел из Нанкина в столицу провинции Шэньси — город Сиань, чтобы скоординировать последнюю антикоммунистическую кампанию. Но там 26 октября он получил обращение 46 руководителей компартии, направленное ему и генералам гоминьдановских войск, дислоцированных на северо-западе. На этот раз коммунисты требовали прекратить наступление на Красную армию, вновь предлагая прямые переговоры о едином фронте против японских агрессоров. Чан, однако, расценил и это их письмо как обман. Коммунисты, заявил он, «несомненно являются интернационалистическими марионетками (то есть агентами СССР. — А. П.), а китайский народ приносят в жертву».

Но Молодой маршал Чжан Сюэлян так не считал и попытался уговорить Чан Кайши остановить карательный поход, объединившись с КПК. Чан вспылил и, накричав на него, отверг его предложение как «капитуляцию». «<Чжан Сюэлян> ничего не понимает, и от этого у меня болит сердце», — записал он в дневнике.

После этого, 29 октября, Чан Кайши вылетел в город Лоян (провинция Хэнань), где через два дня отпраздновал свое пятидесятилетие (по западному летоисчислению ему было еще сорок девять, но китайцы засчитывают девять месяцев, проведенные в утробе, за год, так что он имел все основания для юбилея). По всей стране прошли торжества, а Чан опубликовал обращение к народу, в котором, описав свое тяжелое детство и признавшись лишний раз в любви к матери, попросил сограждан помочь ему выполнить наказ мамы: добиться освобождения китайской нации. По просьбе Мэйлин, находившейся в Шанхае по болезни (у нее разыгралась язва), он прислал за ней аэроплан, чтобы она могла провести день его рождения вместе с ним. За праздничным столом было много гостей, в том числе Чжан Сюэлян и даже бывший враг Чана — маршал Фэн Юйсян, и Мэйлин лично отрезала каждому кусочек торта, в который было воткнуто 50 свечей. Чан опять вспоминал маму, сокрушаясь, что не смог выполнить ее наказ.

В тот же день Чан и Мэйлин присутствовали на военном параде в честь юбиляра. Прогремел салют из 21 орудия, и все присутствовавшие трижды поклонились Чану.

Кроме Мэйлин других родственников на банкете не было. Сестры Мэйлин находились в Нанкине. Свояк Чана, Кун Сянси, лежал в постели с высокой температурой, так что его жена Сун Айлин находилась при нем, а для Сун Цинлин, как мы помним, день рождения Чана был не только не праздником, но самым черным днем. Не было и детей: Цзинго, как мы знаем, находился в Свердловске, а младший сын Вэйго прямо накануне юбилея, 21 октября, по протекции генерала фон Рейхенау отправился получать военное образование в нацистскую Германию. Он отплыл из Шанхая на немецком океанском лайнере «Потсдам» и должен был осуществить то, что не удалось самому Чану: посетить Германию. По воспоминаниям Вэйго, Чан, отправляя его, сказал: «Китаю следует учиться у страны, которая сплочена и организованна, а не погрязла в безумной роскоши. Мы пока не можем расточительствовать… Германия единственная страна, у которой мы можем чему-нибудь научиться. Они могут дать нам основные знания, опираясь на которые мы разовьем наш собственный стиль: твердый и прочный». Вэйго поздравил отца телеграммой из Сингапура.

Самые большие торжества прошли в столице. Двести тысяч горожан во главе с главой правительства Линь Сэнем, собравшись на аэродроме, с восторгом следили за тем, как 35 аэропланов составили в небе два иероглифа: «чжун» и «чжэн» (как мы помним, Чжунчжэн было официальным именем Чана). К юбилею Чан Кайши по всему Китаю собирали деньги, чтобы купить новые самолеты, и к концу октября их было закуплено семьдесят два, а контракты по еще тридцати с лишним находились в стадии оформления.

Идея со сбором денег для покупки аэропланов принадлежала Сун Мэйлин, которая была фанаткой самолетов. Благодарный муж по рекомендации Дональда назначил ее вскоре, 9 ноября 1936 года, главой правительственного комитета по авиации. Это был мудрый шаг. Ведь своего самолетостроения в Китае не было, и от главы комитета требовалось в основном умение вести переговоры с западными партнерами. И вот здесь-то очаровательная Сун, свободно изъяснявшаяся по-английски, могла в самом деле принести большую пользу.

Между тем 31 октября Чжан Сюэлян, несмотря на день рождения Чана, опять завел с ним неприятный разговор о необходимости единого фронта с КПК. Присутствовавший при разговоре маршал Фэн Юйсян поддержал его. Но Чан, как всегда, разозлился и наговорил им много обидных слов. «Если говорить о войсках Северо-Восточной армии в Сиани, то их дух и дисциплина подорваны пропагандой коммунистических бандитов, — записал он в тот день в дневнике. — У Ханьцина (величальное имя Чжан Сюэляна. — А. П.) нет прочной основы».

Возможно, Чан считал, что он, как Конфуций, достигнув пятидесятилетнего возраста, «познал волю Неба» и потому во всем абсолютно прав и вникать в советы молодого и старого маршалов ему нет нужды. А зря! Лучше бы он брал пример с любимого ученика Конфуция — Цзы Лу (542–480 годы до н. э.), который, если верить Мэнцзы, всегда радовался, когда ему говорили, что он ошибается.

Часть IV PRO ЕТ CONTRA

Сианьское пленение

Между тем международная обстановка продолжала ухудшаться. В ноябре 1936 года Германия, которую Чан Кайши считал дружественной страной, подписала с Японией антикоминтерновский пакт[63]. Против Китая он, конечно, направлен не был, но заложил основу для развития стратегического партнерства нацистов и японцев, тем более что за несколько месяцев до того немцы заключили торговый договор с Маньчжоу-Го, по существу признав ее «независимость». В том же ноябре 1936 года резко обострилась ситуация в провинции Суйюань, где монгольские ханы, подстрекаемые японцами, начали наступление на войска Чана. В китайском же обществе опять стало разворачиваться мощное антияпонское движение, ослаблявшее позиции Чан Кайши.

В этих условиях Чану надо было разгромить КПК как можно скорее, чтобы укрепить свое положение на переговорах со Сталиным. Как человек очень упрямый и авторитарный, Чан по-прежнему желал чувствовать себя победителем, чтобы в будущем диктовать и СССР, и поверженной китайской компартии свои условия. «Хитрые планы посла России и красных бандитов по-прежнему не меняются, их цель — не допустить моего самоусиления», — записал он в дневнике.

Между тем разочарованный Чжан Сюэлян, вернувшись в Сиань, встретился с Ян Хучэном, чтобы рассказать ему о неудачных переговорах с Чан Кайши и попросить совета.

Он чувствовал себя так, словно в Лояне его окатили холодной водой. В ушах звучали слова генералиссимуса: «Те, кто выступает за союз с большими предателями <коммунистами> — хуже, чем Инь Жугэн[64]».

Генерал помолчал, а потом изрек такое, что вначале поразило Чжана, как удар молнии:

— В следующий раз, когда господин Чан приедет в Сиань, сделай то, что делали в древности, — бинцзянь.

Это означало «увещевание с помощью солдат». О бинцзянь или цянцзянь («увещевание с помощью силы») говорится в старинных комментариях к древней китайской летописи «Чуньцю» («Весна и осень»). Судя по комментариям, в VII веке до н. э. один из командиров царства Чу по имени Юй Цюань, двинув войска, арестовал правителя (Вэнь вана), чтобы вынудить того исправить свои ошибки. Никакого вреда главе государства он не желал, а будучи патриотом, просто прибег к последнему аргументу, пытаясь воздействовать на правителя. В знак преданности Вэнь вану он даже отрубил себе ногу, после чего правитель, устыдившись, исправил ошибки и даже повысил его в звании.

Конечно, ногу себе Чжан Сюэлян отрубать не хотел, но благородная идея бинцзяня запала в его душу.

Последней каплей, переполнившей чашу его терпения, стал арест полицией Чан Кайши 23 ноября 1936 года в Шанхае семерых патриотов — организаторов Всекитайской ассоциации спасения родины. (Восьмым организатором была свояченица Чана, Сун Цинлин, но ее, конечно, арестовать никто не посмел.) Чжан был потрясен и 27 ноября написал письмо Чану, умоляя разрешить ему и его войскам участвовать в антияпонской борьбе, а для этого направить его армию в Суйюань. (Накануне он уже отправил одну из частей своей армии в эту провинцию, но без ведома Чана.)

3 декабря Чжан вновь полетел в Лоян — Чан собирал генералов и офицеров, чтобы обсудить ход шестой антикоммунистической кампании. Но, встретившись с Чаном, вновь не нашел с ним общего языка. Чжан Сюэлян умолял освободить патриотов, а Чан опять вспылил:

— Ты единственный во всей стране, кто видит вещи по-своему. Но я и есть революционное правительство! И то, что я делаю, и есть революция!

Между тем в тот день подразделения морских пехотинцев японской армии высадились в городе Циндао, начав проникновение в провинцию Шаньдун. Потрясенный, Чан решил немедленно активизировать меры, направленные на скорейший разгром КПК, по-прежнему упрямо считая это необходимым условием начала войны с Японией. На следующее утро, 4 декабря, вместе с 49 членами своего штаба он на машинах выехал в Сиань, чтобы переломить ситуацию, сложившуюся в Северо-Восточной армии. Настроен он был по-боевому: почти всю дорогу перечитывал трактат «Искусство войны» древнекитайского философа Суньцзы. Молодой маршал отправился в Сиань вслед за генералиссимусом.

В Сиань, точнее в расположенное в ее северо-западном предместье местечко Хуацинчи (Красивый и чистый горячий источник), Чан приехал в тот же день, в девять часов вечера. Здесь, в старинной резиденции тайского императора Сюаньцзуна (Ли Лунцзи), окруженной живописными холмами и славившейся своими минеральными источниками (температура воды — около 50 градусов), он всегда любил останавливаться. Почему-то особенно ему нравился одноэтажный и довольно мрачный дом Уцзяньтин (Пятикомнатный павильон) в юго-восточном крыле паркового комплекса.

5 декабря Чан Кайши выступил с истеричной речью перед кадетами сианьской военной академии, призвав их разгромить «красных бандитов», а через два дня, по воспоминаниям Молодого маршала, опять наорал на него:

— Нигде, кроме северо-запада, и никто, кроме тебя, Чжан Сюэлян, не осмеливается со мной так разговаривать. Никто не смеет критиковать меня. Я генералиссимус и я не ошибаюсь. Я — это Китай, и Китай не может обойтись без меня!

«Господин Чан был очень упрям, очень консервативен, слишком консервативен, — вспоминал Чжан Сюэлян много лет спустя. — …Если можно вообразить себе императора, то он и был императором… Он никому не мог позволить подорвать свой авторитет. Я же подорвал его авторитет».

Через четыре дня ситуация в Сиани ухудшилась. В ответ на выступление японского военного министра 8 декабря с новыми угрозами в адрес Китая более десяти тысяч студентов на следующий день, 9 декабря, в годовщину бэйпинских антияпонских манифестаций, вышли на улицы. Они потребовали остановить гражданскую войну и объединить все силы против Японии. По дороге из Сиани в резиденцию Чан Кайши их встретили полицейские, открывшие огонь. Двое студентов были ранены. По воле случая они оказались детьми одного из офицеров Северо-Восточной армии. Но студенты все равно продолжили шествие, и через некоторое время на мосту через реку Вэйхэ, недалеко от резиденции, путь им преградили войска. Массовой гибели людей удалось избежать только потому, что к месту события примчался Молодой маршал, со слезами на глазах умолявший студентов повернуть назад.

— Как патриот и солдат, — обратился он к студентам, — я хочу участвовать в антияпонском сопротивлении. Я передам ваши требования Председателю Чан Кайши… Верьте мне… Я дам вам ответ через неделю.

Вслед за Чжаном многие студенты расплакались.

На следующий день Чан принял Молодого маршала в своем павильоне. Тот стал заступаться за студентов, но Чан вновь разозлился: «С этой патриотической молодежью нельзя общаться иначе, как только стреляя по ним из пулеметов!» Опустошенный, Чжан Сюэлян вернулся домой, а Чан вечером того же дня принял Ян Хучэна, но взаимопонимания они тоже не достигли. Перед сном Чан записал в дневнике: «На сердце неспокойно… Чувствую горечь и негодование».

Что же касается Чжана и Ян Хучэна, то они поняли — дальше терпеть нельзя. Своевольный Чан Кайши просто не оставил им выбора. Их поддержал командующий 2-й армией и губернатор Ганьсу Юй Сюэчжун, который тогда находился в Сиани. Ян и Юй были настолько возмущены поведением Чана, что даже не пошли на прощальный обед, который генералиссимус дал вечером 11 декабря (он собирался улетать из Сиани на следующий день, 12-го, в субботу). Осторожный Чжан Сюэлян, однако, на обед пришел, но Чан заметил, что он был «возбужден и растерян», просто «не походил на себя». Перед сном Чан поразмышлял об этом, помолился Богу и решил быть настороже. Ведь, как говорил великий воин Поднебесной Чжугэ Лян (181–234), «подготовленность к непредвиденному — вот путь должного управления».

Когда Чан проснулся, уже рассветало. Часы показывали начало шестого. Сделав обычную получасовую гимнастику, он уже собирался одеваться, как вдруг услышал выстрелы. Он подумал, что на резиденцию напали бандиты, возможно — коммунисты. Успев накинуть лишь легкий халат, он выскочил в окно, добежал до ограды, взобрался на нее, сильно поранив бок, и спрыгнул с девятиметровой высоты в ров, окружавший резиденцию. Его пронзила адская боль: он сильно ударился о мерзлую землю. Потеряв тапочки, босиком бросился бежать по тропинке в горы. Двое слуг следовали за ним. Обнаружив узкую расщелину, Чан спрятался в ней. Позже он будет говорить, что это убежище указал ему Бог.

Что случилось в его резиденции, он не знал. И даже не мог предположить, что на него напали солдаты Молодого маршала, которых тот послал арестовать его.

Дело в том, что, расставшись с Чаном после обеда, Чжан Сюэлян в час ночи 12 декабря собрал в своей штаб-квартире высших офицеров Северо-Восточной армии, объявив им о своем намерении немедленно прибегнуть к бин-цзянь («увещеванию с помощью солдат»). После этого отдал приказ начальнику своей личной охраны 26-летнему капитану Сунь Минцзю отправиться во главе отряда в 120 человек в Хуацинчи и арестовать Чан Кайши. При этом подчеркнул: «Если вам не удастся взять Чан Кайши живым, вы тоже умрете».

В 5 часов 30 минут утра отряд капитана Суня прибыл на место и примерно через полчаса атаковал резиденцию Чана. Ввязавшись в бой с охраной, они потеряли время, дав Чану возможность бежать. Нашли его только в 9 часов утра, босого и жалкого. Он сильно дрожал от холода и не мог вымолвить ни слова: в спешке он забыл свою вставную челюсть[65]. Капитан приветствовал Чан Кайши в соответствии с воинским уставом. Чан наконец с трудом вымолвил:

— Если вы мои друзья, застрелите меня и покончите со всем этим.

— Мы не будем стрелять, — ответил Сунь, по щекам которого текли слезы. — Мы только просим вас возглавить нашу страну в борьбе с Японией. Тогда мы первыми будем аплодировать нашему генералиссимусу.

— Позовите сюда маршала Чжана, и я спущусь, — сказал Чан Кайши.

— Маршала Чжана здесь нет. Войска в городе восстали; мы пришли, чтобы защитить вас.

При этих словах генералиссимус, казалось, успокоился и попросил привести ему лошадь, чтобы он мог спуститься.

— Здесь нет лошадей, — ответил Сунь, — но я спущу вас вниз на своей спине.

И он опустился перед Чан Кайши на колени. Немного помедлив, генералиссимус вскарабкался на широкую спину капитана, и тот вынес его к машине.

Между тем солдаты армии Ян Хучэна арестовали гражданского губернатора провинции Шэньси — Шао Лицзы, отдавшего приказ о разгоне студенческой демонстрации 9 декабря, его жену (ее ранили при аресте), а также сопровождавших Чан Кайши лиц. Затем на старинной Часовой башне (Чжунлоу), выстроенной в центре города еще в период правления основателя Минской династии Чжу Юаньчжана, в 80-е годы XIV века, вывесили огромный плакат в поддержку победы неких «Объединенных антияпонских сил».

Чан же в 10.30 утра был доставлен в Сиань, в штаб-квартиру Ян Хучэна, где, к его удивлению, был встречен не только Чжан Сюэляном и Ян Хучэном, но военным оркестром и почетным караулом. Чжан с Яном явно не желали ему вреда, действуя в строгом соответствии с традицией бинцзянь. Но Чан, как всегда, не способен был себя контролировать и начал истерично кричать на Чжана:

— Если ты еще мой подчиненный, немедленно освободи меня, если же ты не мой подчиненный, застрели меня!

Отвернувшись, Чжан проговорил:

— Да, вы действительно упрямы!

После этого Чан Кайши был посажен под домашний арест, а мятежники направили в ЦИК Гоминьдана, председателю нанкинского правительства Линь Сэню, а также другим государственным деятелям страны и редакциям различных газет открытое обращение, содержавшее восемь требований: реорганизация правительства на демократической основе, прекращение гражданской войны, освобождение семерых патриотов, арестованных в Шанхае, освобождение всех политзаключенных, развертывание массового патриотического движения, предоставление народным организациям политических свобод, выполнение завещания цзунли (Сунь Ятсена) и немедленный созыв конференции по спасению родины. Обращение было передано по телеграфу 12 декабря и на следующий день опубликовано в сианьской газете «Цзефан жибао» («Освобождение»). 12 же декабря маршал Чжан направил личные послания свояку Чана — второму человеку в правительстве Кун Сянси и жене генералиссимуса Мэйлин. Последнюю он постарался успокоить, заявив, что всего лишь «попросил господина Цзе <Чан Кайши> временно задержаться в Сиани».

А тем временем в городе начались дикие солдатские грабежи, не утихавшие три дня. Тон задавали военнослужащие Северо-Западной армии: почти все банки, в том числе главный банк Молодого маршала, склады и магазины были опустошены. Аналогичные погромы произошли в столице Ганьсу, городе Ланьчжоу, вотчине генерала Юй Сюэчжуна, поддержавшего мятеж. Как видно, революция никогда не обходится без грабежей.

Еще до ареста Чана, где-то между тремя часами ночи и пятью утра, Чжан Сюэлян отправил сверхсрочную телеграмму Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю: «Действуя в интересах китайской нации и перспектив сопротивления Японии, невзирая ни на что, мы сегодня арестовали Чана для того, чтобы заставить его освободить патриотов, реорганизовать и объединить правительство. Что по этому поводу думают старшие братья? Ответьте скорее».

Получив телеграмму, лидеры компартии пришли в восторг. Все слова о едином фронте с Чан Кайши были моментально забыты. На массовом митинге коммунисты приняли «резолюцию, требовавшую “народного суда” над Чаном как над предателем; в городе <Баоани> происходило дикое ликование».

В 12 часов ночи 12 декабря Мао и Чжоу радировали Чжану ответ, сообщив, что в Сиань для «обсуждения большого плана» собирается выехать Чжоу Эньлай. А за 12 часов до того, в полдень, переправили телеграмму Чжан Сюэляна в Секретариат Исполкома Коминтерна.

Там ее получили и расшифровали только 13 декабря. Димитров тоже обрадовался. «Оптимистическая, благоприятная оценка Джан Сюэ-ляна (Чжан Сюэляна. — А. П.). Сов<етскому> Союзу нужно сдержанно относиться и умело реагировать на антисоветскую кампанию в связи с событиями в Сиане», — записал он в дневнике.

Но воодушевление Димитрова угасло после того, как утром 14 декабря он прочитал редакционную статью «Правды», в которой восстание Чжан Сюэляна объяснялось происками «прояпонских элементов в Китае», использующих «все средства для облегчения японскому империализму дела закабаления страны». Аналогичная мысль содержалась в «Известиях». Те же газеты опубликовали и заявление ТАСС, опровергавшее информацию японского агентства «Домей Цусин» о том, что Чжан Сюэлян якобы получает поддержку из СССР. Димитров понял, что такова позиция Сталина, который тоже получил сообщение о Сианьских событиях 13 декабря[66]. Поэтому он сразу изменил свою точку зрения и созвал совещание, чтобы обсудить китайские дела с самыми доверенными лицами. А после этого послал письмо Сталину. В нем он взвалил вину за арест Чан Кайши не только на Чжан Сюэляна, но и на вождей ЦК КПК, явно пытаясь дистанцироваться от них: «Трудно себе представить, что Чжан Сюэлян предпринял свою авантюристическую акцию без согласования с ними или даже без их участия». В подтверждение этого он отправил Сталину еще и доклад одного из руководящих деятелей компартии.

Но Сталин, похоже, уже узнал о первой, радостной, реакции Димитрова на арест Чан Кайши. И был явно недоволен позицией руководства Коминтерна. Ведь казнь Чана неизбежно привела бы к усилению гражданской войны в Китае, сделав эту страну легкой добычей японского империализма, который в дальнейшем мог, опираясь на китайские ресурсы, нанести удар по СССР. Кроме того, Сталин понимал, что на место Чана мог прийти Ван Цзинвэй, а это ничего хорошего не сулило. Дело в том, что находившийся в Германии на лечении Ван встретился с Гитлером. О чем они говорили, Сталин не знал, но мог опасаться, что в случае прихода Вана к власти Китай мог вступить в антикоминтерновский союз.

Между тем эйфория в КПК по поводу ареста Чана не спадала. 15 декабря Политбюро ЦК китайской компартии обратилось к нанкинскому правительству и Гоминьдану с резким письмом, в котором заявило: «В отношении этих требований <сианьских мятежников> нельзя ничего сказать, кроме одобрения… Допустимо ли, чтобы патриоты и руководители Гоминьдана могли беспринципно подчиняться Чан Кай-ши (так в документе. — А. П.) и прояпонской группировке, которая угодничает перед Японией и угнетает народ… Если вы хотите отмежеваться от Чан Кайши и прояпонской группировки, вы должны проявить решимость и принять требования Чжан Сюэляна и Ян Хучэна — прекратить начавшуюся войну, снять Чан Кай-ши с поста и предать его народному суду». (Коммунистических вождей не смущал тот факт, что никакого снятия Чан Кайши «с поста» и предания его суду ни маршал Чжан, ни генерал Ян не требовали: достаточно было того, что они, коммунисты, этого хотели.)

В конце концов ситуацию удалось разрулить. 16 декабря Сталин в своем кабинете в Кремле обсудил ситуацию с Димитровым, секретарем Исполкома Коминтерна Дмитрием Захаровичем Манульским и четырьми членами Политбюро большевистской партии — Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым и Орджоникидзе. После этого в Центральный комитет компартии Китая полетела директива Секретариата Исполкома Коминтерна, обязывавшая китайских коммунистов выступить «решительно за мирное решение конфликта» на основе реорганизации правительства путем включения в него «нескольких представителей антияпонского движения, сторонников целостности и независимости Китая»; обеспечения «демократических прав китайского народа»; прекращения «политики уничтожения Красной армии» и установления «сотрудничества с ней в борьбе против японской агрессии»; а также установления «сотрудничества с теми государствами, которые сочувствуют освобождению китайского народа от наступления японского империализма <то есть с СССР>».

Эта шифротелеграмма пришла в Баоань то ли 17-го, то ли 18 декабря. Из-за возникших технических помех, однако, часть ее вообще не прошла. И только 20 декабря Мао Цзэдун смог прочитать ее полный текст. Но теперь это ничего не меняло: к тому времени и он, и другие вожди КПК уже смогли ознакомиться со статьей «Правды» и заявлением ТАСС, которые не оставляли сомнений в позиции Сталина и Коминтерна.

Поздно вечером 17 декабря в Сиань прибыл Чжоу Энь-лай, который после встречи с Чжаном послал Мао и другим руководителям КПК телеграмму, предложив: «Для того чтобы предотвратить наступление чанкайшистской фракции, облегчить нам раскол Нанкина и развить всекитайское <патриотическое> движение, можно было бы в тактических целях сказать, что мы обеспечиваем безопасность Чана, но сделать <при этом> заявление, что, если Нанкин двинет войска и развяжет гражданскую войну, безопасность Чана не будет гарантирована». 18 декабря ЦК компартии отправил обращение к ЦИК Гоминьдана, выдержанное в духе телеграммы Чжоу. В обращении содержался призыв к формированию единого антияпонского фронта на основе демократизации нанкинского режима. На следующий день ЦК КПК и советское правительство Китая послали в Нанкин и Сиань еще одно письмо, призывая обе стороны разрешить конфликт миром.

Между тем Чжоу встретился с генералом Яном, который считал, что Чан Кайши можно освободить, если тот поставит подпись под восемью пунктами, сформулированными в обращении мятежников от 12 декабря. Чан же находился в злобном настроении и, закутавшись в одеяло, лежал на кровати. Он почти не притрагивался к еде, несмотря на уговоры Чжан Сюэляна, который то и дело извинялся перед ним за вынужденные неудобства. В отличие от Ян Хучэна, он уж и не рад был тому, что ввязался в это опасное дело. Его очень расстроили погромы в Сиани, устроенные солдатами Северо-Западной армии, и сильно пугала неуступчивость Чана. А потому он хотел как можно скорее завершить этот бинцзянь и умолял Чана дать хотя бы устное обещание прекратить гражданскую войну и возглавить общенациональное сопротивление Японии. Но тот не желал обсуждать даже это. «У вас остался только один выход: немедленно покаяться и дать мне возможность вернуться в Нанкин, — твердил Чан Молодому маршалу. — Это как в ваших личных интересах, так и в интересах родины. Не идите в приготовленную вам коммунистами западню. Покайтесь, пока не поздно».

А в это время в Нанкине руководители Гоминьдана решали, что делать. Об аресте Чана они узнали в час дня 12 декабря и вскоре получили требования Чжана и Яна. Мэйлин и Кун Сянси были тогда в Шанхае, а потому получили известие о событиях в Сиани только в восемь вечера. Они сразу же отправились в Нанкин, решив, что оттуда, после того как выяснят обстановку, первым в Сиань полетит советник Чана Дональд, за три года ставший его близким другом. Как мы помним, Дональд был когда-то советником и Молодого маршала, и Мэйлин знала, что он до сих пор имел влияние на Чжан Сюэляна. Больше всего их волновал вопрос, жив ли Чан. Дональд не сомневался, что жив, а потому и Мэйлин, и Кун Сянси, и Т. В. Сун сразу выступили за мирное разрешение конфликта: только бы сохранить жизнь родственнику. Без Чан Кайши их клан потерял бы всю полноту власти. Однако они встретили сопротивление со стороны министра обороны Хэ Инциня, волевого и решительного генерала, начавшего перебрасывать к границам провинции Шэньси войска с целью наказать мятежников. Над Сианью стали барражировать военные самолеты, угрожая начать ковровую бомбардировку. Было похоже, что безопасность Чана не очень волновала генерала Хэ: в крайнем случае он сам мог возглавить страну. Твердо глядя в глаза Мэйлин, Хэ не переставал повторять: «Он <Чан Кайши> мертв, и мы дадим приказ атаковать». Взяв на себя обязанности генералиссимуса, Хэ Инцинь сразу снял Чжан Сюэляна со всех постов, тем самым поставив его вне закона. Только ценой больших усилий родственникам Чан Кайши удалось убедить воинствующего полководца подождать, пока они проведут переговоры с Чжан Сюэляном.

14 декабря, в понедельник, Дональд был уже в Сиани и в 17 часов навестил Чана, который по-прежнему содержался в резиденции Ян Хучэна, находившейся в центре города, в так называемом Желтом дворце — массивном одноэтажном здании с колоннадой (там сейчас находится Народное правительство провинции Шэньси). Чана он застал лежащим на деревянной кровати, завернутым в одеяло с головой и отвернувшимся к стене. В комнате, кроме кровати, пары веников в углу и ведра для отправления естественных потребностей, не было ничего. Дональд окликнул Чана по-английски (как мы помним, он не говорил на китайском языке):

— Привет, Джиссимо!

Он всегда звал его так, шутливо сокращая его звание, полностью звучавшее по-английски Generalissimo. Кстати, Мэйлин он звал на тот же манер — «Миссимо» (от слов Madame и Generalissimo).

Чан тут же повернулся к нему и, сев на кровати, разрыдался.

— Я знал, что ты приедешь, — произнес он, а Чжан Сюэлян перевел.

Комната была довольно мрачной и не приспособленной для жилья, поэтому Дональд при согласии Чжана уговорил Чана переехать в более подходящее место — особняк командира 84-й дивизии Северо-Западной армии, выстроенный всего за три года до того. Там были все удобства.

На следующий день, 15 декабря, Дональд слетал в Лоян — только для того, чтобы позвонить и успокоить Мэйлин, так как связь в Сиани не работала. Видно, действительно был хорошим другом. Узнав, что муж жив, Мэйлин послала Чану телеграмму: «Умоляю, согласись на сопротивление Японии, не надо умирать в руках врагов».

А 20 декабря в Сиань прилетел Т. В. Сун. Встретившись с ним, Чжан тут же сказал, что готов все уладить миром, и проводил его к генералиссимусу. Т. В. Сун передал Чану письмо от Мэйлин, в котором говорилось: «Если Т. В. не вернется в Нанкин в течение трех дней, я сама прилечу в Шэньси, чтобы жить и умереть с тобой». Чан опять горько заплакал, и Т. В. Суну пришлось успокаивать его. «Вам симпатизирует весь мир», — пытался он ободрить генералиссимуса. Они обсудили вероятность военной операции правительственных войск против Сиани, и Чан сказал, что это «единственный выход из ситуации», но Т. В. Сун решительно возразил, заметив, что удар по мятежникам не только обострил бы гражданскую войну, но и создал бы смертельную опасность для самого Чана, несмотря на заверения Чжана. Он не ошибался: вечером того же дня Чжан Сюэлян откровенно сказал ему: «На случай, если вспыхнет широкомасштабная война, комитет <восставших> принял решение передать генералиссимуса в более безопасное место — коммунистам (!)».

Т. В. Сун очень испугался. Утром 21 декабря он вновь встретился с Чан Кайши. Тот передал ему три завещания: народу, жене и двум сыновьям, попросив показать их маршалу Чжану. Готовность Чана лучше умереть, чем пойти на компромисс, вызвала удивление Дональда, считавшего, что Чан «ведет себя упрямо», но ни Дональд, ни Т. В. Сун не могли его переубедить. В полдень они вылетели из Сиани в Нанкин.

Перед их отъездом Чан умолял Т. В. Суна не пускать Мэйлин в Сиань, но она все же решила лететь, чтобы уговорить Чжан Сюэляна немедленно освободить мужа. Ходили слухи, что когда-то, в середине 1920-х, Мэйлин и маршал Чжан имели любовную связь. Так это было или нет, неизвестно, но вот то, что Молодой маршал неровно дышал при встречах с первой леди Китая, точно. Вот Мэйлин и решила использовать свой шарм, чтобы вызволить мужа. «Господин Дональд заложил фундамент, Т. В. выстроил стены, я же покрою крышу», — считала она, имея в виду переговоры о мирном разрешении Сианьского инцидента. Т. В. Сун поддерживал ее в этом решении.

В сопровождении Т. В. Суна, Дональда, начальника секретных служб Дай Ли и еще одного генерала Мэйлин вылетела в Сиань 22 декабря. Перед отлетом она протянула Дональду небольшой револьвер.

— Застрелите меня, если я окажусь в плену у вражеских солдат, когда мы приземлимся, — попросила она.

Но ее, конечно, никто не арестовал. Сам Молодой маршал встретил ее у трапа, любезно приветствовал и проводил к мужу. Чан, увидев ее, не мог сдержать волнения. «Я подумал, что это мне снится», — вспоминал он. Под влиянием Мэйлин он наконец согласился принять некоторые требования путчистов («реорганизовать правительство, созвать через три месяца конференцию спасения родины и согласиться на союз с Россией и союз с компартией»), поручив Т. В. Суну провести переговоры с Чжаном. Но категорически отказался подписывать какой-либо документ. Он давал только устные обещания.

23 декабря Т. В. Сун (утром и днем) и Мэйлин (днем) встретились с Чжоу Эньлаем и после долгих переговоров на следующее утро вместе с Чжаном и Яном смогли наконец выработать приемлемое для всех сторон решение, заложившее основы для формирования нового единого фронта, реорганизации правительства и оказания сопротивления Японии. Было решено прекратить гражданскую войну, легализовать компартию и через некоторое время переименовать Красную армию в одну из частей Национально-революционной армии.

Вечером 24 декабря к Чан Кайши пришел Чжоу Эньлай. Это была первая их встреча с 1926 года. Как мы помним, Чжоу тогда служил под началом Чана в школе Вампу, но теперь он обратился к Чан Кайши вежливо, но с достоинством:

— Господин Чан! Мы не виделись десять лет. Вы заметно постарели.

Чан кивнул головой, вздохнул, но потом вдруг решил напомнить Чжоу, что он (Чан Кайши) его командир, пусть и прежний. Дело в том, что для китайцев с их клановым сознанием отношения между старшим и младшим как в семье, так и вне ее носят сакральный и неизменный характер. «Правитель должен быть правителем, чиновник — чиновником, отец — отцом, сын — сыном», — говорил Конфуций. А потому Чан сказал:

— Эньлай! Ты мой подчиненный и должен следовать моим приказам.

Но Чжоу парировал:

— Если господин Чан сможет изменить свою политику, выражающуюся в формуле «до того, как мы начнем сражаться с внешним врагом, надо установить мир внутри страны», прекратит гражданскую войну, объединит страну для сопротивления Японии, не только я смогу следовать приказам господина Чана, но даже наша Красная армия тоже сможет перейти под командование господина Чана.

Чан все понял и, быстро закончив разговор, заявил, что «прекратит карательные операции против коммунистов и совместно с Красной армией будет оказывать отпор Японии». Он также пообещал, что «воссоединит Китай под своим руководством» и назначит Т. В. Суна, Сун Мэйлин и Чжан Сюэляна «своими полномочными представителями» для разрешения с Чжоу всех вопросов, а по возвращении в Нанкин начнет «непосредственно там переговоры» с компартией. Т. В. Сун настойчиво убеждал Чжоу верить Чану.

После этого Чан дал Чжоу понять, что устал, и тот оставил его, сказав на прощание:

— Отдохните, господин Чан, у нас еще будет время поговорить.

Тот кивнул головой:

— Хорошо, хорошо.

Все, казалось, шло к благополучному концу, но 24 декабря, когда слухи о переговорах и скором освобождении Чана достигли офицеров Северо-Восточной и Северо-Западной армий, многие из них возмутились, потребовав, чтобы Чан дал письменное обязательство выполнить требования, предъявленные ему 12 декабря. Вечером 24 декабря у Чжан Сюэляна по поводу освобождения Чана произошел бурный конфликт с Ян Хучэном. Тот тоже не хотел отпускать генералиссимуса без письменных гарантий. «Совершенно ясно, что он отрубит нам головы!» — кричал он. Рано утром 25 декабря офицеры передали угрожающее письмо Т. В. Суну, заявив, что лучше погибнут, но Чана не выпустят. Поняв, что восставшие рисковали, если бы «позволили генералиссиму уехать, получив от него лишь устные обещания», Т. В. Сун сообщил о письме офицеров Чану, и тот, страшно испугавшись, попросил его умолить Чжана освободить его сегодня же.

О том же попросили Молодого маршала и обворожительная Мэйлин, и свояк Чана — Кун Сянси, и он в итоге решил преподнести красивой женщине подарок на Рождество: объявил, что сам будет сопровождать ее с мужем в Лоян и затем в Нанкин!

В начале одиннадцатого утра 25 декабря Чана вновь навестил Чжоу Эньлай. Они договорились о том, что компартия перестанет нарушать единство страны, Красная армия Китая подчинится его (Чана) верховному командованию, а Чан в ответ прекратит свои антикоммунистические кампании. Чан пригласил Чжоу, как только тот «хорошо отдохнет», приехать в Нанкин для продолжения переговоров.

Чан Кайши выглядел откровенным. По словам Чжоу Эньлая, у него «действительно произошел сдвиг, и он был искренним». Правда, в глубине души Чжоу терзали сомнения, и он сожалел, что Чжан Сюэлян собирался отправиться в Нанкин вместе с Чаном. «Чжана отравили старые оперы, типа Ляньхуаньтао[67], — сказал Чжоу позже своим соратникам. — Он, как обезьяна, подражает некоему китайскому Робин Гуду, выказывая великое терпение и великодушие. Он не только отпустил мошенника, но даже признал свою вину!»

Между тем Т. В. Сун попросил Чжоу Эньлая переговорить с генералом Яном, чтобы тот не препятствовал освобождению генералиссимуса. «Он <Чан> дал ясно понять, что если не уедет сегодня, то вообще не захочет уезжать», — сказал Т. В. Сун. Чжоу тут же отправился к Ян Хучэну, и после долгих уговоров тот наконец согласился более не задерживать Чана. Перед отъездом Чан прочел Чжан Сюэляну и Ян Хучэну небольшую нотацию, но при этом признал и свои ошибки, дав им понять, что не держит на них зла.

Во второй половине дня Чжан Сюэлян, усадив Чана, Мэйлин, Дональда и Т. В. Суна в три машины, отвез их в аэропорт. На полной скорости машины въехали на взлетное поле и остановились перед самолетом Молодого маршала. Это был «боинг», за штурвалом которого сидел американский летчик Роял Леонард. Чжан занял место второго пилота, Мэйлин села на другое кресло в кабине, а Чан, Т. В. Сун и Дональд поднялись в салон.

Перед тем как сесть в самолет, Чан сказал Чжану:

— Вспыхни гражданская война до сегодняшнего дня, ответственность за нее лежала бы на вас, а если она возникнет после сегодняшнего дня, то ответственность буду нести я. Впредь я ни в коем случае не буду предпринимать карательные операции против коммунистов. Я признаю свои ошибки, вы же должны признать свои.

Пока он говорил, Мэйлин нетерпеливо ерзала в кресле.

— Вы готовы? — спросила она Леонарда по-английски, когда Чан наконец закончил разговор.

Летчик взглянул на нее и не смог скрыть восхищения. «Слева от меня… сидела одна из наиболее красивых китайских женщин, которую я когда-либо видел», — вспоминал Роял Леонард спустя несколько лет. Он кивнул головой.

— О’кэй! — крикнула разгоряченная Мэйлин. — Тогда давай убираться отсюда!

Было четыре часа пополудни, когда самолет взлетел.

В Лоян они прилетели через час двадцать. «Благодарю Всевышнего, что оберег меня», — записал Чан в дневнике. Отдохнув, на следующее утро все вылетели в Нанкин. Туда Чан Кайши, Мэйлин и Дональд полетели на личном «юн-керсе» Чана с немецким экипажем. Они приземлились в столице в 12.20 под взрывы петард и радостные крики многотысячной толпы, встречавшей их на аэродроме. Очевидец рассказывает: «На этот раз ни один полицейский не пытался выполнить указания городского начальства, запрещавшего <в обычное время> запуск петард. Все города вдоль Янцзы светились огнем».

Чжан же и Т. В. Сун на «боинге» Леонарда прилетели через два часа, и когда Чжан Сюэлян показался из самолета, толпа вскипела от ненависти. Солдаты и агенты секретной службы вынуждены были образовать живой коридор, чтобы дать возможность Чжану пройти. Иначе его просто растерзали бы. По лицу Чжана текли слезы, но он прошел сковь толпу с поднятой головой.

На выходе из аэродрома его тут же арестовали и препроводили в дом Т. В. Суна под охраной. 31 декабря 1936 года, нарушив все обещания, Чан Кайши отдал мятежного маршала под суд военного трибунала.

Ну что ж! Молодой маршал знал, на что шел, и действительно, подобно герою древности Юй Цюаню, пожертвовал собой. Еще 19 декабря в частном письме корреспонденту лондонской «Таймс» Дэвиду Фрэйзеру он написал, что готов последовать за Чаном в Нанкин, «если возможен беспристрастный и честный трибунал». «Я приму любое наказание, даже смерть», — заверял он.

31 декабря Чжан Сюэлян был приговорен к десяти годам тюрьмы и последующему понижению в гражданских правах на пять лет. До конца дней он считал, что от расстрела его спас сам Чан, простивший ему всё[68]. Однако на самом деле его не казнили благодаря энергичному заступничеству Мэйлин, которая и впоследствии проявляла о нем заботу: посылала деньги, одежду, медикаменты; и даже как-то, когда ее любимая собака ощенилась, отправила ему одного из щенков.

Через пять дней, 5 января 1937 года, Чжан Сюэляна перевели под домашний арест (и он будет томиться в неволе долгие годы). 13 января его увезли из Нанкина в Сикоу, родную деревню Чана, где он оставался несколько дней, но 24 января перевезли выше в горы, где поселили в одноэтажном мрачном павильоне, напоминавшем казарму (сейчас там его музей). Обстановка была спартанской, но пленнику разрешалось читать, писать, совершать прогулки и даже встречаться с двумя своими женами (один месяц — с одной, второй — с другой). Охраняли его 30 солдат.

По иронии судьбы его унылая тюрьма находилась рядом с буддийским храмом Сюэдоу, на территории которого возвышается огромная статуя смеющегося Будды Майтрейи. Не над Чжаном ли смеялся мудрый Учитель? Глядя на него, Молодой маршал мог только грустно улыбаться: в 1937 году ему было всего 36 лет, но его карьера подошла к концу.

Забегая вперед скажем, что в ноябре 1946-го, вскоре после начала новой войны с компартией, Чан отправил Чжана, жившего тогда под стражей в предместьях Гуйяна, столицы провинции Гуйчжоу, на Тайвань, где его поначалу поселили в небольшом особнячке в горах в уезде Синь-чжу, в 127 километрах к югу от тайваньской столицы Тайбэй, а потом, через 12 лет после бегства самого Чана на Тайвань, в августе 1961 года, — в окрестностях Тайбэя, у отрогов Янминшани (Горы Ван Янмина). (И в том, и в другом месте сейчас музеи.) За шесть лет до того, в 1955 году, он крестился, став ревностным христианином-методистом. На свободу он вышел только в 1990 году, почти девяностолетним стариком!

После освобождения Чжан Сюэляна на банкете в его честь, устроенном бывшим министром иностранных дел Китая Чжан Цюнем, было много знатных гостей, в том числе председатель Исполнительной палаты Тайваня Хао Байцунь. Вдова Чжоу Эньлая, умершего в январе 1976 года, прислала Чжану из Пекина приветственную телеграмму, а Сун Мэйлин, жившая тогда в Нью-Йорке, — букет цветов. Бывший Молодой маршал растрогался и, отвечая на поздравления, сказал: «В девяносто лет мое зрение и слух ослабли, но я еще не стал развалиной. И если правительство и народ нуждаются во мне, я бы хотел отдать себя им еще больше, чем во времена моей юности». Но тайваньское правительство и народ, похоже, в нем не нуждались, и в 1994 году Чжан Сюэлян вместе с одной из своих жен (вторая к тому времени умерла) переехал на Гавайские острова, в Гонолулу, где и скончался от воспаления легких 14 октября 2001 года в возрасте 100 лет.

Что же касается его подельника, командующего Северо-Западной армией Ян Хучэна, то он, как и ганьсуский генерал Юй Сюэчжун, был снят со всех постов 5 января 1937 года. А через месяц Сиань заняли войска верного Чану генерала Гу Чжунтуна. Генерал Ян, однако, арестован не был. В июне Чан отправил его вместе с женой и малолетним сыном за границу. После начала широкомасштабной войны между Китаем и Японией 7 июля 1937 года генерал Ян просил Чана разрешить ему вернуться для участия в антияпонской борьбе, но получил отказ. Так что ему ничего не оставалось, как путешествовать. Он посетил США, Англию, Францию, Германию, Чехословакию, Австрию, Швейцарию и Испанию. Но в ноябре 1937-го все же не выдержал и на свой страх и риск вернулся в Китай. Однако как только он прибыл в Гонконг 26 ноября, за ним тут же установили слежку тайные агенты Чан Кайши. Вскоре ему позвонил сам Чан, пригласив приехать в Наньчан на встречу. Когда же генерал Ян с семьей прибыл в Китай, их всех тут же арестовали. С тех пор они содержались то в тюрьмах Хунани, то Хэбэя, то Гуйчжоу, то Сычуани. В конце ноября 1946 года его жена начала голодовку и в феврале 1947 года умерла. А 6 сентября 1949 года, перед отступлением с материка, Чан Кайши отдал тайный приказ ликвидировать как генерала Яна, так и двух его детей, сына и дочь. Все трое были зарезаны в Чунцинской тюрьме вместе с секретарем Яна, его женой и малолетним сыном. Как видно, Чан так и не простил Ян Хучэну то, что, в отличие от Чжан Сюэляна, тот не хотел отпускать его из Сиани.

Все это будет позже, а пока, вернувшись в Нанкин и еще не оправившись от перенесенных испытаний, Чан Кайши в тот же день, 26 декабря, получил тревожную телеграмму от своей племянницы из Сикоу — она сообщала, что его старший брат, Жуйшэн, находится при смерти. Дело в том, что, узнав об аресте брата сианьскими мятежниками, Жуйшэн настолько разволновался, что у него тут же случился инсульт. Две недели деревенский врач боролся за его жизнь, но ничего сделать не мог. Вечером 26 декабря Чан послал к брату лучших врачей, но было уже поздно. 27 декабря Жуйшэн скончался. В ожидании похорон, как это было принято, гроб с его телом поместили в глубокий холодный погреб.

Между братьями не всегда были ровные отношения. Как мы помним, Чан долго не мог простить Жуйшэну то, что тот после смерти их отца вероломно разделил имущество, а потом не помогал матери. Но что было, то было, и Чан давно уже простил его, тем более что по конфуцианским законам, как мы знаем, младший всегда должен был почитать старшего — в особенности если тот, как Жуйшэн, был главой семьи. Чан был неутешен. «Увы! — написал он в дневнике. — Нас было трое братьев, а сейчас остался только я один. В тяжелое время у больного старшего брата сердце дрогнуло от испуга, и это привело к его быстрой кончине. Но он получил известие о моем освобождении из неволи, и это, вероятно, успокоило его».

29 декабря 1936 года Чан в очередной раз подал прошение об отставке со всех постов, заявив, что как главнокомандующий несет ответственность за поведение своих подчиненных в Сиани и должен разделить с ними вину. Это был красивый и чисто китайский жест: вся страна должна была оценить скромность Чана. Члены Центрального исполкома Гоминьдана, конечно, единогласно отвергли его просьбу, но он еще дважды просил их об отставке. И, разумеется, тщетно. Ему просто предоставили отпуск на три месяца.

Чану действительно требовался отдых: по некоторым данным, из-за «ушиба при неудачном прыжке из окна во время событий в Сиани и в результате простуды у него обострилась болезнь ног», он получил «контузию берцовой кости», и врачи опасались, что потребуется «ампутация ноги». Но все обошлось: помогли массажи, восстановившие нормальную циркуляцию крови в ногах.

2 января 1937 года Чан приехал в Сикоу, чтобы проститься с братом. Официальные похороны были отложены до весны и состоялись 15 апреля. Помимо Чана и Мэйлин на похоронах присутствовали такие видные деятели Гоминьдана, как Линь Сэнь (глава правительства), Хэ Инцинь (министр обороны), маршал Фэн Юйсян, генерал Янь Сишань, а также старый друг Чана — шанхайский мафиози Ду Юэшэн, которого, как мы помним, все звали «Ушастый Ду». Для тех, кто пришел со всей округи проститься с братом генералиссимуса, накрыли более тысячи столов. Похороны получились торжественные и богатые: на них было потрачено более 12 тысяч юаней.

Через три дня Чан с женой уехал из Сикоу в Ханчжоу. А на следующий день, 19 апреля, они получили радостное известие: в Шанхай прибыл на советском пароходе из Владивостока его старший сын Цзинго с женой и сыном.

Как же Цзинго смог вырваться из СССР, да еще со всей семьей? Сам он полагал, что определенную роль сыграло его письмо Сталину, которое он написал в начале 1937 года, «умоляя… отправить его домой». Но это вряд ли. Его судьба была вопросом большой политики, к тому же Сталин, как известно, не был склонен к сантиментам.

Решение возвратить Цзинго в Китай было принято Сталиным потому, что вслед за мирным разрешением Сианьского инцидента не произошло немедленного объединения Гоминьдана и КПК на единой антияпонской платформе, и Сталин, понятно, был этим недоволен. В нарушение всех договоренностей Чан, получив свободу, продолжил подготовку к шестому антикоммунистическому походу. В конце декабря к границам советского района на севере Шэньси стали активно стягиваться новые военные силы. В ответ Центральный комитет китайской компартии тоже начал «решительно готовиться к < новой > войне» с Гоминьданом.

Пришлось Сталину вновь вмешаться, и 19 января 1937 года он через Коминтерн предупредил Мао Цзэдуна, что мирное разрешение Сианьских событий «может быть сорвано не только благодаря проискам японских империалистов и их агентов, всячески разжигающих внутреннюю войну, но и в результате ошибочных шагов вашей партии». Одновременно он поручил Димитрову направить Мао отдельным письмом директиву о необходимости ради единого фронта «перейти от советской системы <в Китае> к системе народно-революционного управления на демократических основах». Это, конечно, было большой уступкой Чан Кайши.

Далее, с помощью московских руководителей ЦК китайской компартии составил лояльную телеграмму в адрес 3-го пленума ЦИК Гоминьдана пятого созыва, который должен был открыться 15 февраля, пообещав прекратить политику вооруженных восстаний с целью свержения национального правительства в масштабах всей страны. Китайские коммунисты также выразили готовность переименовать советское правительство в правительство Особого района Китайской Республики, а Красную армию — в Национально-революционную, заявив, что будут подчиняться Центральному правительству Гоминьдана и Военному комитету в Нанкине. А кроме того, согласились ввести в Особом районе демократическую систему всеобщих выборов и прекратить конфискацию «помещичьих» земель. Эту телеграмму они отправили в Нанкин 10 февраля.

Но Чан и другие члены Центрального исполкома Гоминьдана, считая, что «время для принятия предложений китайских коммунистов еще не созрело», 21 февраля одобрили в ответ на их «расплывчатые обещания» резолюцию «Об окончательном искоренении красной опасности», потребовав реформирования Красной армии, роспуска китайского советского правительства и прекращения пропаганды коммунизма.

За три дня до того Чан записал в дневнике: «Необходимо решительным образом и до конца бороться с бесчеловечными теориями компартии, аморальным образом жизни коммунистов и их анархистскими, антинациональными измами».

В тот же день он сделал на пленуме доклад о событиях в Сиани, а членам пленума были вручены его «Записки о пребывании в Сиани в течение двух недель», только что написанные. «Записки», переведенные затем на несколько иностранных языков, подготовил секретарь Чана, знакомый нам Чэнь Булэй. По требованию Чана он составил их в виде «дневника», который генералиссимус якобы вел в заточении — для того, чтобы придать истории больше правдивости. (На самом деле дневниковые записи Чана в период сианьского заточения гораздо лапидарнее, чем составленные Чэнь Булэем записки.)

Почти в то же время, 20 января 1937 года, Генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Димитров получил от сотрудника полпредства СССР в Китае некоего Никонова донесение о том, что Чан Кайши якобы направил письмо Гитлеру, обязуясь «полностью сотрудничать с Германией вплоть до включения Китая в возможную борьбу с СССР». Тогда же поверенный в делах СССР в Китае Иван Иванович Спильванек сообщил Стомонякову, что «германский посол в Нанкине… предложил МИД <министру иностранных дел> Чжан Цюню, чтобы Китай присоединился к японо-германскому <антикоминтерновскому> соглашению». Было от чего Сталину обеспокоиться.

Между тем новой кампании против коммунистов не последовало. Сталин, отправив китайской компартии в самом начале марта 1937 года 800 тысяч американских долларов и пообещав еще примерно такую же сумму, решил, очевидно, сделать широкий жест и в сторону китайского генералиссимуса, вернув ему сына. События в Сиани привели к тому, что в игре с Чан Кайши Сталин мог считать себя победителем: Чан «потерял лицо» не только потому, что оказался арестованным собственными подчиненными, но и потому, что не последнюю роль в его освобождении сыграл Сталин, который теперь, по-видимому, мог рассчитывать и на то, что коммунист Цзинго сможет убедить своего отца пойти на союз с СССР и коммунистами в целях отражения японской агрессии. В любом случае Сталин явно исходил из того, что отправка Цзинго домой поможет предотвратить возобновление гражданской войны в Китае.

Формально же отправка Цзинго была ответом на непрямую просьбу Чан Кайши, переданную Мэйлин через посла Китая в СССР Цзян Тинфу еще в ноябре 1936 года. По воспоминаниям Цзян Тинфу, Мэйлин перед его отъездом в Москву сказала ему, что генералиссимус «очень хочет, чтобы его сын Цзинго вернулся в Китай». Цзян Тинфу передал эту просьбу заместителю наркома иностранных дел Стомонякову, а тот, разумеется, по инстанции. Но Сталин тянул и, судя по архивным материалам, принял решение не раньше середины февраля 1937 года. 23 февраля то ли опять Ван Мин, то ли кто-то другой из Исполкома Коминтерна от имени Цзян Цзинго подготовил новое письмо его отцу. В нем уже говорилось: «С радостью… отмечаю, что Вы — мой отец, принимаете все меры к объединению Китая… В настоящее время я, как патриот своей страны, решил вернуться в Китай… Совершенно искренне желаю вместе с Вами, рука об руку, бороться за единый независимый, могучий Китай… Через несколько недель я вместе с женой и сыном выезжаю из Москвы».

Было ли отправлено это письмо или по диппочте ушло другое, написанное самим Цзинго, неизвестно, но мы знаем, что 8 марта советское Политбюро постановило: «Не возражать против поездки в Китай сына Чан Кайши, если он сам на это согласен». И уже на следующий день Цзинго получил телеграмму из Исполкома Коминтерна с требованием немедленно приехать из Свердловска в Москву. 10 же марта генсек Исполкома Коминтерна Димитров записал в дневнике (явно выполняя указание кремлевского вождя): «Сына Чан Кай-ши <так в тексте> вызвать <к себе > и послать в Китай». По поручению Сталина с Цзинго встретился и находившийся тогда в Москве полпред Богомолов, после чего 16 марта Цзинго вызвал в Москву Фаину.

До их отъезда — 26 марта — в Китай по железной дороге через Владивосток (о таком маршруте распорядился сам Сталин) Цзинго вручили деньги, чтобы он смог заказать себе и жене приличные костюмы и другие необходимые вещи, а также купить билеты на поезд. Кроме того, выдали валюту — 120 долларов «на путевые расходы». Цзинго поклялся твердо следовать указаниям большевистских вождей: «воздействовать» на отца, который «ведет неустойчивую политику».

Через три дня, будучи в пути, Цзинго отправил телеграмму Димитрову: «Посылаю Вам мой самый сердечный большевистский привет с дороги. Все Ваши инструкции будут выполнены». 12 апреля он отплыл на пароходе из Владивостока в Шанхай, а за десять дней до того полпред Богомолов сообщил «кровному племяннику» Чана — Чэнь Лифу, что сын Чана скоро приедет в Шанхай.

И вот Цзинго через 12 лет вновь вступил на китайскую землю. Из Шанхая он вместе с женой и сыном в сопровождении мэра Ханчжоу, встречавшего его на пристани, в тот же день, 19 апреля, на поезде отправился в этот город, где в то время находился его отец. Но тот не захотел с ним встречаться: ведь сын не попросил у него прощения за то, что неоднократно отрекался от него, да к тому же был еще коммунистом. 20 апреля Чан уехал из Ханчжоу в Шанхай, чтобы удалить больные зубы (с зубами у него давно были проблемы, но вряд ли для этого нужно было ехать в Шанхай, он мог пригласить любого шанхайского дантиста к себе на дом). Так что не приходится сомневаться, что уехал Чан Кайши из Ханчжоу демонстративно. Чэнь Лифу посоветовал Цзинго написать отцу письмо с извинениями и просьбой вступить в Гоминьдан. Цзинго сделал это, и Чан наконец принял его в своей ханчжоуской резиденции Чэнлу 30 апреля, сразу после возвращения из Шанхая.

Рассказывают, что когда блудный сын вошел в комнату, где его ждал Чан, он опустился перед отцом на колени и трижды коснулся лбом пола. После этого они поговорили о будущем, и Цзинго сказал, что у него есть «прогрессивные идеи» и он хочет реализовать их в Китае, но Чан посоветовал ему сначала восстановить китайский язык (Цзинго свободно изъяснялся и писал по-русски, но уже забыл многие иероглифы), а также заново изучить китайскую классику — Конфуция, Мэнцзы, Ван Янмина и других философов, а также работы Сунь Ятсена. Он хотел, чтобы сын вернулся в лоно китайской культуры.

Затем Чан представил Цзинго его новой маме — Мэйлин, которая потихоньку сунула ему конверт с деньгами. Со своей стороны Цзинго вручил отцу и новой маме подарки из Москвы, которые выбирал вместе с послом Цзян Тиифу: Чану он подарил письменный прибор из черного уральского мрамора, а Мэйлин — каракулевую шубу. После этого состоялось знакомство Чана и Мэйлин с Фаиной и маленьким Эриком-Айлунем. И Чану, и Мэйлин невестка и внук очень понравились. И Чан, видимо в тот же день, дал Фаине китайское имя — Фаннян, что значит «Красивая девушка». Тогда же, по-видимому, новое имя (клановое) получил от деда Эрик-Айлунь — Сяовэнь. Дело в том, что на поколение Эрика-Айлуня (ЗО-е по счету в роду Улинских Цзянов) приходился иероглиф «сяо». Он означает «почтительность к родителям», «вэнь» же значит «цивилизованный», «образованный». Иными словами, имя получилось вполне созвучным конфуцианским канонам. Возможно, в тот же день, а может быть, и позже по требованию Чана и Мэйлин Цзинго и Фаина согласились крестить сына. (При крещении ему дадут имя Ален, и с тех пор в семье все будут звать его именно так, правда, произнося это имя на английский манер — Элен.)

Только после этого Чан записал в дневнике: «Сын Цзин вернулся домой из России. Не стоит удивляться тому, что, оторвавшись друг от друга когда-то, кости и мясо вновь соединились спустя двенадцать лет. Дух моей покойной матери может теперь успокоиться».

Помирившись с отцом, Цзинго мог теперь навестить свою мать Фумэй. И в самом начале мая он с женой и сыном приехал наконец в Сикоу. Плача от счастья, Фумэй не могла наглядеться как на него, так и на внука. Понравилась ей и невестка — очень скромная и молчаливая. (Молчала Фаина потому, что совсем не знала китайского языка. Разговорится она через несколько лет, когда в совершенстве овладеет нинбоским диалектом.)

Единственное, что не понравилось матери Цзинго, это китайское имя Фаины.

— Нет, оно никуда не годится. Какая же она девушка, если уже замужем! Надо изменить ее имя на Фанлян («Аккуратная и добродетельная»).

Цзинго имя очень понравилось. Так потом и весь Китай стал звать Фаину.

По требованию Фумэй вскоре была устроена их новая свадьба — на китайский манер. Фаину нарядили в красивое шелковое платье-ципао красного цвета с разрезами до бедер, расшитое цветами и огромными драконами. Цзинго надел костюм-тройку. Были приглашены многочисленные родственники и соседи, и Фаина приготовила несколько русских блюд, правда, с большим трудом, так как деревенские озорники подложили ей в печку мокрый хворост. На китайских свадьбах принято подшучивать над невестами, так что все весело смеялись.

Светловолосая, скромная и трудолюбивая Фаина произвела на местных жителей хорошее впечатление. Сильно удивило их только то, что через несколько дней после свадьбы Фаина вдруг появилась на берегу реки в купальнике! Толпа зевак высыпала на берег — смотреть на «голую» невестку Чан Кайши. Но их прогнала Фумэй.

— Женщины на Западе только так и купаются, — объяснила она. — Так что не на что здесь смотреть.

Молодожены поселились в отдельном каменном доме со всеми удобствами, выстроенном Чаном на восточной окраине Сикоу еще в 1930 году. Одноэтажный особнячок в три комнаты, расположенный прямо на берегу реки Шаньси, и сейчас отличается от остальных домов деревни, так как построен в западном стиле, с плоской крышей, окруженный невысоким парапетом, и каменной лестницей, идущей прямо к реке.

В нем Цзинго прожил полгода — до весны 1938-го, когда уехал на работу в Наньчан. Здесь он написал небольшую книгу воспоминаний «Мои дни в Советской России». И здесь же 15 февраля 1938 года Фаина родила дочку, которую счастливый дед на следующий же день в письме сыну предложил назвать Сяочжан. Как мы помним, «сяо» («почтительный к родителям») — это иероглиф поколения внуков Чан Кайши; иероглиф же «чжан» в данном контексте может иметь двойное значение: во-первых, он близок по смыслу к иероглифу «вэнь» («образованный», «цивилизованный»), есть даже выражение — вэнь юй чжан (буквально: «текст и глава»), а во-вторых, его можно перевести и как «следующий правилам», «организованный». Как видно, конфуцианское значение имени внучки Чана тоже не вызывает сомнений. Цзинго и Фаина согласились, но между собой стали звать дочку Эммой.

Что же касается младшего сына Чан Кайши — Вэйго, то он, приехав в начале декабря 1936 года в Берлин, поступил на ускоренные языковые курсы Берлинского университета, где проучился чуть более четырех месяцев. Во время учебы он едва не попал в неприятную историю, когда хозяин его квартиры, некто барон фон Стенгель донес на него в гестапо, будто он не уважает фюрера и симпатизирует коммунистам. Дело удалось замять. Вэйго переехал на другую квартиру, а через несколько месяцев, в ноябре 1937 года, под именем Вего был зачислен в горнострелковую дивизию вермахта, получив через некоторое время чин унтер-офицера.

Чан Кайши тем временем завершил свой долгий отпуск и 27 мая 1937 года вернулся к исполнению государственных обязанностей. За день до того он прибыл на дачу Мэйлу, находившуюся, как мы помним, недалеко от городка Гулин в горах Лушань (север провинции Цзянси). Здесь 8 июня возобновились его прямые переговоры с представителем китайской компартии Чжоу Эньлаем. Со стороны КПК в них приняли участие такие видные коммунисты, как Линь Боцюй и Бо Гу, а с гоминьдановской — Мэйлин, Т. В. Сун и Чжан Чун (заведующий орготделом Центрального исполкома Гоминьдана).

Первый тур переговоров прошел еще 26 марта в Ханчжоу, но тогда они мало что смогли согласовать. На той встрече Чан высказал уверенность, что из-за сильной оппозиции со стороны ветеранов Гоминьдана сотрудничество коммунистов с его партией невозможно. Он лишь «в принципе» дал свое согласие прекратить гражданскую войну. А вот новый тур переговоров, в Лушани, продолжавшийся до 15 июня, оказался более успешным. Была достигнута официальная договоренность о прекращении гражданской войны и три принципа Сунь Ятсена объявлены идеологической основой сотрудничества. Вместе с тем не все важные вопросы были разрешены. Чан и Т. В. Сун, например, настаивали на том, что компартия «не должна быть слишком многочисленной», что ей нужно сначала, до организации единого фронта, «завоевать доверие страны» и что ее рост не должен «создавать крупных затруднений для Чан <Кайши>». Согласия на это они не получили. Не удалось Чану добиться и того, чтобы Мао Цзэдун выехал за границу (а Чан этого очень хотел). Но, как говорится, «политика есть искусство возможного».

За полтора месяца до того, в начале апреля, Чан Кайши в обстановке секретности провел в Шанхае и переговоры с полпредом СССР Богомоловым: в обмен на союз с китайской компартией Чан хотел заручиться согласием советского правительства помогать Гоминьдану материально. Ему очень хотелось заключить на случай войны договор с Советским Союзом о взаимопомощи, но Сталин по-прежнему не хотел втягиваться в японо-китайский конфликт. 12 апреля Богомолов сообщил новому министру иностранных дел Китая Ван Чунхою, что вместо договора о взаимопомощи Москва стремится к немедленному началу переговоров с Нанкином «о пакте неагрессии», то есть ненападении.

Стороны продолжали обсуждать возможные варианты, но ни Чан, ни Сталин не форсировали заключение пакта. Чан продолжал, как мы видели, дискутировать с коммунистами, а Сталин пребывал в уверенности, что политика Японии на Дальнем Востоке «несколько смягчилась». На эту мысль его настраивал Богомолов, неоднократно докладывавший в МИД, что «“мирный” период <в японо-китайских отношениях> затянется на продолжительное время… К “большой”… войне в Китае они <японцы> не готовы». Советская разведка информировала Сталина в том же духе.

Чан тоже, по-видимому, лелеял надежду, что Япония не решится напасть на Китай. То, что Страна восходящего солнца «старается избегать рисков» в Китае, с апреля 1936 года внушал ему его главный военный советник фон Фалькенхаузен. Этот бравый немецкий генерал даже полагал возможным для китайской армии начать собственное наступление на японские позиции в Китае: засылать диверсантов и партизан в Маньчжурию и саму Японию, а также атаковать японские гарнизоны в Ханькоу, Шанхае, Северном Китае и на западном побережье Кореи. Шансы Китая в будущей войне он оценивал очень высоко, считая, что китайцы вполне могут отбросить японцев к северу от Великой китайской стены.

Однако как советские информаторы Сталина, так и немецкий советник Чана были неправы. И это стало очевидно очень скоро. В середине лета 1937 года японцы нанесли новый удар по армии Чан Кайши, на этот раз в районе Бэйпина. Китайские войска оказали сопротивление, но разгромить агрессора были не в силах. Таким образом, началась широкомасштабная война, которую многие и в Китае, и на Тайване считают началом Второй мировой.

Момент самопожертвования

Трудно винить Чан Кайши в недальновидности или излишней доверчивости по отношению к немецкому советнику. Да, он знал, что японцы сосредоточивают силы недалеко от Бэйпина и Тяньцзиня — об этом ему доносили секретные агенты. Более того, 17 июня 1937 года ему в Гулине рассказал об этом его американский знакомый, корреспондент «Нью-Йорк таймс», только что вернувшийся из поездки в Маньчжоу-Го. Он сообщил о з