Book: Тайной владеет пеон



Тайной владеет пеон

Тайной владеет пеон

На смуглом, обожженном солнцем лице прекрасного гвате­мальского писателя удивительно мягко светятся глаза. Кажется, что в них раздумья и поэзия его родины. Он привез к нам ее легенды и песни, тревожный шум прибоя и ласковый шорох тяже­лых банановых листьев.

Мигэля Анхеля Астуриаса уже нет в Ленинграде, он помогает кубинцам уберечь их чудесный остров от кровавой судьбы Гва­темалы. Его нет здесь, но у меня не выходит из памяти сверкнув­шая в его глазах боль, когда я упомянул, с какой жалостью расстался с героями своей книги[1] — его соотечественниками. Очень задушевно, по-человечески просто и искренне он сказал:

— Я тоже только что оставил их. Меня вынудили покинуть родину люди, которым Гватемала так же близка, как аллигатору звезды. Кажется, вам легче будет вернуться к своим героям, чем мне к своим соотечественникам. Возвращайтесь поскорее. Если стране зажимают рот и наглухо закрывают ее границы, об этом нужно рассказать людям.

Он помог мне проследить судьбы некоторых персонажей и с легким лукавством заметил:

— В Гватемале много ярких плодов — не беда, если всех не сочтете, но бойтесь не досчитаться ярких людей — их у нас куда больше.

Вот так мы и встретились снова, мой маленький друг Ми­гель— звонкий газетчик и веселый проказник. А впрочем, не так уж ты мал, если поднял на ноги всю сыскную полицию интервен­тов. Привет и тебе, меднолицый пеон Хосе Паса: ты мужественно отбивался от фруктовой компании, но туго бы тебе пришлось, не окажись между ней и тобой смелые сердца и крепкие руки гватемальских портовиков.

А кто это рядом с вами? Девчонка в красной накидке, знаю­щая сотню сказок и еще одну... Да это же Росита! Росита похорошела, чуточку подросла и чуточку важничает. Вы скоро узнаете, Мигэль и Хосе, на что способна Росита. Вам троим предстоят тревожные месяцы и опасные дороги.

Вы пройдете по ним не одни. Рядом всегда будет тот, кого пеоны прозвали Человек-Правда. Он отмерил своими большими шагами много земель, чтобы вырвать их для пеонов у американ­ской фруктовой компании.

Карлос Вельесер и его друзья добились бы своего, но им поме­шали. Вы помните, мои друзья, как двухтысячная армия босяков, нанятая компанией, ринулась на Гватемалу и... сразу же отка­тилась обратно. Портовики, пеоны, лесорубы подняли ножи и то­поры, палки и мачете — они не собирались уступать свою землю чужеземцам.

В те дни бомбардировщики с воем опускали свой страшный груз на мирные гватемальские селения, наемные солдаты нещадно палили из автоматов. А на границе Гватемалы околачивалась помесь лисы и гиены, по имени Кастильо Армас, дожидаясь, пока американский посол сплетет тонкую сеть заговора и расчистит дорогу к президентскому креслу...

В те дни подростки были со старшими. Они сражались как связные, как подносчики патронов, они добывали важные сведе­ния...

Но сейчас еще не время для воспоминаний. Вам предстоит тя­желый путь, мальчишки и девчонки Пуэрто. Мы сократим время между некоторыми событиями, чтобы легче проследить, как скре­щивались ваши дороги. Мы опустим некоторые подлинные имена, которые велели вам забыть подпольщики. Но от этого ваш путь не станет легче, а опасность — меньше. Враги будут подстерегать вас на каждом шагу: за будкой путевого обходчика, на опушке тропического леса, среди древних индейских развалин. И пусть главная тяжесть в этом путешествии падет на старших: все равно — вы не дрогнете, не отступите, вы сделаете все, что можете, и даже капельку больше, чтобы помочь им отвоевать свою родину.

Так в путь же, друзья!



ЧАСТЬ   ПЕРВАЯ


СОЛНЦЕ УВИДЯТ ОТВАЖНЫЕ


Тайной владеет пеон

1. НОЧНОЙ ГОСТЬ




— Меня всегда пугает такая тишина, — медленно сказал Фоджер. — Сидишь, как в кратере вулкана.

— Бросьте, Генри! — вяло откликнулся полковник со злым лицом и закрученными кверху франтоватыми усами, которые походили на подгоревшие крендели.— Бросьте, говорю я вам. Здешние парни просто выдохлись.

Генри Фоджер яростно сбил со стола, уставленного бутылками, свой бокал и, когда затих легкий звон хру­стальных осколков, повернулся вместе со стулом к пол­ковнику.

— Они уже не звякают, — резко сказал он, показы­вая на осколки. — Но попробуйте, полковник Леон, про­браться босиком к двери и не порезать ногу. С парти­занами нечто похожее... Они замолчали. Их не слышно в Пуэрто. Но пусть черт возьмет мою душу, если они да­дут вам спокойно передвигаться по окрестностям... Да я не поручусь, что их нет в этом отеле!

— И в этой винной бутылке, — рассмеялся полков­ник.

— И в этой винной бутылке! — раскатисто прохрипел Фоджер, и оспинки на его угловатом лице словно налились кровью.

— Вы просто переутомились, Фоджер, — мягко ска­зал другой офицер, в щеголеватой капитанской форме. — Поверьте, гватемальцы лучше знают гватемальцев.

Он потянулся к шнурку звонка, чтобы вызвать при­слугу отеля. Не прошло минуты, как легкой и упругой походкой в комнату даже не вошла, а впорхнула девочка-подросток, черноволосая, в накрахмаленном переднике. В ее густых волосах сверкал ослепительной белизны ле­песток орхидеи; казалось, он словно упал с воздушного корня на эту темную головку, да так и остался лежать.

— Уберите стекло, сеньорита, — распорядился щего­леватый капитан. — В отеле есть посторонние?

— Как будто нет, сеньор капитан. — И, подбирая осколки на поднос, лукаво спросила: — Сеньор капитан боится посторонних?

— Приберегите свои дерзости для дружка, Ката­лина, — одернул ее капитан.

— Отель не мешает проверить, — заметил Фоджер.

— Слушаюсь, шеф.

Капитан бесшумно вышел. Каталина собиралась вы­скользнуть за ним, но Фоджер ее остановил:

— Тебя зовут Каталина?

— У меня есть и другие имена, — задорно тряхнула головой девочка. — Друзья прозвали меня Москит — это за язычок, сеньор, а отец — Певуньей. Я могу уйти?

— Ты из Пуэрто?

— Когда-то я жила здесь, — девочка что-то вспомни­ла, легкая тень пробежала по ее лицу, — ну, а потом меня взяла на работу Ла Фрутера...[2] Виновата, сеньор, Юнайтед фрут компани.

— Каталина, ты слышала что-нибудь о партизанах под Пуэрто?

— Э, нет. Я протестую, — полковник Леон, точно за­щищаясь, поднял вверх руку. — С прелестной сеньоритой у нас не ведут деловых разговоров, Фоджер. Я хочу услы­шать от сеньориты песню, а не басню про партизан,которые преследуют вас во сне и наяву.

— Я пою только для самых близких друзей, — отозвалась Каталина. — Я больше не нужна сеньорам офи­церам?

— Ступай, — сказал Фоджер и, когда дверь за Ката­линой закрылась, отрывисто и почти грубо бросил: — Полковник Леон, если вы хотите заниматься песнями, а не ликвидацией партизан, я откомандирую вас обратно в столицу.

— До чего же вы, американцы, бизнесмены, — по­морщился полковник. — Даже за виски вы не можете отрешиться от дела...

— Не приди мы сюда, вам пришлось бы туго, пол­ковник, — отрубил Фоджер. — Висеть бы вам на де­реве...

— Бросьте это! — Леон взвизгнул. — К черту воспо­минания! Всякие!

Он залпом осушил бокал и налил себе снова.

Четверо офицеров, игравших в покер за маленьким столиком у окна, на секунду оторвались от карт, и стар­ший сказал:

— Не вылакайте все, Леон. Оставьте и на нашу долю. Кажется, у меня колор-стрит,[3] сеньоры.

Распахнулась дверь, и капитан втолкнул в комнату мальчишку.

Мальчишка был гибок и костляв. Парусиновые шта­ны и такая же куртка с застежкой-«молнией» болтались на нем свободно. Как видно, он устал до изнеможения и еле держался на ногах. Лицо его — смуглое и чеканное лицо потомка испанских переселенцев — в эту секунду побелело, а живые черные глаза смотрели тускло. Он прислонился к стене и задышал быстро, словно ему не хватало воздуха.

Игроки бросили карты, Фоджер взглядом потребовал у капитана объяснений. Тот подтолкнул мальчишку по­ближе к свету и скупо сообщил:

— Я заглянул в книгу постояльцев — ничего нового. Осмотрел холл — там только наши. Иду по коридору — тень отделилась от портьеры. Решил — померещилось. В полумраке чего только не почудится. И вот налетаю на этого сеньоришку — стучался в двери к прислуге… или просто стоял. Парень еле на ногах держится. Мол­чит.

Фоджер о чем-то раздумывал, всматриваясь в маль­чишку.

— Он сейчас заговорит, — произнес, наконец, Фод­жер. — Как ты попал сюда? Откуда ты?

Мальчишка молчал. Казалось, он не слышал. Фоджер задал тот же вопрос на английском языке.

Ответа не было.

— Ты не говоришь ни по-испански, ни по-англий­ски, — сказал Фоджер. — А этот язык тебе понятен?

Он вынул из кармана пистолет и взвел курок.

— Подождите, Генри, — вмешался полковник. — Я люблю иметь дело с такими орешками. Оставьте его мне.

Он сделал глоток, пошатываясь подошел поближе — и вдруг схватил мальчика за непокорный вихор.

— Вверх, вниз, — ритмично командовал полковник, заставляя мальчишку вертеть головой. — Влево, вправо. Еще десяток таких маршей —и цыпленок нам все ска­жет.

— Отличная школа, — кивнул Фоджер.

Тайной владеет пеон

— Мерзость какая-то, — вполголоса заметил капитан. — И это мужчины?

Фоджер бросил на капитана быстрый взгляд.

— А что, если этот орешек партизанский?

— Вверх,   вниз, — отсчитывал  Леон. — Вам  всюду мерещатся пар... партизаны. Генри... Влево, вправо... Между прочим, у парня лицо благородного проис… происхождения...

Полковник так же неожиданно оставил мальчишку, как и схватил его. Он отступил на шаг и пробормотал:

— Пусть меня бык забодает, если это не сын дона Орральде.

Имя помещика Орральде было известным. Владелец сотен гектаров плодородной гватемальской земли, он был крупнейшим в Гватемале поставщиком ценных пород леса и абаки[4] и славился на всю Южную Америку жестоким обращением с батраками. Пока компания забра­сывала на гватемальскую землю интервентов, Орральде помогал ей изнутри: навербовав уголовный сброд и во­оружив его за свой счет, он ловил профсоюзных деяте­лей, коммунистов, сторонников земельной реформы, дру­зей бежавшего из страны президента Арбенса и подвер­гал их зверским пыткам. Поговаривали, что Орральде во время одной из своих карательных вылазок  попал в руки партизан.

И вот теперь полков­ник Леон узнаёт в схва­ченном мальчишке сына Орральде.

— Вы не ошибаетесь, полковник Леон? — насто­роженно спросил Фод­жер.

— Бог мой, Генри... Когда-то я был своим че­ловеком в доме Орральде. Мальчишка лип ко мне.

 

Тайной владеет пеон


Хусто, ты узнаешь своего доброго старого вор... вор...— полковник звучно икнул и закончил: — ворчуна?

— Конечно, я узнаю вас, дон Леон, — быстро загово­рил мальчишка на чистом испанском языке. — Вы вы­кладывали занятные истории. А помните, — у отца были часы со странным боем... Будто ягуар мурлычет… Я все просил вас: «Дон Леон, пусть он ещё раз заревет...»

— Верно, — заулыбался полковник. — Часы висели против портрета предка этого упрямца Орральде. Я объяснял ему, как неприлично ягуару реветь на пред­ка. Но он ни за что не соглашался перевесить часы или портрет... Так и окочурился, — полковник поднял вверх палец, — но не перевесил.

— Что вы говорите, дон Леон! — закричал маль­чик. — Почему окочурился?

— Полковник ошибся, — мягко поправил его Фод­жер.

— Ош... ошибся, — закивал полковник Леон. — Не окочурился, а попал к красным, что для него один черт.

Мальчику стало явно плохо. Он силился что-то ска­зать, но это походило на всхлипывание. По знаку Фоджера, капитан усадил Хусто в кресло и налил ему ста­кан вина, разбавив водой.

Через несколько минут Хусто пришел в себя и рас­сказал, как он очутился в Пуэрто — за много миль от отцовского поместья. Дон Орральде ушел со своими людьми два месяца назад и больше не появлялся. Бат­раки разбегались, уходили партизанить. Хусто остался в семье старшим, вот он и решил отправиться на поиски отца. И добрался до порта.

— Партизан встречал? — отрывисто спросил Фод­жер.

Какие-то люди остановили Хусто на берегу Рио Дульсе. Но, узнав, что он разыскивает отца, отпустили. Он не знает, кто они были.

— Это совпадает с нашими сведениями, — кивнул Фоджер. — Кажется, лесной радист не надувает нас. Пусть бык меня проткнет рогами, если мальчишку за­держал не отряд Красного Кондора. Согласны, полков­ник?

— К черту... политику! — огрызнулся Леон. — Я встретил друга детства... Сына друга детства… Друга сына, сына друга...

Капитан раздвинул настенную штору, за которой открылась большая карта Атлантического побережья Гватемалы. Он провел тонко заточенным карандашом легкую пунктирную линию из Пуэрто-Барриоса к ближ­нему порту Ливингстону и от него — к устью Рио Дульсе.

— Это могло быть здесь.

— Возьмите южнее, — посоветовал Фоджер и обер­нулся к Хусто. — А в отель ты зачем забрел?

— Я был голоден, — признался Хусто. — А здесь све­тились огни и люди пели. В дороге я вымазался — не лезть же мне с неумытой ватрушкой в холл. Искал умы­вальник, а меня как раз и зацапал сеньор офицер.

Фоджер подошел к карте, задумчиво побарабанил по ней и порывистым движением задернул штору.

— Ну, ну, приляг на диван, Хусто, — предложил он. — Тебе нужен отдых.

Фоджер что-то шепнул капитану, и тот вышел. Слов­но прогуливаясь по комнате, американец передвинул торшер[5] так, что свет не падал на мальчика, придвинул кресло к дивану и уселся, заслонив своей широкой спи­ной Хусто. Офицеры вернулись к карточному столу. Полковник Леон подремывал.

Капитан вошел вместе с горничной. Фоджер при виде Каталины встрепенулся и вкрадчиво спросил:

— Ты кого-нибудь ждешь, сеньорита?

— Жду, сеньор.

— Кого же? Каталина присела.

— Сна, сеньор! За день до того набегаешься, до того набегаешься, что всех постояльцев хочется взашей вы­толкать.

— Ты умная девчонка, — грубо сказал Фоджер, — только не лги. Ты знаешь этого парня?

Он отодвинулся и приоткрыл абажур торшера. Яркий свет, правда, слегка смягченный голубоватым плафоном, разлился по лицу Хусто. Мальчик лежал с открытыми глазами и равнодушно смотрел на Каталину.

Фоджер так и впился в лицо маленькой горничной. Она, казалось, с любопытством поглядывала на Хусто, потом кокетливым движением поправила лепесток в во­лосах и вдруг звонко рассмеялась:

— Ну и глазищи у него. Как у нашего мула.

Хусто приподнялся на диване:

— Велите ей заткнуть глотку, сеньор офицер. Отец не позволял прислуге так говорить с нами…

Полковник проснулся:

— Верно! — закричал он.— Мой друг Орральде не терпел, когда слуги фамильярничают. Но этой девочке можно. Она знает песни!

— Перестаньте орать, — с досадой сказал Фоджер.

— Я хочу слушать песни! Для чего я живу, как не для песен! Вот тебе гитара, девчонка, пой! Я приказы­ваю тебе петь!

Он сорвал со стены гитару и бросил ее Каталине. Девочка едва успела подхватить инструмент.

— Каталина поет только друзьям, — буркнул Фод­жер.

— Если сеньоры офицеры очень просят. — вдруг шаловливо сказала Каталина.

Офицеры зааплодировали.

Легко и быстро скользя пальцами по нежным стру­нам, Каталина начала с легкого говорка, и только потом в ее речитатив ворвалась буйная и дерзкая мелодия, которую она не то подслушала у старших, не то присо­чинила сама:


Слишком много,

       слишком много иностранцев

Прибывает,

        прибывает в Гватемалу,

Мы их встретим,

встретим песенкой и танцем,

Чтоб у нас им,

чтоб у нас приятней стало.


Глаза девчонки блеснули, и подойдя  к Фоджеру, она отвесила ему насмешливый поклон:


Мы поем вам,

да поём, а вы угрюмы,

А улыбка

      так идёт к военной форме…

Но банан

                 банан и сам полез к вам в трюмы, — 

Видно песней, 

      видно, песней не накормишь.


— Девчонка не из пугливых, — буркнул Фоджер. Офицеры расхохотались. А Каталина уже была возле полковника.


Подсмотрел,

да подсмотрел сеньор садовник:

Что-то ветки

слишком гнутся под плодами.

Говорят,

   да говорят, один полковник

Их украсил

     гватемальскими парнями.


Очевидно, смысл последнего куплета дошел до пол­ковника. Он попытался приподняться из-за стола, обвел всех мутным взглядом, но тут же рухнул.

Хусто вдруг присвистнул:

— Будь здесь дон Орральде, он бы тебе всыпал. Каталина подбежала к мальчишке и, ударив по стру­нам гитары, не скрывая насмешки, пропела:


Слишком много,

     слишком много здесь, в Пуэрто,

Сорванцов,

        да сорванцов в мужчин играет.

А на деле,

       а на деле их проверь-ка —

Из десятка

        десяти не досчитаешь.

Тайной владеет пеон
 

Шумная компания расхохоталась и подхватила припев:


...Мы их встретим,

         встретим песенкой и танцем,

Чтоб у нас им,

   чтоб у нас приятней стало.


Каталина осторожно положила гитару на стол и, при­сев в легком реверансе, спросила:

— Сеньорам офицерам понравилась песенка?

— Безусловно, — ответил за всех Фоджер, подавая ей стакан вина. — Выпей — ты заслужила.



— Благодарю,  сеньор. Но прислуге отеля запре­щается пить во время дежурства. И она выскользнула из комнаты.

— А ведь песня крамольная, — сказал капитан. — Где она нахваталась таких шуток?

— Когда мы высаживались в Пуэрто, — заметил Фоджер, — я вздернул дюжину ее сверстниц за подобные куплеты.

Полковник Леон встрепенулся.

— Стрелять, жечь и вешать! — вот мой девиз. И на­чать с молокососов — иначе... Я говорю вам, — иначе мы не получим здорового поколения и без этих красных идей.

— Вы напились, полковник! — Фоджер поморщился.

— Стрелять! И всё тут! Мой друг Аугусто Чако, сту­пив после десятилетнего перерыва на эту землю, начал с того, что пристрелил собственное чадо.

С дивана послышался сдавленный возглас.

— Ты что, Хусто? — спросил полковник.

— Вы мне сейчас напомнили отца! — быстро ото­звался Хусто. — Он такой же горячий и так же ненавидит красных.

Фоджер подошел к карте. Двое высказались за то, чтобы карательную экспедицию направить к устью Рио Дульсе. Неожиданно прервав офицеров, Фоджер обра­тился к Леону:

— Вам нужно до утра выспаться, полковник. Да и мальчику пора отдохнуть. Заберите его к себе.

Он бросил взгляд на диван: отвернувшись к стене, Хусто крепко спал.

Когда полковник, ведя заспанного Хусто, вышел, Фоджер сказал капитану:

— Закройте обоих до утра. Глаза мальчишки мне не очень нравятся.

Капитан пожал плечами.

— Если это сын дона Орральде...


2.КАТАЛИНА И РОСИТА

Отель погрузился в темноту, когда Каталина, набро­сив на плечи легкую черную косынку, спустилась к вы­ходу. В подъезде ее окликнул часовой:

— Куда собралась? До утра никого не выпускаем.

— У меня сестренка прихворнула, сержант, — ска­зала девочка.

— Возвращайся обратно, — приказ касается всех.

Каталина вернулась в свою каморку, с минуту поси­дела на узкой дощатой кровати, подумала и выскочила в коридор. Прошла несколько дверей, свернула во вто­рой коридор, откуда еле приметная дверь выводила на площадку служебной лестницы. Три пролета — и Ката­лина оказалась в подвальном помещении.

Каталина была в кладовой не впервые, но каждый раз ее приводило в восторг обилие хранящихся здесь даров щедрой гватемальской природы. На широких холодильных платформах из плексигласа лежало неж­но-розовое мясо индеек, а рядом в шуршащие кукуруз­ные листья были завернуты белоснежное куриное филе и очень сочное мясо гигантской ящерицы — игуаны. Неистощимой выдумке гватемальских крестьян были обязаны своим существованием десятки сортов фасоли и бобов, среди которых выделялись крупные черные зерна, особенно любимые в северных провинциях. Банановые полумесяцы состязались по совершенству форм с яркими стручками чилийского перца. Бесконечные ряды ананасов напоминали музейную коллекцию ста­ринных корон. Арбузообразные масапаны, которые по­даются на стол и к жаркому и на десерт, заслоняли оранжевую и багряную кожуру апельсиновых рядов.

Здесь имелось все, что нужно человеку для жизни. Но, попадая в этот Лувр[6] яств, Каталина с грустью думала о том, как мало достается гватемальцу от щедрых даров его земли. Все, что здесь лежало, было заготовлено для них, чужаков, напивающихся и орущих наверху, в лучших номерах отеля. И все это великоле­пие — целыми флотилиями белых судов — американская фруктовая компания рассылала по сорока восьми шта­там Америки и без стеснения наживалась во всех странах американского континента.

Подарив последний взгляд ярким плодам, девочка почти бегом направилась по узкому проходу между боч­ками с янтарным виноградным вином. Она отсчитала шесть бочек и легонько застучала по седьмой.

— Тук-тук, — шепотком повторяла она, — а теперь трижды: тук-тук-тук, а теперь снова дважды и снова трижды... А всего десять. Дева Мария, а что, если я ошиблась?..

Прошло несколько минут. В подвале стояла тишина.

— Так и есть, ошиблась, — сказала себе Каталина и от огорчения заплакала. — Не в ту бочку стучала... Как же они узнают?

Она подошла к соседней бочке и собиралась повто­рить операцию, как вдруг скрипнула дверь, в проходе показался человек и быстро зашагал к винным бочкам.

— Кто сюда забрался? — недовольно проговорил он.

Девочка узнала по голосу бармена отеля. Его боя­лась и недолюбливала вся прислуга. Бармен был шут­лив, но придирчив и не спускал забывчивости. Только Каталине он почему-то редко делал замечания, а однаж­ды даже угостил ее плиткой шоколада, но Каталина отказалась.

— Угощай лучше гринго,[7] — посмеялась Каталина. Бармен тогда посмотрел на нее странным взглядом и оглянулся.

— Ах, ах, — запричитал он, — никто не хочет дер­жать язык на привязи. А ведь они не посмотрят, что тебе тринадцать...

И вот теперь дон Гарсиа стоит против нее. Как раз в тот момент, когда ей нужно, чтобы здесь никого не было. Дева Мария, что же делать?..

— Каталина? Что ты здесь околачиваешься? — спросил бармен.

 — Сбежала от всех, — вздохнула Каталина и при­творно спросила: — А разве вам, дон Гарсиа, не хо­чется побыть одному после... общества гринго?

— Мне очень и очень хочется спать, — устало сказал бармен. — А я слышу — стучат...

— Я не стучала, — быстро ответила Каталина и за­молчала: вдруг она себя выдала?

— Слышу — стучат, — продолжал как ни в чем не бывало бармен. — Ну, я и подумал: может быть, Росите требуется помощь?

Каталина со страхом посмотрела на бармена:

— У нас в отеле нет Ро... Роситы, — прошептала она.

— Ну что ж, нет и нет, — согласился бармен. — Тогда пойдем наверх.

— Я должна еще немного побыть здесь, дон Гар­сиа,— жалобно протянула девочка. — Пожалуйста, не прогоняйте меня...

— Хозяин может зайти в любую минуту, — вдруг быстро сказал бармен. — Говори все, что нужно. Твои десять ударов попали ко мне.

— Нет! Мне ничего не нужно!

Бармен улыбнулся.

— Не трать же золотого времени, Росита. Скоро све­тает, а нам нужно выручать Мигэля... Да и тебя уво­дить отсюда.

— Так вы знаете?

— Кое-что знаю. Я подавал в комнату полковника виски и видел рожицу сорванца. Кажется, его чуть не пристукнули.

— Его приняли за кого-то другого, — шепотом ска­зала Росита. — За сына какого-то знатного сеньора.

— Интересно, за кого же?

Росита подумала и вздохнула.

— Не помню... Странное имя. Армандо?.. Нет, Освальдо? Тоже нет...

— Может быть, Орральде?

— Так и есть.

— Это чудесно. Орральде в руках у наших. Мы сего­дня же разузнаем все, что нужно.

Росита с подозрением посмотрела на бармена.

— Послушайте, сеньор, а кто мне поручится, что вы не хотите меня надуть?

— Теперь поздно ручаться, — просто сказал бар­мен. — Я давно мог бы тебя выдать... если бы хотел...

— Дон Гарсиа, если с Мигэлем что-нибудь случит­ся... Знайте — я перережу вам горло!

Бармен одобрительно кивнул головой:

— Ай, ай, какой характер! Но за друга стоит по­драться. Знаешь что, Росита, я дорожу своим горлом, поэтому давай бросим глупости. Тебе известен этот знак?

Он начертил ногой на влажной земле цифры: «54 + 6 + 20» и притопнул, чтобы стереть их.

— В пятьдесят четвертом году, — расшифровала Ро­сита, — в шестом месяце двадцатого числа банды про­клятого президента Армаса напали на Гватемалу. Этот день стал началом нашей борьбы, — вздохнула она и вывела тоже на земле: «3».

— Но три миллиона рабочих людей Гватемалы, — отозвался бармен, — выгонят наемников со своей земли. Так?

— Вы наш, дон Гарсиа, — сказала девочка. — Ну и напугали же вы меня. А кто вам сказал, что я — Росита?

— Карлос Вельесер.

— Вы видели его? — Девочка схватила бармена за руку. — А моего отца не видели?

— Дон Мануэль жив и здоров и мечтает повидать свою Роситу. Он-то и рассказал мне, как ты попала в отель к американцам.

Роситу кивнула. Как это было недавно, и как давно.

...Страшное известие о том, что интервенты высажи­ваются в Пуэрто. Первая победа. А потом отец чистит ружье и почему-то не смотрит на Роситу.

— Ты уходишь, отец? С ними? С Карлосом?

— Что же я, целоваться с бандитами останусь?

— А как же я, отец?

Мануэль молчит. Только яростнее вгоняет шомпол в дуло.

— Я пойду с вами, отец!

— Пойдешь с нами, если надумаешь... Карлос хочет тебя видеть.

Карлос Вельесер говорил с девочкой около получаса. А на сборы оставалось всего несколько часов. Росита пришла домой возбужденная, беспокойная. Мануэль уже стоял с рюкзаком, готовый уйти.

— Как решила, дочка?

— Куда я пойду? Меня и здесь не тронут.

Все поняла детским сердцем, все почувствовала. Тя­желая слеза скатилась по щеке Мануэля.

— Не суди меня строго, — сказал он тихо. — За тебя драться иду. За счастье твое, дочка. А что тебя остав­ляю, — так есть на это решение комитета. Доверяет тебе народ. Рабочий народ. Певунья моя.

Обнял — и нет его. Нет Мануэля, нет Карлоса.  Мигэля — и того нет, со старшими ушел. И Хосе Па­са, маленького ица, что прятался от Ла Фрутера в их доме, тоже нет: ушел с отрядом. Даже Роситы нет больше.

Осталась Каталина, приезжая из Сан-Пабло. Отца ее, владельца большого ресторана, убили в перестрелке. Так говорится в рекомендации. И еще говорится, что она умеет готовить, сервировать стол. Рекомендацию писал богатый человек. Его знает хозяин отеля в Пуэрто, — иначе бы он не нанял Роситу горничной второго этажа. Хозяин отеля большой, мясистый и, кажется, злой. Гля­дит он всегда исподлобья, губы кривятся в усмешке, голос прерывистый, резкий, как сирена у катера.     

Росите хотелось убежать и не видеть эти маленькие злые глаза и перекошенные губы. Но она вспоминала, как ласково сказал ей дядя Карлос:

— Если очень любишь свою страну и своих друзей, — стерпишь, обживешься, спрячешь чувства.

И она спрятала. Никто в отеле не скажет, что она сочувствует сторонникам Арбенса.[8] Наоборот, старшая сеньора по этажу всегда представляет Каталину амери­канцам как дочь человека, погибшего от руки красных. А если часом раньше она немножко надерзила офице­рам,— это ничего, пусть считают, что она вся как на ладони, вспыльчивая, необузданная: меньше присматри­ваться будут.

— Кто послал Мигэля в отель? — спрашивает бар­мен.

— Не знаю. Мигэль стучался ко мне.

— Какого дьявола ему понадобилось? Он мог про­валить явку!

 — Я ничего не знаю, дон Гарсиа...

— Как он держится?

— Мигэль первый хитрец в Пуэрто. Вот как он обра­щался со мною, — Росита закинула голову назад и, пе­редразнивая мальчишку, протянула: — «Отец не позво­лял прислуге так говорить с нами...»

— Мальчик всегда был находчив. О чем совещаются офицеры?

— Не знаю. Я видела только угол военной карты, на стене.

— Эх, там не дают даже убирать. Вот уже третьи сутки они заседают. Нужно связаться с Мигэлем... По­смотри-ка сюда... — И бармен показал Росите план отеля.

А офицеры продолжали заседать, и ни один человек не выпускался из отеля. Оперативная группа гватемаль­ских и американских штабистов во главе с матерым ди­версантом Генри Фоджером разрабатывала план опера­ции, которую они назвали «Операцией Кондор». Удача укрепила бы позиции новоявленного президента Гвате­малы — Кастильо Армаса.

Пока же позиции Армаса были шатки. Его ненави­дели пеоны плантаций, — он отменил раздачу им зе­мель. Его ненавидели лесорубы и сборщики чикле,[9] — лучшие лесные выработки и нефтеносные земли он про­давал в концессию иностранцам. Его ненавидели матери Гватемалы, — многих их сыновей президент Армас бро­сил в концлагеря и тюрьмы, многих бандиты Армаса повесили на столбах и деревьях.

Чистильщики сапог пересмеивались: «Любой боти­нок мы очистим от грязи, дона Кастильо — не возь­мемся».

Банковские служащие, проверяя на свет ассигна­ции, порою ухмылялись: «Фальшивка, как наш прези­дент!»

Страна была охвачена лихорадкой студенческих вол­нений, портовых стачек, офицерских заговоров. К тому же у всех на устах было слово «партизаны». И стоило прогреметь выстрелу в окрестностях столицы или Пуэр­то, как в движение приходила целая провинция.

Вот почему Кастильо Армас, посоветовавшись со своими вашингтонскими консультантами, направил кара­тельную экспедицию в тот самый район, где действовал самый решительный и бесстрашный вожак пеонов и пор­товиков — Карлос Вельесер.

Итак, офицеры заседают в отеле Пуэрто, Хусто спит в одном номере с пьяным полковником Леоном, Ката­лина вернулась в свою каморку и чего-то ждет.

А дон Гарсиа? Что делает он? Тоже спит или тоже ждет?

Нет, у бармена свои заботы. Пересчитать дневную выручку, задвинуть стеклянные створки шкафов с напит­ками, запереть за собой бар...

Только почему дон Гарсиа запирает бар изнутри и отодвигает створки? Что понадобилось ему за галереей бутылок с ярлыками из всех стран мира? Ах. вот как, сеньор! Вы прячете портативную рацию. А вы знаете, что армасовцы ставят к стенке даже за обычный при­емник?

Дон Гарсиа знает это. Но он вызывает своего дружка из окрестностей Пуэрто. У дружка есть тоже своя рация, за которую тоже причитается пуля. По невидимой до­рожке в эфире прокладывает себе путь странная для этих тревожных дней просьба: срочно сообщите все, что знаете о старшем сыне землевладельца Орральде, по имени Хусто, приметы, привычки, характер отношений с полковником Леоном.

Дон Гарсиа переживает самые тяжелые часы в своей жизни. Ему нужно получить ответ до утра, а утро близ­ко. Ему нельзя отлучиться из бара, а это странно для служащих отеля. И нельзя, чтоб в баре засиде­лись посетители, а приезжие так любят ночные ку­тежи.

— Дон Гарсиа, вы здесь почему?

Скрипучий голос из-за двери принадлежит хозяину. На ответ дана секунда. Задержись с ответом — и скрип перейдет в фальцет, в крик, сбегутся офицеры.

— Я сейчас отопру, шеф. Неприятность. Большая не­достача.

Хозяин вбегает и словно обнюхивает бар. Маленькие глазки так и шныряют.

— Недостача денег? У вас этого не было раньше. Небрежность? Фальшивые купюры?

Тайной владеет пеон

— Я    хотел   заняться этим, шеф...

— Вы же знаете, что американцы не любят, когда служащие задерживаются. В эти дни нужно сидеть в своих комнатах...

— Знаю, но... Уж очень велика недостача.

— Это черт знает что, Гарсиа... Порядок есть порядок.

— А ведь ваша жена, шеф, мечтала о бриллиан­товом кольце, и вдруг мы скажем, что обанкроти­лись...

— Нет, нет, ни в коем случае. Я дал слово, Гар­сиа... Вы должны мне по­мочь... Небольшая ссуда. Я ведь верну, вы знаете. Ищите, ищите. Я скажу дежурному офицеру, что оста­вил вас в баре.

Хозяин выбегает.

Как быстро течет время! Рация молчит. Партнер из-под Пуэрто еще не готов к передаче. Почему они так медлят?

Стук в дверь — как выстрел. Сам Фоджер.

— Ты здесь, Гарсиа? Кассовые дела? Да, да, Норкман что-то говорил насчет тебя...

Фоджер усаживается в кресло и набивает трубку. Бармен уже возле него с подносом: шампанское на льду и гранат.

— Перед операцией я не пью, Гарсиа.

Это надо будет запомнить: перед операцией.

— Шампанское не вино, сэр... И оно заморожено.

— Не соблазняй. Фоджер пыхтит трубкой.

Минуты, теряются драгоценные минуты...

— Гарсиа, ты давно знаешь горничную второго этажа?..

— Каталину?  О, девчонка пришла к нам после встряски. У нее отличная рекомендация. Ее отца прикон­чили сторонники Арбенса.

— Мне говорили. А что ты знаешь еще?

Он интересуется Каталиной? Нужно взять и это на заметку.

— Видите ли, сэр, я ее не очень хорошо знаю. Дев­чонка ни с кем в Пуэрто не знакома, вечно сидит в отеле, даже по воскресеньям. В политике мало что смыслит...

— А мне показалось, что смыслит, и очень. Я много задолжал тебе?

— Пустяки, сэр.

— Рассчитаюсь на обратном, пути. — Фоджер нехо­тя поднялся. — Не могу спать... Тревожно у вас в стра­не, Гарсиа.

Бармен улыбнулся:

— Однако вы к нам любите приезжать, сэр.

— Неточно, Гарсия! Это меня любят здесь.

Он вышел. Бармен упал в кресло. Его трясло. Лип­кие капли пота — противный свидетель страха — высту­пили на лбу, на спине. Он залпом осушил бокал шам­панского. Стало легче дышать. Запер дверь и вернулся к рации.

Партнер молчал.

Бармен был тихий и миролюбивый человек. Он не позволял ни себе, ни друзьям употреблять в разговоре бранные слова. Но сейчас он обрушил на партнера — тоже мирного рабочего парня — поток проклятий. Он пообещал при встрече избить его, окунуть в омут, выма­зать смолой. Он называл его соней и тюфяком, глухарем и бездельником. И, когда ему показалось, что запас его знаний в этой области истощен, сосед ответил.

Ответ не принес успокоения. Хусто просят задер­гаться еще на сутки — больше не надо — и узнать всё, что сумеет. Следующей ночью его вызволят. Каталину же надо увести сразу, как только представится первая возможность. Гарсиа получает новых связных с прежним паролем. И пусть Гарсиа выключается из операции Кон­дор. Сейчас важно закрепить за собой место бармена.

— Они смеются, — простонал бармен,—да как же это так?.. Выключиться из операции — и сообщить Мигэлю о его двойнике. Выключиться — и увести Катали­ну... Да что я — стоязыкий и сторукий?

И вдруг догадался. В ответе говорилось: Гарсиа полу­чает новых связных... Не получит, а получает. Зна­чит, опять ждать?.. Пролетят два—три часа, и все эти бездельники с пронзительными голосами и пустым ко­шельком спустятся в бар. Что он сможет тогда сделать, простой служащий отеля, обязанный выполнять любую прихоть фиглярничающих постояльцев? Нет, он должен действовать, найти Каталину, связаться с Хусто.



Он уже подбежал к двери и остановился. А приказ? Ведь ему приказано выключиться. Но, может быть, он не так понял? Может быть, ему надо выключиться после того, как он обо всем известит Хусто и спасет Каталину? Кто ему может помочь? Снова вызвать своих? Опасно, да и зачем... Карлос не такой человек, чтобы допустить неточность. Гарсиа получает связных. Где же вы, сень­оры? Вы нужны именно сейчас.

— Что нового, Гарсиа?

В визгливом голосе хозяина слышалась тревога. Ко­нечно, жена ему не даст спуска, если к концу недели он не принесет ей обещанное кольцо.

— Напрасная тревога, шеф. Я нашел непочатый ящик с коньяками. Притом майор Фоджер напомнил о своем долге... Довольно крупная сумма.

— С Фоджера не тяните, Гарсиа, — шепотом про­скрипел хозяин. — Это важная птица.

— Не беспокойтесь, шеф. Я умею ладить с гостями.

— Знаю, знаю, Гарсиа. Знаю и дорожу вами. Вы крепко забегались последние дни. Вот вам новый помощ­ник. Он ждет с вечера, — я не хотел отрывать вас... Его рекомендует компания.

Из-за широкой спины хозяина появился маленький смуглый человек с быстрыми движениями и веселой, подкупающей улыбкой.

— Мне не нужно помощника, шеф, — хмуро сказал бармен.

Мелькнула мысль: как же рация? .. Маленький человек вдруг быстро выступил вперед и вежливо сказал:

— Испробуйте меня, сеньор. Я хорошо работаю, сеньор. Я служил до пятьдесят четвертого года в одном из лучших ресторанов Нью-Йорка, на Шестой авеню... Знаете, в двадцать лет нелегко остаться без работы...

Вслушиваясь в быстрый и легкий говорок незнакомца, бармен по привычке выделил из сказанного цифры: пятьдесят четыре, шесть, двадцать... Дьявол разберет, простое это совпадение или...

Гарсиа перехватил внимательный и чуть насмешливый взгляд незнакомца. На что-то решился:

— Ладно. Мы испытаем его, шеф.

И вот они остаются вдвоем — Гарсиа и помощник.

— Времени, кажется, мало, сеньор,— вежливо, но с оттенком требовательности сказал новый кельнер.— Вы не введете меня в курс дела?

Гарсиа не знал, на что решиться. Кельнер понял его, подошел к фанерному щитку, на котором бармен поме­чал поступление ящиков из кладовой, и написал несколько цифр.

— Да, трудный выдался день, — сказал бармен, бег­ло взглянув на цифры. — Он стал началом вашей борь­бы. .. за место. (Бармен оставлял себе лазейку для отступления.)

Он выставил на стойку три бокала, именно три, и бросил кельнеру салфетку:

— Покажите-ка, — на что вы способны?

— Но три миллиона рабочих людей Гватемалы, — шепотом сказал кельнер, — выгонят со своей земля наемников.

Он легким взмахом салфетки стер воображаемую пыль с бокалов и грациозным движением поставил их на ладонь. Бокалы стояли не шелохнувшись. Гарсиа одо­брительно кивнул:

— А вы молодцом... Ну, давайте работать. Только что я получил приказ...

Каталина всю ночь не выходила из своей каморки. Дон Гарсиа не велел отлучаться. И она ничем не может помочь Мигэлю. Как она боялась выдать себя хоть од­ним движением — там, среди офицеров! Понял ли ее Мигэль? Он бесшабашный и такой же гордец, как она. И зачем только она спела эту песню при Фоджере! Ну, конечно, хотела порисоваться перед Мигэлем. Дон Гар­сиа так и сказал. Он крепко отругал ее. Было за что. Фоджер проводил ее странным взглядом. И два раза ночью она слышала его шаги возле своей комнаты. Что ему нужно? Неужели ее подозревают?.. А в чем? Вот уже неделю она ничего не передает своим. Связной не приходит. В отель чужих не впускают. Как трудно — всегда одна. А на другом конце коридора под замком ее друг, и она не может всласть наговориться с ним, вспомнить их веселые игры в Пуэрто, подурачиться, помечтать...

Каталине показалось, что заботливая рука пере­несла ее из тесной душной каморки к портовому при­чалу. У грузчиков обед. По шатким мосткам скользит и прыгает с узелком в руке девочка в матросской блузе. Это она — Росита. Она несет маисовые тортильи отцу и очень вкусную лепешку — Робу. Роб — друг. Он всегда ждет ее и ошарашивает буйной мелодией своей голу­бой Ямайки.[10] Росита несется по мосткам и звонко рас­певает:


Мои друзья портовики,

Вы на подъем всегда легки,

А в стачке — хлеще ветра.

Нас Ла Фрутера не согнет,

Не купит нас, не обведет:

Мы с вами — из Пуэрто!


Их много — жен и дочерей, пришедших сюда с узел­ками. Мужчинам хочется повеселить своих подруг и де­тей. Вот один начинает танец, плавно обходит портови­ков, в круг входит второй плясун, и с ними Росита. Все трое выхватывают из-за поясов ножи и, не переставая отбивать четкий ритм танца, протягивают их женщинам рукояткой вперед. Это «движение больших кавалеров», так гватемальские  индейцы-лакандоны  приветствуют желанного гостя. Ритм танца убыстряется, ножи свер­кают, танцоры поворачиваются лицом к морю и с резким гортанным возгласом делают выпад, обращая острые лезвия в сторону тех, кто движется сюда на ботах.

Ноги дробно стучат по причалу, боты приближаются, это гринго; ноги стучат, стучат... кто быстрее?

...В дверь стучали —и Каталина проснулась. Стук был осторожный, но настойчивый.

Каталина приоткрыла дверь. Незнакомое, очень смуг­лое лицо. Веселые, со смешинкой, глаза.

— Простите, сеньорита, — очень вежливо сказал че­ловек. — Я новый кельнер в баре. Дон Гарсиа кланяется вам и передает... Пятьдесят четыре, шесть и два­дцать, — шепнул он.

 — Наконец-то, — вздохнула девочка. — А мне такое приснилось...

Лицо ее светилось счастьем, словно она встретилась с чем-то очень дорогим. Кельнеру хотелось подобрать для нее ласковое слово, но девочка нарушила пароль, и неписаный устав подпольной жизни заставил его напу­стить на себя строгость.

— Я что-нибудь не то сказала? — перепугалась Ка­талина и тут же спохватилась. — Извините... Три... Ко­нечно, три.

— Три миллиона, — отозвался кельнер. — А сейчас, сеньорита, вы поможете мне отнести в бар посуду и по дороге будете внимательно слушать. В восемь пять­десят пять — запомните это время, сеньорита, — в восемь пятьдесят пять вы начнете уборку в шестом номере. Там, кажется, стоит большой трельяж. Он легко сдви­гается...

Старшая сеньора, проходя мимо Каталины, остано­вилась и посмотрела на нее.

— Задержись на секунду, девочка.

Пожилая женщина с усталыми глазами, она о чем-то подумала и сказала, как бы мимоходом:

 — Я тебя ни о чем не спрашиваю. Это не в моих правилах. Но мне не нравится, что о тебе спрашивают люди Фоджера.

Старшая отошла. Каталине стало страшно. Нет, только не думать, ни о чем не думать. В восемь пять­десят пять... Осталось десять минут. А вдруг постояльцы в номере?

Она легонько постучала, и дверь распахнулась, слов­но ее ждали. Какая удача! Агент Юнайтед фрут компани, живущий в номере, собирался уходить.

— Чудесно, что ты под рукой, сеньорита! — восклик­нул он. — Отправь эти телеграммы. Срочно. Сдачу оставь себе.

Каталина не знала, что и делать. Не в правилах отеля отказывать постояльцам; любая их просьба счи­талась для прислуги законом. И вдруг пришла дерзкая мысль.

— Сеньор должен знать, — с вымученной улыбкой сказала девочка, — из отеля меня не выпустят.

— Ты права. Я и забыл. Попробую передать по теле­фону.

Он бросился к аппарату. «А сейчас восемь пятьдесят пять», — с тоской подумала девочка.

Но ведь в жизни бывают и удачи.

Напрасно агент вращал диск — вызова не было. По распоряжению Фоджера все телефоны отеля были от­ключены. Агент что-то проворчал и вышел из номера, бросив на стол ключ.

Каталина плотно прикрыла обе двери и медленно подошла к трельяжу. Осторожно взялась за угол — трельяж плавно сдвинулся. Девочка бросила быстрый взгляд на дверь и, чтобы не оказаться застигнутой врас­плох, приставила к двери швабру. Потом снова прибли­зилась к трельяжу и приложила ухо к щели в перего­родке. В соседнем номере было тихо. Но вот кто-то пре­рывисто задышал, как будто над ухом девочки. Она обернулась. Никого. Это в соседнем номере. Кельнер сказал, что там будет один Хусто, офицеры в девять приглашены на заседание к Фоджеру.

— Хусто, Хусто, — зашептала она в щель. Скрипнула пружина кровати, но в ответ ни звука.

Даже шумное дыхание прервалось.

— Хусто, отвечай же! — взмолилась девочка. — Это я, Росита! Ты один в номере?

Глухо донеслось:

— Один.

— Как мне знать, что это ты — Хусто? — сказала де­вочка, едва не плача: нельзя было назвать его настоя­щим именем!

— Пусть я захлебнусь на самой высокой волне, если это не я! — донеслось из-за перегородки.

Это была любимая клятва Мигэля — девочка ее хо­рошо помнила. Она чуть не вскрикнула от радости и жарко зашептала:

— Как мне жаль тебя!.. Наши просят продержаться еще сутки. Сможешь?

— Это много, Росита... Я не знаю. А кто просит?

— Наверно, дядя Карлос.

Пауза.

— О чем говорить? Надо — значит, продержусь. Не маленький.

Девочка ясно услышала всхлип и сама чуть не раз­ревелась.

— Слушай, — сказал мальчик. — Они собираются не то сегодня ночью, не то завтра окружить отряд. Кто-то им сообщает... В отряде — предатель. Кличка — Лес­ной Радист. Солдаты уже прочесывают берега Рио Дульсе. Кому сообщить, если что узнаю?

— Наши с тобой свяжутся, Мигэль, — уклончиво ответила девочка.

— Забудь это имя. Я Хусто.

— Ладно, Хусто, все передам. А теперь слушай. На­стоящий Хусто последнее время жил не в имении отца, а на лесных выработках на берегу Усумасинты. Дон Орральде приучал его вести хозяйство. Хусто, как и отец, груб и криклив. Слушай, ты о маогони знаешь что-нибудь?

— Ничего.

— Это красное дерево. На нем Орральде и сколотил богатство. Не забудь, что полковник Леон часто жил за счет подачек Орральде... Молчи, сюда идут! Нет, ошиблась.

Кельнер в какой уже раз поднимался наверх. Ката­лины все не было. Наконец он увидел ее запирающей шестой номер. Девочка кивнула головой. Он облегченно вздохнул.

— Цыплячье филе заказывал второй номер, — гром­ко сказал кельнер и передал ей поднос с закуской.

Девочка быстро пересказала то, что услышала.

— Расскажешь им сама, — улыбнулся кельнер. — Мы доставим тебя в отряд раньше, чем свяжемся с ними по рации.

...В рабочий двор отеля въехали грузовые машины с бочками. Трое грузчиков-негров, по знаку часовых, спрыгнули на землю.

— Бочки пропустим, людей нет, — бросил солдат. Высокий плечистый негр добродушно сказал:

— Сеньор не захочет сам сгружать бочки. А может, захочет — винцо крепкое...

Солдаты захохотали.

— Приказ есть приказ, — сказал один. Появился хозяин отеля.

— Сеньоры, я сам прослежу, чтобы все было в по­рядке. Вот разрешение старшего по караулу. Эй, дви­гайтесь, черномазые!

Работа закипела.

Каталина прижалась к бетонированной стене под­вала, стараясь, чтобы свет на нее не падал.

— Росита, — услышала она шепот в маленькую от­душину над головой.

— Дева Мария... Это Роб!

— Узнала? Хорошо. Ты такая же тоненькая?

— Я еще тоньше, чем была, Роб.

— Тогда пролезешь. Подними руки и не пугайся. Ты попадешь прямо в бочку. Может, будет больно — не кричи.

Большие сильные руки грузчика оторвали ее от зем­ли, протащили сквозь бетонную стену, втянули в бочку. Росита поджала ноги, и Роб захлопнул крышку. В ту же секунду Росита услышала, как над ее головой сказал солдат:

— Живей откатывай бочки. Здесь запрещено задер­живаться.

У ворот часовые для порядка постучали по бочкам. Когда добрались до бочки с девочкой, Роб вдруг громко запел:


Плохо солдату живется.

Если вино не прольется!

Но все меняется.—

И бочки ломаются.


— Проезжай! — крикнул со смехом солдат. — Рас­пелся.

Через час Каталина была далеко за Пуэрто. А еще часом позже хозяин отеля жалобно говорил бармену:

— Это ужасно, Гарсиа! Она исчезла! Фоджер сживет меня со свету! Ведь ее рекомендовали мне... Что де­лать, что делать?

Бармен поддакивал:

— Да, вам придется трудно, шеф... На вашем месте я бы сказал Фоджеру, что у девчонки заболел кто-то из родных и вы отпустили ее в провинцию.

Он хорошо знал Фоджера и решил отвести подо­зрение от себя и кельнера.

— Бог мой, Гарсиа, это же чушь. В подъездах часо­вые...

— А разве вы не могли вывести ее своим ходом?

— Значит, я нарушил приказ? Нет, Гарсиа, нет...

Не знаю, что лучше, шеф. Сослаться на забывчи­вость или быть заподозренным в нелойяльности[11] к режиму Армаса.

— Меня? Заподозрить? Да мой отец американец, сэр!

— Не горячитесь, шеф. Разве они вешают только гва­темальцев?

Когда Фоджер узнал, что Норкман отпустил Ката­лину, он пришел в ярость. С хозяином отеля даже не го­ворил. Вызвал капитана и приказал:

— Идите по свежим следам, капитан. Девчонку искать уже бессмысленно. Но у нее были сообщники. Мне нужны они.

Он вызвал полковника:

— Дон Леон, предлагаю исследовать мальчишку серьезнее.

Полковник замахал руками.

— Я знаю его с детства. И охота вам заниматься мальчишкой!

— В операции «Кондор» мальчишек не существует, полковник. Есть только сторонники операции и ее враги.


3. ПОЧЕМУ ЕГО НЕЛЬЗЯ ВЫРУЧАТЬ

Рио Дульсе... Как много народной ласки заключено в этом сладкозвучном названии реки, плавно вливаю­щейся сквозь ворота из скал и лесов в бухту Атлантиче­ского порта Ливингстон! Река Нежности и Спокойствия, Сладости и Пресных Вод, Кротости и Прелести...

Нет, не авантюристы Кортеса,[12] боящиеся каждой тени на скалистых берегах, придумали реке это имя. Не солдаты испанского короля, воздвигнувшие в среднем течении Рио Дульсе военный порт, восторгались ее ти­хими водами. И не фруктовщиков из Чикаго и Бостона, спешащих вывозить по Рио Дульсе плоды с ближних плантаций, поражали плавные изгибы ее берегов, чет­кие силуэты лесных массивов, казалось, уходящие в глубь прозрачных вод... 

Гватемальцы издавна любили свою Рио Дульсе. Ка­жется, на ее берегах сыщешь все, чем богата щедрая природа. Заросли тропического леса с вековыми гиган­тами и молодые поросли плодоносящих деревьев. Самые дорогие породы красного дерева, загороженные от лесо­рубов непроходимой стеной джунглей, и изрезанные по­лосами деревья-чикле, вдоль стволов которых сочится смолистая масса. Посадки бананов и какао. Мурлыкаю­щие ягуары на пути к добыче. Бабочки с крыльями — маленькими парусами, пугающие  своими  размерами даже тропических хищников. Бесконечные косяки рыб, благодаря которым дно Рио Дульсе превращается в ярко-серебристое панно...

А тот, кто любит неожиданные открытия, сядет в лод­ку и смело направит ее вверх по течению. Лодка будет скользить в густом тумане, оседающем на вас тяжелыми каплями. Отвесные лесистые берега почудятся бесконеч­ной шеренгой великанов с мохнатыми шапками. Потом шапки начнут высветляться и уступят место известко­вым скалам, окружающим вас с трех сторон. Кажется, еще удар веслом —и лодка врежется в береговую стену, но в эту секунду вы замечаете узкую щель в стене и вклиниваетесь в бурлящий поток. Опять тупик — и но­вая щель, и новый тупик... Так по извилинам речного лабиринта путешественник пробивается сквозь скалы, которые природа словно нарочно воздвигла на пути иноземцев в сердце страны.

Неожиданно скалы расступаются — и все, о чем мо­жет мечтать самый требовательный поэтический вкус, предстает перед взором смельчака. Он увидит тихую гладь Рио Дульсе, широкий разлив вод, отражающий и сизые очертания лесов и багряный силуэт гор, освещен­ных первыми лучами солнца. Он увидит, как Рио Дульсе распадается на извилистые рукава, легко, словно в танце, обегает бесчисленные лесистые островки, задерживается в глубоких заводях, о чем-то шепчется с серпообраз­ными отмелями, весело перекликается с птицами в ка­мышовых зарослях и дальше снова сближает берега, чтобы сообщить им свою тайну.

Кто знает, может быть, Рио Дульсе заметила на одном из островков то, что ускользнуло от внимания путешественника и мимо чего не пройдем мы, читатель. Собственно, островок, о котором идет речь, был островом не во всякую погоду. Некогда он смыкался с высоким неприступным берегом, но сильное течение Рио Дульсе пробило брешь в перешейке, расширило ее, изъело камень и почти отделило скалистый полуовал от суши. И только в безветренные дни узкий известко­вый мостик, выступая слегка над речной гладью, напо­минал о мощи воды.

Рукав Рио Дульсе здесь петляет, и даже вблизи нельзя было бы увидеть, как два человека скользнули вдоль отвесной береговой стены и, плавно опустившись в лодчонку, несколькими толчками шеста добрались до островка. Легкий свист — и веревочная лесенка поднята на береговую стену, а другая, с островка, сброшена к ногам гребцов. Они укрывают лодку в камнях, лезут вверх, но исчезают раньше, чем добираются до гребня. Какая-то дыра поглотила обоих. Не видно ни людей, ни лестницы, ни лодки. И, если кто-нибудь проплывет мимо, он ни за что не догадается, что слева и справа за камнями притаились вооруженные люди, а чуть по­ниже, в небольшом углублении два гватемальца ведут разговор, который многое решит в жизни страны.

— Давно мы не виделись, товарищ Ривера, — сказал высокий человек с профилем четким, строгим, будто вы­битым на медали, и в серых глазах его блеснул огонек удовольствия.

Видно было, как искренне радуется он другу.

Человек, которого он назвал Риверой, был моложе. Ни один седой волос не блестел в его густой шевелюре, разделенной пробором. Это был подвижный и, как можно догадаться, наблюдательный человек, жадно приглядывающийся ко всему, что происходит вокруг. Голос его был мягким и даже, когда доходил до ше­пота, не терял своей приятной бархатистости. Иногда во время беседы Ривера неожиданно замолкал, к чему-то прислушивался, и тогда его по-детски оживленное лицо вдруг суживалось и он напоминал нахохленную птицу. Могло создаться впечатление, что человек этот опасается посторонних.

Разные были эти люди — быстрый, гибкий, как лесная кошка, остроумный Ривера и его немного медлительный спокойный спутник, смуглое лицо которого не теряло своих благородных очертаний ни в минуту гнева, ни в минуту опасности. И все же что-то их роднило. Может быть энергия, столь разная по своему характеру, таящаяся в обоих.  Может быть, теплота, струящаяся во взглядах или, наконец, то умение взвешивать свои слова и впитывать в себя слова другого, которое придавало этой встрече характер не столкновения, а содружества.

Ривера сбросил свою соломенную шляпу на землю и размотал красный нашейный платок, вытащил из курт­ки сигарету, зажег, сделал несколько быстрых затяжек и ответил партнеру легкой, чуть лукавой улыбкой.

— Да, товарищ Карлос. Давно. В съюдад Гватемала[13] я принимал тебя в пятиметровой каморке. В партизан­ской столице твое гостеприимство не щедрее.

Он обвел пещеру быстрым, плавным движением руки, расхохотался и, тотчас меняя тон, спросил:

— Зачем такая чрезмерная предосторожность?

— В отряде есть новички, — раздумывая, ответил Карлос —К тому же ты просил беседы наедине. Нако­нец, отсюда местность просматривается на две—три мили. Если кому-нибудь взбредет в голову поохотиться за товарищем из центра...

— Узнаю Карлоса Вельесера, — сказал приезжий. — Все взвешено. Значит, это и есть ставка Кондора из Пуэрто? — Он лукаво прищурился. — Так тебя окрестили армасовцы?

— Два — три дерзких налета на казармы интервен­тов, — весело сказал Карлос, — и кличка появилась. А те­перь выкладывай, что делается в столице. Партия жива? Наши люди целы?

— Многих мы недосчитались, — помрачнел Ривера. — Армасовцы расправляются лихо. Кастильо прилетел в столицу на американском самолете и сразу же заявил, что будет стрелять и вешать, пока не избавит Гватемалу от красных. В красные он зачислил судью Рейеса Флореса и секретаря женского альянса Аиду Деверас.[14]

— Подожди, — глухо сказал Карлос — Не все сразу.

Аида Годой Деверас была его воспитанницей. Он по­мнил ее веселой, черноглазой девушкой, знающей десятки легенд и песен. Когда в парламенте обсуждалась земельная реформа, Аида Деверас при­вела туда женщин из двенадцати деревень провинции Эскуинтла.

Тайной владеет пеон
 


 Жены лесорубов, сборщиков ба­нанов и кофе, они стояли в про­ходах парламента и хором по­вторяли: «Либерта — тьерра! Либерта — тьерра!» («Свобода — земля!») А когда один из про­тивников реформы заявил с три­буны, что земля пеонам не нуж­на, Аида вызвала к трибуне женщину с двумя малышами и закричала:

— Трех старших она остави­ла дома. У Селестины пятеро детей, а у сеньора помещика один. Кому же нужна земля, как не Селестине, сеньоры депутаты!

Нет больше веселой и громкоголосой Деверас. Нет и судьи Флореса — когда-то он вынес обвинительный приговор трем изменникам, подкупленным компанией.

Тайной владеет пеон

— Мы сыграли с Армасом отличную штуку, — вспо­мнил Ривера. — В первые же дни своего правления он под маркой борьбы с коммунистами загнал в тюрьмы две тысячи рабочих, студентов, учителей. Мы выпустили в го­род стадо мулов с плакатами: «Коммунистов было 530. Кто же 2000 твоих пленников, президент-убийца?» Мулы с ревом бегали по улицам столицы; за ними со свистками гонялись жандармы Армаса, а народ — народ все по­нимал.

— Ну, а партия? А секретари? — нетерпеливо спросил Карлос.

— Кое-кто отсиделся в посольствах, кое-кто попался к ним в лапы... Ну, а те, что прислали меня сюда, — прислали за тобой.

Карлос вскочил с земли.

— Не шути, Ривера. Я привык к отряду и отряд при­вык по мне.

Ривера к чему-то прислушивался. Карлос выглянул наружу.

— Это наши. Загарпунили рыбу, — пояснил он. — Ну и слух же у тебя, Ривера!

— В подполье слух обостряется, — улыбнулся Ривеpa. — Я слышу, как в маленькой мансарде, где мы виделись накануне мятежа, Карлос Вельесер объ­ясняет сборщику кофе: «Ты вооружишь людей палками, а они будут драться с интервентами, как будто у них в руках пулеметы. Этого просит, этого требует пар­тия».

Вельесер сказал медленно, с раздумьем:

— Чего требует партия? Чтобы отряд людей, людей бесстрашных, преданных родине, верящих слову Карлоса Вельесера, увидел, что гордый Кондор сбе­гает от них? И как раз тогда, когда нас готовятся зажать в кольцо! Так не может решить партия, так не может решить Центральный Комитет.

Ривера тоже поднялся и резко, почти враждебно сказал:

— А так не может рассуждать член партии, у кото­рой есть своя дисциплина.

Он прислушался.

— Волна ударила о камень?..

— На этот раз ты ошибся, — возразил Карлос. — Связной перебирается ко мне на лодке. Ну, говори, я вправе знать соображения руководства.

Ривера снизил голос до шепота:

— Я уже говорил — мы недосчитались многих. Нуж­ны люди в столице. Скопление жителей, много студентов, сочувствующих нашей борьбе, а главное — вокруг кофей­ные плантации и войска... Тебя любят пеоны. Тебя знает и уважает армия. Твое слово многое значит, Карлос Вельесер.

Тайной владеет пеон

Он помолчал, потом продолжал бы­стро, пылко, захлебываясь от волнения:

— Карлос, не мне убеждать тебя, как важно сейчас, чтобы армия отка­залась от Армаса. Это будет началом его конца... Продолжаются террор и казни. А без армии нет и террора. Надо подумать о гватемальских семьях, о бес­сонных ночах матерей...

У него вдруг вырвалось с яростью:

— Они сказали матери, что меня нет в живых. Они убили ее... — Ривера сжал голову руками, сделал два шага, пока    не   натолкнулся    на    стену. — Прости. Сейчас не до личного горя, когда вся страна в трауре.

— Прости меня, — сказал Карлос. — Я было не пове­рил, что ты говоришь серьезно. И сам знаю, что приго­жусь в столице. Но ты, Ривера, будь ты Карлосом Вельесером, оставил бы ты отряд? Ты бы оставил его лицом к лицу с карателями?

— Тебе никто и не предлагает этого. Ты не оста­вишь отряд.

— Тогда не понимаю…

— Сейчас поймешь.

Снизу донесся гортанный крик птицы.

— Я мог бы сказать, что это попугай, — усмехнулся Ривера, — но он затянул свой крик.

— Да, это связной.

В пещеру протиснулся крепкий, обросший курчавой бородой человек. Скупым жестом руки он приветствовал приезжего и доложил:

— Мой команданте, — так Карлоса называли в отря­де, — наши заметили солдат в устье Рио Дульсе. Они выгрузились в Ливингстоне. Все переодетые.

— Мой комбатьенте,[15]— сказал Карлос, — ты чего-то недоговариваешь. Так?

— Ты угадал, мой команданте, — сказал партизан и выжидательно посмотрел на приезжего.

— Говори при нем, Мануэль. — ободрил его Кар­лос. — Он должен знать все, что делается в отряде.

— Карлос, — сказал Мануэль, — мы знаем друг друга два десятка лет. Шел я хоть раз не в ногу с рабочими парнями?

— Я такого не помню. Мануэль.

— Карлос, я знаю, солдаты близко... Будут бои... Но в Пуэрто — Росита. Карлос, мою певунью замучают там. Отпусти выручить ее. Я вернусь... Я не брошу отряд...

Карлос положил руку на плечо старого грузчика.

— Росита — твоя дочь и моя дочь. Я оставил ее в Пу­эрто, и я буду отвечать за каждый волосок на ее го­лове, — с нежностью сказал он. — О певунье позаботятся другие, Мануэль. А может быть, уже позаботились.

— Другие не то, что отец, — упрямо сказал грузчик.

 Ладно. Тогда я скажу кое-что покрепче, — сказал Карлос — Ты не молод, Мануэль. Ты не пробежишь и ста шагов, как у тебя сдадут ноги. А Роб пробежит и две­сти и триста. Он моложе тебя и крепче тебя. Вывезти Роситу поручено ему. Веришь ты ему, Мануэль?

— Как себе, — твердо сказал грузчик и широко улыб­нулся. — Я выведать хотел насчет дочки. Не очень ругай меня, мой команданте.

— Ступай, старый упрямец. Пусть с карателей не спускают глаз.

Ривера и Карлос снова одни.

— Росита — это та, что... Каталина? — спросил Ривера.

— Да. Если она вернется целехонькой, я помолодею на десяток лет.

— А Хусто?.. Он еще там?

— Наши выручат его следующей ночью.

— Этого нельзя делать, Карлос.

— Уж не хочешь ли ты пожертвовать мальчишкой?

— Нет, но раз он продержался сутки, — он продер­жится и больше.

— Хватит играть в загадки.

Ривера достал из куртки план местности и склонился над ним.

— Товарищи подозревают, — задумчиво сказал он, — что армасовцы собираются в эти дни основательно прощупать берега Рио Дульсе.

— Они недоступны, — засмеялся Карлос.

— Каратели выследят вас с самолетов, — возразил Ривера. — Они сбросят бомбы, зажигательные снаряды, подожгут джунгли — они пойдут на все, лишь бы ликви­дировать отряд Кондора из Пуэрто.

Ривера сказал, что партия рекомендует более гибкие методы борьбы с режимом Армаса, чем партизанские налеты. Самое время включить весь отряд в подпольное освободительное движение и перебазироваться в цен­тральные департаменты страны, где и населения больше и дел больше. Но массой в центр не пробиться. Люди получат явки и проберутся поодиночке; и это нелегкое дело в местности, где армасовцы контролируют каждое селение! Особенно трудно придется Карлосу, за голову которого объявлена большая награда. Партия сделает все, что может, но сейчас она может не очень многое.

Поэтому Центральный Комитет предлагает прежде всего создать у противника видимость уничтожения отряда. Как это сделать, — решит штаб. Очевидно, время для этого удобное, каратели готовы принять бой. Люди из Пуэрто могут сообщить время и место предполагаемого удара. Симулировать поражение не так уж трудно.

— Умный враг захочет увидеть трупы, а американцы не дураки. — Карлос задумался.

— Но это еще не все, — продолжал Ривера. — Нужно обязательно, чтобы Карлос Вельесер исчез для армасовцев. Он должен исчезнуть, — иначе весь план может рухнуть. Вот почему так важно, — закончил Ривера, — знать место удара. А стоит забрать мальчишку из бер­логи Фоджера, как они изменят и время, и место — и наша операция провалится. Понятно, Карлос? Бегство Роситы и без того наведет на подозрения...

— Понятно. Все понятно, мой дорогой Ривера. Но Хусто — это Мигэль, а Мигэль — сын того Каверры, с ко­торым я дружил много лет, пока... пока его не прикон­чили агенты Ла Фрутера. И за этого золотого мальчишку я готов драться сам.

— Ты только что говорил Мануэлю, — улыбнулся Ри­вера, — что о Росите позаботятся другие. Доверишь ли ты мне, если скажу, что позабочусь о Мигэле сам? У меня в Пуэрто кое-какие дела.

Карлос не сразу согласился. Ему представлялось рискованным и не очень оправданным оставлять на не­определенный срок Мигэля в руках такого дьявольски хитрого и расчетливого противника, как Фоджер. Правда, самые подробные сведения о Хусто мнимому Хусто пе­реданы. Орральде ради сохранения жизни выложил все, что мог. Верные люди сторожат его на побережье. На­конец, Карлос верил в смышленость Мигэля.

Но ведь сорвался же Мигэль на более простом деле — ему поручили передать чистильщику сапог несколько конденсаторов для рации. Конденсаторы он вручил и зачем-то сунулся в отель.

Карлос понимал, каким затравленным чувствует себя в логове армасовцев Мигэль. Но понимал и правоту Риверы. Если соглашаться на предложенную операцию, нельзя вызывать у противника никаких сомнений. Наконец, попав в самый штаб карательной экспедиции мальчик мог сделать больше десятка связных: он располагает сведениями из первых рук. Попробовать разве? Но ведь это жестокость по отношению к его Мигэлю, к его Мигэлито!

Ривера подошел к Карлосу и мягко, почти нежно сказал:

— Мой старший друг, разве мне было больше трина­дцати, когда вместе с Вельесером я отбивал своих това­рищей от полиции?

— Но с тобою рядом был сеньор Вельесер!

— А рядом с Мигэлем буду я — твой ученик!

Они говорили уже больше двух часов и перебирали десятки возможностей. Оба почувствовали голод. Карлос распорядился, и коренастый боец в холщовой блузе при­тащил им огромный кокосовый орех. Быстрым и точным движением мачете — короткого тесака, который он вы­тащил из-за пояса, — боец разрубил орех пополам и, прежде чем густая молочная масса успела разлиться по земле, подал каждому по скорлупе. Питье утолило голод и приятно освежило. Ривера поблагодарил бойца и веж­ливо спросил, сам ли он лазил на пальму.

Тайной владеет пеон

— Хосе Паса, — вмешался Карлос, — у нас провор­нее всех. Он взберется на любое дерево с легкостью кошки. Да ведь он вырос на плантациях.

— Хосе Паса? — задумался Ривера, глядя на медное лицо подростка, который стоял с непроницаемым видом. — Это не ты ли, малень­кий пеон, доставил столько хлопот Фруктовой компа­нии?

— Я был маленький пе­он, — серьезно сказал Хо­се, — стал большой солдат. Работал мачете, теперь ра­ботаю ружьем. Тоже хоро­шая служба.

Ривера невольно расхо­хотался. Он любил юмор. Мальчишка ему определен­но нравился.

— Друг Карлос, — обра­тился Хосе к своему коман­диру. — Можно говорить при этом человеке?

— Можно, Хосе.

— Друг Карлос, куда ты отправил моего брата Мигэля?

— Мой комбатьенте, — строго сказал Карлос, — разве командиру задают такие вопросы?

Хосе быстро сказал:

— Мой команданте, ты правильно сделал, Хосе ви­новат.

Он потупился и вдруг резко сказал:

— Артуро. Артуро меня взбаламутил... Всю ночь вертелся и приставал с расспросами о Мигэле. Как по­дружились? Где он? Что он?

— Какое дело Артуро до Мигэля? — обеспокоенно спросил Карлос. — Ты что-нибудь говорил о Мигэле?

— Никому и ничего, мой команданте.

— Странно. Ну, иди. Все будет хорошо, Хосе.

Он проводил Хосе ласковым взглядом и продолжил разговор с Риверой. Они договорились о явках в столице. Ривера признался, что помощником к Карлосу направ­ляют его.

— Да, послушай, Карлос, — с тревогой спросил Ри­вера. — Что за странную депешу мы перехватили в эфире: «Пересчитайте своих в отряде»? Как ее понять и что за корреспондент ее передал?

— Это обыкновенный рыбак. Живет между Пуэрто и Ливингстоном. Помогает нам. Связан только с Робом. Роба ты знаешь. Значит, сведения идут от нашего Роба. А вот где он их добыл, — сказать пока не могу.

— Пересчитайте своих, — размышлял вслух Риве­ра. — Значит ли это, что кто-то из наших связных по­пался или...

— Или в отряде есть предатель, — спокойно сказал Карлос.

— Почему ты говоришь об этом так мирно? — вски­пятился Ривера. — Один предатель сорвет весь план.

— Не горячись, — остановил его Карлос.

С той минуты, как Карлос принял план, он напоминал туго закрученную пружину: готовая развернуться и уда­рить со страшной силой, она какой-то период времени напряжена и таит большую энергию. Карлос был спо­коен, его крупное лицо, подставленное ветру, дышало решимостью, ноздри слегка раздувались.

— Не горячись, — повторил Вельесер. — Если преда­тель здесь, он будет изобличен.

И снова они спустились по веревочной лестнице к прозрачным водам Рио Дульсе, и снова неуклюжая лодчонка перенесла их на правый берег. Уже готовясь углубиться со своим спутником в темень тропического леса, Карлос вдруг повернул его лицом к реке.

— Посмотри на нее еще раз, — нежно сказал он, — на нашу красавицу Рио Дульсе. У рыбаков есть легенда о том, как Завоеватель перегородил реку чугунной цепью, чтобы сберечь для себя неистощимые запасы золота и серебра, скрытые на дне. Но Рио Дульсе разорвала оковы и теперь ждет более сильного человека. Он дол­жен быть храбр, чтобы вступить в бой со злыми духами, скрывающими богатства. Он должен быть силен, чтобы суметь поднять богатства со дна. И он должен быть благороден, чтобы разделить их с народом, ибо даже самый сильный не удержит в своей руке всех богатств Рио Дульсе. Как ты думаешь, Ривера, не сумеем ли мы, коммунисты, поднять сокровище Рио Дульсе?

— Жаль, что это только легенда, — задумчиво произ­нес Ривера, очарованный красотой реки.

— Легенда. И немножко были. Остатки цепей Кор­теса действительно недавно вытащили из реки.

Под сенью вековых деревьев Карлос и Ривера попро­щались.

— Я прощаюсь с Карласом Вельесером, — лукаво шепнул Ривера, — а скоро встречусь в столице с сеньо­ром Феликсом Луисом Молина. — Он заглянул в глаза другу: — Карлос должен исчезнуть. Совсем исчезнуть.


4. НАРАНХО-ДЕД И НАРАНХО-ВНУК

Челнок прыгал на волнах, как скорлупка. Старик управлялся одним веслом.

— Погоди бросать крючок, Наранхо! — крикнул ста­рик. — Тарпун любит тепло. Солнце взойдет, — тогда и бросишь.

Волна плеснула в старика — он беззвучно рассмеял­ся. Казалось, ему нравится, что челнок швыряет, что ве­тер пощипывает спину и что лицо его пропиталось соленой влагой. Странное это было лицо. Пучок морщин перебегал по нему, как белка по веткам, каждый раз придавая ему выражение то откровенного удовольствия, то затаенного лукавства или же скрытой озабоченности. Но чаще старик смеялся, и тогда его круглое коричневое, почти черное лицо, опаленное тропическим солнцем, пе­ребрасывало морщинистые узлы к уголкам больших вы­пяченных вперед губ и становилось похожим на шишкообразный ананас, который давно созрел и просит осво­бодить его от твердой колючей кожуры.

Мальчик был похож на него. Такой же коренастый, смугло-черный, такой же резкоголосый, он весело посма­тривал на старика и не пропускал ни одной его шутки, сверкая ослепительно белыми, один в один, зубами.

— Наранхо, отвечай, — сказал старик, — чего больше в бухте; — раковин или моллюсков?

— В каждой раковине по моллюску, дед Наранхо, — нашелся мальчик и, заметив, что старик доволен отве­том, поддразнил его: — А чего в бухте больше: — рыб или раковин?

Острые глаза старика заблестели от удовольствия.

— Откуда знать детям, — засмеялся он, — что к ночи рыба из моря заплывает отдыхать в бухту. В какое вре­мя спросишь, — такой ответ получишь.

Мальчик хотел еще что-то сказать, но первый луч солнца скользнул по синей кайме дальнего леса, сбежал по береговым террасам вниз к морю, попутно словно привел в движение легкие белые строения порта Ливингстон, сжатые на маленькой площадке между водой и тропическими зарослями, и разлился по бухте. Все это произошло ошеломляюще быстро — секундой назад и дома, и вода были погружены в предрассветную туман­ную дымку. Мальчик вскрикнул от удовольствия.

— Дед Наранхо, солнце самое лучшее, что есть на земле, — так я говорю?

Старик замотал головой.

— Нет, не так! — крикнул он полушутя, полусерьез­но. — Самое лучшее на земле — человек. Когда тебе пой­дет, как мне, восьмой десяток, ты и сам это скажешь.

— Дед Наранхо, — отозвался мальчик, забрасывая крючок в воду, — люди доставили много горя тебе и всему нашему роду. За что ты хвалишь их, любишь их?

— А вот за это! — рявкнул старик и обвел порт и бухту рукой. — И за это! — Он ткнул ногою в челнок, искусно выдолбленный из легкого дерева. — И за это тоже! — Он показал на маленький гарпун в руках внука.

Мальчик кивнул, — он понял мысль  деда, но не сда­вался.

— Дед Наранхо, ты любишь тех, кто все это сделал. А другие?

— А другие отживают свой век, — уже тише сказал старик и опустил голову; внук никогда не видел в его лице такого ожесточения. Потом он выпрямился и заорал на внука: — Шевели веревкой — рыба любит движение! Подвинься влево — пусть тень уйдет от крючка.

Они пристально смотрели в прозрачную воду бухты, словно пытаясь угадать, какой сюрприз она вынесет на поверхность. Но все было тихо вокруг, и на соседних чел­ноках тоже не слышалось шума, с каким жители Ливингстона встречают богатый улов.

— Мы с тобой карибы,[16] Наранхо, — заговорил дед. — Мой отец, а твой прадед, еще помнил африканский берег. В одну ночь его и еще двести мужчин связали, бросили в трюм и привезли в Гватемалу. Здесь я родился и вы­рос. Ну, не здесь, а там, в джунглях, — старик махнул рукой в сторону зарослей. — Мне еще повезло. Я попал к богатому джонни,[17] который разводил апельсины. — Там и получил свое прозвище.[18] Меня пороли не так часто, как тех, кто убирал бананы. Но с моря надвигался ураган, мы поспешили укрыться, а хозяин велел капатас[19] запороть нас до смерти. Разве смеет пеон прятаться от урагана, когда урожай босса гибнет? Надсмотрщики были и сами злы, как черти. Они крали апельсины у хо­зяина и сбывали их по дешевке мелким торговцам. Доход их кончился; мы знали, что с нас сдерут шкуру. Трусы остались, смелые бежали. А путь лежал в болото. Мно­гих засосало. Мы выжили. Нас было семеро. Когда вышли к Рио Дульсе, низко поклонились ей: «Спасибо, красавица! Выручила. На голос твой шли».

Я тебе для чего рассказал это? — встрепенулся старик. — Сосед мой по бараку погружался в болото, а я не мог протянуть ему руку...

Он не кричал: «Спаси!» Он крикнул: «Делай зарубки!» Он думал о тех, кто еще захочет бежать... Понял, Наранхо? Человек думал о че­ловеке. Мы шли и, рискуя провалиться, помечали де­ревья. Думай о человеке, Наранхо. Человек — это бог.

Старик замолчал и, всматриваясь в светлеющую кай­му неба, что-то шептал. Наранхо не слышал. Он с гор­достью подумал о том, какой смелый и справедливый его дед. И как все карибы, что живут в гавани, уважают Наранхо-старшего и приходят к нему за советом. Маль­чик жил с дедом и старался делать все, как делает дед. Он ценил похвалу деда Наранхо, который заменил ему отца и мать. Отца съела тропическая лихорадка, а о ма­тери мальчика дед не любил говорить: Наранхо слышал, что она полюбила какого-то матроса и убежала с ним, бросив трехлетнего Наранхо на деда. С тех пор прошло десять лет. Мальчик вытянулся, окреп и научился сам добывать себе пропитание. Он любил выезжать с дедом в море, любил рассказы старика. Хорошо, что дед считал его в работе ровней. Это сдружило их и позволяло маль­чику отвечать на шутку шуткой, не нарушая почтитель­ности в разговоре со стариком.

...Раньше, чем мальчик почувствовал толчок, дед предупредил:

— Тарпун на крючок просится, — готовься.

— Почему тарпун? — спросил Наранхо, медленно выбирая веревку. — Мало ли других рыб в бухте!

— Волна скачет, — объяснил дед. — Значит, и тар­пун скачет.

Лодку тряхнуло.

— Выбирай! — закричал старик и быстро заработал веслом, чтобы челнок не кренило.

Их еще раз основательно рвануло, и вдруг из воды вместе с веревкой вырвалось, словно снаряд, серебри­стое тело большущей рыбы, которая сделала длинный прыжок, потянула за собой челнок и снова помчалась в морскую глубь.

— Тарпун! — восхищенно крикнул мальчик. — В шесть локтей, а то и больше.

— Бери все семь! — поправил его старик. — Рывками не выбирай.

Морской хищник метался и выпрыгивал из воды; он изгибался своим длинным туловищем, пытаясь на лету ударить рыбака гибким, узким и крепким, как жгут, хво­стом; раскачивая челнок, бросался из стороны в сторону; наконец, прижатый шершавой мальчишеской рукой, не в силах выплюнуть крючок с приманкой, обессиленный, но готовый к новым прыжкам, улегся на дне челнока, жадно и быстро подергивая жабрами, отчего вся его ярко-серебристая чешуя шевелилась и сверкала подобно морской зыби.

— Красавец! — крикнул маленький рыбак, опутывая тарпуна сетью. — Ты угадал, дед Наранхо!

— Угадывает гадалка, — рассмеялся дед. — Охотник знает, за кем охотится. Привяжи-ка сеть к уключине, не то тарпун выскочит с нею вместе!

— Дадут за него десять долларов, дед Наранхо?

— В какой дом понесем, столько и дадут, — уклон­чиво сказал Наранхо.

— Дадут. Такой крупный редко попадается...

— Брось говорить об этом, — вдруг распалился ста­рый кариб. — Не все в жизни долларами измеришь. Возь­му и раздам мясо соседям...

Маленький помощник растерялся.

— Раздай, — сказал он после долгой паузы. — Разве я против? Только у нас маниок[20] весь вышел и соль кон­чается. Вот я и подумал...

Старик ничего не ответил.

На берегу уже прослышали, что семья Наранхо пой­мала огромного тарпуна — весть привезли рыбаки. Деда и внука ожидали любопытные. Прежде чем лодчонка причалила к берегу, мальчишки-карибы выволокли тар­пуна и в сетке потащили его к огромным плоским кам­ням, где женщины уже разделывали привезенный улов.

— С удачей вас, дон Наранхо, — поздравила старика высокая негритянка. — Пусть ваша сеть всегда будет от­крыта для такого гостя.

— У тебя доброе сердце, донья Кларита, — ответил старик на это традиционное приветствие. — Пусть и сеть твоего мужа не оскудевает. Только поздравить надо другого Наранхо, — это первый тарпун в его улове.

Мальчишки втолкнули Наранхо в круг и стали пры­гать вокруг него, высоко задирая ноги. Они как бы повторяли охоту на тарпуна, и Наранхо с азартом включился в игру. У камней раздался крик. Мальчишки бросились туда. Женщины ухватились за огромное тело рыбы, которую тянул к себе плотный, веселый американец в поварском переднике.

— Я даю хорошую цену, — кричал он. — Больше не даст никто. Кто из вас владелец тарпуна?

Старик подошел поближе и остановил готовую на­чаться свалку.

— Я владелец, — сказал старик.

— Даю тебе двенадцать долларов, негр, — предло­жил американец. — Мистер Клайд любит мясо тарпуна, иначе я столько не дал бы. По рукам?

Старик Наранхо вдруг заупрямился:

— Зачем мне знать, что любит мистер Клайд. Если человек хочет купить рыбу, — он узнает цену, и всё. А если он говорит еще что-нибудь и это не относится к делу, зачем мне иметь дело с таким покупателем.

Американец вдруг присвистнул и окликнул матросов, идущих по причалу:

— Сюда, парни! Старый осел не желает продавать рыбу американцам.

Внук Наранхо зашептал деду в ухо:

— Он дает хорошую цену. Зачем споришь? Старик молчал. Матросы подошли поближе.

— Так как же? — усмехнулся повар. — По рукам? Или с американцами ты не торгуешь?

— Рыбу может купить всякий, — безразлично сказал старый кариб. — Владелец назначает цену, покупатель платит или не платит.

— Твоя цена? — спросил американец.

— Пятьдесят долларов.

В толпе ахнули. Старик по крайней мере вчетверо завысил цену рыбы. Такой цены за самую большую рыбу на этом берегу еще никто не назначал.

Американец позеленел от злости.

— Ты что же, играешь со мной? Ну-ка, парни — бросил он матросам, — пощекочите старика за пятки; выпивка за мною...

— Слушай, — сказал один из матросов. — ты нас за кого принял?

Тайной владеет пеон

Он надвинулся на повара и натянул соломенную шляпу ему на нос:

— Мы не полиция, кастрюлька!

Матросы ушли, американец озлобился еще больше.

— Не снизишь цену, негр? — спросил он.

— Пятьдесят долларов, — твердо сказал старик.

— Ладно, — повар отпустил хвост серебристой рыбы, и он со стуком ударился о берег. — Вот тебе задаток, негр.

Он подобрал с камней длинную, как плетка, селедку, размахнулся и ударил ею старого Наранхо по лицу. Ром­бики мокрой чешуи пристали к морщинам старика, брыз­ги потекли по его лицу. Он стоял прямо, не сгибаясь и не отводя взгляда от обидчика.

— Сделка не состоится, — жестко и громко сказал старик. — Покупатель не дает пятьдесят долларов. Семья Наранхо дарит тарпуна поселку.

Американец снова замахнулся, но деда заслонил младший Наранхо.

— Не тронь, — бросил он. — Я тебя сброшу в море, если тронешь деда. Я сильный.

Он нагнулся, напрягся, поднял плоский двухпудовый камень над головой и, медленно раскачав его, бросил в воду.

Американец повернулся спиной и побежал к белым домам.

— Мы еще поговорим с тобой! — кричал он, взбира­ясь наверх. — Я тебе вспомню пятьдесят долларов, ста­рая калоша!

— Я стар, но справедлив, — крикнул дед. — Поселок получит тарпуна бесплатно.

Дед и внук пошли, касаясь плеча друг друга. Шли и молчали. Только подходя к своей хибарке с пальмовой крышей, старый Наранхо заговорил:

— Если они ввалятся, не ввязывайся. Я больше про­жил, знаю кто чего стоит... Понял?

Мальчик молчал.

— А соль нам одолжат соседи, — вспомнил старик. — Перебьемся. Суши сети.

Старик изредка выходил на тропинку, бегущую к бе­лым домам, и с тревогой всматривался: не идут ли к ним. Он знал, что американцы не прощают вызова — ни карибам, ни индейцам, никому на этом берегу, где они чувствуют себя хозяевами. Он прожил большую, полную лишений и борьбы жизнь и тревожился не за себя. Он не раз смотрел смело в глаза смерти. Но внука он хотел уберечь от неприятностей. Он упрекал себя в том, что не сдержался и не получил хорошую цену за улов. Наранхо прав, съестное на исходе; а скоро ли при­дет еще такая удача?

Только в середине дня, когда дед и внук, закусив маи­совыми лепешками, уселись штопать старые шерстяные одеяла, которыми согревались в холодные ночи, забежал сосед, торгующий табаком. Тоже кариб, он, как и все его соотечественники из Ливингстона, питал необычай­ное уважение к старому Наранхо и, будучи любозна­тельным и падким на новости, всегда делился ими со стариком.

— Катера! Много катеров! — заговорил он, для пу­щей убедительности вращая глазами. — Все говорят — туристы. А меня не проведешь! Пусть мне собака в пятку вцепится, если в их чемоданчиках не автоматы. Не нас ли они усмирять собираются?

— У тебя хорошие глаза, Эрбо, — покачал головой Наранхо, — и язык у тебя крепко сшит. И табак ты от­пускаешь быстро. А вот головой помедленнее работаешь. Много ли ружей нужно для нашего поселка?

— Дон Наранхо, куда же им деться, туристам, как не в Ливингстоне осесть? Впереди море, позади за­росли...

— Не знаю; может, лес им и нужен, Эрбо.

— Ха-ха! — залился табачник. — Лес им очень нужен. Да только бог им крылья не дал, чтоб туда залететь...

Какая-то мысль ошеломила его, и он вдруг закрыл рот рукой, ускорив вращение глаз:

— Так, так... Вот зачем они понаехали... За лес­ными людьми...

Он попятился к двери, качая головой и что-то бор­моча.

— Не трезвонь на всю округу, Эрбо, — строго сказал старик. — Мы не знаем ни этих людей, ни тех. Карибам лучше не лезть в политику.

— О, какие ученые слова знает дон Наранхо! — поль­стил ему табачник. — Эрбо все понимает. Эрбо будет молчать, как рыба. Как ваш тарпун, о котором говорит уже вся гавань, — захохотал он и, поклонившись, вышел.

Старик бросил зоркий взгляд на мальчика. Тот и виду не показал, что слышал разговор, и продолжал свое дело. Старый Наранхо улыбнулся, — внук умеет себя вести. Уж первым-то он не полезет с расспросами. Это не болтун Эрбо.

— Туристы приехали, — сказал он вслух. — Осмотр нам учинят. Примем их у себя, Наранхо?

— Дед Наранхо лучше знает, — слукавил мальчик, — кого соленым тарпуном угошать, а кого... — он откусил нитку и закончил, — соленым словом.

Вечером они перекладывали пальмовые листья кры­ши, — в домик протекала вода. Старик подавал внуку длинные шершавые лианы и учил его перетягивать листья так, чтобы и просвета не оставалось.

— Будь я помоложе, — вдруг сказал старик, — я бы подал лесным людям весточку о туристах.

Мальчик не торопясь подрезал кончик лианы, поду­мал и отозвался:

— Я помоложе. А где их найдешь? Кто они?

— Они хорошие люди, — сказал старик. — Очень хо­рошие.

Работа шла к концу, когда мальчик закричал с крыши:

— Дед Наранхо. Двое вышли из белого дома. Идут к нам. Один сам мистер Клайд.

— У нас есть свое дело, Наранхо, — насупился ста­рик. — Больше нам ничего не нужно.

Мистер Клайд, один из акционеров фруктовой компа­нии и ее уполномоченный по транспортировке грузов из Ливингстона, некоронованный владыка порта и поселка, подошел к дому рыбака в сопровождении худощавого человека с коротко подстриженными усами. В этом человеке примечательного ничего не было, скорее он ка­зался тусклым. Цвет его водянистых глаз трудно было определить. Поблекшие усы одним могли казаться та­бачными, другим — седеющими. И все же смуглость кожи и испанский профиль незнакомца позволяли отнести его к гватемальцам. В особенности, когда он стоял рядом с Пирри Клайдом, молодым и элегантным американцем, в облике которого все — начиная от резко очерченного подбородка с его характерной ямкой посередине, свет­лых волос, разделенных точной линией пробора, и кончая короткими штанами для игры в гольф, — выдавало северянина.

Пирри Клайд, будто он был у себя дома, широко рас­пахнул калитку перед спутником и громко сказал:

— Вот, дон Аугусто, это и есть поместье Наранхо. Не удивляйтесь, что калитка без забора. Они все начи­нают с калитки и мечтают, разбогатев, поставить забор.

Дед с сердцем сказал мальчику:

— Карибам не нужны заборы. Незваными гостями не ходим.

— Что ты там бубнишь, старина Наранхо? — безза­ботно спросил Клайд. — И за что ты напустился на моего повара? Чем он не угодил тебе?

Старик, наконец, повернулся к вошедшим:  — Что же ты не сказал мне, что у нас гости, Наран­хо, — мягко упрекнул он внука. — И какие высокие гости! Сам мистер Клайд посетил ранчо простого рыбака.

Он повернулся к его спутнику:

— Вот вас я не встречал, сеньор...

— Сеньор Чако, — представил его Клайд. — Личный Представитель президента.

Аугусто Чако отвесил легкий поклон старику. Наран­хо пытливо всмотрелся в лицо гостя, но, встретив без­различный взгляд, пошел к двери глинобитного домика.

— Пожалуйте в дом. Наранхо, попотчуй высоких гостей.

Отпивая густой, янтарный напиток, пахнущий вино­градом и апельсиновыми рощами, Клайд снова спросил:

— Так что же плохого тебе сделал мой повар?

Морщинистый узел перекочевал с одной щеки На­ранхо на другую, заструился где-то у глаз и пошел пры­гать по лицу. Старик сжал свои тяжелые руки и, стара­ясь говорить так же безразлично, как Клайд, вздохнул:

— У нищего рыбака может не быть денег, мистер Клайд, но зато у него богатое самолюбие.

— Тебя обидело, что я люблю тарпуна, старина? Что ж тут дурного? Я действительно люблю мясо тарпуна.

Старик упрямо повторил:

— Только хозяин рыбы может назначить ей цену. Когда назначает покупатель, я не имею с ним дела.

Наранхо уходил от спора, и Клайд это ясно почув­ствовал.

— Ладно, — сказал  Клайд, — не будем  ссориться, старина. У тебя за плечами большая жизнь. Ты не рас­скажешь о ней гостю из столицы?

— Что я видел? — смиренно сказал Наранхо и, встре­тив широко раскрытые глаза внука, неприметно улыб­нулся ему. — Всю жизнь провел в этой гавани, здесь ро­дился, здесь и помру.

Глаза Чако блеснули, и Наранхо заметил это. «А ты хитрая лиса, — подумал старик, — не вздумай меня про­вести...»

— Нам говорили, старина, — осторожно сказал Клайд, — что ты знаешь удивительную историю про се­мерых смельчаков, которые пробрались сквозь джунгли.

Чако не отрывал глаз от старого кариба. От его вяло­сти и следа не осталось. Он напружинился, подобрался, взгляд его приобрел цепкость. «Эге, — сказал себе ста­рик, — вот зачем ты приплелся».

Наранхо закрыл глаза, словно что-то вспоминал, и, покачиваясь из стороны в сторону, ответил:

— Наранхо знает много удивительных историй. Мо­жет, среди них была и такая. Когда тебе пошел восьмой десяток, как вспомнишь, что слышал на пятом де­сятке...

Тут заговорил Чако:

— Нам сказали, старик, что среди этих семи смель­чаков был и ты.

— Сперва узнайте, сеньор, — сладко пропел Наран­хо, — были вообще такие смельчаки или их создала ле­генда. Сперва узнайте, сеньор: может живой человек пересечь джунгли или только сказочный человек может это сделать? А если не узнаете, сеньор, приходите к ста­рому Наранхо, — он расскажет вам, как слагаются небылицы.

Клайд и Чако переглянулись; слова старика похо­дили на правду.

— Ты знаешь много троп, старина, — прервал затя­нувшуюся паузу Клайд, — мог бы ты показать нашим туристам путь к сердцу страны? Отсюда.

— Чего проще, — протянул Наранхо. — Садись в лод­ку и загребай веслом. — Рио Дульсе приведет куда надо.

— А по суше, старик?

— По суши нет пути, — твердо отрезал Наранхо. — Так говорил мой отец. Кто надеется пробиться сквозь джунгли, — обратно не возвращается.

— Но есть же там люди... — начал Клайд.

Чако прервал его легким жестом руки.

— Я не слыхивал о людях в тропическом лесу, — отозвался старик.

Чако поднялся, за ним Клайд.

— Вот что, старик, — заключил Клайд, — ты подумай денек-другой. Время еше есть. Может быть, и вспомнишь такую тропку... А чтобы тебе не мешали подумать, при­дется у калитки поставить часового.

Глаза старика сверкнули недобро. Отойдя от дома, Чако сказал Клайду:

— Видите ли, Пирри, — психология гватемальца та­кова, что часовым его не очень запугаешь. Отставим ча­сового и лучше поищем слабых струнок у старого На­ранхо... А слежку за ним мы установим.

Если бы Аугусто Чако знал, как мудр старик... Едва за гостями захлопнулась дверь, Наранхо шепотом сказал внуку:

— Подойди ко мне, Наранхо.

Он притянул к себе мальчика и, смотря в его карие и по-детски доверчивые гляза, взволнованно продолжал:

— Я видел, что ты не поверил деду. Дед приврал. Дед отлично помнит, как он пробирался по джунглям. Но это надо забыть, Наранхо. Тебе и мне. С этими людьми нель­зя иначе. Они хотят, чтобы я провел солдат... к лесным людям.

— Чего не помнит дед Наранхо, — не помнит и внук Наранхо, — просто сказал мальчик.

— Верно, мой сильный внук, мой Наранхо. Не хочу тебя огорчать, а видит сердце — расстаться нам при­дется.

— Дед Наранхо шутит! — вскричал мальчик.

— Придется! — упрямо сказал старик. — Они не вы­жмут ничего из меня и возьмутся за тебя. А я не вы­держу твоих страданий, мальчик...

Старик оттолкнул внука и отвернул лицо.

— Куда же мне деться? — растерялся Наранхо.

— Подумаем утром. День приносит заботу, ночь ее стережет, утро отпускает.

Старик бросился на подстилку, разостланную на полу, и закутался в одеяло. День был слишком тяжел для его семидесяти трех лет. Заснуть, скорее заснуть!

—  Дед Наранхо, — донеслось до него, — я без тебя  никуда...

Старик не ответил. Но он еще долго не спал. Он слы­шал, как Наранхо возится с крючками, что-то шепчет, потом укладывается и долго ворочается с боку на бок. Когда дыхание мальчика стало ровнее, старик встал и тихонько подкрался к окну, приподнял обрывок сети, за­менявшей стекло, и высунул голову наружу.

Высунул и вздрогнул. Прямо против него, прислонив­шись спиной к дереву, стоял человек.

«Так, так, — подумал Наранхо, — мистер Клайд дер­жит свое слово».

Он опустил сеть и снова улегся. Мысли не давали покоя. А сон пришел неожиданно.

Старика и внука разбудила пальба. Мальчик подбе­жал к окну, но рука деда оттащила его.

— Там чужак, — сказал дед.

Он выглянул из-за двери. Незнакомец убрался. Ка­залось, вся гавань была охвачена пламенем, хотя горел только один белый дом. Издали было видно, как из дома выскакивают люди, спасаясь от огня. Выстрелы продол­жали греметь.

Мальчик первым увидел человека, который бежал к ним по тропинке, и легким движением показал на него деду.

— Запремся, дед Наранхо, — предложил он.

— Замком от мира не заслонишься, — спокойно отве­тил дед.

Оба всматривались в бегущего. Старик не признал в нем ночного соглядатая и с беспокойством осмотрелся. Но вокруг никого не было. Может быть, того, ночного, спугнуло пламя.

В нескольких шагах от домика бегущий остановился и коротко спросил:

— Ранчо Наранхо?

— Кто ты? — спросил старик.

— Ты Наранхо?

— Я Наранхо.

Высокий человек с хмурым лицом, которое пересекал легкий шрам, подошел, сжал руку старика, попросил:

— Зайдем в дом, если никого нет.

Старик приложил руку к губе и ткнул пальцем назад.

— Ясно, — сказал незнакомец. — Давно?

— С вечера, — тихо сказал старик. — Может, стрельба его спугнула...

Незнакомец свистнул, и несколько теней появилось вокруг.

— Обшарить ранчо, — приказал незнакомец. — Ни­кого не подпускать. Мы поговорим здесь, дон Наранхо. Можно?

Тени растаяли.

— Можно, — усмехнулся старик. — Разве я здесь уже хозяин? Кто-то часового приставил, кто-то ранчо обыски­вает...

— Мы хотим, чтоб хозяином ранчо был тот, кто его строил. — быстро сказал незнакомец.

— От кого ты пришел? — тихо, почти робко спросил старик.

— Зачем говорить, дон Наранхо, то, что и сам зна­ешь, — возразил незнакомец. — Мы их немножко разо­грели огоньком, легче бежать будет...

— Туристов? — со смешком спросил мальчик.

— Большой внук у тебя, дед, — одобрительно сказал незнакомец, — и разбирается кое в чем.

— У него сильная рука и меткий глаз, — с гордостью сказал старик. — Так что же тебе нужно от Наранхо?

— Мне нужно, дон Наранхо, чтобы ты спас жизнь тысяче гватемальских патриотов.

— Говори напрямик, — строго сказал дед, — Наран­хо не колдун. Что надо от старика?

— Чтобы ты вспомнил, как бежал с плантаций. До­рога через болото — вот что от тебя нужно.

Наранхо сказал с одобрением:

— Коршун кружит перед ударом, честный человек идет к цели сразу.

Он задумался.

— Меня уже сегодня просили об этом, — ответил он медленно. — Я сказал, что растерял свою память и свои сказки. Тебе я так не скажу, дон...

— Дон Вирхилио, — подсказал незнакомец.

— Дон Вирхилио, — повторил старик. — Скажи, чело­век из леса, что сделаете вы потом... когда вас окружат, выловят поодиночке, заставят бежать? Всюду они. Жить-то где? Воевать-то где?

— В народе, дон Наранхо, — сказал Вирхилио.

— Это ты хорошо сказал — «в народе».

И снова задумался старик.

— А внука моего возьмешь? — вдруг спросил он.

— Тяжелый у нас путь,  дон Наранхо, — с сожалением отозвался незнакомец.

— Я своего внука к легкой жизни не готовил, — за­пальчиво сказал старик. — Он не мальчик. Он солдат.

— Не могу без приказа, — признался Вирхилио.

— А насчет меня у тебя приказ есть? — сурово спро­сил старый кариб.

— Насчет тебя есть, — улыбнулся Вирхилио.

— Тогда собирайся, Наранхо, — сказал старик. — Внука и меня считай за одного, дон Вирхилио.

Он посмотрел на внука:

— Пойдешь с ними... со мной?

— Пойду, — сказал мальчик.

Так юный Наранхо стал солдатом Гватемалы.


5. МИГЭЛЯ ПОДВЕРГАЮТ ЭКЗАМЕНУ

Мигэль все еще валяется на кровати в номере пол­ковника Леона, а офицеры все еще совещаются у Фоджера.

Как все это случилось? Виноват ли он или не было другого выхода?

...Он сидел у костра с Хосе Паса, когда его вызвали к команданте. Карлос очень четко дал двум связным и ему маршрут и задание. Они знали: от того, что сказано, нельзя отступать ни на шаг. Связным предстояло остать­ся в Пуэрто, Мигэлю — передать конденсаторы для ра­ции и вернуться. Ни одного действия, ни одного визита к друзьям, — подчеркнул команданте, отпуская Мигэ­ля. — А главное — избегать явок.

Вначале все шло хорошо. В порту связные и Мигель попрощались. Анхель, пожимая руку Мигэля, напоми­нает:

— Передашь — и сразу обратно.

— Ладно, Анхель, — отводит от себя опеку Мигэль, — мы все посланы как равные.

— А ты все же слушай...

Мигэль идет по знакомым улицам Пуэрто. Сколько раз на этом перекрестке он выкликал название своей любимой газеты «Октубре»! А вот здесь была знатная потасовка: шпионы компании попытались отнять у про­давцов рабочей газеты весь тираж — номер пришел с зе­мельной реформой, ну и дрались же за него мальчишки Пуэрто! Дом с покосившейся крышей... Ну, конечно, по­мещение рабочего комитета. Сюда дядя Карлос привел Мигэля после того, как тело отца выловили в заливе... Привел и сказал:

— Будешь нам помогать. Маленький Каверра когда-нибудь заменит большого Каверру.

Может быть, пришло уже это время. Мигэль идет с серьезным поручением. Не каждого команданте посы­лает из отряда в «большую Гватемалу». Так они зовут между собой земли за партизанским лагерем. А его, Ми­гэля, послали. Значит, команданте ему доверяет.

Вот угол, где должен сидеть чистильщик. Ящик его стоит, а самого чистильщика нет. «Куда же он делся? Это против уговора, сеньор. Мы договорились в пол­день. Я не могу задерживаться. Придется обойти квар­тал».

Какой-то шум за поворотом. В былое время Мигэль кинулся бы в самую гущу толпы, растолкал всех, пер­вым узнал новость. Сейчас он обходит толпу. Он не ввя­жется в потасовку, он идет по заданию команданте.

Но краешком глаза он подмечает, как солдаты Армаса тащат отбивающуюся от них рослую мулатку. Ка­жется, Мигэль знал ее, это прачка Роха. Она обслужи­вала конторских служащих. За что ее арестовали?

— Помогите, сеньоры! — кричит Роха. — Я ничего не сделала. Я сказала только, что при старом президенте цены не так прыгали. Отпустите меня!..

Солдаты, красные, злые, не решаясь поднять глаза, пробивают себе дорогу. Роха не перестает кричать.

Мигэль возвращается к чистильщику — тот на месте.

Заметил Мигэля, подбросил вверх щетку: можно под­ходить.

— Сеньор просил передать вам свой долг... С пять­десят четвертого года... Шесть кецалей и двадцать сен­таво...

Они знают друг друга, но такой порядок.

— А я думал, за ним осталось всего три кецаля, — отвечает чистильщик, упирая на слово «три».

Но вместо монет переходят из рук в руки конденса­торы — крошечные детальки для рации.

— Привет им, — тихо шепчет чистильщик, обметая пыль с новых туфель Мигэля. — Трудно стало?

— Трудно.

— Передай. В отель съезжаются офицеры. Наши и чужие.

— Зачем?

— Кто их знает. За спиной у тебя тихо. Прощай.

Мигэль переходит дорогу. Пожалуй, пора возвра­щаться. Катер скоро отходит — моторист обещал довезти в Ливингстон. Мигэль только пройдет мимо отеля и вернется.

Лучше бы он вернулся сразу. За два дома у отеля Мигэль увидел бледного Анхеля, которого крепко дер­жали за руки жандармы. Попался! Но как? Как он мог попасться, если он только что вошел в Пуэрто и еще ни­чего не успел сделать?

Анхель видит Мигэля, с силой вырывает руку и раз­машистым движением взбивает черную копну волос.

Мигэля точно ужалили. Анхель подозревает преда­тельство. Нужно срочно передать в отряд. Но как? Через кого? Разыскать второго связного? Заодно и его уберечь! Но Мигэль даже не знает, куда он послан. Он бесцельно кружит по улицам. Вспоминает, что виделся с чистильщиком. Может быть, ему передать? Ему сооб­щить? Нет, второй раз за день подходить к чистильщику нельзя, — полиция может насторожиться. Да и кто раз­решил Мигелю болтать с чистильщиком об отряде?

Кого он знает в Пуэрто? Портовиков. Но многие ушли в отряд, компания наняла новых людей. Есть здесь Ро­сита, но она в отеле; в отель ему закрыта дорога, а к Росите особенно.

Смеркается. Не прозевать бы катер. Мигэль идет в порт, смотрит по сторонам. Кажется, в этом свайном домике жил врач. Старый добряк, он, бывало, завидит Мигэля и громко кричит: «Опять разодрал ногу, драчли­вый индеец? Приходи — йодом залью». А что, если посту­чаться к нему, попросить ночлега, а утром поискать овязного?

Тихий стук в ставни. В домике тишина. Но вот скри­пит дверь — нет, не этого домика. Соседнего. Женщина со свечой всматривается в Мигэля:

— Что тебе, мальчик?

— Я ищу врача, сеньора.

— Не найдешь. Его увела полиция. Поскорее уходи от этого дома.

Она закрыла дверь, оставив Мигэля в темноте. Маль­чик бежит в порт. Но у причала уже нет катера: поздно.

И снова Мигэль кружит по улицам. Его охватывает озноб, ему кажется, что за ним следят. Он слышит тяже­лые шаги за спиной. Спокойствие! Мигэль знает все за­коулки Пуэрто. Навстречу идет чистильщик. Заночевать бы у него, но сзади шаги. Сейчас будет барак на сваях, за ним — двор с бочками, потом — пустырь. Мигэль скользнул под сваи и услышал почти над головой резкий свист. Через минуту он уже пересекал пустырь, вышел к отелю и смешался с прохожими.

А что делать дальше? Тот, кто за ним следил, узнает его и в толпе. Пуэрто не такой уж большой. Отсидеться? Но где?

А ноги уже понесли к подъезду отеля.

Часовой с насмешкой взглянул на мальчика, но вход не преградил. Мигэль не знал, что в подъезде часовой. Отступать поздно. Нужно что-то придумать, спасти второго связного.

Он проскользнул бар, где шумели офицеры, и поднял­ся на второй этаж. Ему показалось, что мимо прошла с подносом Росита, но он побоялся ее окликнуть. Заме­тил дверь, в которую она вошла, и решил подождать. Послышались шаги — Мигэль прыгнул к оконной нише и прикрылся портьерой. Шаги приблизились и удалились.

Но так стоять тоже глупо. Он сделал шаг в сторону и опять услышал шаги. Так десятки раз пытался он вы­браться из ниши, но по коридору все время ходили люди. Наконец, решившись, Мигэль быстрыми шагами пересек коридор и прислонился к двери, за которой скрылась Росита. Поскорее отсюда! Роситу окликать нельзя.

Да и вообще — поскорее из отеля! Мигэль напустил на себя беспечный вид и, как ему показалось, громко ступая — на самом деле он шел на носках, — спустился в подъезд.

Впереди тучный, высокий мужчина — очень удобно идти, прячась за его спиной. Часовой преградил путь:

— Мы никого не выпускаем, сеньор!

— Я сотрудник Юнайтед фрут компани.

— Будь вы даже главный владелец... Приказ ка­сается всех.

— Но я же не в тюрьме, дьявол вас побери!

— Обратитесь к майору Фоджеру.

Мигэль где-то слышал это имя: Фоджер, Фоджер... Надо будет запомнить.

Толстяк поднялся наверх, и Мигэль за ним. Послед­няя надежда вылезти в окно. Он закрылся уже знако­мой портьерой и стал пробовать шпингалеты. Тугие, и поддаются со скрипом. Минутой спустя оконная рама дрогнула и начала отходить. Мигэль выглянул из-за портьеры, и ему показалось, что в конце коридора не­подвижно стоит и всматривается в него офицер. Чтобы не выдавать себя, Мигэль опять пересек коридор и, на этот раз случайно, прислонился к той самой двери, у которой уже однажды стоял. Секундой позже он по­нял, какую глупость сделал.

— Кто там? — раздался окрик.

Бежать было некуда.

— Что ты здесь делаешь? Оружие есть? — атаковал его вопросами офицер.

Потом — допрос у Фоджера, неожиданное «узнава­ние» полковником Леоном, и он уже не Мигэль, а Хусто. Он не спал, он притворялся и все слышал. Они готовят­ся окружить партизан, и у них есть свой человек в от­ряде. Они зовут его — «лесной радист».

Фоджер — тот не говорит при Мигэле о делах. Да и полковник Леон стал суше и иногда смотрит на Мигэля очень странно.

А в первый день все обернулось хорошо. Дон Леон «узнал» в нем Хусто. И Мигэль вспомнил, как в «Октубре» прохватили отца Хусто — помещика Орральде. Он подзабыл, что там говорилось, но одну деталь запомнил: часы с ягуаром.

— Ягуар ревет на дона Орральде, — выкрикивал Ми­гэль, продавая газету, — а дон Орральде ревет на всю округу.

Как это пригодилось. Подвыпивший полковник вспо­мнил ягуара. Но сейчас Мигэля ни на минуту не выпус­кают из комнаты. Выходя, полковник запирает дверь снаружи. Под окном часовой. Еду приносит солдат. Как в тюрьме. Мигэль выбрался бы, да Росита передала, что его просят задержаться. Как хочется помочь своим и хоть что-нибудь выведать!

А что выведаешь в четырех стенах? Росита больше не появлялась. Он один. О нем забыли. Не хнычь, Мигэль Мариа Каверра! Ты же знаешь, что дядя Карлос не мо­жет тебя оставить.

Щелкает ключ. Полковник и Фоджер. Держись, Ми­гэль! Это к тебе.

Нет, не смотрят. Проходят мимо. Усаживаются за стол. Вскрывают колоду карт. Мигэль слышит звук рвущейся бумаги.

— Вам сдавать, — говорит Леон. — Ты не голоден, Хусто?

— Благодарю, дон Леон. Мне приносили.

Офицеры заводят разговор об Орральде. Мигэль на­стораживается. Это неспроста. Полковник с восхище­нием вспоминает гостеприимство дона Орральде. Мигэль уже знает о кутежах этого кровопийцы — Росита опере­дила полковника.

— Начинался пир, и детей отсылали в другую поло­вину дома, — смеется полковник. — Так, Хусто?

Мигэль лихорадочно вспоминает.

— Как всегда, дон Леон. Но мне отец разрешал оста­ваться с гостями. Ведь я старший...

Они молчат — кажется, сошло.

— Не могу забыть вашу милую детскую, — умиляется полковник. — Резные кроватки, мягкие тюфячки...

— Что вы, дон Леон, — удивляется Мигэль. — Отец нарочно заставлял нас спать на жестком. Он всегда по­вторял, — присочиняет на ходу Мигэль: — «Жестко спит­ся — мягко живется».

Опять молчат. И картами шелестеть перестали. Зна­чит, вы не между собой играете, а со мною, сеньоры! Ну, выкладывайте же ваши вопросы.

— Значит, ты прямо из поместья отца? — наконец по­дает голос Фоджер.

Опоздали, сеньор. Вчера я сказал бы «да» и попался бы на крючок. А сегодня...

— Нет, сеньор. Вот уже полтора года, как отец  дер­жит меня на своих лесных выработках. Приучает к делу.

Кто-то из них двоих ударил по столу; что, не вышло, сеньоры?

— Ты говоришь, что пробыл там?..

— Полтора года.

— Превосходно, — Фоджер точно стрелял словами. — Ты жил с лесорубами, видел их жизнь, многому научил­ся. Рассказывай.

Вот он — самый трудный экзамен.

— О чем, сеньор?

— Что сплавляют по Усумасинте?

— Много чего, сеньор. Наши рабочие гонят по реке...

Только бы не перепутать название!

— ...огромные стволы маогони. Лучшей породы красного дерева не сыскать.

— Метка Орральде?

Попался! Росита не говорила о метках. Что ему ска­зать? А что, если он сам не знает! Молнией сверкнуло воспоминание: табакерка, которую ему показывал пол­ковник, — подарок Орральде, — с вензелем «О-О»: Ор-ральде-отец, Орральде-сын.

— В пути у тебя отшибло память, Хусто?

Издевается!

— Что вы, сеньор, наши стволы знает вся Гватема­ла... Выжженное клеймо с двумя буквами «О». Отец звал меня: «младший компаньон».

«Сейчас скажет медовым голосом: «Вспомни лучше». И тогда — крышка. И тогда выручайте меня, дядя Карлос, Роб, Хосе...»

Молчат! Неужели угадал? Два «о», два «о»! Как это замечательно, что «о» есть в испанском алфавите!

— Отец, верно, держит там большую охрану? — не­винно спрашивает полковник.

Не смешите меня, полковник. Это я знаю из газет.

— Господи, да ведь оттуда можно сбежать только на самолете, дон Леон. Я сам нанимал с управляющим ра­бочих за десятки миль от выработок — в Чиапас, и мы сажали их в самолеты. Сбежать в болото или непроходи­мый лес — кому это охота?

Фоджер идет в атаку:

— Как же ты ушел оттуда?

Кажется, Мигэль немножко увяз в болоте.

— За мной прилетел управляющий.

— Где управляющий?

— Самолет попал в аварию. Дон Ильдефонсо раз­бился. Я чудом уцелел.

— Где это было?

— Под Кобаном.

Шепот. Полковник выходит. Ясно, — Фоджер послал его навести справку.

— Ну, а теперь Хусто, — грубо говорит Фоджер и стаскивает Мигэля с кровати, — когда мы с тобой одни, выкладывай свое настоящее имя.

— Хусто Мариа Орральде-и-Лопес, — быстро отве­чает мальчик.

Это был блестящий контрудар. Мигэль сделал вид, что Фоджер интересуется его полным именем. Фоджер растерялся. От мальчишки такого притворства ожидать трудно.

— У тебя звучное имя, — сказал он, чтобы скрыть за­мешательство.

— Наш род идет от первых испанских переселенцев, сеньор, — гордо говорит Мигэль. — А дед матери...

Но Фоджер его останавливает:

— Черта мне до твоего деда. Слушай, Хусто, ты хо­тел бы расправиться с теми, кто захватил сеньора Ор­ральде?

Что он еще говорит? Неужели допрос никогда не кон­чится!

— Это мое самое большое желание, сеньор.

— Сейчас мы тебе это устроим, — с усмешкой гово­рит Фоджер.

Стремительно входит полковник.

— Мальчик мой... Мы заставили тебя пережить не­приятные минуты. Это подлинный Хусто, Генри. Я только что звонил в аэропорт. Авария под Кобаном зарегистри­рована. Среди жертв есть и дон Ильдефонсо.

«Спасибо, дядя Карлос. Вы угадали, они и об этом спросили. Но что от меня хочет Фоджер?»

Полковник подходит к Мигэлю с распростертыми объятиями.

— Одну минуту, полковник, — останавливает его Фоджер. — Хусто желает отомстить за отца. Удобный случай. Девка, что вчера пела, связана с партизанами. Держи пистолет, Хусто. Он заряжен. Сейчас мы пригла­сим ее... У тебя не дрогнет рука?

У Мигэля дрожит рука, дрожит шея, дрожит голос.

— Н... нет, сеньор, не дрогнет.

Фоджер дергает за шнурок звонка и впивается своим скользящим взглядом в лицо Мигэля.

Выдержи взгляд этого удава, Мигэль. Вспомни, что твои товарищи сидят у костра и доедают последние кро­хи. Вспомни, что их хотят поймать в ловушку. Вспомни Руфино. И что ты самый храбрый мальчишка в Пуэрто, — тоже вспомни. И тогда маленький пистолет не покажется тебе пудовой гирей. И тогда взгляд удава не пригвоздит тебя к месту.

«Но ты, Росита? Как ты попала в их лапы? Или это я виноват в провале?.. Что бы вы сделали на моем ме­сте, команданте? Сослались на усталость? Отбросили пистолет? Выстрелили в удава? Все плохо. Но ведь мож­но выстрелить в Роситу и не попасть... С пяти шагов? Не поверят. Но я вас заставлю поверить, пусть вас со­жрут москиты!»

И, когда распахнулась дверь и Фоджер громко за­кричал: «Пали!» — Мигель выстрелил в закрытую поло­вину двери и, не слыша щелкающего звука курка, не слыша хохота Фоджера, отшвырнул пистолет, яростно набросился на стоящую в дверях напуганную горнич­ную, заменившую Роситу, втащил ее в комнату и при­нялся нещадно колотить руками и ногами. Как ему хоте­лось петь и кричать, и смеяться! И умолять девушку о прощении! И сказать ей, как это хорошо, что она не Росита!

И, когда его оттащили, он продолжал выкрикивать... не ласковые слова, нет — ругательства, оскорбления, размахивать руками, топать...

— Красная зараза! — кричал он. — Вы вернете мне отца, или я подожгу все ваши ранчо. Скотская порода!

Горничную вытолкнули.

— Успокойте мальчика, — сказал Фоджер, подбирая пистолет с пола. — Я ошибся.

Он ударил Мигеля по плечу:

— Чудак! Пистолет был не заряжен. Но я тебе дам возможность отомстить за отца. Ты поедешь с нами, Хусто!

И, насвистывая, он вышел из номера.

Мигэль бросился на кровать и уткнулся в подушку.

— Дон Леон, — простонал он, — мы вырвем отца из их рук. Вы поможете это сделать?

Полковник погладил мальчика. — Успокойся, Хусто. Что бы ни случилось, я заменю тебе отца. Отныне мой дом в столице — твой дом.

«Очень мне это нужно, вешатель!» — хотелось ска­зать Мигэлю, но вместо этого он сказал очень вежливо, как и подобает потомку старинного испанского рода:

— Благодарю вас, полковник Леон. Вы настоящий рыцарь.

А когда Мигэль остался один, в первый раз за мно­гие годы он по-настоящему разревелся.

Не будем судить его строго. Не каждого мальчишку Пуэрто подвергают такому суровому экзамену.


6. СТАНЬ СВОИМ В ДОМЕ ПОЛКОВНИКА

Мигэлю разрешили свободно разгуливать по отелю, но к Фоджеру больше не приглашали. Полковник при­ходил от Фоджера хмурым и к бутылке прикладывался реже.

— Они пощипали нас в Ливингстоне, — сказал он как-то со злостью. — Тем хуже для них. Значит, они где-то близко...

Больше он не возвращался к этому, но Мигэль понял, что партизаны нанесли по карателям удар.

Полковник носил планшет, в который Мигэлю очень хотелось сунуть нос, но случай не подходил. Однажды они ужинали вместе; полковник торопился на очередное совещание и, прихлебывая кофе, водил толстым паль­цем по плану, который достал из планшета. Мигэль вы­тянул шею и чуть не вскрикнул от удивления — по ха­рактерным изломам черной жирной линии он узнал Рио Дульсе: в ее правый берег упирались стрелки, плавной дугой они прорезали лесной массив и смыкались.

Срисовать этот план? Кто же позволит? Мигэль подо­гревал кофейник — полковник предпочитал кофе, обжи­гающий рот — и как бы невзначай рассыпал несколько спичек. Подбирая их, Мигэль придал им направление стрелок и постарался расположить на таком же расстоя­нии. Как только полковник вышел, Мигэль взялся за карандаш и на обрывке газеты скопировал свой спичеч­ный план. Скопировал,  и вдруг вскрикнул — маль­чику показалось, что на его рисунке стрелки поставлены выше по течению, чем у полковника. Зато сходились они, как на плане: у овала, усеянного кавычками. Что это за овал, — Мигэль не знал, но на всякий случай тоже на­нес кавычки.

Клочок газеты он засунул под блузу.

Кому передать свой чертеж? Всюду чужаки. Поль­зуясь завоеванным положением, он исследовал плани­ровку отеля, знал все входы и выходы, но в разговоры ни с кем не вступал. Его должны были найти, и он тер­пеливо дожидался.

Роситы в отеле не было — он понял сразу. Чутье подсказывало, что она не в руках армасовцев. Иначе бы полковник брякнул об этом. Новая горничная сторони­лась и боялась мальчика. Больше она не заходила. За­казываемые с вечера закуски приносил кельнер бара. Кельнер был вежлив, но Мигэля как будто не замечал. «Они меня принимают за армасовца», — решил мальчик. Больше всего он боялся встретить знакомых, которые могли окликнуть. Но после того как полковник показал Мигэлю фотографию, на которой он был заснят со всеми домочадцами Орральде, и Мигэль с удивлением узнал в худощавом большеглазом мальчике, стоящем рядом с помещиком, самого себя, — тревога рассеялась: бывает же такое сходство!

Он присматривался к постояльцам гостиницы, кото­рая носила звучное имя Дель-Норте, но не находил в них ничего такого, ради чего стоило бы заводить зна­комство.

«Почему наши со мной не связываются?» в деся­тый раз спрашивал себя мальчик и не находил ответа.

Так прошло двое суток. К вечеру третьих кельнер, придя за посудой — Мигэль был в номере один, — словно невзначай сказал:

— Будь у меня столько свободного времени, как у сеньора Орральде, непременно брал бы уроки англий­ского.

Мигэль высокомерно посмотрел на кельнера, как бы удивляясь его фамильярности, и тот легкой, почти сконфуженной улыбкой попросил извинения. Уходя, он заметил:

— Знаете, сеньор, редко оказываешься соседом та­кого знатока английского, как мистер Кенон. Говорят, он очень добр — строгости его не следует опасаться.

Мигэль собирался пожаловаться полковнику на пани­братский тон кельнера, но внезапно услышал:

— Пока мы здесь, не продолжить ли твои занятия английским, Хусто?

Мигэля бросило в жар: первый же разговор с учите­лем — и его разоблачат. Но кельнер говорил, что Кенон добряк. И словно просил согласиться. Зачем?

Мигэль промолчал, но в этот же день полковник по­знакомил мальчика с мистером Кеноном.

— Сын моего большого друга дона Орральде, — пред­ставил его полковник, — мечтает взять несколько уроков у такого великолепного лингвиста, как вы, мистер Кенон.

Гибкий худощавый человек острым и не очень добро­желательным взглядом осмотрел Мигэля.

— Не знаю, не знаю, — сказал он мягко, почти бар­хатисто. — Я не собираюсь засиживаться в Пуэрто.

— Мы вскоре предоставим вам возможность продол­жить свое путешествие, — засмеялся полковник. — А пока я просил бы вас взять под опеку моего протеже.

И он оставил их вдвоем.

Узнав, что Мигэль знает только несколько обиход­ных английских фраз и портовых терминов, мистер Кенон протер свое пенсне и задумчиво сказал:

— Странно, странно. В такой богатой семье, как ваша, мистер Орральде, детей обычно обучают языкам с детства.

Мигэль побледнел. Он сделал просчет. И зачем только он послушался кельнера?

— Лучше нам не позорить вашего отца, — заметил лингвист. — Если меня спросят, я мог бы сказать... гм... что вы подаете надежды. Только не вздумайте ще­гольнуть своим произношением — оно у вас не постав­лено, мистер... э... Орральде.

Мигэль решил, что с него хватит. Никаких уроков. Но на другой день сеньора дежурная по этажу пригласила дона Хусто в гостиную: его ждет приезжий ученый.

— Вы опаздываете, — строго сказал мистер Кенон. — Я привык к более аккуратным ученикам.

Он склонил голову набок, словно к чему-то прислу­шиваясь, и вполголоса сказал:

— Пока я кое-что буду рассказывать, мистер Ор­ральде, вам придется повторять дифтонги, которые мы изучали вчера.

И, отбивая ногой в такт монотонным интонациям Ми­гэля, мистер Кенон тихо заговорил:

— Вы вошли в свою роль, мистер Орральде, и в вас трудно узнать мальчика, которого я видел вместе с одним моим другом в Пуэрто с полгода назад. Повторяйте дифтонги — прошу вас, повторяйте их тщательнее... Так, так. Еще раз. Примите добрый совет, — продолжал он с улыбкой, — не настраивайте себя на то, что вы скоро окажетесь со своим старшим другом. Вы увидите его, но не очень скоро, мистер Орральде. Разве вам не хоте­лось бы помочь своему другу и многим своим друзьям, если удобный случай сделал вас компаньоном таких высокопоставленных лиц, как полковник Леон?

Мигэль резко сказал:

— О чем вы толкуете, сеньор? Вы путаете меня с кем-нибудь. И потом... Мы вам платим за дифтонги, а не за советы. Вот!

— Отлично, отлично, — засмеялся мистер Кенон. — Я еще раз убедился в том, что вы сумеете помочь своим друзьям. Что ж, если дифтонги вам так понравились, займемся ими.

Ночь была бессонная. Мигэль видел кошмары. То ме­рещилось, что мистер Кенон подослан Фоджером и сей­час докладывает американцу о своих наблюдениях. То он испытывал странное доверие к этому человеку, и тогда его бросало в жар: неужели его решили здесь оставить?

К утру у него созрел план действий, и он прохажи­вался по коридору, поджидая кельнера. Увидев его из­дали, сделал вид, что встретил случайно, и грубовато сказал:

— Эй, сеньор. Кого вы мне подсунули в учителя? Я вынужден буду сегодня пожаловаться майору Фоджеру на вашу бесцеремонность.

Кельнер взглянул на мальчика и прошел мимо. Лицо его побелело. Через несколько минут сеньора дежурная пригласила Мигэля в гостиную, где знатный приезжий ожидал своего ученика.

Кенон был взволнован, но голос его звучал еще бар­хатистее.

— Мистер Орральде, — укоризненно сказал он, — вы мною недовольны?

— Кельнер успел сообщить вам? — дерзко бросил мальчик. — Значит, вы и впрямь сговорились?

— Ты умница, — засмеялся Кенон, склонив голову набок. — Карлос зря боялся за тебя.

— Что вы говорите, мистер... мистер...

— Кенон, — подтвердил ученый. — Ты заставляешь меня разговориться... Меня, — подчеркнуто сказал он, — знатока пятидесяти четырех диалектов, шести язы­ков  двадцати стран земли...

— А в доме Орральде, — радостно вздохнул маль­чик и улыбнулся первый раз за несколько суток, — обу­чали всего трем языкам.

Цифры сходились!

— Значит, мы можем продолжать наши занятия? — предложил Кенон.

— Ого, еще как можем!

Понизив голос, Кенон шепнул:

— Скажи, а если бы они вздумали устроить тебе еще одну проверку?

— Я буду стоять на своем.

— Тогда запомни. Тебе собираются дать очную став­ку с приходским священником из фамильной церкви Орральде.

Вспоминая то, что услышал от Роситы, мальчик отве­тил:

— Хусто с трудом загоняли на молитву.

Кенон улыбнулся:

— Смотри, не отступи.

Группа Фоджера заканчивала последние приготовле­ния к отъезду: прекратились бесконечные совещания, перестал прибывать поток связных. Наконец офицеры начали сверять часы и чистить пистолеты.

И вдруг Мигэля пригласили к Фоджеру. Полковник Леон сказал, что пойдет вместе с мальчиком.

— Мы сейчас решим, что с тобой делать дальше, — хмуро пояснил полковник.

У Фоджера находился человек в черной сутане. Ми­гэль почувствовал себя, как на раскаленной сковородке: вспомнился разговор с Кеноном. Лихорадочно забилась мысль: падре оттуда. Но как мог узнать Кенон, что он здесь появится? Офицеры молчали, священник загадочно улыбался. И Мигэль решился:

— Здравствуйте, реверендо[21]  падре, — негромко на­чал он, — как приятно встретить хоть одного человека из родных мест!



Тайной владеет пеон

И произошло чудо:

— Ты узнал меня, Хусто Мариа Орральде-и-Лопес? — мягко пропел падре. — Я не поверил бы в это, зная, что ты...

— Редко исповедывался? — засмеялся мнимый Хусто Мариа Орральде-и-Лопес. — Вы правы, падре. Тетка Франсиска меня часто драла за уши за то, что я вместо молитвы объезжал диких скакунов. Но зато я обещаю вам, как только вернусь в свой дом...

— Не обещай всевышнему то, в чем сам не уверен. — покачал головой падре. — А ты все такой же, только подрос немного. Мы не виделись полтора года...

Падре повернулся к Фоджеру:

— Да, это Хусто, майор. Я возвращаюсь в свой при­ход и могу захватить мальчика.

— Благодарю вас, падре, — ответил Фоджер. — Ху­сто решит этот вопрос с полковником. Он может поехать с вами или с нами, если пожелает.

Полковник Леон вышел с мальчиком и вздохнул:

— Фоджер никому не верит. Он помешался на про­верках. Но я рад, что он разрешил тебя взять в экспе­дицию. Поедешь или дождешься меня в столице?

— Не знаю, — сказал Мигэль. — Я хотел бы разы­скать отца...

Он оставлял себе лазейку для решения.

— Что ж, обдумай. Сегодня ты берешь последний урок, — мимоходом закончил полковник. — Передай это маленькое вознаграждение мистеру Кенону вместе с моей признательностью.

Кенон небрежно засунул пачку долларов в карман и выслушал сбивчивый рассказ Мигэля. Мигэль требовал, чтобы его забрали из этого логова. Еще одна рожа свя­тоши — и он может сболтнуть лишнее. А что, если бы падре оказался не таким подслеповатым?

— Падре отлично видит, — строго сказал Кенон. — Только он вовсе не падре, он наш человек. Мы хотим, чтобы тебе доверяли. Больше не задавай вопросов. Не отвечу.

Помолчали.

— Но я хочу быть с дядей Карлосом! — воскликнул Мигэль. — Со своими!

— А разве ты не со своими? Разве ты не делаешь с нами общее дело?

Кенон и Мигэль прогуливались по коридору, как бы дружески беседуя. Кенон не терпел бесед в номерах, где, по его словам, больше звукозаписывающих аппара­тов, чем воздуха.

— А если завтра появится в столице Орральде, — с вызовом бросил Мигэль, — он тоже узнает во мне Ху­сто?

— Орральде не появится в столице, — сухо сказал Кенон. — Он вообше не скоро где-нибудь появится. Ради тебя ему обещали сохранить жизнь, но полгода его про­держат у себя верные люди... Даже если отряд будет разбит.

— Разбит? Что вы говорите, мистер Кенон! Как это может быть? В лесу столько дорог...

— Сколько и стрелок на твоем плане.

Мигэль промолчал. Пришло отчаяние. «Не может быть, чтобы они не спаслись. Команданте, я же тебе как сын. Хосе, мы клялись на верность. А меня нет с вами».

— Подожди горевать, — тихо сказал Кенон. — Они еще живы и сильны. И, если они спасутся, они вспомнят и план, добытый Хусто, и все, что он узнал в этом отеле...

— Хусто, Хусто, — прошептал мальчик и неожиданно увидел перед собой другую опасность. — Но есть же на­стоящий Хусто. Он появится, и тогда...

— Настоящего Хусто нет в живых, мальчик. Это был сущий дьявол и, как две капли воды, походил на отца. Его последняя выходка разъярила лесорубов. Не вышел в свою смену сплавщик — младший Орральде поджег его хижину и спалил всю семью сплавщика... Ты мо­жешь не бояться встречи с Хусто.

— А родня?

— Она ненавидела обоих Орральде. Их не очень-то будут искать. Притом, все они далеки от столицы. Нако­нец, у тебя отличный покровитель, друг самого прези­дента.

— Значит, вы советуете мне поехать в столицу?

— Менее подозрительно поехать с полковником. Но боюсь, что это будет не по твоим силам, мальчик.

— У меня хватит сил.

— Увидеть останки отряда? И изобразить при этом радость на лице?

— Я многому научился за эти дни, — тихо сказал Мигэль. — Я вытерплю.

— Тогда лучше поезжай с ними... Последнее пре­достережение: избегай встречи с пленными, которых за­хватят каратели. Тебя могут назвать по имени.

— Мои друзья? Никогда!

Кенон шепнул:

— Но ведь ты помнишь, что Анхеля предали.

Навстречу шел полковник, и Кенон громко загово­рил:

— При произношении этого дифтонга губы склады­ваются в щель... Добрый день, мистер полковник. Я доволен вашим протеже, — как важно, когда с детства заложены прочные основы...

— Да, да, — одобрительно откликнулся полковник.— А пеоны хотели лишить наших детей блестящего воспи­тания.

— О, вы, вероятно, имеете в виду режим Арбенса, полковник? — любезно осведомился Кенон.

— Именно так. Режим заигрыванья с босяками. Мы действуем прямее: кнут — пеону и петля — бунтарю.

И, весело расхохотавшись, он откозырял Кенону. Глядя ему вслед, Кенон с яростью сказал:

— Диктатор Убико в свое время заявлял, что, если и уйдет с президентского кресла, то уйдет по колено в крови. Эти уйдут по шею в крови. Но они уйдут, Ми­гэль, — первый раз он назвал мальчика по имени, — раз­рази меня гром, если они не уйдут.

— Пусть я захлебнусь на самой высокой волне, если будет не так! — подхватил Мигэль.

— Мы будем следить за тобой и мы разыщем тебя. Если к тебе обратятся от имени сеньора Молина, знай, что это друзья. А теперь пора и мне, мальчик.

— Мы еще увидимся?

— Здесь — нет. В столице — быть может.

— С кем мне поддерживать связь?

— Никаких связей. Стань своим в доме полковника. И последнее: Карлос Вельесер просил тебе передать, что ты хорошо держался, Каверра.

Так они расстались.

Мы еще успеем проследить за судьбой Мигэля. А теперь, хотя это и трудно, попробуем выбраться из отеля вместе с мистером Кеноном. Полковник Леон лю­безно предоставил в его распоряжение легковую машину, и, как только офицеры снялись с места, сел в машину и Кенон.

Он знал, что прислуга отеля будет говорить о нем как о щедром постояльце, — Кенон не скупился на чае­вые. Но он дорого бы дал, чтобы узнать, — говорят ли о нем офицеры? Они не обошли его молчанием. Еще на­кануне отъезда Фоджер спросил полковника:

— Если не ошибаюсь, Кенон — гватемалец. Вы справ­лялись о нем?

— Его отчим родом из Филадельфии. Кенон до на­шего прихода служил переводчиком и вел английский для детей служащих компании. Агентство Юнайтед фрут дало о нем лучшие рекомендации.

Итак, мистер Кенон едет в машине. Куда? Шофер-американец равнодушно смотрит сквозь ветровое стекло.

— Подкиньте меня к морю, Джо, — говорит Кенон. — Я люблю соленый воздух.

Седок явно не расположен к беседе, и Джо с удоволь­ствием высаживает его на берегу.

Стихает шум мотора, и Кенон остается один. Нако­нец-то! Можно расстегнуть манишку, сесть на камень и свободно подышать морским воздухом.

Волна подкатилась к самым ногам Кенона и с шипе­нием побежала назад, как бы приглашая взглянуть на залив.

Он и впрямь красив, залив Аматике. Не беда, что смазочные масла, смола загрязняют его прибрежные воды. Не ими красив залив и не белыми судами флота компании, вывозящими отсюда щедрые дары гватемаль­ской природы.

Он красив своими рабочими людьми, которые слажен­ным и четким ритмом придают ему движение и живость: их смуглые гибкие тела мелькают между конвейерами, в кабинах портальных кранов, на широких трапах. Золотые люди! За день они перебрасывают между бере­гом и судами столько грузов, что их хватило бы на две Гватемалы, а они не могут прокормить и своих детей.

Он красив, залив Аматике, не кварталом прибрежных коттеджей, в которых поселились заправилы компании и чиновничья знать. Он красив пестроткаными накидками и рубашками, которыми жены портовиков прикрывают щели своих убогих хибарок со стороны моря. Янтарные, парчово-желтые, темно-зеленые, полосатые, клетчатые, звездчатые — эти шедевры гватемальских ткачих состав­ляют восхитительную гамму цветов, достойную сопер­ницу самой сочной радуги. И сердце потянется к этому гигантскому ковру, а не к вычурным белым коттеджам.

И, конечно, он красив своей волной. Есть много кра­сивых бухт, но ни в одной пенящаяся, искрометная волна, раскрывающаяся, как тигр в момент прыжка, и готовая обрушиться на берег, не пронизана таким изум­рудным потоком лучей. И трудно найти еще одну бухту, где вода, набежав на берег, так гулко застонет, про­шуршит, вскипит в мелкой гальке и с глубоким вздо­хом унесется обратно в море. Ведь не зря говорят в Пуэрто, что в день получки волна бурлит и негодует вместе с докером.

Да, человек, сидящий на берегу, умеет любоваться морем. Но вот он встает, поднимает свой саквояж и медленно бредет в  сторону пестротканых накидок. Что интересует мистера Кенона в этих лачугах? Сюда не водят туристов, здесь нечего показывать, кроме мозаики из щепок, жести и листьев; не они красуются на рекламе Юнайтед фрут компани, которая якобы поселяет своих рабочих в изящных комфортабельных домах.

Тайной владеет пеон

Но, оказывается, мистера Кенона здесь ждут, мозо­листые руки сжимают его, усталые глаза приветствуют, запекшиеся от зноя и пыли губы шепчут: «Салют, компаньеро[22] Ривера! Нам сюда!». Сюда — это значит сквозь лачугу в соседний дворик, в узкое пространство между забором и сараем, еще в одну лачугу, где десяток самых испытанных  рабочих  бойцов  ожидает товарища  из центра.

У всех один вопрос:

— Жива ли партия?

— Живее дона Кастильо, — отвечает Ривера и вызы­вает дружный, хотя и приглушенный смех портовиков.

Ривера рассказывает о том, как борется в условиях подполья Гватемальская партия труда, как срывает мно­гие замыслы армасовцев. Потом он переходит к местным делам.

— Видели катера с офицерами? — спрашивает он.

Конечно, они видели и догадываются об их маршруте. Чем они могут помочь? Укрыть своих товарищей они всегда готовы. Но пробьются ли лесные люди?

Да, пробьются. Ривера не может большего сказать. Только несколько человек партия разрешила осведомить о контроперации отряда. Он не может даже сказать, куда они будут пробиваться. И это пока тайна. Но помочь им можно и нужно.

— Говори, что нужно делать. — Высокий портовик наклонился вперед, лицо его выдает усталость, но глаза светятся молодо.

— Нужно немедленно сделать такое, — размышляет вслух Ривера, — чтобы они перебросили войска сюда. Нужно приготовить армасовцам в Пуэрто такой сюр­приз, чтобы приковать все внимание правительства и американских штабистов. Лесным людям будет легче выходить из кольца.

— Мы увидим Карлоса? — тихо спрашивает юноша, что сидит на корточках перед Риверой.

Как объяснить портовикам, что они должны сейчас не вспоминать это имя? Как объяснить рабочим, что ра­бочего вожака на время нужно считать погребенным в болоте?

— Пусть ваш сюрприз, — неохотно говорит Ривера, стараясь не встречаться взглядом с портовиками, — бу­дет достоин памяти Карлоса Вельесера.

Люди встали ошеломленные. Хотелось сорвать с себя шляпы, платки, растоптать их, пронзительно крик­нуть... Что говорит этот человек? Карлос жив. Он жив и будет бороться. Его надо спасти.

— Ты говоришь что-то не так, компаньеро, — раз­дался глуховатый голос из дальнего угла. — Такие сюр­призы нам не нужны. Надо думать о живом человеке, а не о поминках...

— Кто говорит о поминках! — прервал его Ривера. — Или вы думаете, что партия не любит Карлоса, как сына, не ценит, как лучшего бойца? Но если партия просит рабочих вожаков Пуэрто провести армасовцев и для чего-то нужно, чтобы имя Карлоса не упоминалось в списке живых, — можете вы, упрямые души, сделать это для партии и... для нашего Карлоса?

Люди заулыбались.

— Вы заставили меня сказать больше, чем я мог, — со злостью сказал Ривера. — Плохо, если у кого-нибудь из нас язык привязан ниткой, а после кружки рома отвя­зывается.

Тот же глуховатый голос сказал:

— Таких здесь нет. А партии передай — сюрприз бу­дет!


7. ПРИГОВОРЕННЫЕ К ЖИЗНИ

Хосе Паса помешал маисовую кашу, о чем-то поду­мал и бросил в котелок стручок перца. Раздался друж­ный смех.

— Некуда больше деть, — объяснил Хосе. — Маис кончился. И фасоль на исходе.

Он подсел к товарищам, и люди подвинулись, чтобы дать ему место в кругу. Последний партизанский при­вал...

— Скучаешь по своему делу, Чиклерос? — спросил Мануэль.

Длинноногий костлявый парень, прозванный в отряде Чиклеросом (чиклеросом — сборщиком смолистой мас­сы — он был и по профессии), мечтательно сказал:

— Мне бы Кастильо Армаса сюда... Я бы его поло­сочками разделал, как саподилью.[23]

— За что невзлюбил Армаса? — усмехнулся Мануэль.

— А за что мне любить эту вашингтонскую куклу! — быстро ответил Чиклерос под смех товарищей. — Ты знаешь, каков наш труд...

Он подскочил к ближнему дереву, быстрым движе­нием опоясал его длинным шарфом, связал концы, под­тянулся до первого сука, уперся пяткой о ствол и вдруг откинулся назад. Могло показаться, что он свалится. Но шарф держал. А Чиклерос, повиснув в воздухе, выхватил нож из-за пояса, ловко им орудуя, сде­лал косой надрез коры, обнажив желтое тело лесного гиганта.

— Вот так стоишь по двенадцать часов в сутки, — сказал Чиклерос, возвращаясь в круг. — Тащишься по колено в грязи от дерева к дереву. Ноги сводит, лихо­радка трясет. А ты все тащишься и высматриваешь дерево покрупнее. Наняла нас компания. Весь дождливый сезон провозились. За чикле самолет обещали прислать. И расчет тут же учинить. А вместо самолета прискакал на лошади капатас и сказал, что мы можем чикле к чер­тям повыбрасывать — транспорта не будет, компания, нож ей в глотку, решила поискать чикле подешевле. Я и еще трое отправились в главную контору. К побережью. Девять суток пробирались. На десятые нас в тюрьму по­садили.

— За что? За что? — раздалось в кругу.

— Управляющий ждал нас с жандармами. Выдал за партизан, ослиный хвост. Тогда-то мы и узнали: Арбенса больше нет, а есть Армас. «Президент Армас вам про­пишет!»— орали жандармы. В камере умные люди объяснили, что нас спрятали от репортеров. Вот как! У них войско, жандармы, пулеметы, а четырех чиклерос испугались. Одна нам оставалась дорожка — сюда.

Подал голос сосед Чиклероса, молчаливый индеец из-под Санто-Томаса.

— Тридцать мужчин у нас в селении, — сказал он певуче. — И все путешествовать любят. Натянешь на себя мекапаль,[24] нагрузишься глиняными горшками и идешь смотреть, как живут соседи. Ближние и дальние. Я доходил до столицы.

— Крепко зарабатывал на горшках? — лукаво спро­сил Чиклерос.

— Ни сентаво, — ответил индеец при общем смехе. — Мы не за выручкой шли. Мы жизнь смотрели. Мы многое знали. Люди Армаса ворвались в наше селение, а нам приказали остаться. Мы не любим сидеть на месте. До­ждались ночи и ушли. Они спалили наше селение. Жен­щин и детей разогнали. Глупые люди, — они нажили себе еще тридцать врагов.

Каша закипела.

— Уже падает Крест,[25] — сказал кто-то, намекая, что пора начать трапезу.

К очагу подошли карибы — старик и мальчик. Оба были в чистых полотняных рубахах и соломенных шля­пах с черными лентами. Этих людей не знали в отряде, но видели, как они выходили из палатки команданте, и вежливо пригласили к трапезе. Хосе попробовал кашу, добавил соли, помешал, бросил горстку в свою миску и протянул старику. Тот покачал головой.

— Не отказывайся, — нетерпеливо сказал Хосе. — Больше угощать тебя не придется.

— Наранхо, — обратился старик к внуку, — я тебе говорил, какие лесные люди...

Он с поклоном взял миску, разделил и без того ма­ленькую порцию между внуком и Хосе:

— Молодости нужна сила, — сказал он. — Сила и дружба. Присмотрись к моему Наранхо, щедрый сеньор, он достоин твоей дружбы.

Хосе и Наранхо уселись рядом. Миски с маисом по­шли по цепи и мгновенно опустели. Тогда все посмотрели на партизана в коричневой шерстяной куртке и крас­ных штанах. Очередь рассказывать была его.

— Я издалека, — сказал партизан. — Из Науаля. Это возле Солола — только выше. К нам не добраться ни машиной, ни верхом. Науальцы не любят гостей. А еще больше не любят спиртного. Пьяных у нас порют. Армасовцы заставляли нас покупать ром и виски. Мы выгнали лавочников. Тогда они пригнали солдат. Старики оста­лись. Молодые ушли.

Сосед науальца — очень высокий мужчина, с быст­рыми, нервными движениями, опоясанный несколькими пестрыми шарфами — встретил выжидающие взгляды соседей, но продолжал молчать.

— Не нарушай очереди, Артуро, — прервал затянув­шуюся паузу Мануэль, — расскажи, что привело тебя в отряд.

— На дьявола нужны эти излияния, — пробормотал Артуро. — Я пришел потому, что пришел. Только дурак будет думать о вчерашнем дне в этой крысоловке, куда нас загнали.

— Кто же тебя загнал сюда, Артуро? — раздался спокойный и певучий голос.

В круг сел Карлос Вельесер. Он взял протянутую ему миску и попробовал кашу.

— Великолепно сработано, — похвалил он Хосе, — жаль, что последняя, — и задумчиво произнес: — Значит, науальца выгнали из Солола армасовцы... А что увело из дома тебя, Артуро?

Он с аппетитом пожевал и вдруг отложил ложку.

— Когда люди вручают друг другу жизни, как мы, — сказал Карлос, пристально всматриваясь в Артуро, — они вправе знать, кто ты, откуда и что думаешь делать дальше.

Артуро истерично крикнул:

— Дальше? И это говоришь ты, команданте, знаю­щий, что дальше пути нет. Мы попались... попались в западню, как простофили, а команданте жует кашу как ни в чем не бывало и предлагает нам плести сказки. А я жить хочу, а не подыхать!

— Замолчи! — крикнул Мануэль. — А мы не люди? Только ты один хочешь жить?

Науалец бесстрастно сказал;

— Если Артуро не готовил речь, — можно выпороть, если готовил, — можно расстрелять.

— Что? Меня? — закричал Артуро.

Он хотел ударить науальца, но увидел осуждающие взгляды товарищей, что-то крикнул, швырнул миску о землю и бросился бежать. Деревья его скрыли.

— Ты произнес суровое слово, Диего, — сказал Кар­лос науальцу.

— Науальцы не любят трусов, — пожал плечами Ди­его, и его губы искривились в усмешке. — Пусть ищет утешения у женщин. Мы пришли сюда воевать, а не лить слезы.

— Мы пришли воевать за человека, за его счастье, — возразил Карлос. — Артуро тоже человек...

— Глиняный человек, — вставил индеец из-под Санто-Томаса.

— Но человек, — настойчиво сказал Карлос. — И он полтора десятка лет гнул спину на кофейных планта­циях Ла Фрутера.

Водворилось молчание.

— Сбор к ночи, — сказал, наконец, Карлос.

Он нашел Артуро на опушке. Артуро лежал под де­ревом и смотрел на небо. Легкие облака проплывали над ним, и он внимательно следил за их бегом. Карлосу даже показалось, что он улыбается. Карлос присел ря­дом и дружески спросил:

— В бою ты вел себя молодцом, Артуро. Что случи­лось сейчас?

— Не играй со мной в прятки, Карлос. Бой кончился. Остается ждать, пока армасовцы прихлопнут крышку ящика.

— Бой не кончился, — сказал Карлос.

Артуро бросил на него недоверчивый взгляд и снова уставился в небо.

— Ты ждешь подкрепления, мой команданте?

— А ты стал задавать лишние вопросы, Артуро. Да, скажи, почему тебя так заинтересовала судьба Мигэля? Ты знал его раньше?

Артуро с изумлением посмотрел на Карлоса.

— Бог мой, команданте... Разве нельзя спросить о мальчишке, который вынес тебя из боя?

— Тебя? Мигэль? Где это было?

— В устье Рио Дульсе, мой команданте.

— Кто подтвердит?

— Зачем? Мигэль помнит, да его нет. Санитар... Впрочем, его шлепнуло пулей.

Карлос задумался.

— Ты бежал с плантации. Где ты скитался до отряда?

— В Ливингстоне, мой команданте. Меня приютили контрабандисты.

— Да, я это слышал. И, конечно, нет ни одного чело­века в порту, который знал бы тебя...

— Я не понимаю, команданте...

— Чего там понимать, — с досадой сказал Карлос, — люди хотят узнать тебя лучше, ты отмалчиваешься. А то, о чем говоришь, никак не проверить.

— Смерть нас проверит, команданте, — усмехнулся Артуро.

— А я думаю — жизнь.

Карлос легко поднялся и приказал:

— Никуда не отлучайся. Можешь понадобиться.

Тревога подступала все ощутимее. Один за другим возвращались дозорные. По тому, как они проходили мимо бойцов отряда, ни слова не говоря, плотно сжав губы, изможденные и растерянные, люди понимали: сол­даты карателей близко.

— Наверно, стрелять придется, — сказал Наранхо своему новому приятелю. — А из чего? Стрелять умею — дед Наранхо учил.

— Мы начали поход с пустыми руками, — отозвался Хосе. — Кто  не   имел   оружия, — дрался   кольями   и ножами. Так мы выгнали армасовцев из двенадцати се­лений.

Коренастый, широкоскулый, меднолицый Хосе и стройный черный Наранхо составляли отличную пару.

Ребята и не заметили, как забрели в сторону от ла­геря, не слышали, как по цепи бойцов передавалась команда:

— Обоих Наранхо к команданте!

Карлос Вельесер и члены штаба принимали донесе­ния дозорных, тщательно сверяясь с клочком газеты, пересланным из Пуэрто. Лица дозорных темнели от уста­лости и глухого отчаяния, лица же Карлоса и штабистов светлели, точно доставленные вести были обнадежи­вающими.

— А ведь мальчишка не напутал, — сказал Вирхилио Аррьос после очередного донесения и нанес на план новую стрелку, которая уткнулась в овал, усеянный ка­вычками. — Они хотят прижать нас к этому болоту и заставить сдаться.

— Пригласи Наранхо! — приказал Карлос связному.

— Старого? Малого? — переспросил связной, но Кар­лос уже углубился в план, и связной, не желая отвле­кать начальника, выкликнул обоих Наранхо.

— Послушай, Карлос, — сказал Вирхилио, — я верю в память старого Наранхо. Но что, если старик не найдет своих знаков?

Он сильно затянулся трубкой и, выдохнув едкий лист­венный дым, ожидал ответа.

— Найдет, — Карлос говорил убежденно. — Обяза­тельно найдет. Он в джунглях, как дома. Ну, а если по случайности мы окажемся в мешке, — будем драться. Мы заминируем за собой все подходы к болоту.

И он с нетерпением спросил связного:

— Где же Наранхо?

— Малый гуляет с Хосе, — отрапортовал связной. — Старик где-то бродит. Говорят, ты послал.

— Диего сюда!

Через минуту науалец стоял в палатке.

— Встретишь и доставишь старика, — приказал Кар­лос. — В его годы можно и не дойти. Возьмешь влево от кокосовой пальмы и на юг. Только не увязни в болоте. Вы ведь, науальцы, больше привыкли к горам.

— Из Науаля? — удивился Вирхилио. — Тогда прими привет от земляков. Пару месяцев назад мы виделись в Сололо... Они славные ребята...

— Науальцы — люди дела, — быстро сказал Дие­го. — За привет спасибо. Меня выпустят за лагерь, ко­манданте?

— Связной тебя выведет.

Когда Диего вышел, Карлос несколько минут рас­сматривал план и, наконец, встретился взглядом с Вир­хилио.

— Да говори же, — усмехнулся Аррьос, — уже двое суток ты не знаешь, как мне сказать об этом.

— Догадался?

— Если кто-то из нас должен остаться, — это буду я, — твердо сказал Вирхилио. — Тем более, что тебя и остальных пристукнут сразу же, а меня... со мной они будут торговаться. Я не коммунист, не профсоюзный дея­тель, даже не пеон. При Арбенсе работал в разведке, и им интересно заполучить нашу старую агентуру. Так что не терзайся угрызениями совести — мы еще встретимся.

— Ты славный парень, Вирхилио. Но даже если бы я и захотел остаться, не имею права: партия решила иначе.

— Знаю, дон Карлос. Будем считать, что с этим кон­чено.

— Не совсем, — Карлос оглядел товарищей. — При­езжий из центра рекомендовал оставить двух — трех крепких людей — для минирования, ликвидации всех следов, а заодно свидетельства... нашей гибели.

Он невесело улыбнулся. Люди молчали. Это были испытанные бойцы гватемальского пролетариата. Мно­гие из них не раз дрались на улицах с жандармами, возглавляли забастовки, которые лихорадили Юнайтед фрут компани, сидели в тюрьмах... Но одно дело — смотреть в глаза смерти и чувствовать плечо товарища по борьбе и совсем другое — оставаться одному, среди разъяренных карателей, готовых испепелить все: чело­века, который не подчинился им, землю, на которой он стоит, лес, в котором скрывается. И у каждого была семья, у каждого — маленькая надежда на спасение.

— Здесь слов не нужно, — сказал Чиклерос. — Останется любой. Сыграем в узлы, сеньоры.

Старинная индейская игра заключалась в том, что на мужской рубашке завязывались узлы и в один из них вставлялся лепесток цветка. Тот, кто вытягивал узел с лепестком, получал право на празднестве вы­ступить с первой речью: индейцы-майя[26] любят оратор­ское искусство, и их вечера открывают лучшие рассказ­чики. Но сейчас выигравший получал право на томи­тельную неизвестность и, может быть, даже мучитель­ную гибель.

Одиннадцать узлов — три спичечных головки. Во­семь уйдут с отрядом, трое будут поджидать карате­лей.

Одиннадцать рук, твердых рабочих рук, легло на узлы.

Медленно развязывается первый узел. Пусто. При­говоренному к жизни неловко смотреть на товарищей. Второй, третий...

— Пустой узел посчитаю за спичку, — предупреж­дает Аррьос, — мне нужно остаться.

Рубец на его лице краснеет, пальцы беспокойно возятся с тугим узлом и, наконец, извлекают фосфор­ную головку.

— Как и договорились, — находит он в себе силы для шутки.

Вторым вытянул спичку Чиклерос.

— Меня здесь мало кто знает, — беспечно говорит он. — Что взять с простого чиклероса!

Но все понимают, какого напряжения стоит ему сейчас каждое слово.

Остаются четыре узла. Как хочется Карлосу освобо­дить всех этих людей от страшного ожидания и при­нять удар на себя. Но он — команданте, он коммунист, и слово партии для него закон.

Три узла пустые. Последний развязывать Мануэлю. Зачем, когда и без того все ясно! Он бросает рубаху владельцу и сурово говорит Карлосу:

— Если что, — Роситу береги.

Выбор сделан. Одиннадцать тянувших жребий мол­чат, двенадцатый, Карлос, — тоже.

В палатку без предупреждения врывается радист:

— Мой команданте... Я, наверно, сошел с ума... Отсюда ведут передачу! Какая-то «сейба».[27]

— Из лагеря? Чушь! — кричит Карлос.

— Я перехватил вызов... Но в этом районе нет ни­кого, кроме нас, мой команданте!

— Связных сюда!

Карлоса редко кто видел разгневанным, но сейчас его исступление, ярость, опасение того, что из-за глу­пой случайности весь глубоко продуманный план может рухнуть, стремление немедленно отыскать предателя, быстрота его действий, сила голоса передаются всем окружающим.

— Сменить все караулы. Вернуть всех отосланных из лагеря. Просмотреть кроны ближних деревьев. Обы­скать каждый шалаш, каждый рюкзак.

Связные разбегаются. Карлос обращается к членам штаба:

— Людям объяснить, что под удар ставится их жизнь!

Расходится и штаб.

— Вирхилио, что-то я хотел спросить?.. Ты при­глядывался эти дни к Артуро?

— Да.

— Твой вывод?

Вирхилио пожимает плечами:

— Парень, как все остальные. Задерган. Любит одиночество. В биографии, правда, есть провалы...

— Нет, не то, мне не то от тебя нужно...

Связной докладывает:

— Дон Наранхо вернулся.

Старик тяжело дышит, но глаза его блестят молодо. Карлос обнимает его; ответа не нужно, он виден в тво­их глазах, дон Наранхо.

— Зачем прислал гонца, лесной сеньор? — сердится старик. — Я и без него дорогу отыскал.

— Разве он не с тобой?

— Твой вестник побежал вперед...

Карлос стремительно  поворачивается  к Вирхилио:

— Вспомнил! Ты видел науальцев. Что, Армас дей­ствительно пригнал к ним солдат?

— Ерунда. Армасу не до них. И притом в Науаль не взобраться в дождливый период.

— Вирхилио, пока не поздно...

Часовой южного входа сказал, что не возвращались только мальчишки, которые погнались за бабочкой с гигантскими красными крыльями, и Диего. До него де­журил Артуро — он побежал разыскивать Диего.

Звук выстрела привел их к непроницаемой стене деревьев. Навстречу, шатаясь, шел Диего.

— Кто стрелял? — быстро спросил Карлос.

— Я, команданте. Там лежит Артуро. В дупле — рация. Он пытался связаться... Не знаю с кем.

— В районе лагеря запрещено стрелять.

— Знаю, команданте. Но тысяча жизней дороже одного подлеца. Он мог успеть передать наши коорди­наты.

— А что, если я поручил Артуро связаться с наши­ми? — пытливо спросил Карлос.

Диего усмехнулся.

— Это не так, команданте. У тебя одна рация... — И добавил со злостью:

— Он ударил меня сверху, по голове... Времени не оставалось.

Снова лицо его стало непроницаемым.

Тело Артуро перенесли в лагерь. Карлос созвал штаб. Радист осмотрел портативную рацию. На ней ра­ботали: еще не остыл кожух. Вызвали Диего.

— Положи автомат на стол, — приказал Карлос. Отдал молча. Его не в чем упрекать. Он избавил лагерь от предателя. Он нарушил приказ команданте и не довел старика обратно потому, что завидел Арту­ро. Он и раньше ему не доверял.

— Но часовой утверждал, что Артуро побежал за тобой после возвращения Наранхо.

Пожал плечами. Вызвали часового.

— Ты говорил, что старик вернулся раньше,  чем ушел Артуро?

— Дело было не совсем так, мой команданте. Когда я заступал на пост, то встретил бегущего Артуро. Он и сказал,  что старик вернулся  без сопровождающего.

— Впустите мальчишек, — приказал Карлос.

Мальчишки были взволнованы. Они видели издали, как бежали Артуро и Диего. Наранхо уверял, что сна­чала у дерева показались красные штаны Диего. Хосе не заметил этого. Стрелявший находился у самого де­рева.

— Что ты скажешь на это, Диего?

— Ничего не скажу. Глаза человека не могут ви­деть, как глаза кондора.

— Я могу увидеть шлюпку на горизонте, — с оби­дой сказал Наранхо.

— Ты сказал, Диего, — прервал этот спор Кар­лос, — что Артуро начал работать с рацией.

— Я только подумал об этом, команданте. Он был уже возле самой рации.

— Ты поторопился отобрать автомат у нашего хоро­шего солдата, — сказал один из членов штаба Карлосу.

Диего презрительно улыбался.

— Не обижайся, Диего, — тихо сказал Карлос. — Ведь речь идет о тысяче жизней.

— Науальцы не женщины, — отрезал Диего. — Они не держат мелкой обиды.

И тогда Карлос нанес острый удар:

— Ты к нам прямо из Науаля?

Губы Диего дрогнули. Глаза сузились. Он дернулся и осмотрелся вокруг. Вирхилио смотрел на него с на­смешкой. И снова Диего принял бесстрастный вид.

— Я из Науаля, — ответил он.

— Теперь вспомнил, — сказал Вирхилио. — История с продажей рома относится к временам Убико. Сейчас в Науале ни лавок, ни спиртного, ни солдат. Ты нас на­кормил дохлой сказкой, Диего.

— Это нужно доказать, — резанул Диего.

Вошел врач и что-то шепнул Карлосу.

— Артуро очнулся, — громко сказал Карлос. — Он дает показания.

Диего прыгнул к двери, как дикая лесная кошка, и застыл.

— Что, нервы сдали? — осведомился Карлос. — Ко­гда тебя завербовали?

Через час показания были сняты. Диего признал, что работал на армасовцев. Он связывался с ними три­жды, в четвертый раз пытался вызвать сегодня. Артуро помешал. Каратели интересовались, куда отступает от­ряд. Диего не знал этого, а штабисты как воды в рот набрали. Диего и верно науалец, но в селении своем не был уже много лет. Окончил офицерскую школу и был замешан в мятеже против президента Арбенса. Бе­жал в США. Недавно его закинули в Ливингстон, здесь он работал на подноске грузов. Убил жандарма. Это тоже планировалось разведкой. Бежал к партизанам. Если его отпустят живым, он клянется...

На этом его прервали. Клятв не нужно. Нужны по­зывные. Нужен шифр.

...И рация заработала.

А перед самым отходом отряда товарищи хоронили Артуро. По древнему обычаю этой земли, все друзья покойного слагают о нем рассказы. Артуро мало знали, и рассказы эти были коротки.

Чиклерос сказал:

— Он собирал кофейные зерна для гринго. Он за­хотел собирать их для себя. И он пришел к нам. Он не уйдет от нас. Он будет с нами.

— Он   боялся смерти, — сказал    команданте, — а жизнь отдал за нас.

И снова — путь. Отряд растянулся цепочкой. Пер­вым шел старик Наранхо, последним — Карлос.

Там, где начиналась болотистая почва, Наранхо предупредил:

— Ступать след в след.

Отряд шел. Трое остались.

И вдруг сотни рук взметнулись вверх, сотни голов­ных уборов полетели в трясину.

Может быть, это и был последний привет трем то­варищам.


8. БОЛЬШОЙ КОНВЕЙЕР

Главный капатас был не в духе. Тропическая лихо­радка скосила за два дня десяток пеонов. Это были лучшие сборщики бананов. Где таких найдешь? Ком­пания задержала доставку хинина. Капатас звонил в контору, но ему намекнули, чтобы он не совался не в свое дело. Американцы обещали днями прислать. А ему лучше заботиться о том, чтобы пеоны не строили из себя коронованных особ и брали в лавках то, что ком­пания присылает. И почему уменьшился сбор?

— Я только что объяснял, — заикнулся капатас.

Но из конторы ответили, что это не объяснение и что при желании спад грузооборота на его участке можно приписать саботажу.

Главный пришел в отчаяние.

Как раз в этот момент заявился негр, назвавшийся разорившимся кабатчиком из Ливингстона, и предло­жил услуги повара. С ним была маленькая помощница.

— Повара нам не нужно. — Капатас отметил про себя широкие плечи негра и его сильные руки и предло­жил: — В сборщики пойдешь? Тогда девчонка могла бы помогать на кухне.

— Можно и в сборщики, — весело отозвался негр. — Приходилось и бананы срезать. Только пусть капатас прикажет выдать парусиновые туфли. Робби страшно боится змей.

— Ладно, туфли выдадим, — сказал капатас. — Но смотри, работай покрепче, болтай поменьше.

— О, Робби не из болтливых — ухмыльнулся негр.

Он действительно работал сноровисто и молча. Раз­говаривать наш старый друг Роб предпочитал в бара­ках, наедине с рабочими.

Незадолго до этого Роб встретился с Риверой, ко­торый предложил ему перебраться в район столицы, а по дороге чуточку поработать на партизан. Одной за­бастовкой больше — одной карательной экспедицией меньше. Роситу можно взять с собой. Но девочку надо поберечь. Она порядком устала, да и в столице ей най­дется дело.

Так Роб и Росита очутились в гватемальском аду, как назвали пеоны район плантаций в долине реки Мотагуа. Зной днем и холод ночью. Тропическая лихорад­ка и укусы москитов. Крики надсмотрщиков и удары хлыстом. Жулики-весовщики и гнилые продукты в лав­ках. Все это выработало в пеонах какое-то безразличие к жизни. Оно было нарушено реформами правительства Арбенса. Оказалось, достаточно бросить спичку, чтобы пеоны откликнулись пламенем. Волнения охватили гва­темальский ад.

Но пришли армасовцы и начали с того, что на ка­ждой плантации воздвигнули десяток виселиц. Пеоны, к которым попал Роб, не выдали вожаков. Тогда армасовцы  стали  обыскивать  бараки.   У  одного   нашли газету с реформой — его вздернули в ту же минуту и объявили самым опасным врагом республики. А соседи по бараку отлично знали, что «самый опасный» был са­мым тихим рабочим, который всего боялся и даже не знал, в какую газету обернул свое единственное до­стояние — крест, полученный от матери.

У другого нашли портрет бывшего президента Арбенса. Владельца портрета постигла та же участь.

Когда армасовцы уходили, они приколотили к во­ткнутому в землю шесту портрет своего президента — дона Кастильо.

— Смотрите и молитесь! — приказал офицер. — Этот человек научит вас жить.

С плаката на пеонов смотрели наглые глаза, жест­кие, слегка вздернутые усы и портупея, натянутая гру­зом тяжелых пистолетов. Казалось, губы истерично вздрагивают и вот-вот с них сорвется вопль: «Моли­тесь на меня, не то начну стрелять!»

У пеонов и без молитв были свои заботы. Весов­щики наглели с каждым днем и обсчитывали сборщи­ков бананов. В лавку завозили гниль. Даже от бобов несло затхлостью. Одной ночью пеоны не спали; они проделали путь в тридцать миль, но принесли из бли­жайшего городка Тенедор запас продуктов на месяц: маис, фасоль, лук, тыквы-чайоты, пальцевидные какту­совые плоды в кожуре с шипами (очищенные от шипов они стоят дороже) и, конечно, яркие стручки перца, без которых не обходится почти ни одно местное блюдо. Лавка компании терпела убыток. Главный капатас по­лучил нагоняй. У ворот плантации выставили охрану, в город больше не отпускали. Не хочешь брать гниль — голодай.

В один из таких тревожных дней Роб с Роситой и оказались на плантации. У Роба были свои дела, у Роситы — свои. В обеденный перерыв она доставляла на участки кофе и маисовые лепешки. Вот и сейчас она погоняет мула и весело напевает ему под смех пеонов:


Ждут нас знатные сеньоры.

Торопись! О-хо!

Мы везем им помидоры —

Больше ни-че-го!

Накормить их рады, право.

Торопись! О-хо!

Но у них всего сентаво —

Больше ни-че-го!


Бидоны бьют по жестким бокам мула. Росита акком­панирует себе, ударяя по бидонам, и рабочие выходят из банановых рощ, чтобы поздороваться с девочкой. Она успевает одному кивнуть, другому помахать рукой, третьему спеть:


Нынче новые порядки.

Торопись! О-хо!

Жизнь горька, а перец сладкий —

Больше ни-че-го!


У поляны, где висит большой портрет Кастильо Ар­маса, девочка задерживает мула, привязывает его к шесту. Нарочито долго всматривается она в портрет: жди шутку.


Дон Кастильо к нам посажен.

Задержись! О-хо!


Она похлопывает мула по глянцевитому крупу:


Будь хоть ты к нему привязан...

Больше ни-ко-го!


Оглушительный хохот разносится над плантацией. Сбегаются надсмотрщики, Роб подает Росите предосте­регающий знак, но она как ни в чем не бывало отвин­чивает крышку бидона, черпаком разливает по мискам кофе. И при этом поет:


Кофе греет. Ближе кружку!

Торопись! О-хо!

Штраф нагреет на получку —

Больше ни-че-го!


Капатас останавливает певунью:

— Не забывайся... Ла Фрутера не любит этих шту­чек!

Пеоны заступаются за свою любимицу:

— Сеньор капатас, — говорит высокий смуглый па­рень, — да что вы, песенка безобидная...

Нет, сеньоры, Росита не желает, чтобы ее песенки считались безобидными:


Есть у Ла Фрутера песня —

Торопись! О-хо!

Сдай плоды, а сам хоть тресни —

Больше ни-че-го!


Люди смеются от всей души, громко, подбрасывая вверх платки, шляпы.

— Разливай и убирайся! — кричит капатас.

Э, нет, Росита не уберется. Сейчас начнется боль­шой разговор. Но вот тебе, капатас, лучше убраться от­сюда...

— Лавочник просил, сеньор капатас, чтобы вы рас­считались с ним за ящик виски.

— Ладно, помалкивай, — отрезает капатас, замечая вокруг ухмылки.

— Если у вас деньги при себе, — невинно говорит Росита, — вы можете передать через меня.

Смех. Все знают, что капатас не любит платить за выпивку. Капатас багровеет и спешит улизнуть.

— А теперь давайте договариваться точнее, — гово­рит Роб. — Товарищи из центра надеются, что мы от­тянем карателей с Рио Дульсе.

Подкрадывается капатас. Но звонкая песня преду­преждает друзей:


Повстречался мул с друзьями —

Веселись! О-хо!

Я с хвостом, а вы с хлыстами —

Больше ни-че-го!


Мул бьет хвостом, отгоняя москитов, дребезжат пу­стые бидоны.

Капатас отшатывается и чертыхается. «Погоди, дев­чонка, мы еще встретимся». Ему и невдомек, что боль­ше им не доведется встретиться. Что последний раз Ро­сита потчует здешних пеонов своими лепешками.

— Расскажи что-нибудь на прощанье, «певунья», — просит Антонио — высокий статный пеон.

— Рассказать? С хорошим концом или плохим?

— Я люблю грустные сказки, — признается Антонио.

— С хорошим концом! — возражает сосед.

— С хорошим! — зашумели пеоны. Девочка смеется.

— Будет по-твоему, Антонио, и по-вашему, сеньоры: будет и грустно и хорошо.

Тайной владеет пеон

Откуда знает Росита столько сказок? То ли наслуша­лась приезжих — ведь в Пуэрто бункеровались паро­ходы из многих стран, то ли сама придумывает их? Но вот эту сказку о Мариа Текум она слышала от дяди Карлоса. Она хорошо помнит вечер, когда отец и Карлос пришли домой около полуночи, усталые, насквозь промокшие. Она высушила на очаге их куртки, почи­стила туфли, напоила горячим кофе.

— И охота вам была в ливень на собрание тащить­ся? — зевнула она.

Мануэль что-то проворчал. Карлос задумчиво по­смотрел на девочку и, пряча улыбку, спросил:

— А как же Мариа Текум тащилась?

— Какая Мариа Текум?

Тогда Карлос и рассказал ей легенду о Мариа Те­кум.

Росита передает ее пеонам и кое-что добавляет от себя. Самую малость. Был такой замечательный чело­век Текум-Уман.[28] Когда завоеватели пришли на его землю и стали грабить и убивать, Текум-Уман обошел много селений, собрал индейские племена и принял с ними удар завоевателей. Он выиграл много сражений, но хитрый испанец Педро Альварадо заманил Текум-Умана в ловушку и пленил его. Когда Текум-Уман со связанными руками шагал среди стражи, встречные индейцы падали на колени и клялись ему в верности. Гибель вождя оплакивала вся страна. А когда весть о казни брата дошла до Мариа Текум, горе и гнев ее были безутешны. Она поклялась свести счеты с врагами своей земли. Покинув долину, где был казнен брат, Мариа Текум отправилась оплакивать его в горы. Про­бираться было трудно, но горе и гнев придали ей такую силу, что она по пути меняла русла рек, крушила скалы, пробивала новые тропы в горах. И природа покорялась ей: вода, низвергаясь с гор, сносила дворцы чужеземцев, скалы, скатываясь вниз, погребали завоевателей под обломками, вулканы, зажженные ею, выбрасывали по­токи кипящей лавы на города, где квартировали армии испанского короля. Так отомстила убийцам своего брата дочь Гватемалы — Мариа Текум.

— И вот почему, — добавила Росита, — гватемаль­ская земля такая изломанная и крутая. По ней шла Мариа Текум.

— Хорошая сказка, — вздохнул Антонио. — И ска­лы ей подчинились.

— Ты еще много знаешь таких? — спросил кто-то.

— Много, — вздохнула Росита. — Да что сказки — мне бы в школу пойти, писать и читать научиться...

Она отвязала мула и звонко крикнула:

— Попрощайся с сеньорами, мул. Они заслужили много хороших сказок, но у нас мало времени.

Славная девушка Росита.

Гонг. Конец обеда. Пеоны словно не слышат. Сидят, лежат.

— Вставайте, бездельники! — кричит капатас — Вставайте, свиньи! Вы что — не слышите гонга?

Антонио, не поднимаясь, ленивым движением руки ткнул через плечо, в сторону портрета. Капатас посмо­трел в ту же сторону и — то ли от выпитого вина, то ли от испуга — покачнулся. Да и не мудрено. Дерзость пе­онов была неслыханной, полиция арестовывала и за меньшие проступки. Портрет президента Армаса пере­секала сделанная мелом надпись: «Дерево не напоишь огнем, пеона не накормишь гнилью. 24 часа забастов­ки скажут тебе, что мы — люди!»

— Кто писал? — заорал капатас. — Кто бастует?

Он подбежал к портрету и, дрожа и суетясь, рука­вом куртки начал стирать надпись. Вымазался в мелу, диким взглядом окинул лежащих пеонов и бросился к конторе. Через несколько минут все надсмотрщики и служащие плантации, доставая на ходу оружие, мча­лись к поляне. Антонио увидел бегущую группу первым и присвистнул:

— Выбирайся. — сказал он Робу. — В самый раз. Теперь и без тебя управимся. А будешь в наших кра­ях, — весело добавил он, — не забудь «певунью» при­хватить, с новыми песнями.

Роб пожал руки ближайшим соседям и скрылся в банановой роще. У изгороди его ожидали Росита и ко­нюх с двумя лошадьми.

— Садись, компаньеро, — сказал конюх. — Довезу до реки, там вас не догонят.

Он ласково подсадил к себе Роситу, Роб прыгнул в седло, и лишь легкое облако пыли осталось на том ме­сте, где они только что стояли.

К счастью, местность была безлюдна. Впереди за­желтела Мотагуа.

— Здесь мы простимся, — сказал конюх и мягко опустил девочку на землю. — Подари на прощанье еще куплет, Росита.

Девочка засмеялась:


Президент протух на рынке —

Торопись! О-хо!

Сдать его обратно гринго—

Больше ни-че-го!



— Талант! — крикнул конюх. — Учиться надо. Про­щай, компаньеро Роб. Нас не запугают.

Их не запугали.

Орущие, беснующиеся, порядком напуганные служа­щие компании крутились вокруг молчаливо сидящих на траве пеонов, но поднять ни одного не смогли.

— Что вам за дело до президента? — в исступлении вскричал главный капатас. — Заботься о своем брю­хе — и баста!

— У нас не только брюхо, у нас и сердце есть, ка­патас, — тихо сказал Антонио.

— Заткнись! — продолжал бесноваться главный. — Где черномазый, что с тобой шептался? Его рожа мне сразу не понравилась. Где он, я спрашиваю!

Надсмотрщики, посланные в бараки, вернулись и до­ложили, что негр и девчонка исчезли.

— Он и есть главный смутьян! — решил капатас. — Эй вы, босяки! Трус, что подбил вас на стачку, сбежал. Сбежал, а вас оставил расплачиваться. Поняли, дурни?

— Он не сбежал, — весело сказал Антонио. — Не та­кой он человек, чтобы сбегать.

— Ты заодно с ним? — крикнул капатас. — На, по­лучай, красная сволочь!

Он подбежал к Антонио и ударил его рукояткой пи­столета по голове. Струйка крови потекла по лицу Антонио. Он упал. В ту же минуту толпа рабочих набросилась на главного капатаса. Служащие рысцой побежали к конторе.

— Плохое дело, — сказал старый пеон, друг Анто­нио, — Уходить надо. Скоро здесь будут армасовцы.

...В тот час, когда одно из звеньев главного кон­вейера — зеленого транспортера, протянутого компа­нией от гватемальского ада через Пуэрто к своим закромам в США, — когда одно из этих звеньев останови­лось, выбыли из строя многие другие звенья. Акцио­неры компании уже знали, что произошло на десятках их плантаций в долине Мотагуа: телефонная сеть у компании действовала отлично.

Но они еще не знали, что маленькие, дробно стуча­щие составы, вывозящие зеленый груз к побережью, остановились. Машинисты сошли на траву, а между ба­нановыми связками, подвешенными к потолкам вагонов, протянулись надписи: «Гватемальские плоды — гва­темальцам! Движение прекращаем на 24 часа».

Портовики остановили ленты транспортера. Вместо банановых гирлянд на суда потекли письма: они не бы­ли подписаны — тяжелую руку Армаса здесь хорошо знали, но они дышали гневом гватемальских женщин, партизанских сестер и матерей, детей и братьев, отча­яньем и ненавистью узников Армаса, суровостью людей Пуэрто.

«24 часа борьбы, — говорилось в тех письмах, — 24 часа гнева: так Пуэрто отвечает на отмену Армасом земельной реформы».

«Армас нам не бог, не президент. Он нам никто. Он даже не гватемалец. Он грингерос».[29]

«Мы требуем прекращения репрессий и немедленного роспуска армасовских банд!»

Большой конвейер встал.

Давно уже в главной конторе Ла Фрутера не тво­рилось такого переполоха. Волна народного негодова­ния напомнила ту, что буквально выплеснула из Гва­темалы карлика Убико.[30]

24 часа... Это значило, что компания потеряет око­ло 150 тысяч долларов чистого дохода.

Это значило, что еще целые горы плодов, которые принесли бы новый колоссальный доход, будь они свое временно погружены на суда-рефрижераторы, сгниют до завтра на берегу и в вагонах.

 Это значило, что могучая и всесильная Ла Фрутера, ворочающая не только бананами, но и президентами, имеющая разветвленную сеть полицейских, шпионов, банды наемных солдат, провернувшая за полвека сотню заговоров и переворотов, должна отступить, сдаться, подорвать свой престиж.

Вот когда карательные войска стали спешно пере­брасываться на ликвидацию гватемальского «сюр­приза».

Щупальца спрута, обвившего  партизан, нехотя на­чали разжиматься.

Подпольщики ударили по мишени без промаха.


9. ПАТРИОТЫ И КАРАТЕЛИ

Тропический лес спит.

Это значит, что хищники выходят на охоту и пронзи­тельные крики обезьян, взлетающих по своим зеленым лестницам к небу, предупреждают лесной мир об опас­ности.

Это значит, что листья великанов жадно вдыхают ночную прохладу и матапалос — «убийца деревьев», — подобно фосфоресцирующему спруту, теснее обвивается вокруг соседнего деревца, стремясь задушить в своих смертоносных объятиях молодые побеги.

Это значит, что зеленые поляны и черные, перепле­тенные узловатыми корневищами тропинки превра­щаются в восточные ковры, готовые при первом же приближении разлететься, разлиться океаном порхаю­щих бабочек, которыми так славится Гватемала.

Тропический лес спит.

Это значит, что тысячи неожиданных звуков подня­лись из темной глубины леса и сплелись в разноголо­сую симфонию, в которой мяуканье ягуара так же труд­но различить, как шелест бабочек. И тайный дирижер ночного хора лесных гигантов — ветер — появляется внезапно, извлекает из раскидистых крон могучее «фор­тиссимо», заглушая остальные звуки, чтобы тотчас выйти на луга и издали  послушать, как шуршат, шепчутся, стонут, пищат, мяукают, грызутся, рычат и ревут обитатели чащи.

Тропический лес спит.

Но трое людей, отрезанные от мира, зажатые бо­лотом, непроходимой лесной стеной и солдатами им­портного президента, не спят. Они сделали все, что нужно. Они заминировали подступы к болоту и для видимости подорвали две мины. Они разбросали па­латки и вещи так, чтобы у карателей сложилось пред­ставление о паническом бегстве отряда, и даже опро­кинули вокруг тлеющих костров еще не остывшие миски. Они связались по рации с армасовцами и преду­предили их, что отряд готовится в пять часов на рас­свете дать бой преследователям.

И они знали, что в четыре каратели сами ринутся на отряд. Вернее — на то место, где отряд был и где его уже нет.

А пока они сидят у костра и беседуют о делах мир­ных, далеких от войны и тревожного ожидания.

— Семья-то у тебя есть? — спрашивает Вирхилио у Чиклероса.

— Никого нет. Один. Невеста была. Когда сватов засылал, — лучших прыгунов выбрал. Изгородь у тестя высокая: докажи, что жениху все нипочем и высота не в тягость. Доказал. А только много запросил с меня тесть...

— Приданого?

— Да нет, приданое отработал бы. Я работать умею. Он велел выйти из союза, с рабочими не водиться... Ну, я сватов заставил обратно прыгать.

— Молодец! — с уважением говорит Мануэль.

— Знаю, что молодец, — смеется Чиклерос, — а шрам остался. Как у нашего Вирхилио на щеке. Где ты его подцепил, дон Вирхилио?

— Был у нас один диктатор, — неохотно вспоминает Вирхилио. — Эстрада Кабрера![31] Очень не хотел ухо­дить, парламент велел запереть в казарму. Восемь дней мы дрались на улицах с солдатами Кабреры. Я еще мальчишкой был, от отца не отходил. Гватемальцы победили, а у меня остался этот подарочек.

И он проводит рукой по тонкому, не очень замет­ному рубцу.

— Боец со стажем, — шутливо говорит Мануэль. — Всю жизнь будешь воевать?

— Такая у меня профессия, — вздыхает Вирхилио. — Не будь сейчас Армаса и армасовцев, вы бы, сеньоры, работали, учились, влюблялись, детей нянчили, а я все равно сидел бы в какой-нибудь дыре и выслеживал заговорщиков.

Он протягивает палец по направлению к Рио Дульсе.

И, словно по жесту волшебника, ожил лес, со сто­роны реки послышался пронзительный свист и разорва­лась шрапнель.

— Прижмитесь к земле! — крикнул Вирхилио. — Лучше у стволов.

Все трое подползли к деревьям. Снаряды начали рваться в лагере.

Мануэль припал к земле: на ноге выступила кровь. Друзья оттащили его под защиту стволов. Вирхилио осмотрел рану.

— Осколок под самой кожей. Потерпишь?

Он надрезал кожу ножом, подцепил крошку метал­ла и осторожно ее вынул. Мануэль стиснул зубы, но молчал. Чиклерос успел нарвать какой-то травы, при­ложил ее к ране и перетянул ногу Мануэля своим шар­фом.

— За сутки поставлю тебя на ноги, — успокоил Чик­лерос грузчика.

— За сутки они меня отправят к дьяволу, — сказал Мануэль.

Вирхилио и Чиклерос переглянулись.

— Молчание! — сказал Вирхилио. — Я старый раз­ведчик и плохих советов не даю. Скажешь, что давно просился в Пуэрто к дочери и повздорил с команданте; представился случай — и сбежал из отряда.

Снаряд разорвался на поляне. Но толстые стволы вековых деревьев заслоняли трех мужественных гвате­мальцев, и только вздрагивали кроны и стонали ветки при каждом взрыве.

— Не умею притворяться, — наконец откликнулся Мануэль.

— Мы поработаем на тебя с Чиклеросом, — заключил Вирхилио. — Но ты и сам не плошай. Ну, держись, ребята!

— Эх, было хорошее время, — вздохнул   Чиклерос.

Обстрел прекратился. Прорезая воздух автоматны­ми очередями, на поляну с разных сторон высыпали сотни людей: солдаты, офицеры, люди в штатском. Вы­сыпали и застыли в удивлении и тревоге.

Лагерь был пуст.

А потом были взяты в плен Вирхилио, Мануэль и Чиклерос.

На том же месте, где несколько часов назад засе­дал партизанский штаб, была раскинута палатка для группы Фоджера. Здесь, кроме нескольких офицеров, которые ожесточенно спорили, находился человек в штатском, которого представляли старику Наранхо как Аугусто Чако, посланца самого президента.

— Я предлагал начать операцию на сутки рань­ше, — горячился полковник Леон. — Вдумайтесь, сеньо­ры: угли еще тлеют, эксперт утверждает, что сигареты раскуривались в полночь, следы ног свежие...

— А ноги исчезли, — язвительно вставил капитан, не терпевший самодовольного полковника.

Офицеры засмеялись, но вмешался Фоджер:

— Смех здесь неуместен, сеньоры. Нам всем снимут головы, если мы не отыщем ног. Что произошло? Ваши версии?

— Ковер-самолет, — желчно сказал капитан.

— Элексир невидимки, — пробормотал кто-то в углу.

— А если посерьезнее? — оборвал офицеров Фод­жер.

Водворилось молчание. Никто первым не решался высказать мысль, которая напрашивалась, но могла вы­звать необузданный гнев Фоджера.

— Вот что, Фоджер, — сказал напрямик Чако. — Или они предпочли смерть в болоте вашему обществу, или же их здесь не было.

— Отряд здесь был, — твердо сказал Фоджер, — и вы сами это отлично знаете.

— Ваш корреспондент из отряда мог великолепно надуть вас.

— Я не такой простак, Чако, — отрезал Фоджер. — Мы запеленговали его во время приема. Координаты сходились здесь,

— Тогда... — Чако встал, и лицо его покрылось ли­хорадочными бледными пятнами. — Вы упустили их. Нам нужны не мертвецы в болотной тине, а люди, ко­торые знают явки, пароли, координаты других отрядов. Вы... вы болван, Фоджер.

— Не забывайтесь, Чако! — вскричал Фоджер.

Но Аугусто Чако, смотря вперед широко раскрыты­ми глазами, в которых застыл ужас, кричал:

— Вот он... Карлос Вельесер... Хватайте его, я не могу выносить этот взгляд... Почему вы его не хва­таете?

Офицеры в недоумении переглянулись. Полог па­латки приподнял подросток, которого все знали как сына Орральде, и в изумлении смотрел на беснующегося человека.

— Десять лет под чужим именем! — бормотал Ча­ко. — К дьяволу... Теперь твоя очередь... Не упустите Вельесера... Не надо часовых — у старого Наранхо есть слабая струнка.

— Лихорадка, — сказал Фоджер. — Уложите и дай­те хинин.

Чако увели.

— Что тебе, Хусто? — нетерпеливо спросил полков­ник.

— Дон Леон, — сказал мальчик, — мы обшарили с солдатами весь лагерь. Следы ведут к болоту, — он за­мялся, — но близко не подойти. Минеры в этих усло­виях не берутся работать. В бинокль я рассмотрел не­сколько соломенных шляп и курток...

— Ты хорошо поработал, Хусто, — одобрительно сказал полковник, — а теперь пригласи сюда минного капрала.

Капрал подтвердил слова мальчика. В его команде самые искусные минеры. Но в этих чертовых джунг­лях каждая лиана — пороховой погреб. Он просит изви­нить его, но он и его люди бессильны.

Фоджер кивнул головой и вышел из палатки. Офи­церы последовали за ним. Они долго всматривались в бугристую поверхность болота, которое словно вобрало в себя отряд.

— Передайте    солдатам, — вдруг  приказал  Фоджер. — Пятьсот долларов тому, кто доставит мне хоть один платок с болота. Или его семье... в случае не­удачи.

— Бросьте, Фоджер, — попробовал его урезонить капитан. — Мало мы потеряли людей в Ливингстоне?

— Пятьсот долларов не жалко выбросить, — как бы не слыша его, объяснил Фоджер, — лишь бы убедиться, что там и ящерица не пролезет.

— Как вам будет угодно, — холодно сказал капи­тан.

Желающих не нашлось. Фоджер прибавил еще пятьсот долларов. Наконец два солдата приблизились к группе офицеров и сообщили, что за тысячу долларов на каждого они согласны рискнуть. Вот адреса родных. Каждый обвязался длинной веревкой и конец ее оста­вил своим товарищам.

— Зря ты лезешь, Педро, — тихо сказал один из солдат смельчаку. — У тебя жена молодая.

— В молодости и нужны деньги, — блеснул зубами Педро.

Они шли к группе зарослей, держась в десяти — пят­надцати метрах друг от друга. Педро осторожно раз­двинул высокую, в свой рост, траву и ступил в нее. Второй полз напрямик к болоту и вдруг зацепил ногой и потащил за собой лиану.

— Отпусти ее! — крикнул капрал.

В ту же секунду раздался грохот, и облако дыма, земли и листьев закрыло ползущего человека. Когда облачко рассеялось, солдата уже больше не увидели, и только веревка оставалась в руках его товарищей.

— Пошлите ее родным, — тихо сказал капрал. Теперь все смотрели в ту сторону, где залег Педро.

Вот его голова поднялась над травой; он сделал шаг к трясине, еще шаг, потом еще... Как видно, он долго целился, прежде чем нащупал устойчивую кочку. Шаг­нул — и по щиколотку опустился в вязкую массу.

— Здесь не затянет, — донеслось до солдат. Педро двигался осторожно и плавно. Ему удалось по колено в грязи пройти шагов десять. До ближайшей куртки оставалось еще столько же. Но вдруг он покач­нулся, что-то крикнул и оказался в болоте по пояс.

Солдаты дернули веревку. Она натянулась, как струна, но Педро не двинулся с места.

— Тяните! — кричал он. — Меня заносит!

Десять человек тащили веревку к себе, и, когда по­казалось, что вот сейчас черная масса выпустит тело человека и оно, как пуля, пролетит к берегу, — веревка лопнула. Педро продолжал барахтаться и погружаться. Потом протянул руку к куртке и снова что-то крикнул.

— Десять долларов тому, — взволнованно бросил Фоджер, — кто услышит, что кричит этот парень.

— Дайте мне эти десять долларов, майор, — раз­дался голос Вирхилио Аррьоса. — Парень желает и вам задохнуться в такой жиже.

Фоджер резко обернулся. Пленных держали невда­леке, у пригорка. Американец махнул рукой конвоирам и зашагал к палатке. Проходя мимо группы солдат, так и застывших с веревкой в руках, он громко сказал:

— Слово остается в силе. Пятьсот долларов родне каждого.

Когда он отошел, капрал усмехнулся:

— Все-таки экономия... Каждый шел на смерть за тысячу долларов.

Тайной владеет пеон

Приступили к допросу. Фоджер показал взглядом на мальчишку, но полковник запротестовал:

— Пусть приучается, Генри. Орральде хотел, чтобы сын был воспитан в нашем духе.

— Я хочу видеть убийц отца, — сказал мальчик.

Фоджер нехотя разрешил ему остаться. Первым ввели Чиклероса.

— Малый давно просится к вам, — заметил кон­воир.

— Ты кто? — спросил Фоджер.

— Я «Сейба в квадрате пять», — сказал Чиклерос. Офицеры зашумели. Брови мальчика взлетели вверх; он с удивлением посмотрел на Чиклероса и отвернулся.

— Попрошу тишины, джентльмены, — холодно ска­зал Фоджер. — Сейба в квадрате пять — пароль нашего осведомителя. Ты, кажется, из Науаля, дон Диего?

— Я не Диего, — сказал Чиклерос. — Диего не уда­лось остаться, последние передачи вел я.

— Твое имя?

Чиклерос только сейчас заметил Мигэля. Он уже придумал себе имя и хотел его назвать, но присутствие Мигэля сковывало его.

— В отряде меня звали Чиклерос. Я из Петена.[32]

Он старался не очень далеко отходить от истины: кто знает, — зачем здесь Мигэль?

— Что тебя заставило помогать Диего?

— Он обещал мне много денег. Я хочу выучиться на механика, сэр. И потом я не верю, что наши могут устоять.

— Ты говоришь складно. На какой волне ты вел прием?

— Сто один и шесть... В пять утра и в девять ве­чера.

— Где рация?

— Сейчас в дупле.

Рацию доставили. Позвали радиста.

— Покажи свое искусство, Сейба, — вкрадчиво ска­зал Фоджер.

Чиклерос настроился на прием. Радист присмотрел­ся к его точным и ловким движениям.

— Он дело знает, шеф.

— Сядь и отдохни, — сказал Фоджер пленному. — Ты нам крепко помогал. Но твои последние сведения были неточны.

Чиклерос возразил. До последних дней Диего и он знали, куда отряд движется. Но потом штаб все засе­кретил.  Запрещено  было  даже   задавать   вопросы. С большим трудом Чиклеросу удалось подслушать раз­говор команданте с начштаба, — речь шла о том, чтобы на рассвете принять бой. Он, Чиклерос, с трудом про­брался к рации. Почему изменился план? Кто знает? Дозорные донесли, что правительственные войска окру­жили лагерь. В отряде было много коммунистов, проф­союзных лидеров. Эти предпочли смерть сдаче. Другие думали выбраться. А были и такие, что побоялись лезть в болото. Вроде грузчика Мануэля. Диего загнали си­лой…  Где команданте? Он шел первым и первым увяз. Чиклерос сидел на кроне дерева...

— И ты видел в темноте? — недоверчиво   перебил его Фоджер.

Чиклерос едва не прикусил себе язык. Нет, сам он этого не видел, хотя люди шли с фа­келами. Но он слышал, как кто-то крикнул: «Команданте погиб!»

 Многие хотели выбраться, но назад пути не было: шли и за собою минировали. Кое-кто подо­рвался на минах. Пять — шесть чудом уцелевших бе­жали к реке.

— Но ведь это сумасшествие!—крикнул полков­ник. — Масса людей добровольно идет навстречу смерти!

— Штаб всех уверил, что вы не пощадите и одно­го, — пробормотал Чиклерос.

— А кто с вами костлявый и высокий? — поинтере­совался Фоджер.

— Мы его плохо знаем, — ответил Чиклерос. — В отряде он с месяц. Держался особняком.

— Имя?

— Аррьос.

— Немедленно его сюда! — распорядился Фод­жер. — Это ценный трофей.

Вирхилио Аррьос вошел в палатку и скорее пове­лительным тоном, чем просительным, сказал:

— Прикажите развязать мне руки, Фоджер!

По знаку Фоджера солдат разрезал ремень, кото­рым были стянуты кисти рук Аррьоса.

— Уф, — вздохнул пленник. — До чего жесткие у вас ремни. Точь-в-точь как режимы, которые вы наса­ждаете в этих маленьких республиках.

— Вы нам пригодитесь, Аррьос, — почти весело сказал Фоджер. — Вашей судьбой мы еще займемся. А пока не можете ли вы сказать, какого черта отряд су­нулся в эту топь и жив ли Вельесер?

— Вельесера нет, — с грустью сказал Аррьос. — Не­счастный случай. Он пытался спасти мальчишку и за­вяз. Началась паника. Проводники должны были про­вести людей по кромке болота и вывести вам в тыл. Решено было замести следы. Но вышло иначе,

— Все понятно! — загудели офицеры. Фоджер легким жестом водворил тишину.

— Пересечь болото они могли?

— Тридцать миль? А вы попробуйте.

Ответ Аррьоса вызвал смех офицеров. Чтобы скрыть легкое замешательство, Фоджер атаковал Вирхилио во­просами о его спутниках. Затем отдал приказ откон­воировать Аррьоса и Мануэля в Пуэрто.

Мануэля привязали к спине мула — идти грузчик не мог. Аррьос молча шагал рядом. Конвойных догнал юный Орральде.

— Вы слышали что-нибудь о моем отце? — громко спросил мальчик. — Дон Орральде попал к вашим...

— Не будь я привязан, я бы тебе показал Орраль­де, — прошипел грузчик.

Мигэль жалобно смотрел в глаза Вирхилио, и в этом ожидании Вирхилио уловил другой вопрос — о Карлосе.

— Ничего не станется с твоим отцом, — хмуро ска­зал он. — Если вчера он был жив, то жив и сегодня.

Кажется, они поняли друг друга.

Когда мальчик подходил к палатке, из нее выбе­гали офицеры. Слышался шум, седлали лошадей, что-то приказывал Фоджер.

Возвращаемся в Пуэрто! — крикнул полковник. — Слышишь, Хусто? Эти дьяволы остановили большой конвейер компании.

Фоджер собирался всю карательную экспедицию по­слать прочесать берега Рио Дульсе, — забастовка со­рвала план, но перед переброской в Пуэрто несколько групп солдат-американцев он отправил курсировать на катерах по течению Рио Дульсе до озера Исабаль, а патрульному самолету предписал кружить над лесом, высматривая партизан; сам же с основной массой сол­дат и офицеров двинулся в Пуэрто-Барриос.

Пуэрто встретил карателей гробовым молчанием. Но зато красноречиво говорили голубовато-белые флажки национальной гватемальской расцветки в окнах рабо­чих хибарок, такие же значки в петличках водителей таксомоторов и даже витрина ателье мод, окаймленная голубыми и белыми тканями.

Фоджер разослал ищеек по всем кварталам и окре­стностям. На плантации выехали роты солдат. Порт был превращен в военный лагерь; кто-то пустил ост­роту, что часовых здесь больше, чем гниющих фруктов. Начались обыски.

Допросы вели поочередно Фоджер и полковник Леон.

Мигэль в эти дни был предоставлен самому себе. Помня наказ своего учителя дифтонгов, он ни с кем не завязывал знакомства. Но однажды кельнер бара, по­давая ему яйцо, зажаренное по способу «ранчо», тихо шепнул:

— Если бы Хусто мог знать, где прячут дона Ма­нуэля!

— Я не знаю. Но рискнуть могу.

— С риском не нужно! — гневно сказал кельнер. — Вы забыли, где и в качестве кого вы нужны!

— Извините, — жалобно сказал Мигэль. — Я попро­бую без риска.

Кельнер улыбнулся и вышел.

Без риска? Если бы Мигэлю сказали в другое вре­мя, — он бы уж нашел, что ответить. Он бы проучил боязливого кельнера. Но жизнь шлифует лучше мор­ской волны. И задира Мигэль, бесшабашный Мигэль, ничего и никого не боящийся Мигэль, научился боять­ся... риска.

Вечером, когда полковник зашел перекусить в но­мер, Мигэль навел его на разговор об операции «Кон­дор».

— Как вы думаете, сеньор полковник? — с тревогой спросил он. — Мы выполнили свою задачу на Рио Дульсе?

— Будь спокоен, мальчик, — ответил полковник. — Президент уже поздравил нас с ликвидацией красного отряда. И скажу тебе по секрету, — понизил он голос, — если бы ошиблись мы, не ошиблась бы народная молва. В Пуэрто уже носятся слухи о гибели Кондора в тро­пическом болоте. Я жду ордена Кецаля, мой Хусто.

— Дон Леон, — сказал мальчик, — а не мог ли по­гибнуть в этом болоте и мой отец?

— Нет, нет, Хусто... Не думаю. Лучше выбрось из головы грустные мысли. Разве мы знаем, — этот ли от­ряд взял дона Орральде?

— Дон Леон, а не расспросить ли наших пленных?

— Я уже расспрашивал их. — Полковник потеребил свой ус. — Не помнят... Или не хотят помнить.

— Дон Леон, — взмолился мальчик, — может быть, они мне скажут? Позвольте мне поговорить с ними. Они поймут меня... Ведь я сын.

— Нет, — резко ответил полковник. — С ними нико­му сообщаться нельзя. Чиклерос получил новое зада­ние, его здесь нет. Аррьос под опекой Фоджера, Ману­эля допрашиваю лично я.

— Если это здесь, в отеле... — заикнулся мальчик.

— Не здесь, а у черта на рогах, в домике лесничего. Такие трофеи в Пуэрто не завезешь — живо стащат. Ну, хватит об этом. Я сделаю все что нужно.

Так Мигэль выполнил просьбу кельнера.

Он встретил в коридоре отеля Вирхилио. Аррьос шел между конвойными и улыбнулся Мигэлю одними глазами. Лицо его было усталым, но спокойным.

Фоджер не первый раз вел допрос Аррьоса и уже имел насчет него точные инструкции.

— Слушайте, Вирхилио Аррьос, — грубо заявил он. — Я могу пустить вас в расход, а могу дать дело.

— Врете, — Вирхилио говорил лаконично. — В рас­ход вы меня пустить не можете. Начальство приказало другое. А что за дело?

— Нам нужен парень, по кличке Ривера. Его называют «товарищ из центра». Он и заварил всю эту кашу с конвейером. Можете вы его отыскать?

— Цена?

— Ваша жизнь.

— Перестаньте молоть чушь. Сколько долларов?

— Это уже деловой разговор, — смягчился Фод­жер. — Я уверен, мы с вами сработаемся, Аррьос.

В тот же вечер Вирхилио Аррьос побывал в рабо­чих домах Пуэрто. Всюду ему задавали один и тот же вопрос: они живы? И он одинаково отвечал:

— Кто знает.

— Почему тебя выпустили? — подозрительно спра­шивали люди и замыкались в себе, как улитка в рако­вине.

— Им виднее, — уклонялся он от ответа. — Я не коммунист, не профсоюзный лидер...

— Но ты был партизаном.

— Да, был. Но недолго — с месяц.

Ему давали понять, что он лишний. А он ходил из дома в дом и искал «товарища из центра».

Он был хитер — этот Вирхилио. Он знал, что, по­чуяв слежку, «товарищ из центра» исчезнет. И на тре­тий день он заявил Фоджеру:

— Риверы в Пуэрто нет. Он отбыл накануне заба­стовки...

— Черт бы побрал 24 часа их гнева! — желчно ска­зал Фоджер. — Арестовали мы многих, — а что толку? Сработали они чисто. Плоды гниют. Батраки с трех плантаций подались в партизаны. Боюсь, что вместо награды я получу отставку, Аррьос.

24 часа обошлись компании в 150 тысяч долларов и пошатнули ее ореол «Всесильной».

А еще об одной потере Мигэль узнал от полковника.

— Эти бестии выкрали Мануэля, — кричал полков­ник, бегая по номеру. — Фоджер строит кислые рожи; а что я могу сделать? Я предупреждал: «Стреляйте, жгите, вешайте!» Они стащат все, что плохо лежит. Довольно с меня! Хусто, дружок мой, мы отбываем в столицу. Пусть провалятся наши с тобой награды!

Но Мигэль уже получил свою награду — за свое долготерпение, за то, что он — сорвиголова, воспитанник самого дяди Карлоса, главарь мальчишек Пуэрто, сын портового рабочего Каверры — вынужден был превра­титься совсем в другого мальчика — сына этого крово­соса Орральде, которого опекает распроклятый веша­тель — полковник Леон.

Ну что же, когда-нибудь люди поймут, хороша ли ра­бочая закваска, что сидит в Мигэле. Поймут и, может быть, поручат Мигэлю Мариа Каверре остановить боль­шой конвейер компании.

Мигэль не знал еще, что партия включила его в звенья другого конвейера — того, что никогда не оста­новить, — конвейера дружбы больших человеческих сердец.

Этот конвейер был самым главным.


10. ГИБЕЛЬ ВОЛШЕБНИКА.

— Факелы не худо погасить! — крикнули сзади.

Карлос спросил у старика: как думает он? Наранхо задрал голову вверх.

— Звезды видишь? Нет? А что видишь? Шапки де­ревьев. И сверху увидят только шапки.

Он осмотрелся.

— В темноте не найду зарубок...

Вторые сутки люди отряда пробирались через вяз­кую, засасывающую трясину к твердому грунту. Каждая миля пути обходилась дорого. В переходе потеряли уже шесть человек — их поглотило болото. Карлос приказал людям двигаться, сохраняя между собой интервалы. Двое суток во рту у бойцов не было и крошки. Только однажды юный Наранхо, завидев молодые побеги пальмы коросо, осторожно подобрался к ним, срезал несколько стеблей и пустил по цепочке. Мякоть их на­поминала овощи. Но что значили несколько стеблей для большого изголодавшегося отряда!

Измученные, дрожащие от сырости, люди мечтали о твердой земле и смотрели на своего проводника как на спасителя, пришедшего по зову команданте из дру­гого мира.

Когда-то путь, которым пробивался отряд, лежал между двумя болотами. Очевидно, твердый грунт осе­дал, и постепенно видимая граница между обеими топ­кими зонами исчезала. Но только видимая. Волшебник мог бы пересечь топь, лишь слегка замочив ноги. Та­ким волшебником был старик Наранхо.

Только ему одному были понятны знаки, которые иным показались бы прихотями природы. Искалеченный сук на дереве мог сойти за жертву времени; но старик помнил, что сук обломал он и его товарищи, бежавшие с апельсиновой каторги. Иногда попадалось маогони, у которого несколько веток были коротышками по срав­нению с другими. И старик поворачивал на маогони, молча умиляясь тому жизнелюбию, с каким пробивали себе дорогу к свету молодые ветви, проросшие на местах среза. Часто отряду встречались вырезанные на коре цифры: то «7», то «9», то «13»... И Наранхо, а за ним бесконечная цепочка людей проделывали семь, девять или тринадцать шагов от дерева, чтобы затем наткнуть­ся на живый знак.

Несколько раз старик ошибался. Нога его уходила вперед, а тело проваливалось в вязкую массу. Но же­лезная рука Карлоса, который глаз не спускал с На­ранхо, поднимала его и принимала кариба на себя. Иногда старик подолгу стоял на одном месте: трудно было сказать, оглядывает ли он местность своими боль­шими зоркими глазами или вспоминает прожитую жизнь. Люди терпеливо ждали, веря в лесного волшеб­ника. Ни словом, ни движением не торопил в эти ми­нуты старика командир.

Тайной владеет пеон

Карлос осунулся, похудел; его смуглое лицо словно обуглилось. Может быть один в отряде, он понимал что с той минуты, как они выберутся из топи, людям станет не легче, а тяжелее. И эта мысль точила, беспо­коила, заставляла снова припоминать явки, адреса, пароли, которые он роздал самым надежным товари­щам по борьбе. Он представлял себя в роли антиквара Феликса Луиса Молины и начинал мысленно выиски­вать черточки, которые спасли бы фальшивого анти­квара от разоблачения. Наконец Карлос не знал, как поступить с Диего. Судить его не позволяло время; рас­правиться без суда, к тому же после того, как Диего дал Чиклеросу все позывные, — не хотелось; оставлять его армасовцам тоже было нельзя. Диего заставили уйти с отрядом, и сейчас он брел где-то в середине, раз­деляя с теми, кого предал, тяготы последнего пути. И, мучительно раздумывая обо всем, что волновало и смутно вырисовывалось впереди, Карлос должен был не спускать глаз с Наранхо, бережно поддерживая и ободряя старого кариба.

Немного поотстав от Карлоса, шли мальчишки. До­рога их сблизила.

Словоохотливость и чувство юмора, свойственные Наранхо, казалось, не вязались с молчаливостью и серь­езностью Хосе. Но это не помешало Наранхо выведать у Хосе его короткую и бурную историю. Работал на ба­нановой плантации с отцом, потом без отца. Как и все, хотел получить свой участок. Большой босс вызвал Хосе Паса в контору и уговаривал не требовать землю, остаться у Ла Фрутера. Хосе не остался. За это Ла Фрутера его хотела убить, но портовики спрятали, увез­ли, спасли. Когда в Пуэрто высадились армасовцы, Хо­се ушел в леса с отрядом.

Не было больше Хосе-мальчика, которого видный акционер компании собирался обвести вокруг пальца. С Наранхо шел и разговаривал солдат с лицом маль­чика, умеющий по-взрослому ненавидеть и стрелять.

Наранхо меньше сталкивался с людьми. Все, что он знал о богатых сеньорах и проделках Ла Фрутера, шло от деда. Но зато о море и лесе и о своем маленьком племени он мог рассказывать без конца.

— Ни одно племя, — говорил он, сверкая зубами, — не любит море, как мы, карибы. Море нас выплеснуло на этот берег, — толкуют старики. Есть такая легенда. Кариб стоит на скале и ждет сильной волны, кото­рая подхватит его и откатится до самой Африки. При­шла такая волна, но, чтобы не расплескалась она в пути, карибу нужно петь. Он долго пел, но ему не хва­тило двух куплетов, и волна принесла его обратно.

— Вот мы и поем во время ловли рыбы, — засмеял­ся Наранхо, довольный своей шуткой. — Длинной песни хватит до счастливого берега.

Хосе отозвался:

— Я — ица. У ица тоже есть легенда о счастливом береге, — в его глазах зажглась смешинка, — а берегов счастливых мало.

Наранхо ответил веселым смехом:

— Ты догадливый, Хосе. Попробуй сообразить, по­чему у нас, у карибов, мужчины говорят на своем язы­ке, а женщины — на своем?

— Не знаю, — признался Хосе. — Два языка одному народу слишком богато... Все равно как два дома од­ному сеньору.

— И на это есть легенда, — сказал Наранхо, очень довольный, что нашел внимательного слушателя. — Од­нажды мужчины были в море, а к женщинам залетела маленькая колибри. Но это была не колибри, а дочь самого царя Ветров — Пассата. Она облетела все ост­рова и хотела рассказать карибкам, как далекие люди добыли себе счастье. Одна беда: наши женщины не понимали язык Пассаты, а она не понимала их. Но кто же не хочет добыть себе счастье; вот наши женщины и выучили язык Ветров и теперь ждут не дождутся при­лета Пассаты.

Хосе любил более земные сказки и задумчиво ска­зал:

— А я думаю, вашим женщинам не хотелось доса­ждать усталым рыбакам жалобами — они и жалуются друг другу по-своему.

— Плохо, что дед не слышит, — чуть не закричал Наранхо. — Он вроде тебя объясняет...

Долгая дорога... А запас сказок у Наранхо не исто­щается.

— Много ты знаешь, — удивился Хосе, — а работать тоже умеешь много?

— Работать люблю, — сверкнул улыбкой Наранхо. — Плоды папайи люблю, лепешки из маниока люб­лю...

— Не дразни, — перебил его Хосе, — початок маиса и тот хорош будет.

Наранхо неожиданно остановился; за ним остано­вился идущий следом. Маленький кариб вскрикнул и прыгнул к кустам, на которых повисли тяжелые корич­невые шары. Но он просчитался, рука скользнула мимо кустарника, тело съехало вниз; еще секунда — и он ушел бы в трясину. Раньше, чем кто-либо понял, что произошло, Хосе раскрутил свой длинный пояс и ловко набросил его на товарища. Пояс обвился петлей вокруг тела Наранхо; Хосе и сосед-боец дернули пояс к себе и подтащили Наранхо к твердой почве. Растерянный, сконфуженный, Наранхо стоял на узкой дорожке и очи­щался от грязи.

— Почему задержка? — спросил Карлос, стараясь рассмотреть силуэты идущих сзади.

Хосе молчал. Молчал и Наранхо.

— Отвечать! — приказал Карлос.

— Я прыгнул за сапотоном, — наконец выжал из се­бя Наранхо. — Хороший плод, сочный плод. На десяте­рых хватит.

— Мы потеряли уже шесть человек, — резко сказал Карлос. — Ты хочешь быть седьмым?

Старик Наранхо подошел, увидел, что Хосе снимает свой пояс с талии Наранхо-внука, и обратился к ма­ленькому ица.

— Старик Наранхо не знает твоего имени, сеньор, но прими от меня в подарок имя Находчивый. Дру­гого подарка я не могу тебе сейчас сделать.

Так он поблагодарил спасителя внука.

— Ица говорят, — просто отвечал мальчик, — если змея подползает к доброму человеку, — спаси его, если к злому, — спаси змею.

Так он ответил любезностью на похвалу старика.

Старик Наранхо шел с трудом. Он прерывисто ды­шал, кашлял, чаще останавливался, но, как только Карлос предлагал ему сделать привал, пучок морщин собирался возле его губ, что придавало лицу смеюще­еся выражение.

— Большой человек не должен притворяться ма­леньким, — отшучивался   старик. — Дон Карлос видит, что для привала нет места, для ночлега нет времени, для отдыха не хватает еды и для души нужно поскорее убраться от погони.

И он всматривался в свои почерневшие, заросшие, зарубцевавшиеся знаки, как в книгу глубокой мудрости.

— Я слышал, — сказал старик, — что твои люди на­звали тебя коммунистом. Я мало смыслю в политике... Скажи, ты из тех, кто должен прятаться, как только гринго волокут к нам своего президента?

— Из тех.

— И ты из тех, — продолжал Наранхо, — кто креп­ко насолил сеньоре фруктовке?

— Я отстаивал в парламенте земельную реформу.

— ...И ты из тех, — с воодушевлением закончил старик, — кто с радостью уступит дорогу рыбаку и пе­ону и не сдвинется даже на локоть для знатного сеньо­ра. Научи этому моего внука, дон Карлос.

— Попробую... Если выйду живым.

...Проводник сдал. Не выдерживали и молодые. Трое суток старик пробивал дорогу сквозь чащу, оку­танную болотными парами. Трое суток он не присажи­вался. А сейчас прижался к толстому стволу дерева, прижался, чтоб не упасть, чтоб не вызвать отчаяния на лицах людей, которым еще нужны были силы.

— Больше не могу, — прохрипел он. — Дон Карлос, дальше пойдет крест на пне, от него сто шагов к про­леску. .

Его подхватили, напоили из фляжки.

— Будем нести поочередно, — скомандовал коман­дир и первым поднял Наранхо на руки.

Прошло еще несколько часов, и люди наткнулись на глухую стену исполинов.

— Придется врубаться, — сказал Наранхо. — Даль­ше болота не будет.

— Это же победа, мой дорогой старик! — закричал Карлос. — Это же замечательная победа. Вы слышите? Болота больше не будет. Час на отдых — и готовьте мачете, топоры, веревки. Последний прорыв!

Он-то хорошо знал, что за этим последним проры­вом последуют новые. Он обходил свалившихся на зем­лю людей, которые еще вчера были бойцами, а завтра должны будут стать титанами.

Они сражались против карательных экспедиций армасовцев целым отрядом, — отныне каждому пред­стоит в одиночку перехитрить всю тайную полицию Армаса. Они привыкли бить врага пулей, гранатой, ножом, — отныне им придется бить его словом, листов­кой, плакатом, бить под маской: каждый на какое-то время должен забыть свое имя, свое прошлое, взять другое имя и чужую страницу биографии. Как поведут себя его люди в новых условиях?

Карлос всматривается в спящих. Нелегко тебе при­дется, горшечник из-под Сан-Томаса. Ты чист сердцем и весь как на ладони. Но с ними нельзя играть в откры­тую. И тебе, дружище из Пуэрто, будет трудно притво­ряться. Льва не сделать лисой, медведя не научить пры­гать с лианы на лиану. А научиться нужно.

Диего... Диего... Из тебя мог выйти человек. Ты ловок, смышлен, образован. Но посмотри, во что пре­вратила тебя двойная игра: ты дрожишь, озираешься, глядишь на меня сквозь моргающие ресницы. Что дали тебе те? Страх и жестокость. От нас ты получил бы радости жизни — сочные краски морской волны, благо­ухание гватемальских плодов, радость дружбы...

Диего провожал взглядом команданте. Бешенство и злоба горели в нем, искали выхода, бились о стенки че­репной коробки, готовые все вдребезги сокрушить. Он сжал кулак и стремительно перевернулся с одного бока на другой.

Индеец из Сан-Томаса, которому  поручили  сторо­жить Диего, певуче сказал:

— Не мечись. Бежать некуда. Одно болото. Оно не лучше пули.

— Слушай, Нортеньо,[33] — шепотом сказал Диего, — хочешь заработать? Много заработать. У меня спря­таны доллары... Если бы их передать одному человеку в Пуэрто...

Диего решил таким образом подать армасовцам весть о своем провале и с нетерпением ожидал ответа.

Индеец задумался, и Диего решил было, что он так и не ответит, когда Нортеньо с неожиданной для него живостью отозвался:

— Говорят, ты умный, Диего, Зачем Нортеньо передавать доллары армасовцам, если Нортеньо воюет с армасовцами?

И он отвернулся.

Диего дождался, когда индейца вызвали к команди­ру, и подозвал к себе мальчишек.

— Хосе Паса, — пробормотал он. — Я не всегда был такой. Вспомни, в первом бою я тебя научил прятать голову от пули.

— Помню, — сказал маленький ица, — одну голову сберег, чтоб продать тысячу.

Диего закусил губу,

— Хосе Паса, — сказал он с усилием. — У меня есть отец. Старый, больной человек. Ты поймешь меня, если любишь своего отца.

— Отца ужалила змея, — спокойно сказал маль­чик. — Его уже нет. Что ты хочешь?

— Сообщи старику, — в замешательстве сказал Ди­его. — Столица, четвертая авенида, шесть. Чтоб не ждал... В лагере... под тем самым деревом... Я за­рыл деньги. Сделай это для старика, Хосе.

Диего не прибавил, что старик был отцом... но не Диего, а тайной полиции Армаса.

— Ладно. Если команданте разрешит, — сделаю.

— Команданте может не понять сыновних чувств, — пробормотал Диего. — Выполни мою последнюю просьбу.

— Команданте все может понять, — оборвал его Хосе. — Для него каждый гватемалец сын и брат. И еще он может понять то, что не понимает Хосе. Ты опасный человек. Отец говорил: если крокодил захочет тебя поцеловать, — подставь мачете.

Да, это был уже не тот Хосе, которого собирался надуть заправила Юнайтед фрут компани. Ка­жется, это понял и Диего. Он перевел взгляд на Наранхо, словно пытаясь пробудить в нем искру сим­патии к себе. Наранхо встретил его взгляд с любопыт­ством.

— Наранхо, — сказал Диего. — Ты не боец. Ты про­сто мальчик. Ты не связан палочной дисциплиной. Пой­ми, как тяжело умирать и знать, что никто не сообщит отцу...

— Я тебе расскажу легенду, — с лукавством сказал Наранхо. — Молодой рыбак поймал тарпуна, а тарпун взмолился: «Кариб, как неловко ты подсек меня! Повтори снова». Молодой рыбак открыл сеть, тарпун прыгнул за борт и крикнул из воды: «Мне расхотелось прыгать, кариб». — Наранхо фыркнул: — Я не боец. Я мальчик. Но я уже порядком нарыбачил, Диего. Потом он сказал серьезно:

— Пусть будет, как скажет дед Наранхо... и команданте.

— Мне ничего от вас не нужно, — крикнул Диего. — Скотское племя! Выродки! Вас еще повесят за ноги!

Мальчишки отскочили от него.

— Не расходись! — приказал ему конвоир. — Маль­чишки как мальчишки. Наши! А ты — чужак!

— Я — гватемалец. Это моя земля.

— Видали мы таких гватемальцев, — хмуро ото­звался конвоир. — За медную монету продашь всю пла­нету. Молчи лучше!

Через час отряд двинулся. Тому, кто не пробивался сквозь стены тропического леса, трудно понять, как простые человеческие руки могут справляться с веко­выми исполинами, прорезать дыры в густой паутине лиан, кромсать кустарник да еще переносить за собой больных лихорадкой. Каждый шаг пути давался с боем. Стучали топоры, свистели мачете, а сверху, не то поте­шаясь над людьми, не то подбадривая их пронзитель­ными криками, раскачивались на зеленых мостах боро­датые моно — ревущие черноволосые обезьяны. Заце­пившись хвостами за лиану или ветку, они, казалось, спрашивали пробивающихся людей: «Зачем валить де­ревья и рубить кустарник, когда так просто уцепиться хвостом за лиану и, раскачавшись, перелететь через могучую крону».

Диего рубил со всеми. А когда сквозь последний лесной барьер брызнуло солнце и в воздухе разнеслось многоголосое, напугавшее бородатых четвероногих «Ви-ва!», Диего подошел к Карлосу.

— Команданте, — сказал он. — Меня будут судить. Зачем формальности? Я сам подписал себе приговор. Пусть та пуля, которая мне причитается, выйдет из моей руки.

У тебя есть родные? — спросил Карлос.

— Я один на свете. Науаль меня не помнит,

— Ты честно делил с нами последний переход, — размышлял вслух Карлос. — Что ж, получи эту пулю.

И он протянул Диего пистолет, бросив выразитель­ный взгляд на конвоира.

То, что произошло дальше, определялось какими-то долями секунд. Диего схватил пистолет и шагнул к де­ревьям. Карлос в эту минуту поднимал старого Наран­хо, собираясь вынести его на солнце. Мальчишки, сто­явшие между Диего и лесной стеной, расступились, чтобы дать ему пройти. Но Диего резко повернулся и, вскинув руку, направил пистолет в спину Карлоса.

— Берегись! — крикнул Наранхо-внук, прыгнув, как кошка, на Диего.

Карлос со своей тяжелой ношей отпрянул в сторо­ну, выстрел прогремел, и старик Наранхо дернулся всем телом.

Диего сбросил с себя мальчишку и побежал к бо­лоту.

— Взять живым! — закричал Карлос.

Диего бежал, а с трех сторон его окружали бойцы. С четвертой расползалось болото. Он обернулся, дико зарычал и бросился в темную массу. Вязкая каша по­крыла его. Потом показалась покрытая тиной голова, забили по хлюпкой грязи руки.

— Не хо...чу! — раздалось из болота. — Лучше пуля!

— Тебе предлагали пулю! — сказал Нортеньо. — Ты сам захотел болото.

Диего что-то кричал, руки извивались, как щупаль­ца. Потом появились лопающиеся пузыри, все стихло. Болото простиралось спокойное, невозмутимое.

Наранхо лежал на лесной поляне и улыбался солн­цу. Бойцы стояли вокруг, суровые, тихие. Стояли и пла­кали.

— Слышишь, Карлос, — шепнул старик. — Сейчас пойдут плантации... Четверть века спину здесь гнул. Поклонись деревцам. Оттуда вам путь к Рио Дульсе и домой... А где дом? Он всюду... Наранхо! Покажись мне, Наранхо!

— Я здесь, дед, — сказал Наранхо, положив ему голову на грудь. — С кем же я буду, дед Наранхо?

— Ты будешь с ними. Карлос... Ты научишь его не уступать дороги...

— Я научу его, мой дорогой старик. Клянусь тебе в этом.

Старик закрыл глаза, и снова морщинки собрались в тугие узлы у его губ.

— Верю, — сказал он. — Коммунист. Можно ве­рить.

И это было последнее, что услышали люди.

Здесь, между лесом и плантациями, на стволе мо­гучей пальмы была вырезана надпись:

«Гватемальская земля не забудет старого Наранхо».

Карлос смахнул непрошеную слезу и сказал Наранхо-внуку:

— Ты пойдешь со мной. Со мной и с Хосе.

Они ушли, а пальма осталась. Она стоит там и сей­час.


11. ДРУЗЬЯ — ПОВСЮДУ

В маленьком ранчо, что приютилось на левом бере­гу Рио Дульсе, царило волнение. Бегали и кричали люди; крякали и посвистывали домашние птицы с яр­кими веерами хвостов. Хозяин ранчо — низенький чело­век с жесткими усами и огромной белесой копной волос, спадающей на лоб и глаза, отчего казалось, что водопад струится по его лицу, — стоял на берегу и сыпал про­клятиями:

— Пусть коршун выклюет твои бесстыжие глаза и ягуар откусит твой хвост! Пусть тарпун станет у тебя поперек глотки, а в брюхо заползет змея! Бог мой, и это случилось с моим любимцем... А вы где были? — накинулся он на отчаянно жестикулирующих работни­ков. — Аллигатор стащил пса, а вы зевали? Может, вы радовались? Может, вы смеялись?

— Нет, сеньор! — закричал один из негров. — Мы совсем не радовались. И мы не зевали. Но аллигатор не полз, а мчался. Это сущий дьявол, а не аллигатор. Он утащил вашего пса, как вор.

И негр так живо изобразил подползающего кроко­дила, что ранчьеро не мог удержаться от смеха.

— Ну ладно, — махнул он рукой. — Этого дьявола я подстрелю на рассвете, а кожу его пущу на штаны. Довольно таращить глаза! Пора скот выгонять.

Сеньор, — позвал хозяина конюх и показал на противоположный берег реки, где из кустов вынырнули два человечка.

Ранчьеро отвязал лодку, оттолкнулся и быстрыми короткими взмахами весла погнал ее через реку. Когда лодка пристала к берегу, фигурки исчезли. Ранчьеро выкарабкался на берег, раздвинул кустарник и увидел наставленные на себя две пары мальчишеских глаз и дуло винтовки.

— Спокойно! — сказал ранчьеро. — Не люблю таких шуток. Что за дурацкая страна! Грудных младенцев вооружают. Аллигаторы тащат моих собак и кур. Сол­даты поджидают на моем ранчо гостей из леса.

Дуло опустилось.

— Солдаты? Слышишь, Наранхо... А он все время бредит этим ранчо...

— Не говори загадками! — сказал ранчьеро. — Кто он? Почему бредит?

Из-за кустов вышли двое мальчишек-подростков. Один был черноволос и меднолиц, в руках держал вин­товку; глаза его смотрели настороженно, холщовая блуза и длинные, изрядно потрепанные штаны состав­ляли весь его гардероб. Второй, смуглый до черноты, белозубый казался более приветливым. Ранчьеро, обра­щаясь ко второму, повторил свой вопрос, но сразу по­нял, что старший здесь тот, что с винтовкой.

— Зачем такой любопытный? — отрывисто  спросил Хосе. — Зачем сюда приехал? Кто звал?

Ранчьеро задумался.

— Я могу и уехать, — сказал он равнодушно. — Только на пять миль по окружности вы не сыщете дру­гого жилья.

Мальчишки зашептались. Наконец старший спросил:

— Сеньор говорит, — на ранчо солдаты?

— Вчера были, сегодня их нет, — ответил ранчьеро.

Снова шепот.

— Сеньор  не обидится   на нас, — с  достоинством произнес Хосе, — если мы спросим, за кого сеньор?

— Я за себя, — беспечно сказал ранчьеро, с трудом удерживаясь от смеха. — Кроме моего ранчо, мне на­плевать на весь мир.

Он видел, что ребята растерялись, и пришел им на помощь.

— Ну, а вы за кого? — мягко спросил он.

— Мы — за Гватемалу, — резко ответил тот, кого назвали Хосе. — И за того человека, что лежит в лихо­радке. Нам нужна ваша помощь, сеньор, но прежде вы докажите, что вам можно верить.

— Бог мой, человек погибает, — заволновался ран­чьеро, — а вы теряете время!.. Покажите мне его.

И он бросился к кустам, но поднятое дуло винтовки заставило его отпрянуть.

— Ладно, — сдался ранчьеро. — Я вам кое-что ска­жу. — Я поджидаю человека, по кличке Кондор. Знаете вы такого?

— Эту   кличку   многие   знают, — угрюмо   сказал Хосе. — И свои, и чужие.

Его маленький товарищ неожиданно пришел на по­мощь ранчьеро.

— Это очень просто, сеньор. Если вы тот самый, что ждет Кондора, вы можете нам сказать, где вы с ним впервые познакомились.

— Наранхо! — предостерегающе крикнул Хосе.

— Многого хотите! — проворчал ранчьеро. — Я уеду — и все тут.

— Если вы тот человек, что нам нужен, — сказал Наранхо, — вы не уедете. А если чужой, — счастливого пути...

— Давайте другой вопрос, — заупрямился ранчьеро.

— Другого о вас мы ничего не знаем, — уныло от­ветил Наранхо.

Ранчьеро расхохотался: мальчишки ему определенно нравились. Хосе стоял непреклонный, загораживая под­ход к кустам. Наранхо с волнением ожидал, что отве­тит ранчьеро.

— Вот что, мальчишки, — добродушно предложил ранчьеро. — Я только посмотрю на лицо этого человека. Если это он, — спрашивайте, что хотите. Не тот, кого я жду, — я вам пришлю хинин, и отправляйтесь куда знаете.

Хосе покачал головой. Не всякому можно показать лицо этого человека.

— Будь вы на нашем месте, сеньор, — печально спросил Хосе, — показали бы вы такого человека не­знакомому?

— Нет, — признался ранчьеро. — Не показал бы. — Он повернулся к Наранхо: — Но то, что ты спросил, тоже не каждому скажешь.

И прежде чем мальчишки успели сообразить, он длинной рукой дотянулся до куста, пригнул его и пыт­ливо всмотрелся в человека, который лежал в тени. Заросшее густой черной бородой лицо, ввалившиеся щеки, желтые лихорадочные пятна... Нет, лицо ничего ему не говорило.

Ранчьеро отпустил ветку, которая с присвистом вер­нулась на место.

— Не сердитесь, маленькие часовые, — сказал он с легкой грустью. — Это не тот, кого я жду, но уговор есть уговор. С тем, кого жду, я свел знакомство в тюрьме.

У Хосе вырвался возглас разочарования. Наранхо, наоборот, оживился.

— Хосе, — разве ты забыл? — воскликнул Наран­хо. — Команданте перед болезнью говорил, что кое-чем угощал сеньора ранчьеро в тюрьме и надеется на уго­щение у него. Посмотрите лучше, сеньор. Болезнь ме­няет человека. Пятеро суток мы питаемся только тра­вой.

Ранчьеро спросил взглядом у Хосе, мальчик кивнул. Ранчьеро раздвинул кусты, подошел к больному и на­клонился к нему.

— Бог мой, Карлос. — Он всматривался в изменив­шиеся черты лица и повторял: — Бог мой, Карлос... Бог мой, Карлос...

Мальчишки положили Карлоса на толстые ветви, которые заменяли носилки. Он пошевелился и вдруг громко сказал:

— Бред. заткни мне рот, Хосе. Опять бред.

Когда они переправлялись через реку, ранчьеро спросил:

— Болотная лихорадка?

— Нет. Его укусил муравей, — ответил Наранхо. — Дед знал средство; я забыл.

— Это опасней для жизни, — заметил ранчьеро, — но, если укус свежий, я за сутки поставлю Карлоса на ноги.

Похожая на коршуна цапля выглянула из камышей и, завидев лодку, закачала клювом.

— Цапля подтверждает, — улыбнулся ранчьеро. — Больной встанет.

Хосе и Наранхо осторожно внесли командира в до­мик на сваях и переложили на большой широкий топ­чан. Ранчьеро достал из самодельного серванта тык­венную бутыль и нацедил из нее стакан пахучей оран­жевой настойки.

— Лимон, папайя и красный перец, — объяснил он. — И все это перебродило на маисовом отваре. Мгновенно убивает яд. Ты у меня живо встанешь, — засмеялся он, насильно вливая сквозь стиснутые зубы Карлоса свое лекарство. — А теперь займемся вами, мои милые гости. Винтовка в доме мирного ранчьеро — большая роскошь. Сунем ее под половицу. Мойтесь и переодевайтесь. В этом шкафу сухое платье. Ваше при­дется сжечь — изорвалось. Если кто спросит, — вы пле­мянники моего друга, торговца рыбой с Исабаль-озера. — Он расхохотался. — Маленькие упрямцы... Я вам еще припомню: «Вы за кого!»...

Через полчаса изголодавшиеся Хосе и Наранхо сели за стол и пожирали глазами миски с едой, не зная, с чего начать. Хозяин положил каждому по большой порции фриоли — бобов, стушенных на жиру, которым гватемальская кухня умеет придавать особую остроту и пряный аромат. За этим последовали тамали — пи­рожки из маисовой муки, начиненные луком и перцем и испеченные в пальмовых листьях. Наранхо, знаток рыб, положил себе еще жареный кусок хая, заплыв­шего из моря в пресные воды Рио Дульсе. В разгар пиршества ранчьеро вдруг сказал:

— Для голодных желудков на первый раз довольно. Отпейте рефреско — и марш на койки.

Искрящийся напиток, настоенный на десятке раз­нообразных фруктов — от папайи до золотистой пиньи — освежил ребят. Но из-за стола они встали с со­жалением.

Хосе выглянул в окно и поманил к себе Наранхо. Черные птицы, похожие на попугаев, налетели на лоша­дей, которых рабочий выводил за ворота ранчо, и длин­ными дугообразными клювами стали рыться в густых гривах, выискивая насекомых.

— Поменьше торчите у окон, сеньоры часовые! — прикрикнул хозяин.

Они не знали, сколько проспали. В соседней ком­нате слышались голоса. Хосе узнал крикливый говорок ранчьеро и спокойный, слегка вибрирующий от лихо­радки, голос Карлоса. Хосе готов был заплясать от радости. Друг Карлос жив! Друг Карлос на ногах! Мой команданте, если понадобится тебя на руках до­ставить в столицу, — мы это сделаем...

— Я свалился уже после того, как расстался с отря­дом, — говорил Карлос. — Люди получили пароли и явки. Вот и вся моя жизнь. Рассказывай о себе. Что ты делал все эти годы? Как скопил деньги на ранчо?

— Ранчо не мое, — засмеялся его собеседник. — Я работал в разведывательном управлении при Арбенсе. Вместе с Вирхилио Аррьосом. Ловили заговорщи­ков, перехватывали тайные склады с оружием. Когда запахло порохом, мне предложили здесь осесть и дали купчую на ранчо. Как видишь, пригодилось.

— А кто предупредил обо мне?

— Да тот же Аррьос.

— Как, Вирхилио на свободе?

— Разгуливает без наручников. Мы встретились на Исабаль-озере.

Ранчьеро глубоко втянул в себя дым из длинной трубки и медленно, как бывает, когда вспоминаешь очень далекое, сказал:

— Все эти годы я вижу перед собой тесную камеру и человека, шагающего из угла в угол. Он говорит сво­ему соседу: «Сейчас тебя поведут на допрос, будут кромсать, молотить, но не выбьют из тебя ни одного имени... Потому, что в тебе настоящая человеческая закваска».

Ранчьеро мягко добавил:

— Ты поверил в меня, дон Карлос, и я тоже в себя поверил. — Он расхохотался: — А мальчишки твоей школы: дуло винтовки, злые глаза и вопрос в упор: «Ты за кого?»

— Они многое пережили, — отозвался Карлос. — Им бы надо отлежаться, подкормиться...

Наранхо быстро сказал, входя в комнату:

— Оттуда слышно. Зачем нам лежать? — Он за­стенчиво улыбнулся. — Есть такая сказка. Рыбак вы­скочил из шторма и обругал море: «Чем безобразни­чать лучше бы ты спало!» Заснуло море, скучно стало рыбаку без ветра и волны; вышел он на берег и со злостью  крикнул: «Уж лучше безобразничай, чем спать!» Кариб не любит спать, — закончил Наранхо. Хосе стоял рядом — насупленный, ощетинившийся.

— Вы проспали двое суток, — улыбнулся Карлос, — но я не сказал, что вы останетесь здесь. Пожалуй, я отправлю вас к сеньору Молина.

— Кто такой Молина? — испуганно сказал Хосе. — Зачем отправлять? Мы не знаем такого.

— А возможно, — знаете, — загадочно сказал Кар­лос.

Он подмигнул ранчьеро, и они вышли, прикрыв двери.

— Я сбегу от этого Молины, — горячо сказал На­ранхо.

— Команданте зря не скажет, — оборвал его Хосе. — Но если он хочет нас укрыть в безопасном ме­сте, мы уйдем.

Дверь распахнулась, и Карлос, смеясь, показал ранчьеро на сконфуженных друзей:

— Заговорщики... Сбегут ведь, а?

— Сбегут, — подтвердил ранчьеро.

В домик постучали... Ранчьеро вернулся через не­сколько минут и отозвал Карлоса в сторону.

— Проезжают плотовщики. В верхнем течении их ждут бревна. Не думай, что я хочу тебя сплавить, — пошутил ранчьеро. — Но второго такого случая может не быть.

— Мы едем, — решил Карлос.

— Ходить не разучился?

— Надо будет, — и бежать смогу. Собирайтесь, кондорята! — приказал Карлос.

...Стая челноков плывет вверх по Рио Дульсе. Ско­ро челноки войдут в преддверие Исабаль-озера, свер­нут в огромный залив, где гигантские стволы ожидают сплавщиков. Конечно, медленное течение Рио Дульсе рано или поздно приведет их к морю, но отдельные стволы могут застрять в бухтах, в прибрежных камы­шах, кустарниках. Сплавщики обычно зацепляют за челнок один — два дорогих ствола и буксируют их к морю. Иностранные компании и владельцы лесных уго­дий не хотят потерять ни одного кубометра красной древесины. Медленно движутся челноки; онемели руки гребцов; плывет над рекой тоскливая песня:


Я владею шестом, и рулем, и веслом

И бревнами управляю.

Но хотел бы иметь свой бревенчатый дом

Из леса, что я сплавляю.


А припев — неожиданно задиристый:


Эй. не хмурься!

Прочь ненастье!

Рио Дульсе

Даст нам счастье.


И снова песня входит в грустное русло. Наранхо любит петь и подхватывает:


Но хотел бы иметь свой бревенчатый дом...


Высокий, жилистый гребец, напарник Наранхо, спрашивает:

— А у тебя был свой дом?

— Был, — отвечал мальчик. — С крышей из листь­ев. И половинкой от двери. Вместо второй половины мы с дедом сеть вешали.

— Как ни говори, — дом, — с уважением говорит гребец. — Я втрое против тебя прожил, а дома своего еще не имел.

Он осторожно кивает на головной челнок: там Кар­лос.

— Большого человека везете?

— Не знаю, — отвечает Наранхо. — Я ведь по дру­гому делу.

— Ну и молчи, — раздраженно говорит гребец. — Все вы по другому... Ты себе знай сплавляй бревна, а жизнь где-то идет... Эх!..

Он с силой загреб веслом, и челнок тряхнуло. На­ранхо хочется его утешить:

— Слушай, есть сказка у карибов. Моллюск со дна моря кричит кокосовому ореху: «Скучно стало. Давай сменяемся местами». Орех сорвался с пальмы, пошел на дно, дышать нечем. Моллюск вылез на берег, караб­кается по стволу, дышать нечем — кричит: «Давай об­ратно...»  Понял? Всюду тяжело.

— Хороший  ты парень, — говорит   гребец. — Пусть будет у тебя столько удач, сколько добрых слов.

И они вдвоем подтягивают:


Эй, не хмурься!

Прочь ненастье!

Рио Дульсе

Даст нам счастье!


Резкий свисток. Катер с армасовцами останавли­вает челночную флотилию.

— Чужие есть? — кричит офицер с катера.

— Нету! — отвечает старший.

— Новички?

— Не берем.

— Оружие?

— Наше дело — лес, — ворчливо отзывается стар­ший.

Офицер приказывает солдатам проверить челноки и сам объезжает флотилию. В одном из челноков он замечает мальчишку в куртке с блестящими застеж­ками.

— Чей?

— Барчонок с ранчо, — отвечает бородатый муж­чина. — Хозяин просил доставить к торговцу рыбой на Исабаль.

— Проверим. Врешь — голову снимем.

— Это вы умеете, — соглашается бородач. — Только нет мне резону врать. Голова одна, и кормилец в семье я один.

— Научился говорить у красных, сволочь!

Свист плетки — и на плече бородача ожог.

Старший говорит офицеру:

— Сеньор, так мне и лес не с кем гнать будет...

Офицер не слушает.

— Эй ты, мелюзга, имя?

Хосе Паса не сводит взгляда с плеча Карлоса.

— Фебриль, — говорит он.

Фебриль — значит пылкий, лихорадочный. Это пер­вое, что пришло на ум. Офицер кричит:

— Смотри в глаза! Чей сын?

— Дядька — купец. Рыбой торгует  на Исабаль-озере. Наш дом ближе к западу. А отца нет.

— У всех у вас нет отцов. К западу, говоришь? Если на дороге черепаха, — к хорошему это?

Наранхо не раз рассказывал Хосе: черепаха умное животное, и мясо у нее вкусное. Но в этих краях чере­паха — дурной знак.

— Увидишь    черепаху, — говорит    Хосе, — лучше обойди.

«Увидишь армасовца, — говорит он про себя, — тоже обходи».

Офицер доволен своим остроумным вопросом.

— Проезжай! — кричит он.

Флотилия входит в озеро. Старший пожимает Карлосу руку:

— Когда сажали тебя, — всякое думал. Крепко ты его обжег, а у самого ожог, — посмеивается сплавщик.

— Уступи я ему, — раздумывает Карлос, — он при­стал бы: кто да откуда. А так, — он огрел плеткой и доволен.

— Красота вокруг какая, — вздыхает старший, ог­лядывая берега Исабаль-озера, и тут же кричит сплав­щикам. — Приналягте на весла, ребята!

Жаль, им некогда смотреть. А Исабаль-озеро до­стойно того, чтобы любоваться им в солнечные часы. Необозримая ширь. Зеркальная гладь. Гордые пальмы по берегам. И даже когда ветер налетает на озеро и поднимает волны, оно кажется добродушным великаном, которому стала тесной колыбель.

Но им некогда смотреть. А от ловких рыбаков труд­но оторвать взгляд. В больших каноэ и маленьких каюко, в грубых выдолбленных стволах и на дощатых плотах они от зари до зари бороздят озеро, забрасывая самодельные крючки на длинных лесках в голубовато-серую воду.

Но нашим путешественникам некогда. Узкое легкое каноэ доставляет их благополучно на юго-восточный берег озера. Легкий кивок рыбаку, дружеское пожатие руки — и они исчезают в роще. А там путь — к Мотагуа. А там...

Удивительная встреча. Они переходят вброд Мотагуа. Река в жаркое время пересыхает. И сейчас желтые камни ее дна обнажены; только еле журчащие ручейки напоминают об ином характере Мотагуа в дождливые месяцы. Она может быть ревущей и угрожающей. Но сейчас она дремлет.

— Остановись! — голос доносится сзади.

— Дойдете до берега, — возьмите влево! — На этот раз голос впереди.

Карлос говорит ребятам:

— Не стоять же здесь. Шагайте.

Они перешли Мотагуа и взяли влево. Третий, неви­димый, голос крикнул:

— По тропинке к скале и вокруг!

Обошли скалу и очутились у земляной норы. Кто-то втолкнул их в дыру, и они мягко покатились вниз. В землянке — смех.

— Вставай, сеньор! — говорит человек с забинто­ванной головой и всматривается в Карлоса. — Кто та­кой?

— Человек. — Карлос встает и стряхивает с себя землю. — Не очень молодой, не очень старый.

— Зачем к нам пришел?

— С детьми гулял, — шутит Карлос.

— Дети свои? — пытливо спрашивает человек с по­вязкой.

— Один кариб, второй ица, ясно свои, — отзы­вается Карлос и вызывает новый взрыв смеха.

Людям нравится, что он не из пугливых и любит шутку.

— Я тебя видел в полиции, — пускает пробный ка­мень человек с повязкой.

— А я тебя, Антонио, видел на плантации, — серь­езно говорит Карлос.

И в наступившей вдруг тишине раздался голос Ан­тонио:

— Пусть меня деревом пришибет, если с нами не Карлос Вельесер! Да ведь ты завяз в болоте!

Его сжимают в объятиях друзья и незнакомые люди. Его имя знают, его помнят. Он попал к пеонам, бежавшим после стачки с плантации. Им сказали, что Кондора уже нет, как нет и отряда. О, Ла Фрутера запомнит эту стачку. Главный капатас едва не убил Антонио. Сборщики растоптали капатаса. Управляю­щий вызвал войска. Пеоны не стали ждать. Они соз­дали отряд и теперь партизанят.

— Ну что, ты удивлен, дон Карлос? — смеется Ан­тонио.

Да, Карлос удивлен. Зерна, посеянные им и его товарищами по борьбе, быстро дают всходы. Очень быстро! И он думает о том, что Антонио и другие пе­оны крепко удивились бы, узнав, что их отряд стихий­но пришел на смену расформированному отряду Кон­дора.

— Зачем ты здесь? Что мы можем для тебя сде­лать, Карлос?

— Немного проводить. К железной дороге. Вот и всё.

— Переночуешь у нас — на рассвете проводим. Вечером все сидят у очага, и кто-то из бойцов затя­гивает песню:


Нынче новые порядки.

Берегись! О-хо!

Жизнь горька, а перец сладкий —

Больше ни-че-го!


Песенка настораживает Карлоса; он подходит к запевале:

— У меня есть знакомая... Она из Пуэрто. Не ее ли песня?

— Не знаю, откуда Росита. Она была у нас.

— Хосе, ты слышишь? — кричит Карлос. — Наша Росита объявилась.

И вместе с десятком голосов он задорно подхваты­вает:


Жизнь горька, а перец сладкий —

Больше ни-че-го!


Пламя очага взметнулось вверх, словно подгоняе­мое песней Роситы.


12. СЕНЬОР АНТИКВАР ГОТОВИТСЯ К ОТЪЕЗДУ

Чтобы лучше проследить судьбы героев, нам при­дется обратиться к событиям, которые предшествовали операции «Кондор», и перенестись в столицу Гвате­малы.

3 июля 1954 самолет № 349280 американского воз­душного флота приземлился на аэродроме гватемаль­ской столицы и доставил республике навязанного ей силой оружия президента Кастильо Армаса и группу его ближайших приспешников. Чтобы кто-либо из них не вздумал дать тягу, офицеров в полете сторожил сам достопочтенный и лисообразный посол Соединенных Штатов — Джон Перифуа.

Кастильо Армас, перетянутый ремнями полковник с нервным взглядом и порывистыми движениями, со­шел по трапу на поле аэродрома, казалось, испуганно огляделся и кинулся на землю. Но фоторепортеры за­мешкались, и Армасу, сдерживая раздражение, при­шлось повторить операцию с поцелуем гватемальской земли. После этого он поднялся и, топнув ногой, за­явил:

— На этой земле будет порядок.

Так, осквернив ее поцелуем, он тотчас же дал обе­щание залить ее кровью.

Проскочив в сопровождении конвоя в президент­ский дворец, Кастильо Армас велел согнать жителей на главной площади столицы и, выйдя на балкон, по­вторил перед двадцатью пятью тысячами гватемальцев свою угрозу.

Армасовцы старались вовсю. Объявив вне закона профсоюзы, рабочие организации, все партии, кроме партии самого Армаса, разгромив редакции прогрес­сивных газет и журналов и бросив в тюрьмы несколько тысяч человек, они принялись за составление списков новых жертв.

Этой работой руководил американский посол; она сопровождалась стрельбой из американских автоматов и велась под прикрытием американских бомбардиров­щиков. На такое дело американская фруктовая компа­ния отпустила миллион долларов.

Но тогдашний государственный секретарь США Джон Фостер Даллес с ликованием заявил пятидесяти корреспондентам газет и журналов: «Положение исправляется самими гватемальцами».

Армасовских солдат и офицеров узнавали сразу. В парках и скверах они стреляли, в кафе напивались до омерзения, в кинозалах свистели и улюлюкали, как только на экране появлялись кадры репортажа из стран народной демократии или Советского Союза. Маленькая регулярная армия страны чувствовала себя оскорблен­ной бесчинством понаехавших офицеров. В гвате­мальских домах стали закрывать двери и перед офи­церами регулярных частей. Верхушка армии, игнорируемая Армасом, бурлила, кипела, негодовала. Назре­вал конфликт.

Открытое столкновение между частями армии и армасовскими бандами произошло месяц спустя после торжественного въезда импортного президента в сто­лицу. Началось с небольшого.

Курсант гватемальского Военного училища получил отпуск на день и направлялся к родным. Еще издали он заметил в своем домике распахнутые окна, из них летели подушки, салфетки, книги. Он ворвался в дом и застал армасовцев, учинявших обыск.

Глава семьи стоял со связанными руками и гневно смотрел на сына.

— Как вы могли допустить этих! — презрительно сказал он. — Армией называетесь. Босяки вы, а не армия.

Курсант предложил армасовцам убраться из его дома. Кто-то крикнул: «Тресни его по голове, Хорхе!»

— Меня? Кадрового армейца? — Курсант вынул из кобуры пистолет. — Прочь отсюда, воронье!

В ту же секунду его уложили выстрелом в спину.

Когда весть о гибели товарища дошла до курсантов, весь состав училища взялся за оружие. Армасовцев, разбивших лагерь у больницы имени Рузвельта, в че­тыре часа утра 2 августа атаковали регулярные части армии. В ход были пущены винтовки, пулеметы, мино­меты. Армасовцы привыкли впятером избивать одного; здесь же пятеро их бежали от одного курсанта. Они запросили у Армаса подкрепления, репортеры запросили у президента информацию.

— Местный конфликт между подданными, — весело сказал президент. — Сейчас мы это уладим миром.

И он послал самолет забросать бомбами позиции курсантов.

Бомбы не помогли. Батальон «освободителей» ук­рылся в стенах больницы, а пятьсот армасовских офи­церов, которые, по выражению мистера Даллеса, «ис­правляли положение», увидели, что за спинами нет ни американских орудий, ни солдат, и попросту бежали из столицы. Весь город провожал их свистом.

Двенадцать часов продолжались бои. Повстанцы захватили военную базу, столичный аэропорт, желез­нодорожную станцию. К «восстанию чести» примкнули гражданские лица, недовольные режимом Армаса. Пресса требовала объяснений. Президенту было не до того: он спешно переодевался в женское платье и, напя­лив на себя черный платок и четырехугольную юбку, перебежал из правительственного дворца в частную квартиру министра связи. Посол порекомендовал сроч­но договориться с армией, пока восстание не разрос­лось. Дон Кастильо пригласил к себе гватемальского архиепископа Росселя Арельяно.

Тайной владеет пеон

— Реверендо падре, — вежливо начал Армас. — На вас вся надежда. Уговорите своих прихожан прекра­тить стрельбу. Я готов на все их условия.

— Сын мой, — наставительно ответил архиепи­скоп. — У святой церкви тоже есть свои условия.

— Реверендо падре, повторяю, я готов на все.

Он хотел добавить: «Лишь бы сбросить с себя эти женские доспехи!»

Архиепископ говорил о своем:

— Тайная полиция не проявляет должного уваже­ния к церкви. Несколько наших приходских священни­ков...

— Они будут немедленно освобождены.

— Прибывшие офицеры поминают имя всевышнего в непристойных оборотах речи.

— Я издам специальную инструкцию о поведении офицеров.

— Наконец, наши земельные угодья, сеньор прези­дент, — небрежно заметил архиепископ. — Как ни малы они...

— Они не очень малы, реверендо падре, — встрепе­нулся президент.

— Юнайтед фрут компани получает свои земли обратно сполна. Святая церковь не считает себя хуже компании, — твердо отрезал архиепископ.

Он достал из складок мантии тяжелые серебряные часы и щелкнул крышкой:

— Четыре часа. Скоро стемнеет. Ночь может при­нести много неожиданностей, мой дорогой президент.

Армас хорошо понял намек.

— Да исполнится ваша воля, реверендо падре, — набожно сказал он. — Я жду вас с миром.

Архиепископ Арельяно и специальный эмиссар пре­зидента полковник Саласар отправились в лагерь вос­ставших. Все условия армии были приняты. Президент распускает «силы освобождения». Президент обязуется не использовать привезенные войска ни для внутрен­них, ни для внешних целей. Президент обязуется ува­жать армию и избавить ее офицеров от преследования тайного «Комитета защиты от коммунизма». Президент дает заверение в том, что восставшие курсанты не под­вергнутся репрессиям.

В пять часов дня стало известно, что президент под­писал соглашение о перемирии. Стрельба прекратилась. Из больницы имени Рузвельта вышли притихшие армасовцы. Они думали, что больше не нужны. Но они не знали, что Кастильо Армас приказал начальнику тай­ной полиции перевести их в свое ведомство. Что им предстоит из интервентов превратиться в шпионов, слухачей, провокаторов, исполнителей смертных приго­воров; и что, выражая благодарность архиепископу за посредничество, президент не преминул заметить: «Они дали мне передышку... Спокойных полгода — и я им припомню «восстание чести».

Но он не получил и суток спокойных.

Толпы народа собирались у президентского дворца.

Просочились слухи о первом поражении Армаса. Гва­темальцы, острословы и балагуры, осыпали градом насмешек членов военной хунты.[34] А на другой день Кастильо Армас, считающий себя покровителем науки и муз и чуть ли не опекуном университета, получил еще один удар: забастовали студенты столицы.

Студенческая делегация была принята Кастильо Армасом. Президент был настроен умиротворенно и надеялся поразить студентов своими научными позна­ниями. Он начал говорить о высоком назначении науки и перешел к военной науке, которой его обучали аме­риканские стратеги на двухгодичных курсах генераль­ного штаба в Канзасе.[35] Его тут же перебил высокий худощавый юноша в очках:

— Сеньор президент, не стоит ссылаться на эту вы­учку. Многие наши родные под арестом и следствием.

Президент ответил, что возможны ошибки. Но в це­лом его усилия направлены на восстановление порядка и ликвидацию красных элементов. Чего желают его молодые друзья?

Оказалось, что его молодые друзья желают чего угодно, только не таких усилий и не такого президента. Они потребовали прекратить репрессии против студен­тов и упразднить «Комитет защиты от коммунизма».

— Вы опасные молодые люди, — мягко сказал пре­зидент и подал знак начальнику тайной полиции, ожи­давшему своей очереди за портьерой.

Начальник тайной полиции уже успел заснять деле­гатов и теперь перешел к изучению своих будущих жертв воочию.

— Сеньоры, — заявил он, — вы останетесь здесь, пока не прекратятся беспорядки в университете.

— Если через час мы не вернемся, — ответил юноша в очках, застенчивая улыбка которого не вязалась с тем, что он говорил, — то наши друзья могут пойти на дворец штурмом. Вы уверены в своих войсках, сеньор президент?

Делегация была отпущена. Армас метался по двор­цу, как в клетке. Хунта заседала круглосуточно.

А теперь последуем за худощавым студентом в очках. Товарищи его называли: Андрес. Все вместе они пересекли главную площадь и встретили колонну сту­дентов.

— Президент отклонил наши требования, — сказал Андрес.

По улицам города прошла студенческая колонна. Юноши и девушки распевали песню, которая перека­тывалась из дома в дом:


Пороховой ворвался дым

К нам с гондурасской[36] пылью.

Мы отвергаем ваш режим.

Любезный дон Кастильо.


Колонна прошла быстрее, чем спохватилась поли­ция, но песня запомнилась столице:


Стучит жандарм, и льется кровь,

И гнев расправил крылья...

Нам не нужна ваша любовь,

Любезный дон Кастильо.


Кое для кого она была страшна, эта песня!


Мы отдадим сто ваших баз

За вкусную тортилью.

Мы отвергаем лично вас,

Любезный дон Кастильо.


Прощаясь с товарищами, Андрес сказал:

— К занятиям приступать не будем. Решено. Меня вы найдете в кафе «Гватемала» от трех до четырех.

Насвистывая, он зашел в подъезд ближайшего дома, и через минуту оттуда вышел не брюнет в очках, а светловолосый юноша, снявший парик и очки, неузна­ваемо меняющие его облик. Только по застенчивой улыбке можно было узнать Андреса.

Быстрым шагом он прошел по шестой авениде — деловой части столицы — и заглянул в дверь юридиче­ской конторы. Молодой адвокат, завидев Андреса, улыбнулся и сказал:

— Вы не знаете, кому завещать свое наследство, сеньор?

 Андрес расхохотался:

— Наследство студента — изгрызенный карандаш и сандалии без подметок.

Адвокат пригласил его в маленькую комнатку и, затворив дверь, переменил тон:

— Разве обязательно тебе Андрес, нужно было го­ворить с президентом? Разве партия приказала, — он подчеркнул слово «приказала», — именно тебе подвер­гаться опасности?

— Не сердись, Ласаро, — беспечно сказал Анд­рес. — Я принял меры предосторожности.

— Парик и очки? Фи, и это говорит подпольщик!

Ласаро сердито засопел. Андрес знал, что ему нуж­но дать выговориться, и молчаливо снес упреки.

— Скажи, — спросил он, чтобы переменить тему, — выльется «восстание чести» во что-нибудь более стоя­щее?

Ласаро задумался.

— Не знаю, — протянул он. — Наша партия не при­зывает народ к немедленному восстанию. Слишком рано. Гнев, как виноград: тот и другой хороши зре­лыми. Армия еще слепа.

Искоса он посмотрел на Андреса:

— Ты слышал когда-нибудь историю о том, как москиты сожрали быка? Он удирал от несущейся лавы вулкана и удрал бы... Но его разделали москиты. Мы все — москиты. Кусай быка как можешь. Нападай на него где можешь. Впятером, втроем, в одиночку. Вы­стрел в баре хорош тем, что его слышат десятки людей. Опрокинутую машину с армасовцами видит вся улица.

— Не понимаю, — признался Андрес. — Фронт осво­бождения, подполье мне казались чем-то шире, могу­щественнее, чем выстрел в баре... Ты говоришь это от себя или or партии?

— Впрочем, мы еще вернемся к этому. — Ласаро переменил тему разговора. — Ты далеко живешь?

— Не очень. Но мы договорились не обмениваться адресами.

— Адрес мне не нужен. Влезет в твой чулан еще одна койка?

— Возможно. Кому это надо?

— Человеку, по имени Роб. Не знаю — возможно, это кличка. Он готов встретиться с тобою между шестью и семью у кинотеатра «Боливар». Постарайся уго­ворить своего хозяина сдать ему угол.

Выйдя от Ласаро, Андрес призадумался. Он посе­лился у антиквара Феликса Луиса Молина при чрез­вычайно странных обстоятельствах. Сын антиквара был его сокурсником и близким другом. Он часто выступал в прогрессивных газетах и журналах со статьями, кото­рые разоблачали финансовые операции Юнайтед фрут компани. Готовя себя к деятельности экономиста, млад­ший Молина и сам не замечал, как его цифровые вы­кладки срывают маску благообразия с фруктовой ком­пании. Старый антиквар, связанный с деловыми кру­гами многих стран, в том числе и с американцами, с беспокойством следил за публицистическими упраж­нениями сына, который подрывал его престиж.

Молина-отец большую часть жизни проводил в разъездах по обеим Америкам — Южной и Северной. В Гватемалу он наезжал редко и только затем, чтобы доставить и внести в реестр очередную покупку, кото­рая ему приглянулась. Здесь его даже мало кто знал в лицо, хотя о богатстве антиквара ходили самые раз­норечивые слухи.

Товарищи сына слышали, что каждый приезд анти­квара сопровождался скандалом, который он учинял молодому экономисту. Их неоднократные столкновения привели к тому, что в один прекрасный день Молина-сын сложил в чемоданчик несколько книг, две смены белья и перебрался к Андресу, который снимал тогда комнату у кондитера. Отец и сын не поддерживали между собой отношений, и многие это знали! Молина-старший в особенности старался подчеркнуть в раз­говоре со своими клиентами, что отказался от сына из-за его крайне левых убеждений. Но втихомолку посы­лал сыну чеки на предъявителя, которые также регу­лярно получал по почте обратно.

Когда пришли армасовцы, Андрес уговаривал сво­его друга уехать из столицы или, по крайней мере, сме­нить квартиру и имя. Молина отделывался шутками.

— Я не коммунист и не арбенсовский министр, смеялся он. — А мои статьи носят чисто научный харак­тер.

Его бросили в тюрьму одним из первых. Старик Молина находился в ту пору в Чили и поспешил отправить властям отчаянное письмо. Просьбу антиквара, возможно, и уважили бы, — его клиенты были влия­тельны, а деловые связи отличались безупречностью даже с точки зрения армасовского режима. Но он опо­здал. Его сына расстреляли в ту же ночь, что и аре­стовали: армасовцы, по совету посла Перифуа, торо­пились.

Молина вернулся домой раздавленным. Крупный высокий мужчина с холеной черной бородой и легки­ми, слегка вьющимися усами, с характерным испанским профилем, в котором соперничали гордость и зоркость, он сдал. Плечи его слегка согнулись, в бороде сверк­нула изморозь. Сверкнула и осталась лежать. В черных глазах застыла боль. Он перестал выходить к клиен­там, высылая вместо себя помощников. Потом попро­сил последние газеты.

— Не эти! — с брезгливостью он отложил армасовские листки. — Если возможно, достаньте газеты, кото­рые выходили при Арбенсе.

Посыльный, запинаясь, ответил, что прежние газе­ты изъяты и за чтение их уже не один десяток гвате­мальцев арестован. С упрямой настойчивостью анти­квар искал старые номера. Он рылся в оберточной бумаге, шарил на полках и в кладовых. И, наконец, впервые после гибели сына осмелился зайти в его ком­нату.

Здесь все оставалось так, как было при его маль­чике: стеллажи с книгами, крошечный письменный стол и даже нарезанные полоски бумаги, — мальчик любил писать на узких листах. Зачем он отпустил его от себя? Как он гордился им — даже издали! И дол­жен был скрывать свои чувства. Но почему? Разве он дорожил золотом, которое ему платили клиенты? Раз­ве нуждался он в дифирамбах, которые пели ему все эти знатные иностранцы, спекулирующие индейскими реликвиями?

Нет, у него была другая цель — более высокая, бо­лее благородная. Вот уже много лет, как посвятил он себя поискам расхищенного сокровища. В архивах полицейского управления эта история сохранилась под названием «мадридского дела». Гватемала, родина древних майя, народа с высокой и многообразной куль­турой,  обладала   уникальной   коллекцией  старинных индейских реликвий. Все лучшее, что в ней хранилось как память об умном, талантливом народе-земле­пашце, народе-зодчем, народе-звездочете и математике, Гватемала в 1892 году послала на выставку истории испанских народов в Мадрид. Не сохранилось даже каталога посланной в Мадрид коллекции, но в воспо­минаниях очевидцев возникают контуры огромного меча, который, по преданию, Кортес вручил для поко­рения Гватемалы своему хитрейшему из офицеров Педро де Альварадо, сверкающая серебряная чаша, с изо­бражением кецаля, которую воины-индейцы передавали из поколения в поколение, огнеупорные глиняные вазы с тончайшим рельефным узором.

И все это богатство чиновник гватемальского прави­тельства, пройдоха и авантюрист, выкрал на обратном пути и увез на распродажу в Чикаго, а в Гватемалу отправил лишь пустые ящики и стенды с надписями, которые напоминали о том, какого сокровища лиши­лась республика.

Разве не великая цель — вернуть родине ее богат­ство! Разве не стоило посвятить ей столько изъезжен­ных миль пути, столько трудных лет уже немолодой жизни! И, когда он приблизился к цели и завоевал доверие своих американских клиентов, мальчишка, во­образивший, что он приносит стране большую пользу, чем отец, встал на его пути.

Но прошлого не вернуть.

...Антиквар перебирает бумаги сына, а сердце точит мысль: ты был далек от него, ты отпустил его из дому, ты сам виноват в его гибели.

В книжном шкафу нашлись и старые газеты. Чего хотело прежнее правительство? Земельная реформа. Что ж, это разумно: кто бросает зерно, — говорится в старой поговорке, — вправе рассчитывать и на всходы. Начали строить свой порт. Деловые люди. Где порт, — там и дороги к нему. Больницы, школы... Очень хорошо! Стране нужны и здоровые и образован­ные люди.

Молина начинал понимать, почему его сын ушел из дому.

Однажды он постучался к кондитеру, где жил ко­гда-то сын. Его не впустили. Старческий голос ответил из-за двери, что никаких Молина знать не желает, до­вольно было неприятностей из-за одного арестанта.

— Я хочу видеть товарищей сына! — крикнул анти­квар в замочную скважину. — Передайте, если знаете, где их найти.

За дверью молчали.

А через несколько дней к Молина зашел Андрес. Он сразу покорил антиквара тактом и застенчивой улыбкой. Они говорили долго и о многом. Молина хо­тел знать, как сын одевался, что ел, на чем спал.

Разговор Молина закончил предложением:

— Оставайтесь у меня, Андрес. Дом большой, места хватит. Вы единственный человек на земле, с кем я могу говорить о сыне.

— Я мог бы у вас снимать комнату, — осторожно ответил Андрес. — Но признаюсь вам сеньор Молина, всюду, где я появляюсь, у хозяев случаются недоразу­мения с полицией.

— Если я могу им насолить, Андрес, моему горю будет легче. Заметьте: мой дом вне подозрений. Власти знают, что я в нем почти не живу. Верхний этаж сдается. Вы поселитесь в одной комнате с доном Га­бриэлем, племянником моих друзей. Разумеется, о плате не может быть и речи.

Андрес сказал:

— Я должен кое с кем посоветоваться, сеньор Мо­лина. — Он нерешительно спросил: — А чем занимается племянник ваших друзей?

— Вы это узнаете по стенам комнаты, — улыбнулся антиквар.

В тот же вечер Андрес перенес свои скудные по­житки в дом сеньора Молина. Комната, которую ему предоставил антиквар, была угловая и, как сразу заме­тил Андрес, позволяла просматривать все подходы к дому. Напротив одного окна тянулись лавки, аптекар­ский и цветочный киоски, другое выходило в сквер. Антиквар усмехнулся:

— Вас здесь не застигнут врасплох, сеньор Сплош­ное Беспокойство.

Андрес ответил своей застенчивой улыбкой. Потом он взглянул на стены. Они были завешаны рапирами.

— Мой сосед фехтовальщик?

— Не   угадали, — сказал   Молина. — Дон   Габриэль — тореро.[37] Когда-то его любили. Но в последние годы он уже не тот. Пойдете на бой быков, — увидите сами.

Тореро явился поздно ночью, когда Андрес уже улегся. Вошедший сбросил с себя плащ, стянул бо­тинки и, не раздеваясь, бросился на постель. Соседа как будто даже не заметил.

— Будем знакомиться? — спросил Андрес. — Или так?

— Лучше так, — отвечал Габриэль и расхохотал­ся. — Когда полдня бегаешь от быка, мой милый, а вечером обучаешь разных ослов испанским танцам, тебе не очень-то хочется тратить ночь на болтовню.

Он вскочил с постели, и Андрес залюбовался своим компаньоном. Тореро был красив и хорошо сложен. Добрые глаза и легкая округлость подбородка смяг­чали его острый профиль. Очень тонкие, но мускули­стые руки и узкая талия делали фигуру изящной и необыкновенно легкой. Смеясь одними глазами, Га­бриэль с явным любопытством осматривал своего со­седа.

— На ночь? Насовсем? — бросил он.

Андрес уклончиво сказал:

— Пока хватит денег на койку...

— Врете! Старик не нуждается в средствах. Вы кто ему, — знакомый, родич?

— Я племянник его друзей, — Андрес решил про­учить соседа за любопытство. — А вы, сеньор?

Тореро подбежал и пожал ему руку:

— Я тоже племянник, тоже друзей. Спасибо за урок. Вы очаровательный малый, сеньор Андрес.

— Кто вам назвал мое имя, дон Габриэль? — улыб­нулся Андрес.

— Тот же, кто вам назвал мое.

Они жили дружно, не вмешиваясь в дела друг друга, не спрашивая о причинах поздних приходов, не делясь впечатлениями дня. Тореро несколько раз при­глашал Андреса на бой быков, но в университете нача­лись студенческие волнения и Андрес пропадал там до­поздна. Оба уставали и беседовали односложно. Как-то Габриэль стоял у окна и брился,  Андрес собирался уходить. Он уже взялся за ручку двери, когда тореро его остановил:

— Взгляните-ка! — весело сказал он. — Они собираются кого-то сцапать.

Андрес подошел к окну. Группа полицейских рас­сыпалась цепью по скверу.

— Вы любите зрелища, — безразлично заметил Андрес.

Он смотрел из-за плеча Габриэля и в зеркальце, ко­торое тот держал перед собой, заметил, как нахмури­лось лицо тореро. Впрочем, это продолжалось всего секунду. Габриэль намылил щеки и ловко водил ки­сточкой, взбивая белую пену. Андрес держал шляпу в руке, не зная, как поступить.

— Пожалуй, я примусь сегодня за книги, — решил он. — Кончится же когда-нибудь забастовка!

— Я бы тоже не сунулся сейчас в сквер, — заметил тореро.

Андрес искоса взглянул на него, но Габриэль про­должал растирать пену, оставаясь безучастным.

Молина видел, что квартиранты ужились, и особо им не докучал. Лишь раз в неделю он позволял себе останавливать Андреса и выспрашивать подробности о последних месяцах жизни сына.

Случилось так, что и Андрес обратился к хозяину дома: предстояло организовать побег из тюрьмы одного товарища и переправить его в провинцию. Андрес, сму­щаясь и напирая на то, что речь идет всего о сутках, попросил у Молина ссуду. Антиквар задумался:

— Вы вряд ли сумеете вернуть такую большую сумму, — решительно сказал он. — Деньги я дам без возврата, если они пойдут против армасовцев.

Когда к вечеру следующего дня Андрес принес ему долг, антиквар серьезно сказал:

— Мы, деловые люди, ценим уменье держать слово.

...И вот не прошло и полмесяца, он должен снова беспокоить хозяина дома. Роб. Негритянское имя. Молина сочтет Андреса назойливым, да и тореро не придет в восторг.

Обдумывая, как начать разговор с Молина, Андрес не знал, какие беспокойные дни у антиквара. Позво­нил следователь из тайной полиции. Он знает, что у сеньора Молина траур и что он не выходит к клиен­там. Но сеньор Молина мог бы быть полезен новому режиму, сумей он вспомнить товарищей своего сына. Тысячу извинений, но безопасность государства...

— Я жил главным образом за границей и не под­держивал никаких отношений с сыном, — резко отве­тил Молина. — Мы были чужими до самого дня его...

Он не кончил. Он не мог произнести последнего слова.

— Я так и думал, сеньор Молина. Но на всякий случай... Тысячу извинений.

Затем — приезд коллекционера из Гондураса. Ко­гда-то они дружили. Сейчас Молине хотелось выгнать этого преуспевающего рассудительного дельца, который цинично рассказывал, как он вывез из музея своей страны старинные сосуды, заменив их отличной поддел­кой, и нажил двадцать тысяч долларов, перепродав бостонскому королю кофе.

— А потом кофейный король, — стиснув зубы, ска­зал Молина, — в кругу своих друзей назовет нас дика­рями, которые не умеют ценить наследие своих же предков.

Коллекционер поспешил откланяться. Он понимает состояние дона Феликса. Он, собственно, и приехал выразить ему сочувствие в постигшем его горе. Но не стоит всех американцев мерить под одну гребенку. Среди них есть и люди, преданные искусству старины. Например, бостонский джентльмен...

Молина сидел потрясенный. Больше оставаться в бездействии он не мог. Он забросил своих клиентов, он забыл свое дело. Пусть здесь свирепствуют армасовцы и вынашивают аферы спекулянты. Он, Молина, объездит все страны Америки и найдет сокровища своей родины. Когда-нибудь Гватемала помянет его добрым словом.

Но кто выпустит его из страны? Армас закрыл все границы. Не в его интересах оповещать мир о том, что в Гватемале стреляют — слишком много и в слиш­ком многих. Он и его американские покровители из кожи лезли вон, чтобы убедить весь свет, как счастлива Гватемала, принявшая в свои объятия Армаса, и в ка­кую тишину и покой она погрузилась, избавившись от «красного правительства». Просьбу антиквара сочтут подозрительной. Но что-то нужно предпринять. Кого-то просить.

«Сумейте вспомнить товарищей сына...» Кто это говорил? Офицер полиции. Да. антиквар знает их. Одного во всяком случае. Славный парень. Образован­ный. Интересно, большой ли пост ему доверен подполь­щиками. Молина не сомневался, что Андрес связан с подпольем. Встретившись со своим квартирантом, он сказал напрямик:

— Я ничего о вас не знаю, Андрес, и я не очень любопытен. Но если вы и ваши друзья поможете мне выехать из Гватемалы, я сумею вас отблагодарить де­лом.

— Мы у вас в долгу, сеньор Молина, — ответил Андрес. — Я наведу справки.

Андрес передал просьбу антиквара своим партий­ным товарищам. И, как раз в день приезда Роба, к Мо­лина пришел неизвестный посетитель. Он попросил раз­говора наедине и назвался американской фамилией Кенон. Он и был похож на американца больше, чем на гватемальца, прекрасно говорил по-английски и по-испански и сообщил, что дает уроки английской фоне­тики. Молина перестал удивляться, — слишком много неожиданностей его постигло в последний месяц. Кенон слышал, что антиквар собирается предпринять небольшое путешествие, с научной целью. Он сам любит путешествовать и готов предоставить своему гватемаль­скому партнеру возможность выехать за границу. Его мог бы сопровождать кто-либо из друзей Кенона, на­пример, Андрес.

Имя Андреса сразу подсказало антиквару, с кем он имеет дело; недоумение его рассеялось. Кенон заме­тил это и сказал, что они легко договорятся, если его уважаемый собеседник готов предпринять это путеше­ствие инкогнито и на время отъезда предоставить дом своему преемнику. Им будет человек честный, поря­дочный и находчивый. Он не злоупотребит доверием сеньора Молины, который, в свою очередь, будет по­мнить, что от его скрытности зависит жизнь этого чело­века и, быть может, не только одного.

— Одно ваше слово — и армасовцы его повесят, — сурово сказал посетитель.

— Но одно его слово, — живо возразил Молина,— и армасовцы или их американские коллеги схватят меня. Такая взаимозависимость мне кажется гарантией скром­ности.

Кенон улыбнулся.

— Могу я спросить, под каким именем будет жить в моем доме мой преемник? — спросил антиквар.

— Конечно же под именем Феликса Луиса Мо­лина. — ответил Кенон. — Кажется, здесь вас мало кто знает.

— Одна консьержка и рассыльный. Значит, я пере­хожу на подпольное положение?

— Как и все честные гватемальцы, — с грустью отозвался посетитель. — Поверьте мне, сеньор, я уже месяц сплю по два часа в сутки.

Они расстались.

— Андрес, я собираюсь уехать. — пытливо всматри­ваясь в своего жильца, произнес антиквар, встретив юношу на лестнице.

— Что ж, я буду жалеть о вас, сеньор Молина. Если я пригожусь вам в дороге, располагайте мной.

Он что-то хотел добавить и осекся.

— Почему вы недоговариваете, Андрес? — мягко спросил антиквар, поглаживая бороду. — Я могу что-нибудь сделать для вас?

— Как всегда, — засмеялся Андрес. — Мне нужно поставить третью кровать в комнату.

Молина нахмурился.

— Не слишком ли много племянников для одного дома? Впрочем, делайте, как знаете.

— Спасибо, сеньор. — обрадовался Андрес. — Я бы на вашем месте не согласился.

Они рассмеялись, довольные друг другом.

— Рассыльного нужно отпустить до отъезда, — как бы вскользь заметил Андрес. — Ваш преемник, вероятно, наймет нового.

Тореро пришел к полуночи. Увидел третью кровать и нового жильца на ней, покачал головой.

— Как в ночлежке, — брякнул Габриэль. — Знако­миться будем или так?

Андрес фыркнул:

— Лучше так. Впрочем, это дело соседа. Я его уви­дел сегодня впервые.

Третий жилец сел на кровати и посмотрел на вошедшего. Габриэль не  сдержал возгласа:

— Роб! Это ты или приведение? Да разве тебя не уложила насмерть Черная Кошка?

— Роб думает так, — спокойно сказал  негр. — У Габриэля  сдали нервы.

Больше всех, конечно, был поражен Андрес.


13. В КАФЕ «ГВАТЕМАЛА»

Тропический ливень — гроза горожан. Даже в замощенном Гватемала-Сити дождем пугают малышей, а при первых же потоках воды, низвергнувшихся с неба, прохожие забиваются в подъезды и магазины, продавцы фруктов и цветов разлетаются со своими тележками в поисках укрытия, и даже водители загоняют машины под раскидистые кроны деревьев.

Могучий водопад обрушивается на столицу, зажа­тую в горах; по улицам несутся стремительные реки, глянцуя тротуары и мостовые; зеркально-пенистая вода, уносящая с собой весь мусор города, мутнеет и к окраине приходит коричневой. Так может продолжаться час и два, день и другой.

Счастливец, кто оказался под тенью могучей сейбы. Чудовищная колонна светло-серого ствола, которую не обхватят, взявшись за руки, и полтора десятка людей несет такой развесистый купол темной листвы, что тень его, даже когда солнце стоит в зените, покрывает пло­щадь в три тысячи квадратных метров. За раскиди­стую тень, за гордые контуры, за благородное сочетание цветов, листвы и ствола гватемальские индейцы издавна полюбили это могучее дерево. Оно стало для них национальной святыней.

Группа студентов, среди которых был Андрес, за­бившись от ливня под свод сейбы наблюдала, как приехавшие на базар индейцы с достоинством подошли к дереву и, прежде чем вступить под крону, отвесили ему низкий поклон.

Громко расхохотался высокий щеголеватый офицер, посчитавший, видимо, забавным, что крестьяне не то­ропятся укрыться от дождя.

Погляди на этого франта, Андрес, — сказала курчавая девушка в темно-синем платье. — Я думаю, он притащился с армасовцами и забыл наши обычаи. Иначе он не ржал бы как мул.

— Сеньорита, — вспыхнул офицер. — Будь вы мужчиной, я отвесил бы вам звонкую оплеуху.

— Тогда отвесьте мне, — вмешался Андрес — Я тоже думаю, что вы мул.

Офицер ответил набором ругательств; в группе раз­дался громкий смех. Студенты, оставив взбешенного офицера под сейбой, перебежали плошадь и скрылись за углом. В районе двенадцатой авениды им полюбилось кафе, вывеской которому служил огромный куст кофе, выросший прямо в витрине. Это была не бутафория, а настоящий куст, высаженный в мягком замаскирован­ном грунте, своеобразное карликовое деревцо с темнозелеными заостренными листьями и похожими на жас­мин цветами. Деревцо плодоносило, но его вишнеобразные плоды еше не налились кармином.

За отсутствием другой вывески, разные люди называли кафе по-своему. Жители ближних кварталов, мелкие чиновники, ремесленники, лавочники пригла­шали друзей запросто: «Посидим у кафето» (у кофей­ного дерева). Соседи-художники, часто спорившие в кафе до поздней ночи об искусстве, шутливо назы­вали его кафе-чачарой — кафе-болтовней. Армасовские офицеры, приходившие сюда слушать маримбу и банджо — хозяин держал всего двух, но отличных музыкантов. — прозвали этот уютный уголок «Мемориа», как бы отдавая дань воспоминаниям молодости, со времени которой они были оторваны от страны. Но в студенческой среде прочно привилось название «Гва­темала», а с приходом армасовиев иначе кафе и не называли.

Сюда и прибежали спасаться от дождя промокшие, смеющиеся Андрес, девушка в синем платье, которую все звали Риной, их друзья. Сдвинув два столика вместе, студенты расселись и попросили совсем моло­денькую официантку принести им маисовые блинчики.

— Под каким соусом желаете? — вежливо спросила девочка.

— Новенькая! — закричала Рина. — Откуда ты? Как тебя зовут, сеньорита?

— Меня назвали Росита, — чинно присела офици­антка — Я из провинции.

— Ну, так знай, Росита, — сказала Рина, — нам подойлет любой соус кроме подливки а ла Армас.

— Ты очень кричишь, — с досадой сказал Андрес.

Сосед Рины, юноша с правильными чертами лица, хорошо одетый, насмешливо заметил:

— А по-моему, пора перестать обо всем говорить шепотом.

— Мы обсудим это в другой обстановке, Адальберто, — уклонился Андрес от спора.

— Я поняла, — серьезно заметила Росита, а глаза ее смеялись. — Значит, подать любой соус, кроме кро­ваво-красного.

Студенты зааплодировали. Рина обхватила Роситу за талию и закружилась с нею.

— Новенькая! Ты нам подойдешь! — засмеялась она, а за нею и остальные.

Росита вырвалась из крепких рук Рины и выскольз­нула в кухню. Рина взглянула на рассерженного Андреса и мягко положила ему на плечо руку:

— Не надо дуться, Андрес, — сказала она своим глубоким, гортанным голосом. — Ничего трагического не произошло.

Она была очень хороша в эту минуту — стройная, смуглая испанка, которой недоставало только розы к иссиня-черным волосам. Но Андрес взглянул на нее нарочито равнодушно, хотя они были большими друзьями.

— Мне пришлось за тебя вступиться перед фран­том, — наставительно сказал Андрес, — и будь он фисгоном,[38] не избежать бы стычки с полицией. А вчера ты прилепила свой рисунок к дверце такси, и, не сдерни я его тотчас, бедняга-шофер сел бы в тюрьму. Как ты думаешь, Рина, мы завоевали бы его симпатии?

— Ты очень строг к Рине, — усмехнулся Адальберто.

— Нет, Андрес, как всегда, прав, — призналась Рина. — Но ужасно не терплю ждать. Все время чего-то ждешь. Лучше бы мне поручили застрелить кого-нибудь из этих негодяев.

— Ты   стреляешь   своими    рисунками, — отрезал Андрес. — Товарищи  просили тебя не запугивать, но уж так и быть — по секрету скажу: начальник полиции назначил награду за поимку автора рисунков. Ты оце­нена в двести кецалей.

Рина побледнела, но тотчас вызывающе посмотрела на товарищей. Никто не отозвался.

— Пусть так! — сказала Рина. — Двести значит двести. Я их разрисую... сполна на эту сумму.

Официантка принесла маисовые блины, и студенты в молчании принялись за свой легкий завтрак. Одна Рина не притрагивалась к еде.

— Сеньорита извинит меня, — раздался звонкий го­лос Роситы, — но лепешки лучше есть горячими. Сень­орита, есть поговорка в наших местах: красивый цветок в росе не нуждается...

— Спасибо, девочка, — шепнула Рина и неуловимо быстрым движением провела платком по щеке... уж не в поисках ли росинки?

Росита осмотрелась и, тоже шепотом, сказала:

— Я научу сеньориту одной песне, если она отве­дает лепешек... Только пусть кто-нибудь подпевает.

Она подбежала к маленькой эстраде, на которой лежала маримба — полированная доска с подвешен­ными тыквами — и хлопнула ладошкой по тонкой луко­вичной кожуре, затянувшей отверстие опустошенного плода. Раздалось легкое щелкание, затем из инстру­мента вырвался рыдающий звук. Росита приложила платочек к лицу и тихонько начала:


Пять жандармов, пять жандармов

в дом ворвались ночью.

Сеньорита, сеньорита

загрустила очень.

Сеньорита, сеньорита,

берегите слезы —

Жизнь исполнит, жизнь исполнит

Сеньориты грезы.


Росита выглянула из-за платка, словно в кого-то всматриваясь, и снова извлекла из маримбы рыданье:


Пять жандармов уводили

сеньориты брата.

Друга детства сеньорита

опознала в пятом.


Студенты вполголоса подхватили припев. Но вот откровенным торжеством засветилось лицо девочки:


Но друг детства оказался

настоящим другом —

Он тайком спешит на помошь

всем, кому здесь туго.

Берегите, берегите

слезы, сеньорита.

Ваши грезы, ваши грезы

не были убиты.


Росита быстро обошла столики, собирая посуду.

— Девочка слишком мала, — задумчиво сказала Рина, — а песенка очень взрослая. Многое надо пере­жить, чтобы так спеть.

— Мой большой друг говорил, — с лукавством от­кликнулась Росита, — что в Гватемале дети и фрукты растут быстро. А кроме того, сеньорита, я хорошо знаю все, о чем пою.

Посетителей прибавилось. Крайний отдаленный сто­лик заняла шумная компания офицеров, подъехавшая на «мерседесе». Один из них закричал:

— Дон Леон! Если мне не изменяют глаза и память, здесь готовят изумительное цыплячье филе под перцем!

— Мы сейчас проверим вашу память, — засмеялся полковник Леон. — Хусто, дружок, закажи порцию каж­дому!

Официантка подошла взять заказ, но тотчас же по­вернулась и вышла в служебное отделение.

— Сеньор, — обратилась она к владельцу кафе. — Нельзя ли поручить кому-нибудь другому обслужить столик офицеров?

— Ай, ай! — укоризненно покачал головой хозяин. — Может, мне самому пойти? Может, мне повара послать? У тебя хорошая рекомендация брата. Не подводи дона Гарсиа.

— А дон Гарсиа сообщал вам, — нашлась девочка, — что у меня бывает дикая головная боль?..

— Вот что, — сказал хозяин, смотря в сторону. — Подойди к зеркалу. Эта Росита не похожа на ту. Ну, подойди же...

Росита всмотрелась: верно ведь, в завитой и подкра­шенной официантке не каждый узнает маленькую горничную из отеля в Пуэрто-Барриосе. Притом полковник был не очень трезв. Пора, наконец, перестать бояться неожиданных встреч. Мало ли их еще будет? Но в зале сидит Мигэль... Как он себя поведет?

— Молодец, — сказал хозяин. — Правильно решила. Не заставляй офицеров ждать.

Росита подходит к столику. Она спокойно встречает напряженный, тревожный взгляд Мигэля и легко, почти воркующе спрашивает:

— Что угодно молодому сеньору и его друзьям?

Полковник смотрит на официантку, которая ожидает ответа, и посмеивается:

— Мой юный друг не привык к столичным темпам. Сеньорита его извинит.

Мигэль приходит в себя.

— Я все сделаю, как надо, полковник.

Он диктует заказ Росите четким и ровным голосом. Мигэль многому научился за последние недели. Он умеет перечислять названия блюд, любимых доном Леоном, повязывать салфетку за едой, пользоваться ножом и вилкой. Случается, он лезет в солонку паль­цами, но успевает одернуть себя и сделать вид, что закрывает крышку этой крошечной хрустальной безде­лушки. Как-то он кусал ногти и перехватил недоумен­ный взгляд опекуна.

— Мне все еще кажется, что я бреду по лесу, — сконфуженно засмеялся Мигэль и потянулся за нож­ницами.

Дело идет на лад. Полковник предложил ему за­няться английским. Мигэль согласился. Лишь бы не думать о том страшном мире, в который он попал. Когда приходят гости, полковник его представляет, и Мигэль в сотый раз должен повторять свою историю, в которой он выучил наизусть каждое слово и в кото­рой нет ни слова правды.

А главное — он научился терпеть. Терпеть и ждать. Ему скажут, когда он понадобится. Кто? Он не знает, но его найдут. Обязательно найдут.

И, встретив Роситу, он было подумал: «Вот меня и нашли!» Но у Роситы церемонный вид.

«Эх жаль, Росита, мы славно погуляли бы в сто­лице».

— Четыре порции цыплят, сеньорита!

«... И вспомнили бы наших друзей».

— Конечно, с перцем-чиле.

 «... И помечтали бы!»

— Затем — по стакану чоколате.

«... Придет наше время, Росита!»

— Полковник предпочитает слегка подогретый.

Заказ продиктован, принят и понят. «Вот сейчас можно улыбнуться самым краешком глаза. Но толь­ко — краешком. Затем ты снова станешь церемонной официанткой, а я важным сыном Орральде. Ты оста­нешься здесь, а меня увезет «мерседес» к богатому особняку в центре города».

Но прежде, чем «мерседес» увез Мигэля, случилось еще одно происшествие.

Ливень продолжался, — по выражению гватемаль­цев, боги не закончили отжимать выстиранное белье. Люди, набившиеся в кафе, отряхивали зонты и сийякали — накидки из пальмовой соломы, прекрасно защи­щающие от водяных потоков.

Резкие свистки раздались снаружи. В кафе вбежал человек в разодранной рубахе, из плеча его сочилась кровь. Он осмотрелся, увидел офицеров, вскрикнул и бросился к задней двери. Полковник Леон с неожидан­ной для его тучной фигуры ловкостью перепрыгнул через стул и схватил раненого за горло. Адальберто что-то зашептал Рине.

Тайной владеет пеон

— Какой позор! — закричала Рина. — И мы будем терпеть?

Она вцепилась в кисть полковника зубами, он со стоном разжал руку, раненый рванулся и сделал еще шаг к двери. Офицеры поспешили к полковнику на помощь, только Мигэль сидел, как пригвожденный к месту. Раненый был бы схвачен, если бы студенты не налетели на офицеров и не заслонили собой беглеца. Началась свалка. Андрес подобрался к Рине:

— В заднюю дверь!

Мигэль услышал, выхватил пистолет и, став между полковником и Риной, выстрелил в стену: рассыпались осколки бра.

— Нагнитесь, полковник! — крикнул Мигэль. — В вас целятся!

В общем гвалте никто, кроме полковника, пригнувшего голову, не разобрал возгласа Мигэля. Секунды оказалось достаточно, чтобы Рина скрылась.

В кафе ворвалась полиция. Четверо студентов были захвачены. Раненого, Рины, Андреса и Адальберто среди них не оказалось. Полковник выслал погоню.

— Поймайте мне девчонку! Она главная заводила.

Потом он повернулся к Мигелю:

— Кажется, они действительно целились в меня. Хусто, ты молодчина. Благодарю.

Полиция оцепила квартал. Офицеры сели в машину.

— К президенту, — приказал полковник. — Инци­дент государственного значения. Ты поедешь со мною, Хусто, и будешь представлен дону Кастильо.

Рина и Андрес бежали по глухим переулкам, не решаясь завернуть ни в один подъезд.

— Не могу больше! — с отчаянием сказала Рина. — Все из-за меня! Беги сам.

— Ты очень странная, — задыхаясь, произнес юно­ша. — Я люблю тебя — и вдруг оставлю.

— Что?

Рина остановилась и снова побежала. Снова оста­новилась.

— Бежать глупо. Нас задержит первый полицей­ский пост. Есть здесь явки? — спросила Рина.

— Ты с ума сошла, — зло сказал Андрес. — Хочешь провалить явку!

Они зашагали медленнее.

— Сейчас оцепляют район, — шепнул он. — Если бы успеть пересечь эту площадь!

— Мы пойдем отдельно, — решила девушка и вдруг вскрикнула. — Ты ранен?

— Царапина, — отмахнулся Андрес и с неожидан­ной для него грубостью добавил: — Думай лучше о тех, кто не выкарабкался.

— Прощай, — тихо сказала    Рина. — Ты  что-то сказал, когда мы бежали.

— Я думал, что девушку, оцененную в двести кецалей, — сухо ответил Андрес, — нужно подбодрить.

Они вышли на площадь в ту минуту, когда с другой ее стороны выпрыгивали из машин полицейские. При­шлось повернуть обратно. Но и с этой стороны прибли­жались свистки.

— Постучимся в любой дом, — предложила Рина. — Людей хороших больше, чем дурных.

— Вера в случай для нас сейчас плохой путеводи­тель, — возразил Андрес.

Они прошли еще несколько шагов, и Андрес на что-то решился.

— Рина, — сказал он. — Ты подождешь в этом подъ­езде. Если меня не будет через пять минут, — спасайся, как можешь. — Он перехватил ее удивленный взгляд; как всегда мягко и застенчиво, объяснил: — Я вернусь, конечно. Но стоит предусмотреть и другую возмож­ность.

Он пересек вестибюль и вышел в патио — внутрен­ний садик, так украшающий староиспанские дома. Пальмовая аллея привела его к затемненной галерее, которую он прошел и очутился в другом саду, где было меньше пальм и кустов, но всюду валялись части разо­бранных машин. На его вопрос человек в комбинезоне ткнул пальцем в угол дома. Андрес быстро взбежал по лесенке на галерею и стукнул в первую дверь.

— Входи, — сказал хозяин комнаты, к чему-то при­слушиваясь, отчего стал вдруг похож на готовую взлететь птицу. — На авениде свистки. За тобой охо­тятся?

Андрес в двух словах рассказал о столкновении в кафе.

— Вы ослы! — гневно сказал собеседник. — И это в дни, когда нужно руководить студенческой забастов­кой! Партия тебе этого не спустит, товарищ Андрес.

— Товарищ Ривера, я готов ответить. Но Рина Мар­тинес ждет.

— А если я скажу тебе, — зорко всматриваясь в Андреса, спросил Ривера,— что мне столь же нелепо рисковать явкой ради Рины Мартинес, как ей было рисковать собой и всеми вами ради неизвестного бег­леца...

— Я подчинюсь твоему решению. Я поищу другой выход.

— Ты останешься здесь.

— Товарищ Ривера!

— Ты останешься здесь. Рину Мартинес выведут другие.

...Серебристо-черная вытянутая машина везет в пре­зидентский дворец группу офицеров вместе с Хусто—Мигелем.

Имя полковника Леона во дворце известно. Часовой отдает ему честь, адъютант докладывает о нем прези­денту. Президент не один. Но упоминание о студентах подобно действию электрического тока. Студенты — слабое место Армаса. Он мнит себя любимцем студен­чества.

Аугусто Чако знает об этой слабости друга. Знает о ней и второй собеседник президента — некий Бер Линарес, которого президент мечтает поставить во главе всей жандармерии. Этого человека гватемальцы окре­стили: Бочка Желчи. В страшные годы диктаторства Убико он прославился тем, что, возглавляя тайную по­лицию, знал только три метода обращения с гватемаль­цами: слежка, арест, пуля. Еще не пришло время публично предлагать ему пост начальника тайной поли­ции, но пройдет с полгода, и президент осуществит свое намерение. А пока Бер Линарес, как и Аугусто Чако,— тайный советник президента по вопросам репрессий и душа «Комитета по защите от коммунизма».

Президент принимает полковника Леона. Полковник чувствует, что настал удобный момент заработать орден Кецаля. Он докладывает по-военному кратко, но внушительно. Группа террористов заседала в кафе, но была выслежена им, полковником Леоном, и теперь обезврежена. Арестованы главари. В операции прини­мал участие лично он, полковник, трое офицеров его группы и его воспитанник, Хусто Орральде. Да, да, сын пропавшего дона Орральде. Он, полковник, будет сча­стлив представить мальчика президенту — тем более, что решительность молодого Орральде спасла ему жизнь.

Но президента почему-то интересуют не подробности захвата террористов.

— Скажите, мой милый Леон, — с плохо скрытой тревогой спрашивает президент. — А в кафе были люди?

— Кафе было набито битком, мой президент.

— Плохо. Очень плохо, полковник, — с раздраже­нием замечает президент. — Мы только что успокоили прессу в связи с «восстанием чести», а вы преподносите ей лакомый гостинец — террористов. Что же, по-вашему, вся молодежь в меня собирается палить?

— Сеньор президент!

— Дело надо закончить тихо. Без шума. Я поручаю это вам, Линарес...

— Буду счастлив, мой президент.

— Без шума... Но, конечно, изъяв всех неблагона­дежных из учебных заведений.

Полковник Леон стоял с высокомерным видом.

— Не обижайтесь, дон Леон, — миролюбиво заме­тил президент. — Вы ведь знаете, как начался для всех нас август. И у президента есть нервы. Давайте сюда вашего мальчишку.

Как видно, президент решил задобрить полковника.

И вот Мигэль, простой газетчик из Пуэрто, сын грузчика Каверры, больше всего в жизни ненавидящий грингерос и крепко поработавший, чтоб помешать армасовцам высадиться на севере, входит в кабинет Кастильо Армаса. Он никогда не видел живого прези­дента, он видел президентов на портретах и в газетных полосах. Это первый президент, с которым Мигэль сталкивается лицом к лицу. Но вместо почтения он испытывает нечто, похожее на стыд и презрение к са­мому себе. Да, ему стыдно, что он должен смотреть на человека, в которого по долгу рабочей совести обязан плюнуть, бросить камень, выстрелить. Но ему сказали: стань у них своим...

— Тебя зовут Хусто? Здравствуй, Хусто Орральде.

— Здравствуйте, мой президент.

— Ты нам помогаешь, Хусто, — улыбнулся дон Кастильо. — Впрочем, представителю древнего рода и полагается вести себя храбро.

Мигэль поднимает глаза, и ему кажется, что улы­бающееся театральное лицо президента сейчас сузится и удлинится, темная кожа покроется чешуйчатыми пят­нами, а руки протянутся вперед — и уже не президент, а хищный аллигатор раскроет пасть и втянет Мигэля, Он стряхнул с себя оцепенение и, как мог вежливо, сказал:

— Я готов перестрелять их всех, — мысленно он тотчас поправился: «всех вас».

— Значит, мы с тобой заражены одной идеей, — пошутил Армас. — А теперь признавайся: есть у тебя желания?

«Только одно: чтобы ты убрался», — подумал Ми­гэль.

— Только одно: разыскать отца, — сказал он.

— Мой друг Аугусто Чако поможет тебе в этом. — Президент легким жестом пригласил Чако принять участие в беседе.

И вот враг номер два, которого Мигэль отлично за­помнил, хотя видел только однажды в жизни, в ночном Пуэрто, враг, убивший его друга Руфино, человек с цеп­ким взглядам удава и отточенными движениями, пожи­мает ему руку.

— Гватемальские мальчишки — моя слабость, — за­мечает Чако.

Мигэлю хочется крикнуть: «Как ты можешь так бессовестно лгать, удав!»

— Я знаю, — режет Мигэль.

— Что ты знаешь? — Чако слегка насторожился.

— Я знаю, — Мигэль выпутывается как может, — друзья сеньора президента избавят нас от красной заразы.

Президент подзывает Чако. Ему только что доста­вили ошеломляющую новость. Коммунисты передисло­цировали свои силы. В столицу ожидается приезд крупного партийного вожака, который объединит дей­ствия недовольных режимом Армаса в центральных департаментах. Его ждут многие. Фисгоны, эти поли­цейские ищейки, уверяют, что приезжего шифруют буквой «К».

— Я знаю двух бывших секретарей их Цека с именами, начинающимися «К», — заметил дон Леон. — Но оба в эмиграции.

— Я знавал еще одного парня «К», — угрюмо про­изнес Чако. — Не настигни меня лихорадка, я мог бы доложить сегодня, что его тоже нет.

— Чего вы ждете? — вдруг взвизгнул Армас. — Чтобы нас съели живьем? Вы налгали мне. Вы хотели орденов и денег. Где отряд Кондора? Где трупы?

— В болоте, — сказал дон Леон. — Я сам видел.

— В болоте? — Армас подбежал к столу и схватил испещренный бланк. — Клянусь мадонной, я все время в это верил. Но наши американские друзья прислали на днях приметы и биографию нескольких деятелей, которые представляет наибольшую опасность для на­шего дела. Зачем они не вычеркнули из этого списка вашего болотного деятеля? Зачем? — я спрашиваю. Послушайте, в каких тонах о нем пишут! Карлос Вельесер... тут еще следует пять — шесть кличек... Один из зачинщиков гватемальского рабочего движения... По профессии — пеон... Нетерпим к ЮФКО... Организо­вал переброску множества испанских беженцев в Гва­темалу... Пламенный и находчивый оратор... Умелый коммунистический агитатор. Зачем это прислано?

— Они забыли, что он остался в болоте, — вставил Леон.

— Полковник, американцы не столь забывчивы, как иные из нас!

— Мы будем искать, — наконец откликнулся Чако.

Армас уже остыл.

— Дон Аугусто, — сказал он устало. — Лихорадка вам помешала, а больше я никому не верю. Поезжайте снова в эти места. Возьмите столько людей, сколько вам нужно. Убедитесь снова, что Кондора нет. Все пути к столице и всю железнодорожную линию от Пуэрто до Гватемалы заприте на замок. — И он опять перешел на фальцет. — В столице будет один президент, а не два! Я здесь хозяин! Двадцатое июня[39] случается не каждый месяц.

Леон тихо вывел Мигэля из кабинета.

— Президенту сейчас очень трудно, Хусто, — пояс­нил он.

— Может стать еще труднее, — кивнул мальчик.


14. НАДПИСЬ НА КАМНЕ

Широкой мутной лентой течет Мотагуа между двумя горными хребтами — Сьерра-де-Минас и Сьерра-де-Мерендон. Пеоны, задыхающиеся от зноя и усталости в ее банановой долине, довольно зло шутят насчет того, что боги, перебираясь между двумя Сьеррами, больше всего боятся осесть во владениях Ла Фрутера.

 Там, где Мотагуа петляет, огибая несколько холми­стых террас, и где живописные группы деревьев и кустарника на естественных лугах легко принять за искусственный парк, расположено одно из удивитель­нейших и загадочных старинных индейских поселе­ний — Киригуа.

Упомяните о Киригуа при археологе, историке, этно­графе, лингвисте любой страны мира: вы услышите потрясающую повесть о древнем индейском народе майя, который оставил нам в наследие лишь осколки своей тысячелетней культуры — каменные развалины, испещренные загадочными рисунками и надписями.

В Киригуа ученые обнаружили семнадцать камен­ных стел. Монолитные колонны, в рост человека глыбы, которые в прошлом могли служить алтарями. Каждая стела получила двойное имя — букву и кличку: «большая», «самая младшая», «стела красивейшего рельефа». А одна из них названа: «стела с наибольшим числом ошибок». Хотя трудно судить об ошибках, если ключ к древним надписям отыскал только один человек и человек этот живет на другой стороне земного шара.[40]

Как же добраться до Киригуа? Ни на одной желез­нодорожной станции вам не продадут билета в камен­ный город. В Пуэрто-Барриосе вокзальный кассир, а потом агент Ла Фрутера будут долго и нудно объяс­нять, что в настоящий момент для компании нежела­тельны приезды гостей в Киригуа, что там отсутствуют места для ночлега, что выехать оттуда будет невоз­можно, что билеты на обратные поезда там даже не продаются...

Может быть, компания оберегает памятники? — спросит читатель. О нет, доход Ла Фрутера извлекает не из мертвого города, а из мчащихся по путям эшело­нов с бананами. Может быть, у компании секретные предприятия в Киригуа? Как раз наоборот: здесь вы­строена широко рекламируемая больница Юнайтед фрут компани с отделениями для американцев и для «цветных». Тогда что же? О, совершеннейшие пустяки! Южнее и севернее Киригуа, по обоим берегам Мотагуа, тянутся плантации компании, которые она старается уберечь от постороннего глаза. «Ад под замком»,— окрестила район Мотагуа рабочая газета, на что ком­пания ответила пачкой реклам, где были запечатлены изящные свайные домики, поэтическая лесная дорожка и, конечно, белые корпуса больницы с электрическим ограждением от комаров.

И все же три человека, не имеющие проездных билетов, до Киригуа добрались.

С большими предосторожностями пеоны из отряда Антонио провели Карлоса и его юных друзей несколько миль по течению Мотагуа, потом свернули. Когда из­дали с холма засветилось больничное здание, они по­прощались.

Трое бредут по шпалам. Сейчас ветка дороги сде­лает широкий полукруг и уйдет в поля. А узкая тро­пинка сворачивает в сторону и, лукаво извиваясь, бежит к холмам, заросшим лесом. Издали видны могу­чая крона сейбы, гордый изгиб королевской пальмы, характерные купола манго, густая паутина лиан, сквозь которую пробиваются на своих воздушных корнях бе­лые орхидеи. За стеной тысячелетних исполинов, на небольшой площади, изъеденной раскопками, и раски­нулся каменный город.

Не доходя до леса, Карлос останавливается.

— Вот что, сеньоры. Мне невтерпеж повидать «стелу с ошибками». На ней нас ждет приглашение, — он усмехнулся, — в гости. Сегодня или завтра... Но у развилки могут быть люди. Потолкайтесь там и, когда никого не останется, разыщите меня в лесу — скажем, под левой сейбой. Видите?

— Да, мой команданте, — сказал Хосе.

— Не торопитесь возвращаться, — предупредил Кар­лос. — Если пристанут любопытные, — что-нибудь при­думайте. Вас могли с ближайших плантаций прислать в лавку за табаком или солью.

Карлос пошатнулся.

— Мой команданте! — вскрикнул Хосе. — Что с то­бой?

Но Карлос уже стоял твердо и ровно.

— Пустяки, Хосе, наверное от зноя. Сегодня больше пятидесяти в тени. Значит, под сейбой слева.

Хосе и Наранхо вступают на заповедную площадку. В первую минуту кажется, что земля здесь изрезана межами. Но это всего лишь длинные резкие тени, которые отбрасывают высокие деревья. Тень и полоса света. Тень и снова свет. Когда глаз привыкает к этой мозаике, начинают вырисовываться каменные громады, вырастающие прямо из земли, — зеленоватые и красно­вато-коричневые.

Наранхо дергает приятеля за рукав куртки.

— Смотри... Черепаха.

Наранхо неравнодушен к черепахам. Он знает о них десятки историй. Они мерещатся ему всюду. Он пока­зывает на огромный камень, верхняя часть которого действительно похожа на распластанную черепаху, а нижняя — воспроизводит человеческое лицо с очень осмысленными глазами.

Но что с Хосе? Почему он так взволнован? Он уви­дел на стелах лица с монгольским разрезом глаз — ши­рокоскулые, замкнутые, таинственные, похожие на лица людей его племени. И зрачки у них странные. Откуда знать Хосе, что у его предков косоглазие считалось при­знаком красоты и матери прикрепляли детям на пере­носицу сверкающие шарики, заставляя на них смотреть?

Целая картинная галерея... Лицо в овале, человечек на изогнутом жезле, рельефы, похожие на висячие замки, на телефонный аппарат, на раковину, будильник, на приземистую бутыль... Мальчишки не знают, что стоят перед календарем древних майя.

А вот этот рельеф понятен без объяснений: астроном среди приборов и реек наблюдает звездное небо. Сколь же учены были эти люди, если двенадцать веков назад, строя свои стелы, они разгадали тайны небес и в память о себе высекли на камне обсерваторию!

— Дед Наранхо учил меня  различать звезды, — шепчет мальчик. — Падре однажды услышал и накри­чал на деда: «Зачем говоришь о том, что скрыто от человека богом?» А древние люди, — сказал он, — не побоялись бога, залезли в его ранчо.

Кто-то рядом захохотал, и мальчишки вспомнили, зачем они здесь. Высокий белесый юноша смотрел на них с одобрением.

— «Залезли в его ранчо», — повторил он слова Наранхо — Отлично сказано! Только что им там понадобилось?

Тайной владеет пеон

Смышленый кариб засмеялся и ответил сказкой.

— Говорун-Кларинеро[41] спросил Старую Черепаху: «Зачем ты так много живешь?» — «Чтобы много знать», — сказала Старая Черепаха. «А ты зачем так много тре­щишь?» Кларинеро подумал и пропел: «Чтобы вы внизу видели все, что я вижу сверху».

Незнакомец снова засмеялся и, может быть, что-нибудь добавил бы, но Хосе оттянул Наранхо за стелу и сурово сказал:

— Нам сейчас люди не нужны. Нам пустое место нужно. Понял?

Через полтора часа площадка опустела. Хосе и Наранхо, раздирая кустарники, пробились к сейбе. Но Карлоса нет. Мальчишки смотрят друг на друга с ис­пугом. Может быть, эта сейба не самая левая? Они отбегают на сто шагов и задирают головы кверху. Нет, другой сейбы рядом не видно. Они снова обходят де­рево, снова молча смотрят друг на друга.

— Надо вернуться к шпалам, — говорит Хосе.

Они пересекают площадь со стелами и подходят к тропинке, на которой разошлись с командиром.

— Отсюда он пошел вправо, — размышляет На­ранхо. — Видишь, трава примята.

Медленно движутся мальчики, всматриваясь в едва различимые следы. Здесь он поскользнулся и примял куст — свежие изломы веток. Здесь сорвал цветок — стебель торчит, а чашечки нет. Здесь присел у дерева — след башмака идет от ствола, каблук вдавлен глубже всей подошвы; так может быть только тогда, когда человек прислонился спиной к дереву и ноги согнул в коленях. Здесь...

— Здесь пополз, — сдерживая волнение, сказал На­ранхо. — Зачем? Кого он увидел?

— Он никого не увидел, — грустно говорит Хосе. — Он упал. Кто же в муравейник руку по охоте засунет?

Наранхо тоже увидел у старого, изъеденного пня след пяти пальцев.

Ребята пробежали несколько шагов и врезались в помятые кусты.

— Прочь! — раздался голос Карлоса. — Буду стре­лять.

В кустах лежал и целился в ребят сам командир. Расширенные зрачки его выдавали лихорадку, пожел­тевшее лицо дрожало, по щеке струилась кровь.

— Друг Карлос, — взмолился Хосе, — это же я, Хосе Паса. Ты спас меня от Ла Фрутера.

— Ты предал не товарищей! — крикнул Карлос. — Ты предал себя, Науаль, Гватемалу! Получай свою пулю!

Хосе и Наранхо отбежали к дереву. Они услышали, как Карлос громко засмеялся, потом кусты зашуршали. Мальчишки выглянули из-за укрытия. Их командир лежал широко раскинув руки и будто смотрел в небо. Губы его продолжали медленно шевелиться; казалось, что это ветер заставляет их двигаться.

Мальчики осторожно подошли. Хосе нагнулся и вытер шарфом кровь с лица Карлоса. Наранхо вынул из его руки пистолет.

— Лихорадка, — пробормотал Хосе. — Второй при­ступ. Он упал и ударился о корни. Поищи воду.

Наранхо исчез в чаще и через десять минут вернулся. Во фляжке булькала вода. Они осторожно напоили Карлоса. Вельесер глубоко задышал.

— Стела с ошибками, — заговорил он. — Пишем поочередно. Это легко запомнить, Ривера. Только никто не разлучит Кондора с его отрядом.

Мальчики переглянулись.

— Стела с ошибками, — в отчаянии сказал Хосе. — Ну, как мы ее найдем?

— Найдем, — сказал Наранхо. — Есть же добрые люди.. .

— Нет, — угрожающе прервал его Хосе. — Ни од­ному человеку — понял?

Наранхо потупился:

— Тогда я не знаю...

— Может, к утру команданте полегчает. Но к утру можно опоздать... в гости, — задумался Хосе. — А он все время про них вспоминал.

Карлос застонал и заметался.

— Его нельзя здесь оставлять, — сказал Наранхо. — Без лекарств... И сыро. Слушай, — оживился он, — я сбегаю в больницу. Помнишь, мы видели на холме. В Киригуа.

— Четыре километра туда, четыре обратно, — при­кинул Хосе. — Доктор не захочет тащиться.

— Я поищу.

— А если промахнешься и приведешь не того, кого надо?

Наранхо обиделся и замолчал. Карлос опять закричал. Хосе прикрыл рот больного ладонью.

— Тише,   команданте! — взмолился   он. — Могут услышать.

— Я пойду, — поднялся Наранхо.

Хосе кивнул.

Еще не стемнело, когда Наранхо вышел к холмам Киригуа. Он успел заметить, что цветы на кустарниках у подножия холмов, еще утром огненно-красные, по­белели.

Проходя мимо пальмового ствола, Наранхо засунул руку в углубление, проклеванное птицами, и осторожно вынул из этого странного гнезда птичье яйцо.

— Если ничего не найдем  другого, — сказал  он вслух, — ты съешь и это, мой команданте.

Он миновал вертикальные проволочные сетки, к ко­торым по вечерам подключался ток, опаляющий моски­тов, и по широкой, обсаженной пальмами, аллее вышел к больничному корпусу. Из больших окон первого этажа выглядывали больные: худые, скуластые, медно-красные лица индейцев, истрепанные лихорадкой кур­чавые головы метисов...

Мальчик хорошо знал, что цветные могут убирать бананы, грузить на суда кофе, лазать по деревьям за соком чикле, в крайнем случае шпионить за своими же соседями по бараку. Но ни один капатас, ни один ве­совщик, ни один расценщик компании не мог быть цвет­ным. Откуда же вдруг такая забота о цветных здесь, в больнице?

— Вчера пришли репортеры, — услышал Наранхо над головой голос. — Меня спросили: нравится? Я отве­тил, — заливчато рассмеялся рассказчик, — слава деве Марии, что меня схватила лихорадка, — хоть раз пожил как человек. Они ушли, прибежал главный, наорал, но­гами затопал... Меня до срока выписывают из хоро­шей жизни.

Раздался смех.

Наранхо окрикнул рассказчика:

— Сеньор, я очень прошу вас, спуститесь ко мне. Он  почему-то почувствовал доверие к этому че­ловеку.

Через минуту против него стоял низенький, не­уклюжий рабочий, который проделывал лицом умо­рительные движения. У него двигались отдельно уши, отдельно нос, и даже складками лба он умудрялся ше­велить так, что, казалось, лоб сейчас направится в одну сторону, лицо — в другую. Наранхо прыснул.

— Значит, ты пришел на меня посмотреть? — рабо­чий пошевелил носом. — Или принес мне птичьи яйца?

Наранхо схватился за карман:

— Разве они пахнут, сеньор?

Рабочий засмеялся, и лицо его пришло в движение.

— Я пошутил, — сказал он. — Из окна было видно, как ты полез в гнездо. Меня зовут Санчео. До свида­ния, любопытный парень.

— Подождите, подождите, сеньор! — вскрикнул На­ранхо. — Я вас позвал по делу.

— Американцы меня сюда тоже позвали по делу, — весело отозвался Санчео. — Им нужно было, чтобы сборщик фруктов назвал Фруктовку своей спасительни­цей. Не вышло. А ты что хочешь?

— Сеньор, один человек заболел лихорадкой, — вполголоса начал Наранхо.

— Кариб, ты еще мальчик, и твою глупость можно простить, — Санчео захлопал ушами, изображая смех, но глаза его оставались серьезными. — На берегах Мо­тагуа лихорадкой болеет сейчас не один, а тысячи лю­дей. Они валяются в болотах, в лесах, на плантациях. А твой где?

— Мой здесь. Нет, там, — спохватился Наранхо, показывая в противоположную сторону от той, откуда пришел.

— Здесь — там. Все понял, — со смехом сказал Сан­чео. — Его зовут сеньор Нингуно?[42]

— Нет, его зовут иначе, — улыбнулся Наранхо. — Но пусть будет Нингуно.

— Кланяйся ему от Санчео, — сказал рабочий. — Так я пошел к себе.

— Сеньор, не уходите же! — Наранхо в отчаянии схватнл его за рукав куртки. — Неужели вы не пони­маете? Мне нужно помочь.

Рабочий стремительно повернулся.

— Я уже десять минут это понимаю, — сердито ска­зал он. — Не теряй времени попусту. Что тебе нужно? Хинин или крышу?

— Не знаю. — Наранхо чуть не заплакал от отчая­ния. — Ему очень плохо. Но я не могу повести к нему никого чужого.

— У тебя есть здесь знакомые?

— Никого.

— Тогда сейчас я тебя познакомлю с одним парнем. Он окликнул товарищей:

— Оречича, что ты можешь сказать про Санчео?

Индеец, завернутый в плед, мягко улыбнулся:

— Санчео — большое сердце. Думал — не встану. Он ночь просидел рядом, говорил, какая хорошая жизнь будет. Вылечил.

— А ты что скажешь, Хесус?

Молодой метис сверкнул зубами:

— У нас бастовала вся плантация, когда капатас тебя под замок посадил. За дурного человека не дра­лись бы.

Санчео деловито спросил у Наранхо:

— Какие тебе еще справки нужны?

И Наранхо сдался. Правда, он не сказал, к кому ведет Санчео и медицинскую сестру, с которой тот сго­ворился.

Хосе не знал, что и делать, когда увидел Наранхо с двумя незнакомыми людьми. Он беспомощно дер­нулся, сжал пистолет и сказал:

— Что делать? Лечите.

— Кто этот человек? — спросила сестра, прослуши­вая пульс Карлоса.

— Вопросами не лечат, — враждебно сказал Хо­се. — Его зовут больной.

— Сеньорита Тереса, — вмешался Наранхо, — был уговор: без вопросов.

— Сто пятнадцать, — задумчиво сказала сестра. — Он здесь не выживет. — Она осмотрела ребят. — Ко­нечно, мне не нужно знать имя вашего отца или друга. Но, если я рискну служебным положением и возьму этого человека к себе в дом, то я хочу знать, во имя чего иду на этот риск.

Она достала медикаменты, промыла рану и смазала ссадину йодом. Карлос неожиданно схватил ее за руку:

— Наконец-то я поймал тебя, дон Орральде. Сколько наших людей ты отправил к предкам?

Хосе бросился, чтобы зажать рот командиру, но сильным, волевым движением Тереса отвела его руку.

— Он очень тяжело болен, — заметила она. — Ка­ждое лишнее движение ухудшит болезнь.

— Тебя будет судить весь отряд! — крикнул Карлос.

Тереса приложила к его лбу влажную повязку и мягко сказала:

— Я всего лишь слабая женщина, сеньор. Вам нуж­но лежать спокойно.

— Женщина? Какая женщина? Они замучили мою мать, — застонал Карлос. — У меня была только одна мать, и я не мог прийти к ней на помощь.

Он рванулся, но Тереса и Санчео крепко его при­жали к траве; постепенно судорожные движения пре­кратились, и Карлос затих.

— Мальчики, — сказала Тереса. — Мне больше ни­чего знать не нужно. Я забираю больного в надежное место. Но вам к нему приходить будет нельзя.

— Не годится, — сказал Хосе. — Один должен быть с ним.

— Я его выхожу, — возразила Тереса. — Ко мне со­бирается дядька, об этом знает администрация. Случай удобный. Дядьке я телеграфирую, чтоб задержался. Но если вы начнете бегать...

— Сеньорита права, — первый раз вмешался Сан­чео. — Вы получите здорового человека, а отдаете ей полуживого.

— Этого человека ждут в другом месте, — быстро заговорил Хосе. — Люди — те, что его ждут, — тоже рискуют жизнью.

— Но он все равно не способен двигаться, — ска­зала Тереса.

— Мы можем его снести, — вставил Наранхо.

— Далеко? — спросил Санчео.

Ребята молчали.

— Мы еще не знаем, — наконец признался Хосе.

— Хорошо, — решительно заключил Санчео. — Как только узнаете, — его задерживать не будут. А с сеньо­ритой Тересрй вы сможете сноситься через меня. Дого­воримся так: один из вас мой племянник, второй — его приятель. Ты, кариб, — засмеялся он, втянув в себя кон­чик носа и раскрыв широко глаза, отчего вдруг стал удивительно похож на Наранхо, — за племянника не сойдешь.

Они шли лесом и полем, и все время Хосе видел перед собой людей, которые где-то здесь поджидают коменданте. Но какие это люди? И какой знак они должны оставить? На какой стеле?

— Сеньорита, — сказал Хосе, когда они внесли на носилках Карлоса в маленький флигель при больни­це. — Есть одна тайна, которую нам надо узнать. Ее знает только он. Если он придет в себя...

— Я сразу сообщу Санчео, — ответила Тереса. — А вы, сеньор Санчео, станьте тихоней. Я постараюсь вас задержать еще на недельку в больнице.

Санчео сделал гримасу:

— А важное ли дело, чтоб задерживаться?

— Очень важное, — горячо сказал Хосе, в первый раз пускаясь на откровенность. — Такое важное, будто мы поднимаем на ноги первого бойца рабочей партии.

Санчео накрыл ему рот ладонью.

— А вот это уже лишнее, — проворчал он.

— В миле отсюда, — сказала Тереса, — будка путе­вого обходчика. У него переночуйте. Скажите, что от меня.

— Спасибо, сеньорита, — сказал Наранхо. — «Пода­ри мне самое лучшее зеркало», — попросила внучка у старого кариба. — «Я дарю тебе все море», — ответил старик. — «Ну, тогда подари мне самый лучший цве­ток», — во второй раз попросила внучка. — «А ты по­смотрись в море», — хитро сказал старый кариб.

— У меня ничего нет, сеньорита, — засмеялся На­ранхо, рассказав эту сказку: — Но я дарю вам и луч­шее зеркало и лучший цветок.

— Спасибо, Наранхо, — сказала Тереса. — Ты боль­шой кавалер.

Все разошлись.

Мальчики еле держались на ногах, но, выйдя от Тересы, снова направились в лес. Солнце заходило, и цветы, которые утром были огненно-красные, а днем бе­лые, превратились в голубые.

И вот снова Хосе и Наранхо ходят от стелы к стеле, и им кажется, что резные головы смеются над ними. Они всматриваются в непонятные иероглифы и украше­ния и ищут надпись, вышедшую не из-под резца древ­него ваятеля.

— Он сказал: «на стеле с ошибками», — вспоминает Хосе.

— Если бы знать, какие без ошибок, — бормочет На­ранхо.

Тени удлиняются, рельефы на камнях сливаются на фоне багрянца в зловещие черные маски, и мертвый го­род погружается во тьму.

Мальчики выбираются из леса и, еле волоча ноги, добираются до путевого обходчика. Его нет, но нет и замка на двери. Они сваливаются наземь тут же, у по­рога, и молниеносно засыпают. Им снится, наверное, надпись на камне, и они даже не слышат, как путевой обходчик переносит их на лежанку.

Он разбудил их утром, собираясь уходить, и скупо сообщил:

— Больной прибегал — который здоровый. Тереса кланяется — новостей нет. В себя не пришел человек — который больной.

Они растерянно смотрят друг на друга и на обход­чика.

— Фасолевая похлебка в миске. Уэво на полке — ис­печете. И чтоб ничего не оставлять! — сверкнул обход­чик глазами и вышел.

Молча мальчики похлебали густую кашицу из рас­тертой фасоли и положили на угли небольшой плод — уэво, который содержал в себе яд, но вареный или пе­ченый годился в пищу и по вкусу походил на яйцо. Поели и задумались.

— Пеонов не учат читать, — вздохнул Хосе. — А люди обо всем написали — о стелах тоже.

— Дед научил меня читать, — откликнулся Наран­хо. — Вывески. Пароходное агентство Юнайтед фрут компани, — с чувством произнес он. — Отгрузочная кон­тора Юнайтед фрут компани. Парикмахерская для слу­жащих Юнайтед фрут компани...

— Заладил — «Юнайтед и Юнайтед», — с досадой перебил его Хосе.

— А у нас других вывесок нет, — огорченно ответил Наранхо и засмеялся. — Нет, одна есть. Полицейское бюро. Но я ее обходил.

Ребята вышли из будки и повернули к вокзалу. Им встретился светловолосый юноша, с которым Наранхо обменялся несколькими фразами у каменных столбов. Он что-то сказал своему высокому бородатому спут­нику, и оба внимательно посмотрели на ребят. Юноша кивнул им.

— Хосе, ты видел? — шепотом спросил Наранхо. — Они очень странно на нас посмотрели. А что, если это агенты полиции?

— Агенты не шляются в мертвом городе, — резонно возразил Хосе. — Каменных людей не засадишь в тюрьму.

Но в душе он тоже испытывал беспокойство.

По путям из Пуэрто возвращался длинный состав — порожняк. Порожняк на минуту остановился. Группа оборвышей, сбежав с холмов, подскочила к вагонам и стала хватать с платформ помятые и раздавленные ба­наны — остатки сгруженной партии.

— Вот так штука! — удивился Наранхо. — Живут в самой гуще банановых посадок и такие жаднюги.

— Они не видят бананов, — объяснил Хосе. — Пеон не имеет права выносить банан за границы плантации. За это судят.

Раздался свисток — и поезд тронулся. Оборвыши повыпрыгивали из вагонов и разбежались, уплетая полу­сгнившие плоды.

Двое друзей пошли к больнице. Солнце еще не пекло и площадки для гольфа были заполнены выздоравли­вающими американцами.

— Здравствуй, племянничек. — Санчео подошел не­заметно и крепко обнял Хосе. — Ваш друг бредит... тя­желая форма лихорадки. Тереса от него не отходит. Между прочим, замечательная девушка. Про больного пронюхал администратор, но узнал, что — дядька, и угомонился. Приходите вечером за новостями.

— Дон Санчео, — вежливо сказал Наранхо, — нам здесь очень скучно. Вы не сумеете взять для нас в би­блиотеке какую-нибудь книгу?..

Хосе подумал: молодчина Наранхо, сообразил!

Санчео покрутил головой:

— Надо мной засмеется девчонка из библиотеки. Я читаю книгу вверх тормашками. А газету не хочешь?

— Нет, нужна книга, — подтвердил свою просьбу Наранхо. — О здешних стелах. Хорошо бы — с картин­ками.

Санчео повел носом:

— Опять тайна? Тайна с картинками? Ну, подожди­те, надоедливые сеньоры, здесь на скамеечке. Я слетаю мигом.

Это была первая книга, которую когда-либо откры­вали Хосе и Наранхо. Хосе видел еще конторские книги, но они пестрели цифрами. Наранхо вспомнил, как с де­дом они пришли в праздник рождества в церковь и падре, строго осмотрев прихожан, подозвал к себе ста­рого Наранхо.

— Посмотрите на этого человека, дети мои, — сурово сказал падре. — Он считает себя умнее всевышнего. Скажи, дон Наранхо, что сказал ты сегодня своему со­седу Эрбо?

Старый Наранхо, лукаво усмехнувшись, отчего по лицу его забегал пучок морщин, сказал на всю церковь:

— Падре, я только объяснил этому ослу Эрбо, как неразумно поступил всевышний, поселив нас на одной земле с фруктовщиками.

— Убирайся и не приходи более в храм божий! — закричал падре, потрясая черной книгой, которую На­ранхо с той поры не терпел.

Но книга, которую мальчики, забравшись в будку обходчика, сейчас держали в руках, не состояла из цифр и не обрушивала град проклятий. Они видели в ней памятники — те самые, вокруг которых столько ходили сегодня. Они видели серьезные и приветливые лица уче­ных, которые приезжали издалека откапывать стелы Киригуа, пытаясь проникнуть в тайны древних майя. И они сами хотели бы узнать эти тайны, но перешагнуть от иллюстрации к тексту еще не могли. Слишком много пышных реклам выпускала Юнайтед фрут компани, и слишком мало школ насчитывалось в тех местностях, которые заполонили ее посадки, подъездные пути и надсмотрщики.

— Нет, не могу найти слова «с ошибками», — вздох­нул Наранхо.

— Тогда закрой книгу, — мрачно предложил Хосе. — Когда-нибудь и мы научимся читать.

Наранхо не хотелось расставаться с книгой. Он ли­стал страницы, по десять раз возвращался к одному и тому же рисунку; он даже гладил их и шептал. «Ну, раскройся же, — услышал Хосе его шепот. — Какая ты из себя, ошибочная? Эта? Наверное, эта, если ты смо­тришь сбоку. А может быть, та?.. Отзовись!»

Без стука вошла Тереса. Наранхо захлопнул книгу. Оба мальчика вскочили и посмотрели на сестру с на­деждой.

— Нет, нет, — сказала Тереса. — Он без сознания. Меня напугал сегодня администратор. Он пришел, когда ваш друг кричал что-то бессвязное. Ну, ничего страшного. Обошлось. Что это у вас за книга?

— Нашли здесь, — неопределенно сказал Наранхо.

— У обходчика?

Тереса перелистала несколько страниц и улыбну­лась,

— Из больничной библиотеки. Интересно, — правда?

— Очень, — подтвердил Наранхо, — только мы не умеем читать.

— Хотите, я вам почитаю вслух? — предложила Те­реса.

— Сеньорите лучше не оставлять больных. Сеньо­рите лучше отдохнуть, — тихо сказал Хосе.

Он заметил бледный вид Тересы, круги под глазами, дрожащие руки молодой сестры милосердия.

— Я за чтением отдыхаю, — ответила Тереса. — Что же вам прочесть?

Наранхо не решался ответить. Молчал и Хосе. Теpeca сжала губы.

— Я бы вас поколотила обоих, — вызывающе бро­сила она и рассмеялась.

— Мы уже не дети. — Хосе старался не причинить сестре обиды.

Он помолчал.

— И вы, сеньорита, и Санчео — все вы очень слав­ные. Но больше, чем мы вам доверили, мы не можем.

— Вам никто, кроме нас, не поможет, — печально сказала Тереса.

— Подождите, сеньорита. — Наранхо что-то шепнул Хосе. — Вы можете прочесть нам название всех памят­ников в Киригуа и показать их на рисунках?

Тереса присела и раскрыла книгу.

— Стела А... Стела Е, — медленно перечисляла она, показывая ребятам на рисунки, — эта самая высокая. На ней написано, что прошло миллион четыреста восем­надцать тысяч четыреста дней от начала хронологии майя. Стела...

Тереса подняла голову и растерянно спросила:

— В чем дело? Вам нужно другое?

Хосе не смотрел на книгу. Наранхо порывался что-то сказать.

— Сеньорита Тереса, — Наранхо не знал, как объ­яснить сестре то, в чем он и сам не разбирался, — ска­жите, эти столбы... Они не имеют других имен? Только буквы?

Тереса открыла последнюю страницу с пояснениями.

— Имеют, — неуверенно начала она. — Американец Морли назвал их по-своему. Стела большая. Я думаю, это и есть самая высокая... Стела лучше всего обтесан­ная... Смотрите — эта стела с наибольшим числом оши­бок в датах. Резчик перестарался...

Вот и названа та, которая сейчас интересовала ре­бят. Но они и бровью не шевельнули. Застыв, подобно каменным изваяниям, и уставившись в рисунки, они вы­слушали все до конца и только тогда перевели дыхание.

— Это то, что нужно? — спросила Тереса.

Молчание.

— Вы просто замечательные мальчишки, — вырва­лось у сестры. — Я расскажу вашему больному обо всем.

И она выскочила из будки.

А в будке начался дикий, необузданный танец. Взяв­шись за руки, мальчишки кружились, поочередно под­прыгивали, выкрикивая:

— Э-ха! Как живешь? О-ха! Хорошо живешь!

И вот они у стелы, где резчик по камню, по мнению ученых, ошибся наибольшее число раз. Они придирчиво, как специалисты, осматривают узорчатые рельефы, иеро­глифы, украшения, одежды. Они перечисляют лица бо­гов и каждому дают свою кличку. «Носорог», «Рыбий глаз»., «Бородач»... Они экзаменуют друг друга: что выбито под богом с откушенным ухом, а что над рако­виной? И все это для того, чтобы потом заметить любое изменение, которое появится на стеле, любую царапину, которая может быть проведена между «Носорогом» и «Будильником».

Пока приглашения в гости они не обнаружили.

По нескольку раз в день они бродят между больни­цей и лесом, угадывая, какая пометка может появиться на стеле: царапина гвоздем, надпись мелом, краской, лаком, углем.

— Они могут оставить записку у нашей стелы, — изрекает Хосе.

Мальчишки присматриваются к траве, но трава во­круг стелы целехонька.

— А могут отбить кусок камня, нацарапать и под­клеить его, — фантазирует Наранхо.

И мальчишки осматривают стелу в поисках легкой трещины. Но нет и трещины.

Так проходит день, второй и третий, Карлос все еще без сознания. На стеле ничего не появляется. Мальчишки в отчаянии.


15. ЕСЛИ ТЫ ОЧЕНЬ ЛЮБИШЬ...

Мы давно не заглядывали в дом сеньора Молины. Здесь не многое изменилось. Только глуховатая кон­сьержка, завидев клиентов хозяина у калитки, кричала, что сеньор Молина болен и никого не принимает. Таким образом, весь квартал знал о болезни антиквара. По-прежнему около полуночи возвращался тореро Габри­эль и, как обычно, валился на койку, почти не разде­ваясь и не испытывая желания болтать с соседями.

Койка Андреса несколько дней пустовала — Габри­эль и Роб знали, что в университете большие волнения.

Роб вел размеренный образ жизни. Утренняя заряд­ка. Однообразный завтрак — тыквенная каша, желтова­тая мякоть плода агуакате, кружка черного кофе. Воз­вращался он с работы не поздно, читал газеты, жур­налы, делал для себя выписки. С Габриэлем у Роба установились ровные, дружеские отношения, но сердеч­ность первой встречи улетучилась.

Андрес узнал, что пять — шесть лет назад они встре­чались на спортивных площадках. Роб был начинаю­щим боксером, Габриэль отлично дрался на рапирах и входил в сборную стран Центральной Америки. Импрес­сарио сыграл с Робом некрасивую шутку: он выставил против него под видом любителя боксера международ­ного класса Черную Кошку, и шестнадцать раундов для увеселения публики «любитель» избивал профессионала, гоняя его по рингу и методично нанося удары в пе­чень. А на семнадцатом — мощным нокаутом перебро­сил через канат. Роб решил отказаться от бокса, но прежде расквитаться с Черной Кошкой и импрессарио. Второе было легче: он разоблачил его приемы в ин­тервью, которое дал репортерам, и репутация импрес­сарио оказалась подмоченной.

К повторному матчу с Черной Кошкой Роб готовил­ся год и был уверен в победе. Он не учел только, что импрессарио Черной Кошки зорко следил за трениров­кой молодого негра и за месяц до их официальной встречи предложил им негласный джентльменский матч. В первом же раунде Роб получил удар кастетом, кото­рый выбил бы негра из жизни, не обладай он богатыр­ским организмом. Шесть месяцев его кроили, зашивали и перебинтовывали в больнице. Вышел он другим че­ловеком. Спортивный мир его потерял из виду, но зато Пуэрто-Барриос приобрел веселого грузчика и отлич­ного товарища.

Встреча с Габриэлем всколыхнула в нем горькие воспоминания. Они беседовали односложно, скупо. У каждого, как видно, были свои неудачи. Андрес слы­шал, как Роб с досадой сказал:

— Ради успеха у толпы. Великая цель? Так?

— Не положи Черная Кошка в перчатку кастет, — разозлился Габриэль, — ты и сам лез бы к спортивной славе.

— Может, и так, — согласился Роб, — но я был мо­ложе и знал меньше. Сейчас я вижу славу в том, чтобы...

Он задумался.

— Чтобы грузить бочки в трюмы ЮФКО?[43]  — спро­сил Габриэль.

 — Чтобы не отставать от рабочих людей.

— А если я попрошу тебя не говорить со мной об­щими фразами? — попросил тореро.

Роб засмеялся.

— Тогда заведем другую пластинку. Я хочу посмо­треть любимца толпы в работе.

Габриэль повернулся к стене:

— Знай себе коли быка, да береги живот от его ро­гов и копыт.

Что-то дрогнуло в его голосе.

— Ты мне не нравишься, —быстро сказал Роб. — Почему твоего носа я не видел на афишах?

Габриэль сел на постели.

— Господи, да неужели ты не понимаешь, что я всего лишь правая рука тореро — его помощник и его страховой полис? Слава покинула меня в тот день, ко­гда я струхнул перед мордой быка. Бык был голодный и злой. Толпа улюлюкала, ревела, мне в голову летели гнилые бананы, хлопушки, даже башмаки. Я заработал в тот день кличку «Убегающий» и сошел на ступеньку вниз. Ну, и довольно об этом.

— Слава испарилась, — медленно  произнес  Роб. — Ради чего же ты?..

Ради звонкой монеты, — отрезал Габриэль. — Прикрываю собой первого тореро, а вечерами учу моло­дых оболтусов испанской хоте.

— И больше тебе ничего не нужно?

Габриэль отвернулся.

...Андрес не возвращался, Габриэль спал. Роб съел традиционный завтрак, наскоро выпил кофе, привел в порядок свои курчавые волосы, натянул комбинезон и отправился на рынок.

Гватемальский рынок, поражающий красками своих плодов и тканей, считается у латиноамериканских тор­говцев наиболее опрятным. Для него было выстроено специальное помещение неподалеку от главной площади за кафедральным собором. Архиепископ не стал воз­ражать, хотя до его слуха дошла острота о том, что рядом разместились две торгующие «точки». Архиепи­скоп был неглупый человек и понимал, что тысячи при­езжающих на рынок, проходя мимо собора, отдадут должное и церкви.

Специальная бригада мусорщиков по нескольку раз в день очищает мясные, мучные, овощные, фруктовые ряды от соломы, огрызков провизии, давленых плодов и, принимаясь за уборку прилегающих улиц, сгоняет с тротуаров торговок национальными лакомствами, ко­торые изготовляются тут же. Разбегающиеся индианки разносят по городу ароматы своих корзин с маисовыми тортильями, наперченными томали, дымящимся кочидо — говядиной, стушенной в овощах, острыми припра­вами, блюдами с поэтическими названиями и обжигаю­щими рот начинками: энчиладас, фиамбре, револькадо...

Один из мусорщиков переехал в провинцию, и на вакантное место претендовали чуть ли не все жители глинобитных домиков окраины. Но директор рынка взял Роба.

— Вас рекомендовал мой большой друг, — сказал он лаконично. — Надеюсь, ни в какую скандальную исто­рию вы меня не впутаете. Я только сочувствую. — По­следнее слово он произнес подчеркнуто. — Не более того.

Роб не мог удержаться от искушения поспорить:

— Сеньор директор, я не буду вас беспокоить. Беда только в том, что сочувствующих они тоже вешают.

Директор молча улыбнулся. Так Роб стал мусорщи­ком.

— Может быть, тебе это дело будет неприятно, — сказал ему Ривера. — Может быть, оно покажется тебе на первых порах мелким. Но на рынке столько людей! И столько департаментов! Завязывай знакомства. При­слушивайся к настроению приезжих. Особенно — из ко­фейной зоны. Приедет Карлос, — и мы найдем тебе бо­лее подходящее место.

— Слушай, товарищ Ривера, — удивился Роб. — По­чему только прислушиваться? Почему нет хорошего плана? Ударить их из кофейной зоны не хуже, чем из банановой.

— Я немного растерялся, — признался Ривера. — Каждый день хожу как по канату. В голове десятки имен, адресов. Связные новые, многое путают. Карлос где-то задержался. Члены Цека выехали на плантации. Работают с пеонами. Здесь появляться не могут. Кое-кто в эмиграции. А самое главное — я получил дурац­кое амплуа — учитель фонетики. Только потому, что бедняга Ривера недурно владеет тремя языками и ра­ботал переводчиком у Гильермо Ториэльо.[44]

— Перемени роль!

— Поздновато. Да и не могу без товарищей. При­едет Карлос — решит.

Роб легко выпросил себе фруктовые ряды, где вла­дельцы мелких плантаций заключают сделки или сбы­вают свой товар через торговцев.

Сегодня удачный день. Шум разноязычного говора — индианки говорят на своих наречиях, иностранцы на своих, — возгласы продавцов, стук ножей и звон монет, истошные крики попугаев, которых каждая семья за­хватывает для увеселения с собой, не помешали Робу услышать разговор двух владельцев участков.

— Черт знает что такое, — кипятился один. — Аме­риканцы с первого июля сократили закупки нашего кофе. У меня валяется весь урожай. Сорт «Арабика» им, видишь ли, не годится. А у знатоков он под первым номером. Стань на колени, продай себе в убыток — тогда возьмут.

— Да разве это впервые! — со злостью ответил его собеседник. — Я помню их пшеничную операцию. Они навязали нам пшеницу, и за каждое зерно мы платили, как за драгоценный камень. А у нас пшеница лучше травы растет. Как жить?

— Мы заживем после Армаса, — многозначительно отозвался первый.

Робу очень понравились эти слова: «после Армаса»! Уж если в первые месяцы твоего правления, дон Кастильо, земельные собственники хотят тебя сплавить, на кого же тебе надеяться: на разорившихся офицеров, мо­нахов, земельную знать? Не слишком много...

В обеденный перерыв Роб идет в кафе «Гватемала». Солнце жжет сильно. Роб тихо напевает песню своей маленькой приятельницы:


Ждут нас знатные сеньоры.

Торопись! О-хо!


Он распахивает дверь кафе и тотчас же ее захлопывает. Никуда не годится: Мигэль.  Что ему  здесь надо? Зачем он пришел к Росите?


Тайной владеет пеон
 

Мигэлю запрещено связываться со своими. Или что-то случилось, или маль­чик просто устал.

Мигэль и впрямь устал. После приема у президента он не успел вернуться домой, как примчался секретарь Кастильо Армаса. Сеньор президент отмечает храбрость своего юного соратника и преподносит ему в знак осо­бого расположения именной пистолет, а также кольцо со своим вензелелем. Секретарь добавил, что президент пожелал сфотографироваться с Хусто, и со стороны юного сеньора было бы любезным принять это пригла­шение.

Мигэль обрадовался подарку: при нем будут оружие и кольцо — лучше пропуска не надо, куда угодно с ними проберешься.

— Передайте сеньору президенту — вещички приго­дятся, — сказал Мигэль и, увидев, как округлились от удивления глаза секретаря, быстро поправился: — Пере­дайте, что эти штучки не заваляются.

Он вконец запутался и решил замолчать.

— Когда Хусто примет приглашение президента?!— улыбнулся секретарь.

— Через неделю, — ответил Мигэль.

— Вы шутите, сеньор, — холодно заметил секре­тарь. — Заставлять сеньора президента ожидать целую неделю?

«Зачем ему понадобилась моя ватрушка? — лихора­дочно соображал Мигэль. — Проверяют? Или для чего другого? »

Полковник пришел на помощь мальчику.

— Хусто просто боится красных, — пояснил он. — Они уже убрали его отца и могут взяться за сына, если снимок появится в газете.

— Понятно, — засмеялся секретарь. — А я было ре­шил, что ослышался. Неделю! Ха-ха… Но снимок при­дется опубликовать. Так желает президент. Если Хусто будет угодно, мы выставим пост у подъезда.

— Нет, — живо возразил Мигэль. — Зачем пост, по­камест я в столице? Будь в провинции, — другая кол­баса.

Секретарь опять хохотнул и поднялся:

— Итак, решено. Завтра в полдень.

Когда он ушел, полковник сказал:

— Хусто, дружок, вместо, «другой колбасы» можно было сказать «другой разговор».

— На лесных выработках и не то еще услышишь, — выкрутился Мигэль. — Да и у отца язык пришит крепко.

Дон Леон погладил мальчика по голове.

— Я тебя всему научу. Прими мое поздравление с подарком. Вечером тебя поздравят друзья.

А Мигэль лихорадочно думал, как бы рассказать своим о разговорах, что велись у президента. Что ж из того, что своих ему запретили разыскивать? Бывают такие обстоятельства, когда нужно нарушить приказ. Он искал случая выбраться из дому, но, как назло, дон Леон привел в гости дочь Линареса — советника пре­зидента. Жеманная, вертлявая девчонка с хитрым взглядом и длинными, все время шевелящимися руками не понравилась Мигэлю. Полковник просил «занять сеньориту Линарес», но Мигэль с удовольствием вы­толкнул бы ее взашей.

— А у вас в поместье много комнат? А во что вы играете? А лошадей там объезжают? — забрасывала девочка его вопросами.

Мигэль решил отделаться от нее и угрюмо ответил:

— Играем мы вот во что...

Он прицелился в девчонку из пистолета, и она с виз­гом выбежала за дверь. Полковник привел ее обратно.

— Хусто напугал вас, сеньорита, — засмеялся пол­ковник, — но не солгал. Последнее время он воинствен­но настроен.

И он снова оставил их вдвоем. Девочка заходила по комнате и затрещала:

— Хусто, вы любите играть в теннис? Приходите ко мне, у нас свой корт. А у вас есть знакомые девочки?

Мигэль вспомнил Роситу: только ее допускал он в свои игры, только ей показывал свои значки, обменен­ные у туристов и спрятанные в камнях на берегу. Дру­гих девчонок он презирал: стоило их толкнуть — они ревели; спросишь о дальних странах — не знают. Росита была не такая: она знала все сказки на свете и много песен. И в обиду себя не давала. Мигэль однажды под­ставил ей ножку, но мгновенно оказался в канаве. «Эй, — посмеялась Росита, — с сеньоритой не разгова­ривают сидя в канаве».

Что понимает девчонка, которая сидит перед ним, в жизни? Слов «портовик», «забастовка», «пароль», «явка» она и не слыхивала.

— У отца в поместье мы жили одни, — наконец от­ветил Мигэль.

— А у меня есть один знакомый мальчик, — жарко зашептала Линарес, — он научил меня целоваться. Хо­чешь — и тебя научу?

И, прежде чем Мигэль успел отшатнуться, она об­няла его за шею руками и влепила прямо в губы влаж­ный поцелуй.

Мигэль вырвался и так сильно отбросил девчонку» что она отлетела к этажерке и громко заплакала.

— Слушай, — угрожающе сказал Мигэль. — Если ты еще раз это сделаешь, я тебя застрелю. И предупре­ждать не буду.

Ему было очень противно. Его никто никогда не це­ловал. Агенты компании лишили его Каверры-отца и мамы Кучиты, когда он был еще ребенком; других род­ных Мигэль не знал. Они, мальчишки Пуэрто, всегда смеялись над влюбленными парочками, которые сидели у моря. Они слышали, что есть на свете настоящая лю­бовь, и каждый в душе мечтал, что станет отважным мореплавателем или быстроногим охотником и похитит из какого-нибудь горного селения первую красавицу. Для Мигэля такой красавицей была Росита. Но он не из тех, кто выдает свои чувства. Только один раз, когда они выпускали с Хосе из клетки кецаля, он тихонько выдернул из пышного хвоста изумрудное перо и засунул его под рубашку. Он отдал Росите перо кецаля, когда уходил с отрядом.

— Это тебе, — просто сказал он, и кровь прихлы­нула к его лицу. — Когда встретимся снова, — отдашь.

Росита с удивлением на него посмотрела.

— Вот какой ты, Мигэлито... Ведь это первый на­стоящий подарок в моей жизни. Роб говорил, что только знатные сеньоры Америки носят перья кецаля.

— Нам наплевать на знатных сеньор Америки, — сказал Мигэль. — Гватемальские перья должны носить гватемальские девушки.

Он поднял на нее глаза и про себя поклялся когда-нибудь похитить ее.

Все это было в Пуэрто.

А от того, что произошло здесь, в особняке дона Леона, становилось противно и гадко.

— Подумаешь, недотрога! — ревела Линарес. — Уку­сили тебя, что ли?

Мигэль подумал, что не стоит очень вооружать про­тив себя девчонку, и примирительно сказал:

— Ладно. Не хнычь. Хочешь, я покажу тебе альбом с фотографиями?

Он нашел в шкафу у полковника снимки городов, по которым скитались изменники-офицеры, бежавшие из республики. Буэнос-Айрес,[45] Колон,[46] Манагуа,[47] Тегуси­гальпа...[48]  Девчонка всхлипывала, но альбом рассма­тривала с интересом.

— Здесь мы были с отцом, — запищала она. — Город самых высоких пальм. И здесь были: целая на­бережная небоскребов... А это отец! — вскрикнула она.

Рядом с Леоном стоял бочкообразный человек в со­ломенной шляпе, из-под широких полей которой вызы­вающе выглядывали злые глаза и короткие усы, при­крывающие сложенный в усмешке рот. Чем-то девчонка походила на отца: Мигэлю показалось, что у них оди­наково длинные руки, но он оставил это открытие при себе.

Так он и не сумел выбраться до прихода гостей в го­род. А ему необходимо было туда попасть. В этот вечер много пили, много шумели. Об удаче юного Орральде друзья полковника уже прослышали, и каждый пони­мал, что президентский подарок мальчику — это косвен­но выраженная благодарность его опекуну. Офицеры потребовали, чтобы счастливчик произнес тост. Мигэль одернул на себе легкую рубашку из шелкового полотна и, по знаку полковника, привстал.

— Сеньоры! — выкрикнул он. — Пусть все здесь раз­валится — лишь бы наше дело победило!

Офицеры зааплодировали... Ах, как пожалел Ми­гэль, что здесь нет ни одного мальчишки Пуэрто, кото­рый оценил бы его находчивость! Он пожелал им всем развалиться, и они еще хлопают. Индюки!

Офицеры ждали продолжения. Мигэль вспомнил мальчишескую клятву, которую когда-то в Пуэрто они дали втроем: он, Хосе и Руфино. Маленький, всего на свете боявшийся Руфино служил в конторе у Ла Фрутера, но в трудную минуту он остался верным друзьям. Его уже нет, а клятва осталась.

— И пусть я сгорю в огне вулкана, если мы не от­правим к дьяволу всех тех, кто мешает нам жить! — закончил Мигэль под нестройный рев гостей.

Что-то заставило его оглянуться: в дверях стоял Аугусто Чако — человек, опознавший в Руфино брошен­ного сына. Чако боялся своего грязного прошлого и расправился с маленьким боем. И вот сейчас этот убий­ца смотрит в упор на Мигэля, словно пытаясь извлечь из памяти слова услышанной когда-то клятвы. И, чтобы убийца не вспомнил, как эти слова бросил ему в лицо умирающий Руфино, Мигэль подбежал к гостю с бока­лом в руке.

Я не пью перед дорогой, — сказал Чако. — Но за любезность — спасибо, Хусто.

«Перед дорогой», — повторил про себя Мигэль. — Нужно выбираться! Нужно скорее выбираться!»

Чако вызвал Леона в кабинет, и через четверть часа полковник вернулся к гостям один. Был он задумчив и встревожен.

— Неприятное известие? — спросил Мигэль, когда гости разошлись. — Или я говорил не то?

Ты держался по-офицерски, — похвалил его Леон. — Просто мы получили кое-какие сведения о Кон­доре.

— Он жив? — с нарочитым испугом опросил Ми­гэль. — Но ведь мы сами видели их загнанными в бо­лото.

Кто может знать, — зевнул полковник. — Потеря­но дорогое время.

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу:

 — К сожалению, из Ливингстона поздно сообщили... Исчез старый кариб. Он знал все дороги в джунглях. А вчера целый эшелон с фруктами был пущен под от­кос. Совсем в другой стороне, где-то в нижнем течении Мотагуа, но рука та же. Готов в этом поручиться. Ну, спать, спать, Хусто!

Только утром Мигэль смог выбраться в город.

— Я хочу навестить сеньориту Линарес, — объяс­нил он.

— Отлично сделаешь, — одобрил его намерение пол­ковник. — У ее отца большие связи. С этой семьей нам стоит подружиться.

Наконец-то Мигэль вырвался из своего проклятого гнезда. Он идет по улицам и чуть слышно насвистывает мелодию, которую напевала ему мама Кучита:


И если наш Педро смеется,

Богач от него не спасется.

Надутому гранду

Достанутся банты,

А счастье к пеону вернется!


Хорошо жить на свете, когда ты Мигэль, а не Хусто. Когда рядом друзья, а не враги. Когда ты спишь под открытым небом — в пустом ящике на берегу залива Аматике, а не в богатом особняке на мягкой постели.

— Эй, теленок, да разве так запускают кораблик?

Мигэль подбегает к фонтану, у которого возится ма­лыш, выхватывает фрегат из черепашьего панциря, и через секунду лоскутный парус взвивается над фрега­том и кораблик скользит в чаше бассейна. Мигэль огля­дывается: никто не видел — и ладно, сыну Орральде не очень-то пристало возиться с оборвышами.

Он снова бредет по авенидам, бросая гордые взгля­ды на прохожих.

— Мигэлито! — кричит чистильщик сапог.

— Чего тебе? — отзывается Мигэль и зажимает рот: да ведь окликнули не его.

«Забудь, кто ты, — приказывает себе Мигэль. — Ты Хусто. Хусто Орральде. Вот если крикнут «Хусто», — отзовись».

Торговка, сидя на мостовой, растирает валиками маисовые зерна, замешивает муку и тут же выпекает тортильи. Мигэль смотрит, как ловко прыгают в ее ру­ках зеленоватые валики; он знает, что это вулканиче­ское стекло и окрестности полны им, оно прочнее лю­бого камня. Ноздри мальчика раздуваются от запаха лепешек; он лезет в карман за мелочью, но тут же по­ворачивается и проходит мимо торговки: знатные сеньо­ры не едят на улицах.

Вот и витрина с кофейным кустом. В утренние часы кафе пустует. Мигэль смотрит влево, вправо и отворяет дверь. За столом сидит официантка. «О чем ты задума­лась, Росита? Скучаешь по нашему Пуэрто и по нашему морю? Все это еще вернется. Какая ты красивая, Ро­сита! Я никогда тебе этого не скажу, чтобы ты не за­зналась. Но ты очень красивая. Только кто велел тебе выкрасить блестящие черные волосы? Теперь они ры­жие. Но, когда мы вернемся в Пуэрто, они снова станут прежними».

Росита замечает, что она не одна, и пугается:

— Сеньор, извините... Дева Мария, это ты?

Они стоят друг против друга, и каждому хочется сказать такое, чтобы запомнилось на всю жизнь. Но разум подсказывает иные слова.

— Не ходи сюда больше, — сердится Росита. — За­кусочных много в столице.

Ах, как хочется дернуть ее за косу! Мигэль сейчас проучит гордячку.

— Да нет, я зашел случайно, — небрежно сказал он. — За пером кецаля.

— Зачем оно тебе? — удивилась Росита.

— Нас с полковником пригласили на именины. К од­ной девчонке. Неудобно с пустыми руками...

Краска заливает лицо Роситы. Глаза ее мечут мол­нии. Губы бормочут что-то злое.

— Перо осталось в Пуэрто, — лжет она. — Я его вы­бросила в первый же день.

Нет, такое перо не выбрасывают, и Мигэль об этом догадывается.

— Ладно, обойдусь, — решает он.

— Между прочим, подарки обратно не отбирают, — выпаливает Росита. — Хотя ты всегда был ослом. Дев­чонки тебя так и окрестили: «Голосистый осел».

— Врешь. Они прозвали меня «газетой», а маль­чишки тебя — «москитом».

Росита улыбается:

— Помнишь?

— Я все помню, Росита. И как ты приносила мне лепешки и как столкнула в канаву.

Они, наконец, вспоминают, что стоят не на берегу Аматаке, и Мигэль объясняет, зачем пришел. Если Ро­сита связана с верными людьми, пусть предупредит, что армасовды спохватились. Их известили, что в столице ждут крупного рабочего вожака. Чако отправлен в по­гоню... будто за Кондором. Неизвестный отряд пустил под откос эшелон компании.

— Мигэль, тебе очень трудно у них?

— Очень. Лучше мешки в порту таскать.

— Ты стал джентльменом, Мигэль. И одежда у тебя барская.

— Я стал Орральде, — грустно сказал Мигэль. — Прочтешь обо мне в газете, — не удивляйся. Это буду не я. Это будет другой — тот, Хусто...

Он опустил голову.

— Мигэлито, кецаль мой,[49] — шепнула Росита, но, как ни тихо она произнесла эти слова, Мигэль услышал.

Услышал, поднял глаза, полные боли и счастья, свои большие черные глаза, и срывающимся от волнения го­лосом сказал:

— Росита! Как хорошо, что ты здесь! Как это чер­товски хорошо!

Взмахнул рукой и вышел. Вышел и снова вернулся:

— Передай товарищам... Я выдержу, сколько надо.

Он идет по улицам, и радостно у него на душе. Хо­чется петь и смеяться. Ни за что не пойдет он сегодня к этой липкой трещотке Линарес. В другой раз, не сегодня!

Дождавшись ухода Мигэля, Роб вернулся в кафе и переговорил с Роситой.

— Беги к Ривере, — посоветовал он и устало доба­вил: — Я его увижу к ночи, раньше не добраться.

— Бедный Роб, — девочка взлохматила ему воло­сы. — А почему тебе не сменить дело? Стань тореро, как твой сосед.

— Сеньор Эспада, — засмеялся Роб, — по ночам клянет свое дело.

Так его зовут Эспада? — Росита задумалась. — Я слышала это имя... только вчера. Хозяин говорил с каким-то сеньором Эспада о взрывчатке... Он при­торговывает оружием... Назначил ему встречу в парке «Аврора».

— Взрывчатка   для   боя   быков? — Роб   покачал головой. — Певунья ослышалась или... Впрочем, в сто­лице найдется еще десяток Эспада. Мой — не торгаш.

Часом позже Росита вышла из кафе и направилась тем же путем, каким на днях бежали Андрес и Рина. Она хорошо запомнила обоих приветливых и сердечных студентов. С того дня они не появлялись. Настоя­щие люди, — решила про себя девочка. Запомнила она и других студентов. Тот, что сидел рядом с Риной — его называли Адальберто — все время острил и смеял­ся и мешал Андресу вести серьезный разговор. Росита убирала с соседнего стола, когда появился бегущий человек, и услышала, как Адальберто оказал Рине: «Надо его отстоять!» Потом он сказал громче: «Не сидеть же нам, когда убивают человека!» Росита ви­дела, что в конце потасовки Адальберто смешался с другими посетителями кафе, но удалось ли ему спас­тись, — не знала.

Росита — у того же подъезда, в котором скрылись Андрес и Рина. Но ей это неизвестно. Она не входит в патио, но поднимается по узкой лесенке на второй этаж и минует галерею комнат. Легко стучит в послед­нюю дверь. Ждать надо долго. Такое условие. Из патио выходит высокий худощавый человек, с улицы подни­мается по лесенке вслед за Роситой и издали всматри­вается в фигурку девочки. Он подходит, молча кивает и отворяет дверь. Комната имеет два выхода: второй — в патио. На столе — наждаки, сверла, тисочки, в углу груда заготовок.

Ривера внимательно выслушивает Роситу, часто переспрашивает. Он взволнован. Его измученное бес­сонницей лицо заострилось, нахохлилось.

— Печально, — говорит он, — очень печально.

Его интересует Мигэль. Как от держится? Вошел ли в свою роль? Что просил для себя?

— Он оказал так: «Продержусь, сколько надо бу­дет», — с гордостью повторяет Росита.

— Вы дружите? — быстро спросил Ривера.

Росита покраснела.

— Да... Но он не потому пришел.

— Может быть, вы и сумеете когда-нибудь видеться чаше, — мягко сказал Ривера. — Дружба — самое пре­красное, что есть у юности. Но пока ему нельзя прихо­дить. Пока нельзя. Как нам всем нужен Карлос! — вздохнул он. — Спасибо, Росита; я приму  меры.  Да, послушай, — оживился  Ривера, — стычка в кафе была при тебе? Расскажи. Все, что видела и слышала.

...В дверь постучали.

— Выйдешь через сад, — быстро сказал Ривера. — Вот в эту дверь. Я бываю здесь только по средам, остальное время в отеле. Приходить туда не надо, но вызвать по телефону можешь. Как обычно: «Урок фо­нетики мы перенесли на завтра...» Если сверхсрочное...

— Урок фонетики отодвинем на час, — отозвалась Росита.

— Умница сеньорита. Иди не спеша. Возьми за­паянный кофейник — пусть видят...

— Один кофейник у меня уже лежит в корзинке, — хитро сказала Росита.

— Умница вдвойне. Береги себя, девочка.

— А отец? — шепнула она.

— В надежном месте. Лети.

Росита не догадывалась, что на смену ей пришли два человека, вызвавшие у нее такие различные чувства: Рина, которая показалась ей заводилой студенческой компании, отчаянная, бесшабашная мексиканка, и тот, что поддразнивал Андреса и подбивал Рину вмешаться, но сам потасовки избежал.

А Рина, входя в знакомый подъезд, тоже вспомнила, как укрывалась здесь с Андресом. Сейчас ее сопрово­ждал другой; у него были хорошие манеры, он модно одевался, был непринужден и галантен, с ним не скуч­но девушке, — но только не Рине.

Рину и Адальберто вызвал к себе Ривера. Расспро­сил о положении в Университете. Узнав, что аресты продолжаются, заметил, словно бы для себя:

— Самое страшное во всякой борьбе — это провока­тор и провокация.

— У нас не может быть провокаторов, — возразил Адальберто. — Члены комитета знают друг друга давно.

— А случай в «Гватемале»? — строго опросил Ри­вера.

Рина вскрикнула:

— Что вы хотите сказать, товарищ? Что мы... или я... спровоцировали скандал? Это низко. Это подло так думать!

— Я хочу сказать, — оборвал ее Ривера, — что во­влечь в драку с офицерами весь студенческий забасто­вочный комитет в момент, когда сотни товарищей ждут от вас указаний к действию, — равносильно самой элементарной провокации. И я хочу знать, кто в этом виноват.

— Виновата я, — сказала Рина. — Андрес здесь ни при чем. Первая начала я. — Она бросила взгляд на Адальберто, но он молчал. — Возмущались все, а в дра­ку полезла я, — вздохнула она.

— Кто все? — спросил Ривера.

— Ну, не помню. — Взглядом она призвала на по­мощь Адальберто, но он сосредоточенно думал о своем. — Словом, это не так важно. За мной потяну­лись остальные. Если вам нужен провокатор, — значит, это я, — с вызовом заявила Рима.

— Не нужно многое брать на себя, Рина, — наконец остановил ее Адальберто. — Мы могли удержать тебя и не сделали этого.

Рина презрительно усмехнулась, и Адальберто по­краснел, что не укрылось от Риверы. Юноша продол­жал:

— Рину Мартинес мы знаем давно, товарищ. Отец ее воевал под Мадридом и там остался лежать. Рина ребенком приехала к нам с матерью... Впрочем, о ма­тери Рины не стоит говорить...

— А ты скажи, — вспыхнула Рина.

— Мать вышла замуж за следователя из тайной по­лиции, но Рина ушла из дому и с этой семьей не свя­зана. С первого курса Рина участвует в нашей борьбе. За нее поручится весь факультет.

— О Рине достаточно. Расскажите об остальных членах комитета. Об Андресе, о себе, — попросил Ри­вера. — Я вас мало знаю.

— У Андреса жив только отец, — начал Адальбер­то. — Он учитель в Кецальтенанго. Получает мало. Андрес подрабатывает уроками. Это активный това­рищ. Он спас от отчисления многих из нас. Мои роди­тели живут в Сакапа. У них небольшой надел земли, свой дом. Я мало успел поработать в комитете, но кое-что сделал. Несколько листовок — моих рук дело.

Ривера все выслушал и спокойно оказал:

Дальнейшую связь будем держать через Андреса. Здесь вы меня больше не найдете.

— Скажите прямо, что вы нам не доверяете, — усмехнулась Рина.

— Когда я говорил это прямо, вы упрекнули меня в подлости, — мягко сказал Ривера. — Не следует торо­питься с выводами. Подумайте о нашем разговоре.

— А где может быть Андрес? — спросил Адаль­берто.

Ривера пожал плечами.

— Мы ему ничего не поручали. До свидания, моло­дые люди.

И, глядя им вслед, заметил:

— Есть здесь что-то такое, чего я не знаю.

Рина сказала в патио:

— Посиди здесь. Я выйду из подъезда первая.

— Рина, мне нужно с тобой поговорить, — попросил Адальберто.

— Опять о чувствах? Право же, Адальберто, у нас есть более важные дела.

— Рина, ты недовольна мною?

— Я недовольна собой, — спокойно заметила Ри­на. — Когда ты шепнул мне в кафе: «Надо его отсто­ять!» — мне следовало предложить тебе заткнуться.

Ривера увиделся с Робом только поздней ночью. Они обсудили новость, переданную Мигэлем.

— Не пустить ли в это дело Вирхилио? — задумчиво предложил Ривера.

— Ему не очень доверяют. — Роб был тоже озабо­чен. — Не понимаю: Карлос молчит, мальчишки ис­чезли...

— И Андрес не откликается, — прибавил Ривера. — Нет, Чако надо обезвредить. И, кроме Вирхилио, это вряд ли кто может сделать.

— Слушай, Ривера, одно странное совпадение, — Роб улыбнулся. — Хозяин кафе торгует оружием с не­ким сеньором Эспада, а мой сосед по койке — тоже Эспада.

Ривера быстро взглянул на него:

— За спекулянтами может следить полиция. Не сменишь ли квартиру?

— Я уже думал об этом. — Роб развел руками. — Но мой Эспада — вне политики и вне сделок. Жизнь его согнула.

— Не ошибись, Роб, — прищурился Ривера. — Он может думать это же о тебе.

Оба засмеялись.

...Росита вышла из душного кафе подышать воз­духом. В маленьком скверике она увидела знакомую фигуру девушки с зачесанными назад блестящими во­лосами. Девушка сидела и плакала.

— Сеньорита Рина, — обратилась к ней Росита, — вы опять забыли нашу поговорку?

Рина прижала ее к себе и разрыдалась во весь голос.

— Тогда слушайте сказку, — быстро предложила Росита. — Когда наши предки убили завоевателя,[50] его вдова Беатриса приказала избрать себя капитан-гене­ралом Гватемалы и заставила индейцев на двадцать шесть суток погрузиться в траур. Но в полночь ударило землетрясение и страшный Агуа[51] напустил на столицу потоки ревущих вод. Вода затопила храм, где укрыва­лась Беатриса. Она была капитан-генералом всего сутки, и с той поры, когда женщина очень убивается, у нас говорят: «Двадцать шесть суток скорби — слиш­ком много даже для капитан-генеральши».

Рина улыбнулась сквозь слезы.

— Если бы у тебя был человек, которого ты очень любишь, — спросила она, — и ты знала бы, что он дол­жен скрываться, прятаться, а тебя упрекают в том, что ты хотела его погубить, — что бы ты сделала?

Росита засмеялась:

— Я еще никого не любила, сеньорита. Как я могу сказать? — И опросила с любопытством: — Любить — это очень страшно?

— Любить — это прежде всего радостно, — сказала Рина. — Любить — значит бороться вместе с другом, жить с ним одной мечтой, радоваться всему, чему ра­дуется он. И верить в него, очень верить.

— Вы знаете, сеньорита, — с испугом сказала Ро­сита. — Мне кажется, что я тоже начинаю любить.


16. СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ

Второй, третий, четвертый день ходят мальчишки к своей стеле. Каменные люди молчат. Они молчат уже двенадцать столетий; с той поры, как их создатели покинули Киригуа и, гонимые голодом или угрозой чужеземного нашествия, бежали и растворились в дру­гих краях. Великую тайну этого загадочного исчезно­вения стелы хранят. Так раскроют ли они свои уста ради маленького секрета, который хотят извлечь из них двое обыкновенных гватемальских мальчишек?

А мальчишки верят, что камни заговорят. Ведь так обещал их команданте!

Днем они стараются не выходить из будки обход­чика, чтобы не натолкнуться на агентов компании. Когда же солнце катится к горизонту и площадь у развалин пустеет, Хосе и Наранхо пробираются в лес и осматривают свою стелу. Они знают каждую ее изви­лину, каждый выступ. Но ничего нового не находят.

— Хосе, а вдруг команданте в бреду перепутал? Сказал об одном столбе, — думал о другом.

Хосе не согласен:

— Два раза об один камень не спотыкаются. Ко­манданте все время повторял: «Стела с ошибкой».

Наранхо испугался какой-то мысли; глаза его чуть не вылезли из орбит, а голос стал пронзительным:

— Хосе, а вдруг сами рисунки наводят на след? Если знаешь шифр...

Хосе сел на землю и, глядя куда-то вдаль, тихо от­ветил:

— Наранхо, мы проиграли. Мы не умеем читать на стелах. Но мы будем ждать, Наранхо.

Они не проиграли.

На пятый день, когда мальчишки подошли к столбу, они нашли на его боковой поверхности, почти у самой земли, две легкие царапины.

Схватившись за руки и присев на корточки, маль­чики всматривались в царапины так, будто разгляды­вали сокровище.

— Вчера их не было, — шепотом произнес Наранхо.

— Не было, — подтвердил Хосе. — Что изображают?

— Царапина изображает царапину, — пояснил На­ранхо.

— Догадался, — шепотом сказал Хосё. — Одна ца­рапина — цифра один. Надсмотрщик вместо связки ба­нанов тоже ставил колышек. Две царапины...

— Одиннадцатого, — вдруг сказал Наранхо. — Они нас ждут одиннадцатого. А сегодня десятое. Давай по­кажем, что мы прочитали.

Подумав, ребята выцарапали букву «К»— первую букву от слова Кондор. К вечеру прежние цифры были стерты, а вместо них появилась новая цифра — 9 и легкая стрелка, указывающая вниз.

— Девять шагов вниз, — вслух размышлял На­ранхо.

Хосе вскрикнул:

— Куда вниз, Наранхо? Они нас ждут здесь. У стелы. В девять часов вечера.

— Почему вечера?

— К девяти стемнеет. Здесь никого не будет. А для верности напишем, как на железной дороге: двадцать один час. Это все равно как девять вечера.

Санчео ждет ребят.

— Ваш Нингуно несколько раз просыпался... Смо­трит и молчит.

— Сеньор Санчео, — взмолился Хосе, — можно нам к нему? На минутку. Он нас узнает.

— Нет, племянник. — Санчео даже взмахнул рукой для убедительности. — Он никого не узнаёт, а девушку вы подведете. Тереса — клад.

Хосе и Наранхо еле дождались темноты. День, как назло, тянулся особенно долго. Зной стоял такой, что люди и птицы попрятались в своих жилищах. Каза­лось, плавится и воздух. Если всмотреться, — можно было увидеть, как он вибрирует.

Мальчишки забились в беседку, сооруженную из старых рельсов: она стояла между вокзалом и лесом; обвивающий ее плющ служил туристам укрытием от солнца. Но сейчас даже плющ не спасал.

Путевой обходчик долго не понимал, зачем ребятам понадобился фонарь. И вообще зачем уходить в темень?

— Нечего в молчанку играть, — рассердился он. — Сидите до утра. И без писка!

Пять минуг они просидели молча. Потом Хосе встал:

— Спасибо за все, сеньор.

Ребята пошли к двери.

— Ладно, — уступил обходчик. — Но возвращайтесь сюда. — Дал старый фонарь, подтолкнул их к двери да еще каждому всучил по красному плоду в форме звезды. — Карамболь и еду и питье вам заменит, — про­ворчал он. — А фонарь вернуть!

Наверно, страшно пробираться в кромешной тьме в мертвый город. Но еще страшнее подумать, что чью-то шутку ты принял за серьезное приглашение, что камен­ные громады снова посмеются над тобой.

Не шелохнувшись стоят деревья-исполины. Спят памятники. Пустует площадь. А небо придвинуто к земле так близко, что кажется, протяни руку — и ты коснешься черного бархата; пошевели его — и посып­лются звезды, подставь ладонь — и почувствуешь лас­ковое прикосновение золотого дождя.

— Хосе, — шепчет Наранхо, — как мы узнаем, что уже девять?

— Нам не надо знать, — отвечает Хосе. — Пусть они знают. Мы можем ждать полночи и ночь.

Они садятся у своей стелы прямо на землю, еще горячую от дневного жара, прижимаются друг к другу и, чтобы не заснуть, освещают фонариком то одно де­рево, то другое. Так проходит около получаса.

— Погасите фонарь! — раздается приятный моло­дой голос. — Очень ослепляет.

Хосе быстро прикрывает стекло фонаря ладонью. В темноте трудно разглядеть того, кто отделился от деревьев и подошел к стеле. Минутная пауза. Пришед­ший вглядывается в ребят.

— Сеньор, — окликает он своего спутника, — здесь мальчишки и никого больше. Мы можем походить и поспорить об этих руинах, не боясь, что нам помешают.

У Наранхо вырывается возглас разочарования: тот самый юноша, с которым он говорил у стелы! А спут­ник его — тот же бородач. Не обращая внимания на застывших ребят, юноша и старик обходят стелу и продолжают начатый спор о ее истории.

— Надо уходить, — шепчет Наранхо. — Напута­ли мы.

— Ты очень быстрый, Наранхо, — с насмешкой го­ворит Хосе. — Подумай, — зачем им смотреть стелы ночью, когда есть день?

— Днем здесь люди, шум...

— Десять человек на огромной площади не ме­шают один другому.

— Значит, ты думаешь?..

— Думает ученый. Хосе — пеон. Пеон привык ждать.

Юноша и старик отошли, снова приблизились.

— Сейчас девять часов, — громко сказал юноша.— Точные люди могли успеть в срок. Они не успели. Бу­дем выбираться.

— Я знаю точных людей, — обратился Хосе к На­ранхо, но так, чтобы его услышали незнакомцы. — Их ждали на пять дней раньше. Они опоздали. Они теперь жалуются на других.

Юноша подошел поближе и зажег спичку, чтобы осветить лица мальчишек.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Читаем вывески на камнях,— довольно смело ответил Хосе.

— А я-то думал, кто это царапает на стелах, — за­смеялся юноша. —И буква «К» ваша?

— Да.

— От какого же она слова откололась?

— От слова Кон... Юноша остановил его:

— Такими словами не швыряются... Поезд из Пу­эрто, — сказал он со значением, — выходит утром, в столицу приходит вечером.

Хосе почувствовал, что незнакомец сказал пароль и ждет условленного ответа.

— Не ждите от нас пароля, сеньор, — грустно ска­зал Хосе. — Человек, который его знает, тяжело заболел.

— Сеньор Молина, — окликнул незнакомец своего спутника, — подойдите сюда. Непредвиденное затруд­нение.

Через несколько минут Андрес и Молина легко убе­дили мальчиков, что они и есть те самые, с которыми должен был встретиться еще один человек. Имени его им даже не назвали. Хосе скупо рассказал, что случи­лось с их другом и где он сейчас.

— Что же делать? — заволновался Молина.

— Утром мы к нему пойдем, — начал было Хосе.

Андрес перебил его:

— Вот что, мой дорогой Хосе, — будь не так темно, мальчики увидели бы на его лице сконфуженную улыб­ку, — нам, быть может, придется работать вместе. До­говоримся с самого начала: никто ничего не делает и никуда не идет без разрешения старшего.

— Старший у нас другой, команданте...

— Пока он болен, старшим буду я. Уясните это хо­рошо, или мне придется расстаться с вами и найти себе других помощников. И не сметь выходить из будки обходчика! Ни на минуту.

— Откуда вы знаете? — удивился Наранхо.

— Когда человек живет долго под чужим име­нем, — засмеялся Андрес, — он невольно становится наблюдательным. Вы даже не дали себе труда огля­нуться, подойдя к будке.

Наранхо сказал «да». Хосе колебался. Андрес не дал ему времени на раздумье.

— Хосе,—строго сказал он, — разве там, откуда ты пришел, каждый делал, что хотел? Или ты думаешь спасти команданте, если будешь тянуть не за тот узел, что тяну я?

И Хосе сдался.

А человек, которого они боялись назвать по имени, даже по кличке, ради которого находились здесь, в мертвом городе, начинал приходить в себя. Карлос Вельесер уже несколько часов пытался восстановить в памяти цепь событий, разорванную лихорадкой. Не­сколько раз к нему обращалась девушка, которая за­ботливо поправляла подушки и поила его лекарством. Он догадывался, что находится у нее в доме, следил за ее ловкими движениями, за каштановой прядью волос, которая выбивалась из-под косынки и которую девушка то и дело подбирала. Она стояла к нему в профиль. По резко очерченному подбородку, по надменным и зам­кнутым линиям губ Карлос угадал в ней волю и скры­тую силу. Девушка неожиданно повернулась, и Карлос не успел закрыть глаз.

— Это нечестно! — заявила она. — Я шесть суток выхаживала вас, а вы не хотите даже подать знак, что пришли в сознание.

— Шесть суток? — Карлос попытался сесть, но голо­ва его упала на подушку; он застонал. — А как же?.. Шесть суток...

Тайной владеет пеон

— Сеньор, вы больной, а я — сестра милосердия, — сказала Тереса. — Если вы начнете метаться, я не дам за вашу жизнь и сентаво.

— Когда я смогу встать? — спросил Карлос.

— Тогда же, когда я смогу заснуть, — улыбнулась Тереса. — Это будет зависеть от вас.

Карлос внимательно на нее посмотрел.

— Вы не спали все шесть суток? Так легко и сва­литься.

Она переставляла лекарства на тумбочке и не от­ветила.

— Как вас зовут, сестра?

— Тереса, сеньор Нингуно.

— Почему вы меня так называете? — Удивился Карлос

— Так вас представили ваши мальчишки. Они та­кие замечательные, сеньор Нингуно.

И Тереса коротко рассказала своему больному всё что знала о Хосе и Наранхо. «Настоящие гватемальцы», — убежденно заключила она.

— Вы тоже выросли в Гватемале, Тереса? — спро­сил Карлос.

Тереса села возле его кровати с вышиванием.

— Это скучная тема, сеньор Нингуно. Я воспиты­валась далеко отсюда — в довольно богатой американ­ской семье. Но отец мой гватемалец. С детства мне внушали, что он спился, семья матери взяла с него расписку, что он не будет претендовать на меня и ви­деться со мной. Я ничего не слышала о нем, пока один человек из сьюдад Гватемала не передал мне пред­смертное письмо отца. Он писал его в тюрьме перед казнью. Он поднял руку на карлика Убико. Карлика ненавидела вся Гватемала, но не каждый решился па­лить в него из ружья. «Не забывай, — писал отец, — что твоя родина Гватемала». Я переехала сюда. С боль­шим трудом устроилась в больницу. Вокруг много горя, и я иногда бываю полезной пеонам.

Она перекусила нитку и всмотрелась в узор. Потом сказала:

— Нет, право же, ваш Хосе настоящий мужчина. Вы бы видели, как мальчишки старались не выдать себя, когда я читала им о стелах...

— О стелах? — с волнением спросил Карлос. — Кто им велел? Вы не знаете?

— О, у них ничего не узнать, — улыбнулась Тереса. Она отложила вышивание и налила Карлосу паху­чую настойку.

— Выпейте это, сеньор бородач, и вы перестанете атаковать меня вопросами.

Карлос отпил и слабо улыбнулся.

— Я, наверное, похож на дьявола. Не брился ме­сяц. — Он потрогал бороду. — Но пока не могу ее сни­мать.

Тереса заметила:

— Вы избрали себе опасную жизнь, сеньор. Зато она настоящая. — Тереса снова взялась за узор. — Я не любопытна. Но в бреду вы много раз называли Мадрид. Вы были там?

— Я командовал батальоном интербригадовцев.

— Должно быть, интересные люди?

— Да. Они говорили на тринадцати языках. Я пере­сек океан вместе с пилотом-американцем.  Славный товарищ. Если бы он мог услышать, что с нами проде­лывают его правители, он был бы сейчас рядом со мною.

— Вы с ним в переписке?

— Он остался в мадридской земле. — Карлос обо­рвал себя. — Давайте поговорим о чем-нибудь повесе­лее, сеньорита Тереса. Что за комичный больной при­ходил несколько раз, пока я, — Карлос подмигнул, — валялся без сознания?

— Сборщик бананов и отличный парень. Ни одна забастовка поблизости не обходится без него. Компания решила его подкупить и, когда к Санчео подкралась лихорадка, его забрали сюда. Но он такое наговорил репортерам, что дирекция в панике. Кстати, о дирекции, сеньор. Я выдала вас за дядьку. Смотрите не прогово­ритесь в бреду, — засмеялась она.

— У вас могут быть большие неприятности, если меня здесь застигнут.

— Догадываюсь. Вы, верно, не маленький человек.

— Вы тоже не маленький человек, сеньорита, — ска­зал Карлос.

Через двое суток в тесной будке путевого обходчика состоялась встреча Карлоса с Андресом и сеньором Молина. Двое бородатых людей пристально всматрива­лись друг в друга, прежде чем начать разговор.

— Сеньор Молина извинит меня, — сказал Карлос Вельесер, — если я разглядываю его чересчур долго. Но мне придется ноcить не только имя сеньора Молина, но и его платье, арендовать не только его дом, но и его манеры.

— Сеньор Молина Второй простит, — едва заметно улыбнулся антиквар, — если и я смотрю чересчур при­стально. Меня можно понять: отец пытается получше разглядеть людей, к которым ушел его сын.

— Да. Андрес рассказал мне вашу горькую исто­рию, сеньор Молина. Я читал некоторые работы ва­шего сына — они отмечены талантом. — Карлос зорко всматривался в антиквара. — Нет, — сказал он уверенно, — вы не человек корысти и вряд ли были им прежде.

Молина опешил.

— Мы не встречались прежде, сеньор, — резко ска­зал он. — Откуда вам знать старика-антиквара?

— У вас глаза честного человека. Кроме того, я знавал антиквара из Кецальтенанго. Он говорил, что вы не очень-то любите перепродавать иностранцам славу Гватемалы.

Тайной владеет пеон

И при этих странных обстоятельствах, в которых оба находились, в крошечной путевой будке обходчика, охраняемой снаружи двумя мальчуганами, антиквар Молина поведал Карлосу Вельесеру о «мадридском деле» и о своей давней мечте. Он говорил о прошлом и сам не заметил, как перешел к настоящему. Он расска­зал о встрече со своим гондурасским коллегой и весь кипел от негодования. Его затрясло, когда он припо­мнил, как английские туристы срезали каменные рель­ефы в древнем поселении на берегу Усумасинты и перевезли их на берег Темзы. Потом он сообразил, где находится, и остановился.

— Извините, — перевел он дыхание. — Я немного увлекся и задержал вас. Я ни с кем еще не делился своими планами.

— Вы умный человек и добрый патриот, — сказал Карлос. — Наши президенты торговали землями, ле­сами, недрами. Что было им до индейских чаш и скульптур! Если мне доведется снова выступать в своем парламенте, который разогнал Армас, я вспомню «мад­ридское дело», я потребую национализировать все па­мятники майя.

Они говорили о доме Молины, и старик объяснил, что прислуга рассчитана, старые клиенты перестали за­глядывать; что его мало знают в городе, так как он больше жил за границей. Он приготовил перечень за­казов клиентов и историю их прежних взаимоотноше­ний. Вот адреса и характеристики антикваров, с кото­рыми связан Молина.

Педантизм и предусмотрительность старика пора­зили Карлоса. Принимая бумаги и связку ключей, он хотел поблагодарить, но Молина остановил своего преемника.

— Если я услышу, что вы загнали в угол крово­пийцу Армаса, считайте, что мы квиты. Может быть, я и захочу вернуться, сеньор Молина, в свой дом, — улыб­нулся антиквар. — Вы сообщите мне, когда я смогу это сделать. Буэнос-Айрес, до востребования. А сейчас по­звольте мне пройтись с вашими мальчуганами, а Андрес вам скажет все, что не решается сказать при мне.

Юноша деловит и спокоен:

— Я доставлю старика к границе, товарищ, и мигом вернусь. Мы встретимся в Сакапа, откуда я берусь вас довезти до столицы невидимкой, но до Сакапа вас про­водят другие. Впрочем, имя и платье Молины вам послужат недурно. Ривера вас не может дождаться.

— Вы знаете мое имя, Андрес?

— Да. Феликс Луис Молина.

— А другое?

— Другое мне пока знать незачем, но могу дога­даться.

— Почему вы не дали сразу о себе знать? Впрочем, я все равно трясся бы еще в лихорадке.

— Молина задержался. Не все было готово к ва­шему приезду. Но, как и договорились, специальный человек предупрежден.

— Мальчики этого не знали. Кажется, они неплохо поработали.

— Вы возьмете их с собой? — осторожно спросил Андрес.

Карлос встревожился:

— А что — вызовут подозрение?

— Нет. У сеньора Молина есть несколько разносчи­ков заказов. Обычно они живут с ним. Но со мной в комнате еще двое, и вам придется разыграть сцену найма разносчиков.

— Кто эти двое?

— Один приехал с севера — негр Роб.

— Здесь все в порядке. А второй?

— Человек замкнутый, но, по-моему, честный. Дон Габриэль — тореро.

Карлос спросил:

— Вы студент, Андрес?

— Да. Если точнее, — Андрес улыбнулся, — сейчас я забастовщик.

Он обрисовал последние события в столице; Карлос выслушал и только однажды перебил юношу:

— Вы связаны с мастерскими? С кофейной зоной?

— Мало, — признался Андрес. — Мы главным обра­зом пикетируем учебные заведения.

— Я только потому спросил, — пояснил свою мысль Карлос, — что небольшой отряд офицеров легко разго­нит ваших пикетчиков, но достаточно маленькой вспышки в кофейной зоне — и войска оттягиваются туда, а вы уже становитесь грозной силой в столице.

— Ясно, — согласился Андрес. — Но мы еще не всё умеем.

Он не обошел происшествия в кафе «Гватемала». Карлос нахмурился и потребовал подробностей.

— Вы мальчик или коммунист? — гневно спросил он. — Это же чистейшей воды провокация. Кто такая Рина Мартинес?

Андрес опустился на стул; лицо его побелело, он что-то хотел оказать, и не мог. Карлос отвернулся к окну и терпеливо ждал, пока Андрес успокоится.

— Я знаю всех членов нашего комитета два года, — наконец ответил Андрес. — А Рину Мартинес все четы­ре. Я... я ручаюсь за нее, товарищ. Это была неоправ­данная вспышка, выходка школьницы, но не более того. Я сам с трудом сдерживался... и вмешался.

— Вы должны были не сдерживаться, товарищ Ан­дрес, — спокойно сказал Карлос, — а сдержать других. Четыре человека в лапах у армасовцев. Четыре члена комитета! И это в дни, когда вы подняли молодежь на борьбу. — Он снова вскипел. — Да и вообще, что за ма­нера ходить стадом?

— Мы собрались в кафе на заседание.

— С этим еще надо будет разобраться. Я не допу­скаю мысли, что потасовка возникла сама собой. Кто спасся, кроме вас?

— Рина и Адальберто.

— Обоих на время придется отстранить от руковод­ства. Да что с вами, Андрес?

— Это несправедливо, товарищ, — пробормотал Ан­дрес и вдруг выпалил: — Я знаю, что сказал сейчас глупость. Но я не хочу быть неискренним с вами. Я люблю Рину Мартинес. Вы поймете меня, если сами когда-нибудь любили.

Карлос положил руку на плечо Андреса:

— Ты хорошо сделал, что сказал мне об этом.

Обычно Карлос говорил «ты» людям, которых знал давно и привык уважать, но горячность и искренность Андреса понравились ему.

— Любовь бывает разная, Андрес. Иногда она по­могает, иногда мешает. Когда-то я тоже любил... Она была со мной всюду. Вот так же, как сейчас, мы жили под чужими именами. Агенты Убико подстерегли и бросили мою жену в тюрьму. Когда мне сказали, я за­был все — дело, товарищей. Я готов был проломить стены тюрьмы головой. Жена переслала мне запиоку. «Они схватили меня, но ждут тебя, — предупреждала она. — Не лезь в петлю». Она отрезвила меня. Да и что я мог сделать, Андрес? Они выпустили ее калекой... Жена прожила недолго, а любовь осталась.

Он улыбнулся печально:

— Я сам поговорю с Риной Мартинес. Она поймет. И любовь останется, если она настоящая.

— Не надо, —быстро сказал Андрес. — Они будут отстранены. Это справедливо. Но главная вина моя.

— С тебя и взыщем больше, чем с других, — согла­сился Карлос. — Тебя давно знает товарищ Ривера?

— Я подрабатывал перепиской бумаг, когда он слу­жил под началом Ториэльо. Ривера рекомендовал меня в партию.

— Значит, косвенным образом ты мой протеже, — улыбнулся Карлос.

— Как так, товарищ?

— Дело в том, что Риверу рекомендовал в партию я.

Их разговор прервали. Хосе вбежал и растерянно сообщил:

Был Санчео. Он пошел за людьми на плантацию. Приехали армасовцы. Схватили сеньориту...

— Какую сеньориту, Хосе?

— Сеньориту Тересу, мой команданте. Позволь нам ее выручить.

— Пока здесь хозяин не команданте, — строго ска­зал Андрес. — Старший я. Ты забыл, Хосе?

Он живо повернулся к Карлосу.

— Немедленно выбирайтесь, товарищ. Я думал вас отправить завтра. Печально, но нас опередили. Обход­чик договорится с машинистом. Первый по счету поезд остановится на секунду в пятистах метрах за вокзалом. У красного кустарника. Ваш шанс на спасение в этой секунде.

— Андрес, я слишком многим обязан Тересе...

— Вы ей ничем не поможете.

— Я обязан сделать все, что смогу, для этой де­вушки.

— Они целятся не в Тересу, — тихо сказал Ан­дрее. — Вспомните записку жены.

Тересу в маленьком врачебном кабинете допраши­вал личный советник президента — Аугусто Чако.

Сюда его привел длинный, но быстрый путь. Само­лет доставил советника снова в Ливингстон, где Чако убедился, что оба Наранхо исчезли в ту же ночь, когда партизаны совершили налет на карательную экспеди­цию. Хотя старики подтвердили, что болото в джун­глях непроходимо, Чако пересек его в воздухе и при­землился в районе плантаций в верхнем течении Рио Дульсе. Здесь о партизанах не слышали, но на Исабаль-озере торговцы рыбой показали, что в последние дни несколько изможденных и оборванных людей пере­бирались на южный берег. Приказав патрульным кате­рам обследовать все южное побережье и сообразив, что кратчайший путь к столице лежит вдоль железной до­роги, Чако выслал на все станции сторожевые посты. Они получили приказ задерживать и проверять при по­садке каждого иногороднего пассажира и подробное описание примет Вельесера. Сам же Чако вылетел в Пуэрто, где, как он знал, у Вельесера были широкие связи.

Но едва он прибыл в Пуэрто, как из Киригуа позво­нил  молоденький  лейтенант и сообщил,  что сестра милосердия укрывала своего родственника, который, по ее словам, уже уехал. Никто из персонала не видел, как он входил и как выходил. Чако приказал ее немедленно арестовать и усилить пост в Киригуа.

И вот советник президента допрашивает сеньориту Тересу. Он сух, лаконичен, но корректен.

— Я надеюсь, сеньорита, наши солдаты не доста­вили вам особого беспокойства?

Тереса подмечает бесстрастное лицо, колючий, чет­кий взгляд, холеные, страшно белые ногти. «Малокро­вие, — со злорадством отмечает она. — Бьются жилки на висках. Нервничаете? Холерик.[52] А корчите из себя сангвиника».[53]

— Все солдаты одинаковы, — холодно замечает она. — Они делают то, что приказывает им начальство.

Чако кивает головой: выдержана, умна; интерес­но, — из какой семьи?

— Простите, сеньорита, откуда вы родом?

— Родилась здесь. Но воспитывалась в Лос-Анжелосе. Моя мать —американка.

Наверно, не врет. Это легко проверить. Впрочем, не все ли равно!

— Вы знаете, почему вас задержали?

— Нет, но догадываюсь. Облава на ведьм?

— Не шутите, сеньорита. Партизаны причиняют нам много хлопот. На днях компания лишилась целого эше­лона.

— Сеньор советник, — недоумевает Тереса. — А соб­ственно, какое дело мне и вам — гватемальцам — до финансовых дел компании?

Удар попал в цель: добродушный сангвиник дер­нулся и исчез, а вместо него появился холерик с дер­гающимися уголками губ, злым блеском глаз, забара­банившими о стол пальцами.

— Я вижу, ваш родственник уже успел поработать с вами, сеньорита. Где он?

— Он уже уехал, сеньор советник.

— Почему его никто не видел? Он боится людей?

— Он неделю провалялся в лихорадке. Его ждали дела.

 — Где?

— В столице.

— Послушайте, сеньорита, — вкрадчиво сказал Ча­ко. — Один кивок головой — и вы свободны. Только вы и я будем знать об этом кивке. Слово офицера. Ваш па­циент похож на свой портрет?

Он протягивает руку с зажатой в ней карточкой: бритое лицо Вельесера — крупные черты, высокий лоб, чеканный профиль. Чако напряжен; ему хочется крик­нуть: «Скорей же!» Но Тереса холодно смотрит на карточку.

— Вы ошиблись, сеньор, если из-за этого сюда при­летели. В моем дядьке меньше испанской и больше ин­дейской крови.

Чако убирает портрет и медленно говорит:

— Если мы его найдем, — я тебя вздерну, лгунья. А пока мы лишим тебя носа и глаз.

— Сеньору угодно шутить! — вскрикнула Тереса. — Вы говорите с женщиной, негодяй!

Врачи из соседней комнаты слышат страшный крик и стоны. В оцепенении они смотрят друг на друга. Мо­лодой американец не выдерживает и врывается в сосед­нюю комнату. Его выпроваживают жандармы.

Через полчаса Чако выходит из врачебного каби­нета и, проходя мимо врачей, салютует. Ему не отве­чают. Кто-то из женщин говорит по-английски:

— До чего омерзительный тип!

— Я говорю на четырех языках, мисс, — отзывается Чако. — Если вам угодно чертыхаться, изберите язык папуасов.

В аллее к нему подбегает лейтенант и показывает на сидящего на скамье бородатого мужчину.

— Болтался у руин, мой полковник. Выдает себя за антиквара Молину.

Чако подходит к задержанному.

— Что вы здесь делаете?

Взгляд свысока, пожатие плеч.

— Странный вопрос вы задаете антиквару, сеньор. Киригуа — наша житница.

— Скажите, это не у вас была маленькая неприят­ность с сыном?

— Не будем касаться больных мест, — твердо гово­рит Молина. — Я порвал с сыном задолго до его конца.

— Да. Я знаю. — Чако вдруг осеняет догадка. — Сеньор Молила, вы перенесли приступ лихорадки?

— Да.

— И вы останавливались?..

— У своей родственницы. У сеньориты Тересы.

— Мне очень неприятно, — говорит Чако. — Если бы сеньорита Тереса назвала сразу ваше имя, она избавила бы себя от вспыльчивости нашего лейтенанта.

— Мой полковник! — возражает лейтенант.

— Покайтесь, покайтесь, лейтенант! — вздыхает Чако, пронизывая молодого офицера острым взгля­дом. — Ваш удар стеком может иметь опасные послед­ствия для зрения сеньориты Тересы. Если так, вам при­дется подать в отставку. Мы не любим, когда под офи­церским мундиром бьется сердце мясника.

Лейтенант остолбенел.

— Что с моей племянницей? — возвышает голос Мо­лима.

Он все понимает. Он готов убить стоящего перед ним с застывшей улыбкой Чако. Если бы у него был сын, — он послал бы его на этих с оружием. Но сына уже убили. Он сделал все, что мог. Он отдал свое имя человеку, который лучше им воспользуется, чем сам Молина. Андрес попросил его выручить девушку. Он сделал, что мог, но, кажется, опоздал.

— Лейтенант, — приказывает Чако, — выдайте сень­ору Молина сеньориту... И позаботьтесь, — говорит он громче, — чтобы сеньора Молина без задержки и про­верок пропустили в столицу. Телефонируйте на все по­сты. Я сделал для вас все, что мог, сеньор антиквар, — любезно откланивается Чако.

И сеньор антиквар не откажет себе в удовольствии сделать все, что сможет для личного советника прези­дента. Он поднимает на руки рыдающую, ослепленную Тересу и выносит ее к подъезду больницы.

У подъезда — врачи, больные, жандармы. Слышатся крики. Это Санчео привел с собой пеонов. Он тоже опо­здал, неугомонный Санчео.

— Тереса, это я! — кричит он и подбегает к де­вушке. — Это я — Санчео. Посмотри, как я шевелю ушами.

— Я не смогу уже больше увидеть, Санчео, — плачет Тереса. — Я никогда не смогу увидеть. Нагнись ко мне.

Он скорее догадываетоя о ее вопросе, чем слышит его, и шепчет:

— Сейчас он садится в поезд... Машинист задер­жался за станцией. Слышишь гудок? Значит, все в по­рядке.

— В операционную сеньориту Тересу! — приказы­вает старший хирург.

— Санчео, — шепчет Тереса. — Он сказал, что я тоже не маленький человек.

И когда двери операционной захлопнулись, Санчео обратился к жандармам:

— Сеньоры, давайте расплачиваться.

Пеоны взяли их в круг и начали оттеснять к прово­лочным сеткам. Завязалась стрельба.

Ее услышал другой Феликс Луис Молина, сидящий в поезде со своими юными спутниками. Одетый в легкий черный костюм, какой носил антиквар, с аккуратно под­стриженной бородой, бледный, но спокойный, он подо­шел к окну и попытался рассмотреть, что происходит там, где стреляют. Но солнце било в глаза и вагон уже вынесся за холмы, в песчаную долину. У высохшей реки на камнях стояли прачки с корзинами: зной опередил их и забрал всю воду, какая предназначалась для белья.

Хосе и Наранхо сидели печальные и неразговор­чивые.

— В жизни не всегда делаешь то, что хочешь, — тихо сказал Карлос.

Он словно просил прощения у ребят за то, что не оставил их выручать сеньориту Тересу.

За спиной Карлоса раздался голос:

— Приготовьте документы, сеньоры пассажиры. По­лиция.


17. ЗАЧУМЛЕННЫЙ ДОМ

Проводник оповестил пассажиров и прошел дальше. Наранхо с беспокойством зашевелился. Хосе тихо ска­зал:

— Мой команданте, ты слышал?

Карлос укоризненно покачал головой.

— Не столкни со скамьи вазу, ховен.[54] Мой клиент щедро платит за эти вещи.

С обеих площадок вошли люди в штатском в сопро­вождении жандармов. Началась проверка.

— Кто такой? — грубо спросил один из штатских у Карлоса. — А мальчишки чьи?

Карлос приоткрыл глаза:

— Потише, сеньор полисонте... После лихорадки в голове как в горах отдается... Я антиквар Молина из столицы, а мальчики у меня служат.

— Откуда возвращаетесь?

— Из Киригуа.

— Лейтенант, — крикнул штатский. — Этот человек утверждает, что он сел в Киригуа. Вы были при по­садке?

Лейтенант был занят в другом конце вагона и про­бурчал что-то невнятное.

— Сейчас мы это выясним, — сказал штатский и прошел к офицеру.

Карлос понял, что допустил промах. Но кто мог знать, что они будут руководить посадкой на каждой станции? Он нащупал пистолет. Пожалуй, можно будет успеть спрыгнуть на ходу. Но сумеют ли мальчики?

Высокий, жилистый пассажир не торопясь пересел с соседней скамьи, оказался напротив Карлоса и до­вольно бесцеремонно подвинул вазу.

— Прошу поосторожней, сеньор, — начал Карлос и осекся: он узнал в пассажире Вирхилио Аррьоса.

— Ладно, ладно, дон Феликс, — протянул Вирхилио. — Ничего худого не сделается с вашей вазой. Я сам ее вносил в вагон, так что уж знаю, как обращаться с этой штучкой.

Карлос пытался вникнуть в тайный смысл его слов. Вносил... Значит, помогал сесть в поезд. Кажется, он  понял Вирхилио. Но как он оказался на свободе? Если ему удалось бежать, он не должен подвергать себя вто­ричному риску. Карлоса могут сейчас взять. Отмеже­ваться от Вирхилио. Немедленно. Тем более, что сосед слева с лицом хорька довольно подозрительно рассма­тривает его и мальчишек.

— Мальчики, если я задремлю, — недовольно заметил Карлос, — приглядывайте за вазой. В вагонах раз­ные люди.

Хорек не сводит глаз с Вирхилио.

— Не беспокойтесь, дон Феликс, — откликается Аррьос. — Я-то уж не засну в дороге.

«Зачем? Зачем, Вирхилио, ты связываешь себя со мной?»

Штатский стремительно возвращается. Сосед с ли­цом хорька показывает ему взглядом в сторону Вирхи­лио. Штатский с досадой отмахивается от него и оза­боченно говорит Карлосу:

— Прошу прощения, сеньор Молина. Насчет вас есть специальное указание сеньора советника. Лейте­нант интересуется, почему он вас не видел при посадке.

Вирхилио Аррьос лениво похлопывает штатского по плечу.

— Все в порядке, парень. Я посадил сеньора в слу­жебное купе.

Ого, как видно, Аррьос — важная птица. Агент ки­вает и отходит. Хорек бледнеет и собирается улизнуть. Но Аррьос заметил его гримасы и холодно замечает:

— Вы очень долго меня разглядывали, сеньор. На­шли беспорядок в костюме?

— Порядок, порядок, — растерянно отвечает не в меру любопытный сосед. — Просто мне показалось... я вас где-то видел.

— Давайте вспоминать, — настойчиво замечает Вир­хилио. — Откуда вы родом?

— Из Сан-Маркоса, из Сан-Маркоса, — верещит со­сед. — Ошибка... Явная ошибка.

— Где вы жили потом? — упорствует Вирхилио.

Мальчишек от души забавляет эта сцена, но Карлос мучительно раздумывает, почему Аррьос не отвяжется от хорька. Впрочем, Аррьос ничего не делает зря.

Мимо проносятся шеренги огромных колончатых кактусов. Их верхушки покрыты белым пухом. Кажется странным, что в этой песчаной долине, прожженной зноем, иссушенной, рассохшейся, еще существует зе­лень. Но она поднимается даже на этой раскаленной сковороде; она пробивается упорно, широко, с разма­хом; и вот целые квадраты пятнадцатиметровых кактусов-органос приветствуют своими яркими цветами пассажиров,   а   дальше стеной   поднимаются   винтообразные зеленые столбы, на которых, словно стекаю­щие капли крови, свешиваются алые мясистые плоды. Карлос припоминает статью Молина-младшего: «На­род наш, как зелень: он пробьется к свободе и свету».

А Вирхилио продолжает пытать хорька:

— Значит, вы служили у Ла Фрутера в Бананера? И хорошая служба у вас была?

Сосед взмок. Но Вирхилио словно не замечает его желания пересесть; не убирая длинных ног, которыми он загораживает проход между скамьями, лезет в кар­ман за трубкой и обращается к Карлосу:

— Дон Феликс, огонька не отыщете?

Карлос бросает ему коробок. Вирхилио подносят спичку к трубке, с наслаждением затягивается и успе­вает вместе с обугленной спичкой вложить в коробок записку. «Когда машинист замедлит ход, — читает Кар­лос, — прыгай. Вокзал в Сакапа не для тебя».

— Значит, служба была хорошая? — тянет Вирхи­лио. — Есть у вас семья, сеньор?

— Жена и две тещи, — изнемогает хорек. — Очень милые женщины... Так позвольте откланяться.

— Позвольте, почему две? — Вирхилио радуется предлогу продолжить столь приятную беседу.

Наранхо заразительно хохочет, — хорек отвечает ему злобным взглядом.

— У тещи есть сестра, — выдавливает сосед. — Тоже премилая женщина. Сеньор, позвольте мне выйти...

Вирхилио Аррьосу ясно, что хорек привык подраба­тывать на мелких услугах полиции. Но у Вирхилио своя цель, и он не отпускает фискала.

Поезд поднимается в горы. Причудливая фантазия природы выбила на камне изображения, похожие на морды диких зверей, пляшущих человечков. Гроты здесь так и зовутся: «Лошадь», «Верблюд», «Крылья ангела». Наранхо и Хосе впервые в горах, и все им здесь чудно.

Родники выбиваются из щелей в каменной стене, ка­мень медленно, нехотя выпускает прозрачные струи, которые стекают, как слезы, по отвесу.

— Гора плачет, — поясняет Наранхо.

Карлос говорит мальчикам:

— Можете подышать свежим воздухом на пло­щадке. Но дверь не открывать.

— Да. Ваше лицо мне знакомо, — продолжает Вир­хилио.— Слушайте, сеньор, это не вы приехали с солда­тами дона Кастильо из Гондураса и подожгли склады компании в Пуэрто?

— Да я их знать не знаю, — чуть не плачет пасса­жир. — И дела с ними иметь не хочу.

— А мне кажется, — это были вы, — усмехается Вирхилио.

— Пусть Армаса и его бандитов гром поразит! — за­беспокоился хорек. — Я никаких складов не поджигал.

Вирхилио только это и нужно. Поезд замедляет ход. Вирхилио неожиданно схватывает хорька за руку и та­щит к солдатам.

— Держите его, сеньоры. Он только что обругал президента Армаса.

Хорек нещадно отбивается. Кое-кто из пассажиров пытается вступиться. Свалка. Солдаты бегут по проходу. Вирхилио успевает заметить, что мальчики и Кар­лос вышли на площадку. Протянуть бы еще минуту! Он наваливается на хорька, заслоняя проход.

— Что я сказал? — визжит тот. — Я не поджигал ни­каких складов.

— Ты призывал проклятья на голову нашего пре­зидента! — кричит Вирхилио. — Ты назвал наших осво­бодителей бандой.

— Где купец и мальчишка? — спрашивает лейте­нант, заметив пустые скамьи.

— Убрались от потасовки в мое купе, — замечает Вирхилио. — Задержанного сдайте в первую же командансию.

Вирхилио раздумывает: успели или нет.

Но, прежде чем последовать за сеньором Молина, восполним некоторые пробелы. Мы расстались с Вирхи­лио Аррьосом в Пуэрто, где Генри Фоджер дал ясно понять, что президент дарует ему жизнь в обмен на старую агентурную сеть. За ним не будут следить; ему предоставляется полная свобода передвижений по стране и широкие полномочия. Но через три месяца он должен передать правительству всех резидентов внешней разведки. Если он нарушит договор, Армас не остановится перед тем, чтобы казнить двух детей дона Вирхилио.

— Нам известно, что ваша семья, — захохотал Фоджер — живет под чужим именем в Антигуа.[55] Пусть судьба племянниц Арбенса не выходит у вас из памяти.

Вирхилио подмывало броситься на Фоджера и за­душить его. Бешено заколотилось сердце. Они высле­дили его семью. Он знал, как обошлись армасовцы с племянницами законного президента: они ослепили их, повырывали у беззащитных подростков уши, повыламывали руки и зарыли по грудь в землю.

Такая же угроза нависла над детьми Аррьоса.

— Я служу тем, кто лучше платит, — ответил Аррьос. — Не жалейте звонкой монеты, и мы стол­куемся.

Аррьосу удалось нащупать старые связи. Разъезжая по центральным департаментам, он убедился, что на время его оставили в покое. Слежки не велось. Од­нажды на развилке двух дорог он увидел мчащуюся машину, которая возле него затормозила. Товарищ, ко­торого Вирхилио знал по совместной работе в столице, скупо передал:

— Между шестым и десятым в Киригуа появится Кондор. Ривера просил его посторожить до столицы. Особенно на перегоне Киригуа — Сакапа. Сделаешь?

— Непременно.

Товарищ захлопнул дверцу:

— Работай спокойно. Семью выручим.

«Где ты сейчас, Карлос Вельесер?» — раздумывает Вирхилио.

Карлос и мальчики торопятся в Сакапа. Первым с поезда прыгнул Наранхо. Отличный пловец, он не раз стремглав летел с высоких утесов в зеленую чащу моря и сейчас повторил один из таких трюков, хотя при этом ушиб ногу. Хосе приземлился вторым. Карлос се­кунду помедлил. Он еще не оправился после болезни. Машинист начал набирать скорость.

— Команданте! — с отчаянием шепнул Хосе. Забросив свое гибкое тело далеко вперед, Карлос оторвался от поручней и прыгнул на песок. Затем он скатился по насыпи вслед за Хосе и Наранхо. Прижав­шись к горячей земле, все трое следили за мелькаю­щими вагонами. Проводник в хвосте поезда махнул им флажком.


Тайной владеет пеон
 

— Кажется, выкарабкались, — сказал Карлос.

У Наранхо и на этот случай нашлась сказка:

— Черепаха заплыла в пасть к Киту. «Я хорошо здесь высплюсь», — сказала она. Но Кит выплюнул Че­репаху, и, ударившись о камень, она потеряла панцирь. «Зато выкарабкалась», — утешила себя Черепаха.

...Впереди запестрели дома маленького городка, ле­жащего на цветущей равнине у высокого барьера гор. Отгороженный от мира каменными стенами и напоен­ный прозрачными водами горной реки, Сакапа красотой своих уходящих в горы улочек и золотом заката из­давна манил путешественников. Любители народных танцев и шуток специально приезжали сюда на традици­онные карнавалы, а разорившиеся дельцы и уголовники из пограничных городов Гондураса за высокими горами Сакапа укрывались от полиции.

— Пожить бы в таком городке месяц, — мечта­тельно сказал Карлос. — Надышаться горным возду­хом, побалагурить с крестьянами. А что, сорванцы, не остаться ли вам здесь?

Хосе даже остолбенел от такого предложения.

— Сеньор Молина когда-нибудь станет снова сень­ором Вельесером, — лукаво ответил Наранхо. — И тогда мы втроем приедем сюда дышать горным воздухом.

— Я думаю сейчас о Тересе, — объяснил Карлос. — Хочу, чтобы все настоящие люди надышались горным воздухом.

Солнце стояло высоко, золотая пыль носилась в воз­духе, горячий пассат постукивал черепицами крыш. Хо­телось прислониться к косяку двери — вот так же, как эти люди в широких белых брюках и свободно облегаю­щих рубахах — и не думать о том, что за тобой охо­тятся ищейки Армаса, что за твою голову объявлена награда, что тебе нужно отыскать дом, в котором ты получишь на ночь койку и миску вареных бобов...

Навстречу двигалась толпа людей в черных одеж­дах. Впереди — могильщики с лопатами. За ними, с большим крестом в руках, шел юноша и громко насви­стывал веселую мелодию.

— Почему он свистит? — спросил Хосе.

Его вопрос услышал мужчина в круглой шапке и белом переднике. Маленький, пахнущий дрожжами и пивом, он стоял в дверях и провожал взглядом процес­сию. Услышал и вполголоса отозвался:

— В Сакапа люди живут весело, пусть и в свой по­следний путь они уходят, как жили.

— Веселый город, — отозвался Карлос. — Страна плачет, а Сакапа смеется.

Человек в переднике глянул на Карлоса и произнес:

— Смех бывает разный. Говорят, в одном городе у витрины ЮФКО стоял манекен разносчика плодов. А однажды утром манекен оказался с головой одного президента.

— Не слышал, — сказал Карлос.

— То-то, — назидательно заметил собеседник.

— Где это было, приятель? — живо спросил Карлос.

— Говорят, в Сакапа... Веселый город, — верно?

Карлос засмеялся.

— Далеко путь держите? — полюбопытствовал сакапанец.

— Нам нужен дом сеньора Барильяса, — ответил Карлос.

Человек в переднике переменился в лице.

— Вы не подумайте, что я новый режим ругал, — поспешил он оправдаться. — Рассказал, что слышал. Всякое болтают.

— Не торопитесь, приятель, — строго сказал Кар­лос. — Уйти в кусты проще всего. Дом, что я назвал, с дурной славой, — а?

— Не знаю, — уклончиво ответил маленький сакапанец. — Кому как. Мы, пивовары, с Барильясами не дружим.. А другие дружат. Если контрабандой из Гон­дураса промышляете, — примут славно.

Он поклонился и ушел в дом.

— Плохо наше дело, — сказал Карлос. — Но больше нам деться некуда. Как, мальчишки?

— Андрес знает лучше, — решил Хосе.

— К Барильясам могут ходить такие, как мы, — по­дал мысль Наранхо, — а они их за контрабандистов выдают.

Карлос задумался.

— Сделаем так, — наконец решил он. — Одному из нас придется отправиться к этим Барильясам и разве­дать, что они за люди и ждут ли нас. Лучше, если пой­дет Наранхо. Он быстрее присочинит, если увидит, что нужно отступить. Мы с Хосе будем ждать тебя, ска­жем, в кабачке напротив. Видишь пивную кружку в витрине?

— Вижу, — ответил Наранхо. — Ждите через час.

Солнце заходило за край гор, и его вечернее золото разлилось сначала по каменным громадам, а потом по улочкам Сакапа. И чем быстрее пурпур вершин сме­нялся фиолетовой окраской, тем жарче становился зо­лотой свет в городке. Мукомолы, кондитеры, резчики по камню, брадобреи, пастухи высыпали на улицу. Из ка­бачка доносились громкие голоса, смех, шутки. Карлос и Хосе заняли угловой столик. К ним подсел знакомый пивовар.

— Не пошли? — подмигнул он Карлосу. — Жалеть не о чем. Есть в Сакапа много хороших людей, кроме Барильясов, Эй, Новено, — окликнул он юношу, разно­сящего кружки, — угости гостя пивом похолоднее. Вся столица, — похвастался он, — пьет пиво из Сакапа. Но нет пива лучше того, что придумал Чокано. Эй, Новено, бутылочку с моей маркой!

Пиво Чокано на вкус было легким и освежающим. Карлос отпил и откинулся на высокую спинку резного стула.

— Вы молодец, Чокано. Я знаю пивоваров от Пу­эрто до Сан-Хосе.[56] Они бы с удовольствием пригубили такое пиво.

Чокано расцвел от похвалы.

— Эй, сеньор, не будь сейчас армасовцев, наше пиво на весь мир прославилось бы!

— А чем вам помешали армасовцы, Чокано?

Чокано хлопнул кулаком по столу.

— Каждый день они вводят новые налоги. Амери­канцы построили шоссе через Сакапа в Гондурас, — а мы гони монету. Армасу нужны жандармы, — а мы по­ставляй парней или гони монету. Да что там! На днях сообщили о новом налоге — за освобождение от комму­низма. Как тут жить, сеньор?

Он отхлебнул из кружки и горестно сказал:

— Освобождение... Вы спросите у Новено про осво­бождение. 

— Это его имя?

— Нет, прозвище.[57] Армасовцы ворвались в Гвате­малу через наш город. Под вечер они напились и ре­шили перестрелять мужчин в каждом восьмом доме по главной улице. Убили шестерых наших парней. Новено выскочил и доказал им, что его дом не восьмой, а девя­тый. Чудом спасся. А наутро армасовские солдаты за­явили, что расстреляли коммунистов.

— И вы смолчали?

— Мы поставили чучело президента у фруктовой витрины. Выставили охрану у домов. Что мы еще мо­жем сделать? Пятнадцать тысяч жителей. По вечерам ругаемся втихомолку в кабачке.

— Я вам скажу, что вы можете сделать, — с заго­ревшимися глазами предложил Карлос. — Вы можете устроить внеочередной карнавал и выставить их из Са­капа.

Чокано нахмурился.

— Они пришлют солдат.

— Черта с два! Им понадобятся солдаты в кофей­ной и банановой зонах.

Пивовар посмотрел на Карлоса странным взглядом.

— Слушай, приятель, этим не шутят. Если ты иг­раешь с Чокано, чтоб потом донести...

— Сеньор Чокано чудак, — мягко сказал Карлос. — Мне прятаться надо, а он меня в полицию посылает.

Чокано встал.

— Подождите здесь. Я вернусь.

Время шло, а Наранхо не было. Хосе заволновался:

— Друг Кар... Сеньор Молина, теперь пойду я.

— Нет.

— Сеньор Молина, с Наранхо беда.

— Если  живой, — он  выберется;   если беда, — по­падешься и ты.

Молчат. Карлос тоже нервничает. Стрелка часов бе­жит к шести. За окнами темнеет. Силуэты прохожих становятся фиолетовыми.

— Еще четверть часа — и будем выбираться, — го­ворит Карлос.

Карлос не подозревал, что как раз эти четверть часа были для Наранхо самыми трудными в его юной жизни. Он не сразу пошел в дом сеньора Барильяса. Встретил мальчишку — продавца  газет. Вежливо поздоровался, спросил дорогу.

— Три квартала вперед плюс два влево, — крикнул продавец газет. — Там будет зачумленный дом. С же­лезной крышей.

— Почему зачумленный? — Наранхо побежал с ним рядом.

— Темные люди там живут, — неохотно отозвался мальчик. — Калитка всегда на запоре, без звонка не впустят. Армасовцы однажды выволокли из их сада молодого парня и бросили в машину — сам видел, не совру.

— Что из этого? Сейчас во многих домах аресты.

— Да парень-то чужой. С письмом к ним приехал. Я ему сам дорогу объяснял. Темные люди.

— Чем они занимаются?

— Про них не узнать!

Наранхо отстал и неохотно поплелся к дому с же­лезной крышей. Предчувствие подсказывало ему, что лучше не ходить. Но друзья его засмеют, скажут: стру­сил Наранхо, получил первое поручение — и струсил. Он обязан узнать все как можно лучше, чтобы не под­вести команданте. Хосе ему успел шепнуть: «Нашего команданте ждет столица. Все дочиста раскопай. На два квартала вокруг».

Дом с железной кровлей стоит особняком. Хорошо, что у калитки маэстро де постас. Вдвоем с почтальо­ном веселее войти.

— Сеньор, обождите, я с вами.

— Сюда не впускают.

— А как же почта?

— Насмешка, а не почта. Позавчера лепесток и се­годня лепесток. На свету видно. Будь от сеньоры, — по­жалуйста. А ведь это студентик посылает.

— Куда же вы их?

— Оставляю в щели калитки.

Но калитка распахнулась.

Седоватый полнеющий человек в легком красном халате молча взял из рук почтальона стопку газет и сказал:

— До свидания, маэстро. А вы ко мне, молодой че­ловек? Я — Барильяс.

— Не знаю, к вам или нет. Я ищу...

— Заходите, заходите.

Барильяс потянул мальчика за руку и захлопнул калитку, провел Наранхо по аллее манговых деревьев к дому, поднялся с ним, отомкнул дверь ключом и втолк­нул в темный коридор, оттуда — в комнату. Молодой че­ловек, развалясь на низеньком диванчике, читал книгу. Наранхо угадал в нем сына хозяина. Комната была обставлена богато, на стенах висели старинные карти­ны и серебряное оружие.

— Вот, — объяснил Барильяс. — Привел. Славный мальчуган. К нам прислали.

— Кто? — бегло опросил сын.

— Они, — загадочно ответил Барильяс. — Сам дол­жен понимать. Где твой шеф, малый?

— Там, — Наранхо махнул рукой. — Через два дня приедет, а меня послал узнать насчет картин...

— А, он покупает картины? — глубокомысленно за­метил хозяин.

— Нет, он художник, — придумал Наранхо. — А вы ждете художника?

— Да, конечно, художника, — отозвался хозяин. — Как зовут твоего художника?

— Сеньор Федерико...

Про себя Наранхо решил: «Крутит старик. Не знает, кто должен приехать».

— Где же он работает?

— Там, — Наранхо опять показал рукой, как гово­рят в Сакапа, — «в сторону гор», а горы здесь со всех четырех сторон.

— Там? — переспросил старик в красном халате. — А ты пришел или приехал?

К этому времени Наранхо окончательно решил, что Барильясы ему не нравятся, и вел дело к тому, чтобы уйти.

— Я пришел, — весело сказал он. — Иду мимо, а почтальон говорит: «Постучись сюда, — может, сень­оры и знают, есть тут художники или нет. Дом боль­шой, богатый».

Сын хозяина вскочил с пуфа и быстро спросил На­ранхо:

— Долго идет поезд от Пуэрто к столице?

И здесь Наранхо сделал непростительный про­мах — он ответил паролем:

— От столицы до Пуэрто столько же.

Он сразу понял, что влип. Хозяин тихо рассмеялся; сын ответил усмешкой.

— С этого бы и начинал, — оживился Барильяс.

Тайной владеет пеон

Он подошел к шкафу, открыл дверцу, что-то по­искал, и вдруг в руке его появилась плетка с свинцо­вым шариком на конце.

— Так где твой хозяин? — нежно спросил он. — Там?

Наранхо сделал шаг к двери.

— Она закрыта, — пропел Барильяс. — На ключ. Он подступил к Наранхо.

— Он художник, да?

Наранхо прижался к стене и со страхом следил за прыгающим шариком.

— Что же ты замолчал, кариб?

Удар отозвался в голове набатом. Перед глазами поплыло. Красный халат запрыгал языками пламени. Словно издалека послышалось:

— Где он, кариб?

Наранхо попытался открыть глаза, но правый глаз затек. Между ружейными стволами маячила голова Барильяса.

— Папа мио! Не торопитесь, — лениво предложил молодой Барильяс.

Он подошел к телефону и набрал несколько цифр.

— Алло. Это я, мой капитан. От Адальберто люди приехали. Вышлите наряд.

Каждое слово врезалось в память, как вбитый гвоздь. Наранхо зорко глянул вправо. До окна четыре шага. До забора бежать долго. Но стрелять не по­смеют. Если бы старик отвернулся! Наранхо сполз на пол, пружиня тело и готовясь к прыжку.

— Что, что? — кричал в трубку молодой. — Выпу­стить не могу. Папа поторопился.

Старик с беспокойством прислушался к разговору и подошел к аппарату.

Наранхо бесшумными прыжками достиг окна, схва­тил первое, что попалось под руку — настольную лампу, ударил по стеклу и тотчас прыгнул вслед звенящим осколкам в сад. Он не слышал, что ему кричали. Добежал до забора, подтянулся на руках, обжегся о колючую проволоку и, раздирая руки и ноги, перева­лился на улицу. Завернул за угол и помчался куда-то вниз, не чувствуя боли, не замечая, что оставляет кро­вавый след, не зная, гонятся за ним или нет.

Улицы были темные. Где-то вдали маячил свет. «Пивная кружка», — пронеслась мысль. Люди стояли у дверей и провожали взглядами бегущего окровавлен­ного мальчика. За спиной его завыла сирена полицей­ской машины.

Вдруг Наранхо почувствовал сильное, ласковое при­косновение женской руки.

— Беги сюда! — услышал он.

Перед ним открылась дверь, и он упал на мягкую  подстилку, впервые  почувствовав острую, дергающую боль в ноге.

Он  не знал,  что женщины  соседних домов,  по молчаливому уговору, затерли следы крови; что, когда подъехала полицейская машина, в домах было темно, что в квартале, где жили мукомолы и пивовары, не нашлось предателя.

Он был без сознания. Колючая проволока помогла Барильясам.

А Карлос и Хосе продолжали поджидать в кабачке своего маленького приятеля.

— Больше ждать нечего, — хмуро сказал Чокано. — Мальчишка в западне. Если не побрезгуете лежанкой пивовара, — прошу.

Дворами он провел их к себе. Ощупью открыл одну дверь, вторую. Не зажигая света, подтолкнул к ска­мейке и предложил:

— Садитесь, сеньоры. Кроме нас, в комнате десять человек. Люди надежные, рабочие люди. Если желаете, поговорите в темноте, — и вам и нам спокойнее будет.

Карлос засмеялся: уловка пивовара ему понрави­лась.

— Что ж, поговорим. Давайте представимся друг другу хотя бы по профессии. Два десятка лет я выса­живал бананы для Ла Фрутера. Мой товарищ тоже пеон, бежал из зеленого ада.

— Пивовар, — раздалось в ответ.

— Дорожный рабочий.

— Пастух.

— Учитель.

— Гончар.

Карлос подвел итог:

— Хорошая компания, сеньоры. Сливки общества.

Люди рассмеялись. Разговор наладился сердечный и серьезный. Карлос рассказывал то, что знал сам, — о положении в стране. Сакапанцы рассказали о делах в своей провинции. Больше всего хотелось им узнать о том, почему американцы подобрали в президенты Кастильо Армаса.

— Удобный для них человек, — пояснил Карлос. — Самодовольный и тщеславный. Обучался у них же — на военных курсах в Канзасе. В пятидесятом году участвовал в мятеже против республики. Бежал от тюрьмы в Гондурас; жил за счет субсидий компании, получал на формирование армии интервентов полтора­ста тысяч долларов  ежемесячно;  обещал американскому послу прекратить действие аграрной реформы и начать поход против коммунизма. Ну, начало похода вы помните — наверно, в каждом городе есть свой Новено.

И опять засмеялись люди. Печальный это был смех.

— Многие мои друзья, — глухо оказал Карлос, — в тюрьмах, в концлагерях. А иных уже нет. Только что я потерял маленького товарища — он дорог мне, как сын. Если рабочие люди Сакапа помогут его оты­скать, — они сделают доброе дело.

— Он  сунулся к Барильясам, — пояснил Чокано.

— До сих пор за ними не водилось дурного, — ска­зали из дальнего угла. — Разве контрабанда...

— Сын у него гуляка.

— Зато второй парень серьезный. В университете учится.

Какое-то неясное ощущение тревоги возникло у Кар­лоса.

— Кто-нибудь знает его имя?

— Будто Адальберто.

Впитывающий в себя сотни имен, адресов, явок, Карлос сразу вспомнил, что Андрес называл ему имя Адальберто. Но пока решил промолчать.

Друзья Чокано обещали разыскать Наранхо, если он жив.

— А теперь поговорим о главном, — начал Кар­лос. — Сакапа славится своими карнавалами. Надо им такой карнавал закатить, чтобы они и нос сюда боя­лись сунуть.

Разговор затянулся далеко за полночь. На рассвете Карлоса разбудило легкое прикоснове­ние руки пивовара.

— Дорогой сеньор, — сказал он жалобно. — Не хочу тебя отпускать, да в квартале начался обыск. Перей­дешь к учителю.

— Не горюй, Чокано. Я еще не раз отведаю твое пиво.

— А парня нашли, — спохватился пивовар. — К хо­рошим людям попал. Только отлежаться придется. Рва­ные раны.

Хосе вскрикнул.

— Вылечим, — твердо сказал пивовар. — И Барильясов вылечим. Навеки зарекутся.

В квартире учителя Карлоса встретил Андрес.

— Сеньор Молина, — сказал он. — Я все уже знаю. Много наделал ошибок. Виноват перед партией. Что де­лать дальше?

— Работать, Андрес. С меньшим числом ошибок, но работать.

Три человека покидают Сакапа.

Наранхо мечется на подстилке в забытьи. «Коман­данте! — кричит он. — Не ходи туда!»

Туда не пойдешь, — дом Барильясов охвачен пла­менем.

Сакапанцы готовятся к карнавалу. Три человека едут в столицу. Карнавал пройдет по всей стране.


ЧАСТЬ  ВТОРАЯ


ГВАТЕМАЛА ВЫХОДИТ ИЗ ПОДПОЛЬЯ


Тайной владеет пеон

18. МОЛОЧНЫЕ РЕКИ СЕНЬОРА ПРЕЗИДЕНТА


— Августовские дожди льются не иначе, как из кро­вавых туч, — говорили жители гватемальской столицы.

Действительно, август 1954 года выдался кровавым. Кастильо Армас не успел вылезти из женского платья, в котором он подписывал соглашение с армией, и пере­бежать из ванной комнаты министра связи обратно в президентский дворец, как сразу же перечеркнул свою подпись. Американский посол обещал моральную поддержку, оружие, и Армаса понесло:

5—6 августа правящая хунта начинает аресты сре­ди руководителей восстания. Двенадцать офицеров, во­преки заверениям президента, предстают перед воен­ным трибуналом.

7 августа армасовские банды, которые должны были быть распущены, и подразделения гвардии — второй воо­руженной силы страны — окружают военно-воздушную базу «Ла Аврора», где появляются листовки с призывом проучить «лгуна в президентском кресле».

8 августа Кастильо Армас открывает в столице вто­рую серию облав на «красных». В тюрьмы заключа­ются служащие демократических учреждений, создан­ных при Арбенсе, прогрессивные журналисты, учи­теля, владельцы кинотеатров, разрешавшие у себя де­монстрацию советских, чешских, даже мексиканских фильмов.

10 августа хунта, упразднившая конституцию и разо­гнавшая парламент, выпускает свой «политический ста­тут». Хунта заявляет, что, «пользуясь свободно выра­женным желанием народа», присваивает «исключи­тельно себе» всю законодательную и исполнительную власть и заявляет, что в государственных учреждениях не могут работать служащие, заподозренные в сим­патиях к коммунистической идеологии. «Публикуй­те и исполняйте!» — заканчивалось послание, и по стране летят черные списки: сотни чиновников, почто­вых работников, учителей, врачей выбрасываются на улицу.

11 августа Армас объявляет о роспуске четырех политических партий и пяти профсоюзов. Первыми разгоняются профсоюзы учителей и железнодорож­ников.

16 августа за решетку отправлена большая группа курсантов военных училищ, замешанных в восстании.

22 августа становится известно, что 120 кофейных участков и 107 ферм, полученных крестьянами соглас­но реформе в центральной кофейной зоне, изъято армасовцами обратно в пользу крупных землевладельцев и частных компаний, причем оказавшие сопротивление избиты и арестованы.

31 августа семнадцать сторонников прежнего ре­жима, в том числе филателист — собиратель марок — и поэт высылаются в концлагерь «Колония Петен».

Хунта готовит декрет о запрещении под страхом казни любой организации, хотя бы отдаленно связан­ной с компартией. Хунта подписывает военное согла­шение с США, и удивленные гватемальцы узнают, что их маленькая армия по существу становится еще одним батальоном северной державы, а их плодородная зем­ля — заурядным полигоном.

Декрет за декретом вылетают из президентского дворца...

Все это походило бы на бред сумасшедшего, если бы не затрагивало тысяч жизней и судеб. Столица плачет и смеется. «Молочные реки сеньора Армаса почему-то красные», — острота, пущенная в одном из кафе, облетает весь город. Полиция ищет остряка, но среди трехсот тысяч жителей трудно найти того, кто засмеялся первым. Притом из кафе, что напротив, летит новая шутка, и довольно злая: «Фуражка и любовь к гватемальцам у сеньора Армаса всегда набекрень». Фат со скошенной тульей фуражки подкушен крепко. Гвате­мальцы продолжают издеваться, фат — свирепствовать.

Американский посол с иронией спросил, много ли молодых гватемальцев готово отдать жизнь за своего президента. И, когда подвернулся удобный случай, страницы нескольких газет обошел снимок юного Орральде, который из преданности к президенту стрелял в заговорщиков. Хусто был заснят рядом с Армасом, только не он смотрел на президента, а президент пожи­рал его глазами в поисках ответного проявления пре­данности.

Газета с таким снимком попала в маленький двух­этажный домик антиквара Молины и была положена перед хозяином. Антиквар просматривал утреннюю почту и небрежно скользнул по газете взглядом. Хотел было ее отложить, но крупный снимок привлек его вни­мание; он всмотрелся и крикнул:

— Хосе, зайди ко мне!

Вошел Хосе. Городская одежда преобразила маль­чика. Наверное, в потрепанных штанах, в каких он привык убирать бананы, или в своей блузе, в которой Хосе партизанил, он чувствовал себя удобнее, чем в кремовой рубашке, отутюженных синих брюках и желтых туфлях. Черные пряди, спадавшие прежде на лоб Хосе, были зачесаны назад, пробор придавал при­ческе изящество. Вряд ли с первого взгляда в этом прилизанном аккуратном подростке можно было узнать потомка племени ица, который простодушно смотрел на мир. Да и в антикваре Молина, который в шелковом халате сидел за плетеным столом и лукаво поглаживал черную бородку, не легко было увидеть прежнего Карлоса Вельесера. Тропическая лихорадка обострила черты его лица, на котором смуглый румянец сменился легкой желтизной. Если и отличали его от подлинного Молины немыслимой густоты брови, высо­кий лоб и глубокий, очень мягкий взгляд, то от преж­него Карлоса Вельесера нынешний Вельесер разнился еще больше.

В доме Молины он нашел все в таком виде, как опи­сывал антиквар, и еще раз подивился предусмотри­тельности хозяина. Подслеповатая консьержка, перед которой он учтиво снял шляпу, смеясь, крикнула ему: «Да не машите шляпой! Простудитесь!» — и он ей отве­тил, как отвечал Молина: «В двадцать лет не просту­жаются. А нам с вами, сеньорита, по двадцать». Впро­чем, обоим вместе было около ста. В большую входную дверь можно было позвонить, и ему открыл бы кто-либо из верхних жильцов. Но в большую дверь, как и во многих домах столицы, была искусно вделана меньшая, и ключ, врученный Молиной, ее открыл легко и бес­шумно.

Несколько дней Молина — Вельесер просидел вза­перти, изучая дом и коллекцию антиквара. Сегодня он ожидал друзей.

— Посмотри сюда, Хосе, — весело сказал Карлос. — Ты узнаешь этого молодого сеньора?

Хосе бросил острый взгляд на газетный лист.

— Ица не забудет тех, с кем поклялся идти вме­сте, — просто сказал Хосе. — Если Мигэль станет коро­лем, Хосе Паса готов стать его слугой. Если Мигэль станет нищим, Хосе готов поменяться с ним одеждой.

Такая нежная привязанность тронула Карлоса.

— А ему нелегко, — сказал Карлос.

— Команданте сейчас тоже будет нелегко, — не очень вежливо перебил своего старшего друга Хосе. — Сеньора Молина спрашивает владелец универсального магазина.

— Я никого не принимаю. Ты сказал?

— Да. С ним инспектор из полиции. Они хотят войти вместе.

Пауза.

— Лучше принять, мой команданте, — тихо говорит Хосе. — Тебя не узнать. Ица говорят: удача приходит с первым прыжком, со вторым — пол-удачи.

— Пусть будет так. Прыгну.

Карлос приспустил тростниковые шторы. Свет падал на ковер, стол, руки, но лицо Карлоса остава­лось в тени.

— Не все сразу, — сказал он, подбодряя себя. — Если им понравятся мои ноги, я, пожалуй, открою и лицо.

Разговор начал инспектор полиции. Он знает, что сеньор Молина долго болел. Но, кроме сеньора Моли­ны, некому выручить его, инспектора. На днях у совет­ника посольства выкрали два старинных индейских сосуда. Дело о краже поручили инспектору. Увы, он бессилен найти похитителей. Советник рвет и мечет, на­чальник полиции грозит инспектору увольнением. На­конец в отделе местной утвари универсального мага­зина нашлось два страшно похожих кувшина. Вот они... Если бы сеньор Молина взялся засвидетельство­вать их подлинность… Престиж гватемальской поли­ции...

Карлос бегло осмотрел сосуды. Настоящий Молина никогда не согласился бы подвергнуть сомнению свою честность. Но отказать инспектору и сразу нажить себе врага в полиции? Все одинаково плохо. Карлос всма­тривался в ширококрылых птиц, парящих на наружной поверхности сосудов, — древние бережно подбирали цвета. А затем память, острая, много вбирающая в себя память подпольщика, подсказала их удивительное сход­ство с другими чашами древних майя. Он видел их в Национальном музее. Те были настоящие. А эти, как и похищенные у советника, — одинаковая фальшивка. Воры были иностранцы (гватемальцы не знают в своей среде краж) и не очень большие знатоки древности. Карлос сверился с реестром. Так и есть.

— Вы принесли мне недурно сработанную поддел­ку, — сухо сказал Молина опешившим визитерам, и легким движением остановил вскочившего с кресла инспектора. — Но я вам помогу выбраться из неприят­ности, сеньор инспектор. Полиция может приобрести оба сосуда в магазине, они отлично сойдут за похищен­ные, и я готов подтвердить это. Настоящие, — он под­черкнул это слово, — настоящие в Национальном музее.

— Вы бог, сеньор антиквар, — с восхищением про­изнес инспектор. — Вам надо в полиции служить, а не здесь прозябать.

Владелец магазина, предвкушая крупный заработок, тоже расцвел в улыбке.

Посетители ушли. Карлос глубоко вздохнул и отки­нулся в кресле. Сердце стучало чаще, чем полагалось ему, находясь на службе у подпольщика с большим стажем. Сошло! А ведь владелец магазина десяток лет назад встречался с Молина и даже когда-то продал ему резной деревянный нож — эта деталь тоже значи­лась в реестре старика-антиквара.

— Сеньор Молина, — Хосе стоял в дверях, — при­шел человек. Назвался Грегорио. Предлагает странную игрушку. Бычок на подставке.

Вошел крестьянин с живым, хитроватым лицом. Ши­рокая красная повязка вокруг круглой шапчонки, такой же пояс, стягивающий талию, черная куртка в крас­ную полоску, клетчатые штаны, больше похожие на юбку.

— С озера Атитлан? — живо спросил Карлос.

— А бычок из Кецальтенанго, — не опровергая и не соглашаясь, ответил крестьянин.

Этот странный разговор, понятный обоим, закон­чился тем, что Карлос крепко пожал руку сборщику кофейных зерен — Грегорио Кинтана из-под Антигуа — и начал его расспрашивать о жизни и настроении ко­фейных рабочих.

А потом антиквар вышел из дому и в сопровождении Хосе, который нес за ним сверток со старинными миниа­тюрами, зашел в ближайшую парикмахерскую. Мастер подровнял пушистую бородку клиента и пригласил его в заднюю комнату взглянуть на редкую гравюру.

Из комнаты люк вел в подвальное помещение, где маленькое пламя свечи позволяло увидеть лишь си­луэты Риверы, Роба, Андреса, Ласаро и приезжего из Антигуа.

— Все члены комитета как будто здесь, — начал Карлос, — и мы можем начать свой первый серьезный разговор. Давайте же начнем с того, что почтим па­мять многих наших товарищей.

Люди встали и, по традиции, прикоснулись паль­цами к желтым расцветкам своей одежды. Грегорио Кинтана не нашел на себе желтого и притронулся к восковому нагару свечи.

Карлос предложил обсудить два вопроса: расширение контактов партии с другими силами Движения Со­противления и нанесение немедленных ударов по дик­татуре Армаса.

Ривера сказал:

— Согласен. Но лучше закончить дело с кафе «Гва­темала». В нем много странностей.

Все посмотрели на Андреса, и он понял это как приглашение отчитаться. Андрес признал личную вину в том, что четыре члена студенческого комитета — в ру­ках армасовцев.

— Ты и сейчас убежден, — спросил Карлос, — что в кафе вами двигало только слепое желание сразиться?

— Как я могу думать иначе, — ответил Андрес, — если сам участвовал в подборе членов студенческого комитета?

— Как случилось, — спросил Ривера, — что Рина Мартннес, которой ты доверяешь больше других, сыгра­ла в этом происшествии роль... запевалы?

— Скажите прямо — роль провокатора. Пока не знаю. С того дня я избегал разговора с Риной Мартн­нес.

Вмешался Ласаро.

— Что же ты делал все эти дни? — раздраженно спросил он. — С тобой рядом ходит провокатор, а ты бездействуешь. Ты называешь явку в Сакапа, а там ждет засада.

Андрес побледнел.

— Что я делал в последние дни? Подобрал новых товарищей в студенческий комитет. Рина и Адальберто отстранены от руководства. Завтра их — нет, нас тро­их — будут судить студенты. Что я еще сделал? Мы, социологи и агрономы, связались со студентами-меди­ками. Лекции прекращены и у них. Побывали в боль­ницах. Молодые врачи-хирурги на днях объявят заба­стовку под лозунгом: «Мы лечим только жертв прези­дента Армаса. Армасовцев  пусть лечит Вашингтон!»

— Не мало, — сказал Карлос. — Если учесть, что товарищ Андрес вытащил меня из полицейской суто­локи в Киригуа и из кишащей шпионами Сакапа, пере­правил за границу одного сеньора и, вернувшись, вы­полнил кое-какие рекомендации комитета, — это не мало... И все же вина его превышает его заслуги. Отдать в руки полиции четырех отличных бойцов... Да и не только в этом дело. Коммунист должен воспитывать своих товарищей на умении жертвовать собой, когда этого требуют интересы дела, и умении беречь себя, когда впереди более высокая цель. Вот этого второго умения, товарищ Андрес, ты не сумел передать своим друзьям. Значит, ты еще слабый руководитель. Я скажу больше: очертя голову ты бросился за Риной Мартинес в гущу свалки, потому что в эту секунду ты не видел товарищей, жертв Армаса, страдающий народ, — ты видел только Рину Мартинес. Значит, ты еще слабый коммунист. Ты понимаешь это, товарищ Андрес?

...И, может быть, только сейчас, здесь, среди лю­дей, которые ежедневно рискуют жизнью, которые, пре­небрегая опасностью, собрались вместе и урывают до­рогие минуты, чтобы научить его, юношу, жить и бороться, Андрес догадался, за что его судят. Все это надо продумать наедине с самим собой, взвесить, ре­шить, как вести себя дальше.

Кажется, товарищи иначе истолковали его молча­ние. Карлос вздохнул. Ривера жестко сказал:

— Я рекомендовал тебя в партию, Андрес. И, по справедливости, мне первому подать голос. Предлагаю вывести из состава комитета.

Ласаро кивнул головой. Меньше всего можно было ожидать, что приезжий из Антигуа кофейный рабочий не согласится с опытными руководителями из столицы. Но Грегорио Кинтана сдернул с себя маленькую шляпу и, ударив ее о бочку, на которой мигала свеча, с хит­рой улыбкой заговорил:

— Кофейное дерево, сеньоры, в двадцать пять — тридцать лет вырубают. Не тот урожай. А нашему мо­лодому другу, — он повернулся к Андресу, — еще идти и идти до тридцати. Зачем же мы станем на дороге у молодых побегов, сеньоры?

Карлос перевел взгляд на Роба.

— Я живу с Андресом под одной крышей, — сказал грузчик из Пуэрто. — Он умеет беречь тайну и держать слово. Я воздержался бы его отстранять. В комитете нам нужен представитель студенчества. Лучшего това­рища мы пока не знаем.

— Есть много замечательных ребят, — неожиданно сказал Андрес. — Если меня отстранят, я назову вам подходящих. А вообще меня отстранить стоит — люблю свою работу, привык, но четырех арестованных вижу днем и ночью. И все, что говорили здесь, принимаю. Мы играли в подполье, а надо сражаться.

— Если понимаешь, тогда и я за то, чтобы тебя оставить, — медленно оказал Карлос. — Будем голосо­вать?

— Не нужно, — вмешался Ривера. — Я ведь люблю Андреса. Пусть поработает с выговором.

И только педантичный Ласаро остался при своем мнении.

— Единичные выступления подрывают партию из­нутри, — объяснил он свою позицию.

— Ты останешься в комитете, Андрес, — подвел итог Карлос. — Но это не избавляет тебя от студенческого суда. Ривера, ты побываешь у ребят.

— Спасибо, товарищи, — сказал Андрес.

Комитет заседал долго. Хосе, который прогуливался у входной двери, решил, что ему ходить тут до беско­нечности.

Члены комитета ожесточенно спорили. Карлос на­стаивал на том, чтобы слить комитет и руководителей разрозненных подпольных групп в единый центр Со­противления центральной зоны.

— Мы нарушим конспирацию, — вдруг разволно­вался Ласаро. — К тому же у партии свои задачи, у остальных групп — свои.

— Сейчас у нас одна задача: свалить правитель­ство Армаса, — возразил Карлос. — И тот, кто в по­исках своих особых задач призывает замкнуться среди нескольких сот членов партии, играет на руку армасовской клике.

— Товарищ, — ответил Ласаро, — я не принимаю такого упрека. Я за связь с другими группами, но про­тив единого руководства.

— Это все равно, что сказать, — пояснил Карлос: — «Я за борьбу, но борьбу случайную, ведущую к пора­жению». Кто еще за такую борьбу?

Грегорио укоризненно сказал:

— Только что Ласаро ругал Андреса за драку в одиночку. Теперь Ласаро стоит за то, чтоб в одиночку дрались другие. Зачем петляешь?

— Я требую избавить себя от оскорблений случай­ных лиц, — заявил  Ласаро; худощавый, нервный,  он протер очки и всмотрелся в Грегорио. — Я не первый день в партии.

— Да, ты не первый день в партии, — спокойно ока­зал Карлос. — Ты третий месяц. А Грегорио — третий год. Он бастовал еще при Убико. Пять раз сидел в тюрьме. Когда парламент принял закон о земле, кое-кто решил припугнуть пеонов и устроил пальбу на планта­ции. Грегорио провалялся в больнице с пулей. А землю все же поделил.

— Я не сидел в тюрьме, — с вызовом сказал Ласа­ро, — но вступил в партию с чистым сердцем.

— Мы не сомневаемся в этом, — ответил Ривера. — Но сейчас нам нужно не только сердце, но и рассудок. Я за единый штаб Сопротивления.

Так и решили. Ласаро поручили связаться с ра­ботниками суда и деловыми кругами города, которых обслуживала адвокатская контора, Карлосу — с армией, Андресу — с медицинскими кругами, Робу — с мастеро­выми, ремесленниками, лавочниками, Ривере — с уче­ными, писателями, художниками.

Первый удар поручили нанести Робу со своей буду­щей, но пока не существующей армией.

— Молочная реклама,— коротко пояснил Роб свой замысел, — но для этого нужно несколько шоферов и погонщиков.

— С одним таким погонщиком я тебя познакомлю сегодня, — задумчиво сказал Карлос.

— Где тебя искать, товарищ? — спросил Ласаро.

— Искать меня не нужно, — ответил Карлос. — Я найду каждого, когда сочту нужным. Передать же что-либо, посоветоваться — через связных.

— Это в кафе «Гватемала» и здесь? — Ласаро был недоволен. — За кафе могут следить. Я полагаю, члены комитета должны знать друг о друге все, на первый случай — адрес.

— Я бы сказал не так, — возразил Карлос. — Все, кроме адреса. Где же твоя конспиративная жилка, това­рищ Ласаро?

— Как вас называть при встрече? — хмуро спросил Ласаро.

— При встрече лучше меня не узнавать и проходить мимо.

Карлос засмеялся, но  настойчивость Ласаро ему пришлась не по душе. Он поднялся с ящика. Пора было расходиться.

Хосе недовольно сказал:

— Очень долго, сеньор Малина. Можно было два раза постричься и два раза побриться.

— А кто-то мне говорил, — ответил Карлос, — что в погоне за врагом ица весьма терпеливы?

Молча они прошли несколько шагов, и Хосе сказал: — Я потерплю. Я буду носить за сеньором Молина картинки и вазы. Только несправедливо, что один носит картинки, а другой валяется с распоротой ногой.

Карлос не ответил. «Ничего, Хосе, — сказал он про себя. — Скоро и ты будешь пущен в довольно опасное дело».

Впервые за время пребывания в доме Молииы Кар­лос Вельесер в этот вечер навестил своих жильцов. Он застал всех троих. Тореро играл рапирой, Андрес писал, Роб читал.

— Сеньоры извинят своего домовладельца, — сурово сказал Карлос — Но время сейчас тревожное, полиция меня беспокоит чаще, чем раньше, и я хотел бы знать, могу ли я без ущерба для себя держать вас и дальше.

— Тогда лучше каждому поговорить наедине — по­жал плечами Андрес. — Кто первый остается?

Тореро подбросил рапиру:

— Упадет острием к двери — я!

— К окну! — отозвался Андрес, включаясь в игру.

— Мне остается стена, — засмеялся Роб.

Рапира упала. Роб и Андрес вышли, оставив тореро и антиквара наедине.

— Чем могу служить? — любезно спросил тореро, пододвигая хозяину стул.

Сам он сел на кровать, продолжая играть рапирой. Карлос молчал.

— Однако вы изменились, сеньор Молина, — бегло заметил Габриэль. — Болезнь и горе сделали свое дело.

Он бросил еще один взгляд на антиквара и углу­бился в свое занятие.

— Дон Габриэль, — начал Карлос, — вы часто отлу­чаетесь...

— О, бог мой, на ипподром… Меня видит вся сто­лица.

— Приходите поздно.

— Я подрабатываю уроками танцев, мой милый хозяин.

— Несколько раз вас видели в обществе людей, уволенных за нелойяльность к новому режиму.

— Мои старые приятели по закланию быков. Их нелойяльность заключается в том, что они постарели и хозяин ипподрома заменил их молодыми.

— А что у вас за дела в парке «Аврора»?

— Не советовал бы интересоваться моими делами тем, у кого есть свои секреты, — отпарировал тореро.

Он встал и улыбнулся:

— Довольно расставлять силки, сеньор Молина из Пуэрто. Обними-ка меня, пока молодые люди не ворва­лись, и скажи, что тебе от меня нужно.

— Чтобы ты вспомнил свою молодость, Габриэль Эспада.

Габриэль сделал быстрый выпад рапирой.

— В молодости меня кололи так и этак. — Он отки­нулся на кровать. — Я голодал под забором. — Он встал на колени. — Я умолял импрессарио дать мне грошо­вый заработок. — Он поднял вверх рапиру и обошел круг. — Я улыбался толпе, когда мне хотелось реветь от тоски.

— Остановись! — сказал Карлос. — Кроме того, во времена карлика Убико ты поднес к его носу на Пласа де Торо рапиру и врывался со мной во дворец, когда мы выгоняли карлика из страны.

— Тогда я был моложе и экспансивнее, — засмеял­ся Габриэль. — Сейчас моего пыла хватает только на быков.

— А ночные уроки? — поймал его Карлос.

Габриэль сжал губы.

— Дон Карлос, я тебя люблю. Но остерегись задеть меня. Я колю без промаха.

— Кого? Быков?

Габриэль рассмеялся:

— Случается, что и людей. Так что же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы два наших подпольных центра сли­лись в один, Габриэль Эспада. Я хочу, чтобы наши удары стали острее и страшнее, Габриэль Эспада. И я хочу, чтобы в первой же операции, которая всколыхнет всю столицу, ваши и наши люди работали плечом к плечу, Габриэль Эспада.

— У меня нет ни центра, ни людей. А что это за опе­рация?

— Молочная реклама, — засмеялся Карлос.

А теперь перевернем лист календаря и перенесемся из скромного домика антиквара в богатую приемную президентского дворца. На прием к президенту запи­саны министры, офицеры армии, видные коммерсанты, но секретарь никого не впускает.

— Сеньор президент ожидает чрезвычайного и пол­номочного посла.

И не надо добавлять — какого. Если прием закрыт, — значит, едет посол США.

Джон Перифуа, получивший за свое вытянутое книзу лицо и за манеру поведения в странах, в которых он представлял США, кличку Оглобля, входит в сопрово­ждении представителя Юнайтед фрут компани — Пирри Клайда. Оба деловиты и сосредоточены, президент любезен и растерян.

Разговор, конечно, ведется на английском языке, ко­торый Армас объявил, наряду с испанским, официаль­ным языком Гватемалы.

После взаимного обмена приветствиями Пирри Клайд приступил к делу:

— Мы ценим доброе отношение президента Армаса, его понимание интересов компании и ее цивилизатор­ского вклада в развитие экономики Гватемалы.

«Мог бы короче, — думает в это время посол. — Мог бы швырнуть ему: «Вы получили от нас миллион дол­ларов на Операцию Вторжения».

— Но за добрым отношением, — улыбается Пирри Клайд, — чересчур медленно следуют добрые дела.

«Я бы сказал напрямик, — про себя комментирует посол: — «Не желаешь слететь с кресла, хватайся за подлокотник».

Затем Пирри Клайд предлагает президенту проект нового договора с ЮФКО. Чтобы возместить компании ущерб, нанесенный реформой, новое правительство возвращает ей 240 тысяч акров плодородной земли, из ко­торых примерно седьмую часть, — в этом месте Клайд замялся, — компания добровольно жертвует прави­тельству, так сказать, для умиротворения недоволь­ных...  В дальнейшем компания намерена уплачивать правительству за каждую вывезенную связку бананов налог в два цента.

— Мистер Клайд. — Армас пытается унять дрожа­ние собственного голоса. — Я могу отвечать за себя, но мои министры... Два цента! А средняя связка аме­риканского сорта весит восемьдесят восемь фунтов.

— В Гватемале мы срезаем, как правило, связки английского сорта, — замечает Клайд. — Считайте их по шестьдесят фунтов.

Старая уловка компании: из Гватемалы она выво­зит главным образом крупные бананы американского сорта, более же мелкие и зеленые — английского, — идущие в Европу, составляют небольшой процент вы­воза. Но предлагать стране два цента даже за «англий­скую» связку, получая с нее доход в двести раз боль­ше, — это откровенная наглость.

Президент скорбным взглядом просит пощады у посла. Мистер Оглобля миролюбиво замечает:

— Не стоит нервничать из-за этой безделицы, мой дорогой президент. Возьмите у нас заем и заткните глотку своим противникам.

Кастильо Армас приветливо улыбается:

— Мистер Клайд. Мы сделаем, что можем. Я обе­щаю вам в недалеком будущем…

— С друзьями не принято тянуть, — замечает Клайд. — Когда нас попросили о помощи...

— Хорошо. К новому году! — воскликнул Армас, лихорадочно соображая, успеет ли он сколотить новый парламент. — Тем приятнее будет в новогоднюю ночь чокнуться хрустальными бокалами...

— Кстати о бокалах, — с досадой оказал посол. Наши люди слышали, как в одном кабачке пили за здо­ровье Кондора. Кажется, вы уверяли нас, что он загнан.

— Это дело поручено полковнику Чако. Я жду его каждый час.

— Отлично. А как вы себя чувствуете после волне­ний в столице?

— Они были последними, мистер Перифуа. У нас хватит выдержки и тюрем.

В приемной послышались громкие, возбужденные голоса. Вошел секретарь, извинившись перед посетите­лями, тихо зашептался с президентом; получил указания и вышел. Армас изменился в лице и стал подкру­чивать усы.

— Сущая ерунда, — заметил он, избегая взгляда посла. — Несколько уличных мальчишек сделали дурац­кие надписи на фургонах с молоком. Не стоит прида­вать этому значения. Вся полиция пущена по следу.

Он и сам не заметил, сеньор Армас, как выдал себя с головой. Стоило ли всю полицию пускать по следу «нескольких уличных мальчишек»?

Президент и посол подошли к большому окну. Пирри Клайд из деликатности остался в кресле. Прямо против себя Кастильо Армас увидел прикрепленный к фургону огромный плакат: из молочного бидона, который под­держивал он сам — его усы, его тулья! — широкой рекой лилось молоко; и в реке, окрашенной кровью, барахта­лись и пытались выбраться пеон, чиклерос и индианка, грозящие президенту кулаками. «К черту молочные реки сеньора президента!» — гласила надпись.

А цифры, цифры! Все, что он считал секретным, все, что хранил в своем сейфе, не доверяя даже министрам, выливалось из бидона вместе с широкими молочными струями — на всеобщее обозрение:

«1 миллион долларов вручила Ла Фрутера под расписку Армасу на интервенцию».

«1000 палачей-эмигрантов приволочились с Армасом и 5000 наемников!»

«2000 честных гватемальцев томятся за решеткой, сотни убиты и ранены, а охота мистера Доллара про­должается».

«120 кофейных плантаций и 107 ферм отобрано на  днях у крестьян в пользу королей кофе и подлости».

«100 учителей отправляет Армас на выучку к аме­риканским инструкторам. 200 военных советников при­сылает Пентагон[58] им на смену».

А стихи, стихи! Кто придумал эти чудовищные куп­леты?


«Пороховой ворвался дым

К нам с гондурасской пылью...

Мы отвергаем ваш режим,

Любезный дон Кастильо».


Или не всех еще поэтов он отправил в концлагери?

Молочная фирма не поскупилась на расходы, когда группа молодых художников предложила свои услуги для рекламирования ее продукции. Плакатисты потру­дились с огоньком, с размахом. Представители фирмы не усмотрели ничего опасного в крупных бидонах с мо­локом, к которым только в последнюю минуту были приклеены ухарские фигуры президента. В надписи не очень вчитывались, — тем более, что первые строки дей­ствительно рекламировали молочную продукцию фирмы.

Жители столицы собирались на перекрестках у за­мерших фургонов (шоферы и погонщики, их доставив­шие, давно скрылись); кто-нибудь выходил к плакату и под смех толпы зачитывал:

«Пейте молоко из молочных рек президента! Дает резкое прибавление красных кровяных шариков!»

«Покупайте любимые продукты Армаса: сыр со сле­зой! Сыр со слезой! Сливки, взбитые полицией!..»

В магазинах, кафе, закусочных продавцы, отпуская товар, вполголоса напевали:


Мы променяем сотню баз

На вкусную тортилью.

Мы отвергаем лично вас,

Любезный дон Кастильо!


В этот вечер Роб и Габриэль пришли домой удиви­тельно рано.

— Твои продавцы молоком здорово поработали, — сказал Габриэль.

— Твои всадники тоже, — лукаво отозвался Роб. — Оказывается, правая рука тореро не только оболтусов в салонах обучает.

— Былая слава обязывает, — захохотал Габриэль и оглянулся: но койка Андреса пустовала. — Эх, жаль, нет нашего студента! Славно повеселились бы.

А студент в эту минуту отвечал перед судом своих товарищей.


19. НАМ НУЖЕН „КОНДОР"

Тот, кто решил бы, что тайный шеф полиции Бер Линарес раздумывает над шахматной задачей, навер­няка бы ошибся. Правда, перед советником президента лежало расчерченное на равные квадраты поле, очень схожее с шахматной доской. Но шеф полиции готовил ловушку не для черного короля, а для сотен жителей города.

Гватемала — город квадратов, точно пересекаю­щихся под прямым углом продольных и поперечных улиц — авенид и кальес. Эта старая испанская плани­ровка была завезена завоевателями и напоминает гвате­мальцам о бурной истории страны. Красные стрелки на карте Линареса расходились от казарм и полицей­ского агентства, оцепляли целые кварталы, врывались в частные дома, магазины, учреждения. На ноги была поставлена вся полиция и армейские подразделения. Президент заявил, что молочная реклама не должна остаться безнаказанной.

У Линареса имелся четкий план проведения обысков и арестов, но едва ли не ежечасно он нарушался са­мыми непредвиденными происшествиями.

Забастовал еще один факультет университета.

Студенты между двумя зданиями протянули транс­парант с выразительной надписью: «Армаса мучает бес­сонница; пошли ему небо летаргический сон».

С фронтона американского клуба был сорван флаг со звездами и заменен бело-синим флагом республики с изображением кецаля.

На городском рынке торговки завертывали покупа­телям продукты в листовки — копии «молочных рек­лам».

Наконец, врачи городской больницы отказались об­служивать правительственных чиновников и приспешни­ков Армаса.

За всем этим чувствовалась опытная направляющая рука: Линарес отметил для себя, что вспышки не по­вторяются дважды в одном месте. Красные стрелки на его плане меняли направления, перечеркивались, стал­кивались; как видно, шеф полиции состязался с более быстрой рукой, которая действовала решительнее и сме­лее.

Выслушивая донесения по телефону, Линарес из­редка напоминал своим сотрудникам:

— Доложите, как только возьмете пятнадцатого.

Операция продолжалась.

В этот день Ласаро раньше обычного закончил прием клиентов и направлялся к себе домой. Молодой начинающий адвокат, он незадолго до интервенции вы­играл два — три дела и выхлопотал за счет предпринимателей субсидию для рабочих, получивших увечье. Его эффектная, аргументированная речь привлекла к нему внимание профсоюзных руководителей, и они предло­жили Ласаро представлять их интересы в высших су­дебных инстанциях. Коллеги по профессии прочили Ла­саро славу «кофейного Цицерона» (он чаще выступал по конфликтным делам «кофейных плантаций), а в ра­бочих кругах даже собирались выдвинуть молодого ад­воката в Национальную Ассамблею.

Как-то в разговоре с юристом, в прошлом своим од­нокурсником, который, по сведениям Ласаро, состоял в Трудовой партии, он заметил, что уважает эту пар­тию, что коммунисты ему давно нравятся и он готов изредка выполнять их поручения. Через несколько дней юрист свел его с секретарем районной ячейки, и Ласа­ро дал несколько практических советов о применении статей рабочего законодательства. Коммунисты его бес­покоили не часто, но однажды пригласили на открытое собрание, где Ласаро удачно выступил, разоблачив с цифрами в руках последнюю уловку двух предприни­мателей, которые под предлогом отчислений в больнич­ную кассу понизили расценки в мастерских. «Хозяйчики заработали на каждом из вас по шесть песо в месяц», — подсчитал Ласаро.

Ему предложили вступить в партию, и после некото­рых размышлений Ласаро согласился. Это было в мае, а в июне Кастильо Армас вторгся в Гватемалу. Партия ушла в подполье. Ласаро посоветовали уехать в провинцию, но он предпочел остаться в столице: «Влия­тельная клиентура обеспечит мне безопасность». Довод убедил; с согласия адвоката назначили явку в конторе его шефа.

Около месяца к молодому адвокату не приходили. Ласаро решил было, что о нем забыли, но однажды явился изящно одетый человек и на хорошем англий­ском языке попросил проконсультировать его договор с учениками. Посетителем оказался Ривера. Назвав па­роль, он порекомендовал адвокату собирать информа­цию об экономических мероприятиях Армаса. Он свя­зал его с Андресом: студенту эти сведении могли пона­добиться для листовок.

Многого Ласаро сделать не успел, но кое-что инте­ресное из бесед со своими клиентами выяснил. Когда товарищам требовалось получить экономическую или судебную информацию и связаться со студентами, обра­щались в контору. Вокруг этой явки образовалось небольшое ядро подпольщиков. Само собой получилось что на заседания комитета Ривера приглашал и Ласаро.

Приезд нового руководителя взволновал адвоката и выбил его из привычной колеи. Ему не очень нравился категорический тон этого человека, имени которого ему даже не назвали. Он чувствовал себя оскорбленным еще и потому, что его функции ограничили юридиче­ским миром. Он рассчитывал по крайней мере получить руководящий партийный пост в целом районе. А глав­ное — стала ненужной явка в конторе, которую новый товарищ даже не упомянул, перечисляя места для встречи со связными.

Мимо пронеслись черные лимузины полиции. В со­седнем квартале грохнул выстрел. Шумные, всегда людные улицы пустели. Подходя к дому, Ласаро почув­ствовал слежку; свернул в переулок и был схвачен крепкими руками. Его бросили в машину, и офицер, си­дящий рядом с водителем, сказал в трубку:

— Пятнадцатого взяли. Выезжаем на маршрут.

Затем он отключил рацию и кивнул шоферу. Ма­шина бесшумно снялась с места и заскользила по улицам. Ласаро пытался что-то сказать, возразить, но офицер его нетерпеливо оборвал:

— Если вы не закроете пасть, я заткну ее кляпом.

Ласаро не заметил, как машина выехала в пред­местье. Впрочем, здесь, как и во всем городе, преобла­дали одноэтажные белые дома: только в центре они воз­двигались из камня, а здесь — из глины. Землетрясение 1917 года, разрушившее столицу, продиктовало Гвате­мале неписаный строительный закон: твоя высота — один этаж. И только некоторые правительственные уч­реждения и Палас-отель, выстроенный американцами как вызов силам стихии, возвышались на один — два этажа над своими карликовыми собратьями.

На перекрестке двух улочек машина остановилась рядом с вместительным «фордом», из которого легко выскользнул и подсел к Ласаро сам Линарес. Офицер заменил шофера, шофер и два конвоира вышли.

— Будете ждать здесь, — коротко приказал Лина­рес. — Поехали.

«Форд» медленно двигался по улицам. Линарес бро­сил взгляд исподтишка на соседа, но Ласаро сидел замкнутый, безразличный и даже спокойный.

— Я рад вашей выдержке. — Линарес решил пре­рвать молчание первым. — Видимо, мы сделали непло­хой выбор.

— Не   понимаю   вас, — ответил     Ласаро. — Меня схватывают на улице, учиняют насилие...

— Бог мой, да я не об этом, — отмахнулся Лина­рес. — Полгода назад мы предоставили вам возмож­ность выиграть несколько громких дел. Судья был наш человек. Я хотел бы знать, что вы успели за последние месяцы.

Ласаро  отшатнулся,  серое  лицо его позеленело, глаза под стеклами очков забегали.

— Это какая-то ошибка, — забормотал он. — Я вы­двинулся благодаря связям отца.

— Ваш отец, — Линарес набожно осенил себя кре­стом, — был предан нашему президенту и действовал по нашим инструкциям. Если бы не шальная пуля, моло­дой человек, сейчас с вами разговаривал бы не я, а он. — Линарес сделал паузу и мимоходом заметил: — Ваши сведения о профсоюзных лидерах были весьма ценными. Они очень помогли.

— Нет, нет, — Ласаро говорил лихорадочно. — Это была частная переписка с отцом. Личные наблюдения. И только.

— Благодаря этим личным наблюдениям, — вскользь заметил Линарес, — мы задержали сто тринадцать сто­ронников Арбенса. Письма приобщены к делу, и если вы или ваши друзья пожелали бы в этом убе­диться...

— Какие друзья? — Ласаро понял скрытую угро­зу. — У меня нет друзей. Я живу одиноко. Все время ждал приезда отца. Когда мне сообщили, что он убит в пограничной перестрелке...

Голос его сорвался, и он замолчал.

— Неужели вы оказались таким оболтусом, — хо­лодно отозвался Линарес, — что не воспользовались от­личной возможностью проникнуть в самое нутро крас­ных? Нет, нет, я не допускаю такой мысли, молодой человек. Вы вступили в Трудовую партию до нашего прихода и, насколько мы знаем, из нее не выходили. Оцените наш такт и наше терпение — мы не беспокоили вас целых два месяца.

— Я живу одиноко, — глухо повторил Ласаро.

— Хорошо. Тогда перейдем к фактам, — резко ска­зал шеф полиции. — Что за люди приходят к вам в кон­тору? Старший адвокат фирмы уверяет, что никаких соглашений с ними не заключается. Зачем вам понадо­бились сведения из министерства земледелия? Позднее мы обнаружили их в отпечатанных листовках. Почему ваше имя так тщательно обходится студентами, кото­рых мы задержали и у которых вы неоднократно бы­вали сами? Уже одного этого достаточно, чтобы заса­дить ваших клиентов за решетку, а вас пришлепнуть. Мы этого не сделали, веря, что вы работаете на нас, дон Ласаро.

Адвокат старался уйти глубоко в сиденье, уйти от этого каркающего голоса, пронзительного взгляда, ко­роткого смешка. Зачем ты обманываешь себя, Ласаро? Ты ждал их прихода. Ты мечтал о другой жизни. Ты го­товил для себя кресло владельца фирмы и знал, что за него нужно дать крепкую взятку. Но ты думал, что за тебя это сделает отец, а ты останешься в тени. Что ж из того, что отца нет. Есть они. Они предлагают тебе будущее, — ведь не всю жизнь тебе числиться рабочим адвокатом. Виллы у моря, площадки для гольфа, круго­светные путешествия, Париж, Венеция, Афины — они созданы и для тебя; они манят тебя сильнее, чем улыбка товарища, которому ты назвал пароль, или дружеское рукопожатие пеона, которому ты отсудил на­дел земли. Так скажи же этому человеку все, что ты думаешь, что ты хочешь, к чему готовился. Что тебе до судьбы брадобрея, который вывел тебя под самым но­сом полиции из подвала и завтра за это будет посажен! Что тебе до маленькой официантки кафе, которая свою юную жизнь отдает Гватемале и попадет в твой черный список предательства!

А шеф полиции, словно читая мысли своей жертвы, с легкой улыбкой заметил:

— В конце концов, есть у вас какие-нибудь идеалы или вы желаете и впредь служить оборванцам, пристре­лившим вашего отца?

Машина медленно скользит по городу; извилист ее маршрут, извилиста исповедь предательства. Но шеф полиции недоволен.

— Послушайте-ка меня, дон Ласаро! Все эти брадо­бреи, кассирши, портье в отелях — занятие для сыщи­ков со ставкой доллар в день. Вас мы хотим приберечь для большего. Нам нужна головка комитета, и нам ну­жен Кондор.

Ласаро вздрагивает.

— Кондор? Но его уже нет, сеньор Линарес.

Линарес с досадой пожимает плечами.

— Мы и сами так думали. Только что вернулся из поездки полковник Чако. Он не нашел следов Кондо­ра — и это самое подозрительное. Заметает следы жи­вой, — мертвому все равно. Кроме того, удары ваших друзей исходят от опытного стратега. Видите, я откро­венен с вами. Кстати, кто руководит всеми этими опе­рациями в комитете?

— Он новый человек, сеньор Линарес.

— Его имя? Или кличка?

— Не знаю. Его не называют по имени.

— Когда он приехал?

— Тоже не знаю. Я только слышал, что он с трудом выбрался из Сакапа. Там была какая-то засада.

— Черт возьми, это страшно важно. Может быть, речь идет как раз...

Линарес прервал себя на полуслове и спросил:

— У вас есть явка? Вы договорились о встрече с этим человеком?

— Нет, его адрес засекречен даже от нас.

— Можно ли его вызвать на свидание через связ­ных?

— Нет. Только передать.

— Внешность?

Последние угрызения совести зашевелились в Ла­саро. Он невнятно сказал:

— Мы собирались в темноте. При свечке.

Линарес хмыкнул.

— А знаете, ваши письма можно прочитать и при свечке.

— Я только мог увидеть густую бороду, — заторо­пился  Ласаро. — Он высокого роста.

— Треть мужчин столицы высокого роста; из них сотни носят густую бороду, — забрюзжал шеф поли­ции. — Вы доставите мне в течение недели более точные сведения. А теперь — главное. Мне не нужен в отдель­ности ни один член комитета. Они нужны мне все вме­сте, разом. Постарайтесь оповестить меня о вашем бли­жайшем заседании. Хотя бы за четверть часа. Связь вы будете держать не со мной, а с человеком, по кличке Чиклерос. Вы не будете встречаться. Чиклеросу прика­зано круглосуточно ждать вашего вызова но рации.

— Но у меня нет рации.

— Пока мы катались, ее вмонтировали в стену ва­шей комнаты. Техника передачи нехитра, вас с ней ознакомят. Только мы трое будем знать ваши позыв­ные: «Королевская Пальма», на волне сорок четыре или пятьдесят шесть восемь раз в сутки — в два, в шесть и семь утра, в тринадцать и четырнадцать часов, в восем­надцать, двадцать и двадцать три часа. Повторите.

— «Королевская Пальма», — послушно повторил Ла­саро. — Волны сорок четыре или пятьдесят шесть. Во­семь раз в сутки...

— И последнее, — сказал на прощание шеф поли­ции. — В университете есть некий Адальберто Барильяс.

— Я с ним знаком, сеньор Линарес.

— Тем лучше. В связи с провалом засады в Сакапа у него могут быть неприятности. Помогите ему избе­жать их. Он может быть полезен.

— Я сделаю, что сумею. Но университет передали другому.

— Собой не рискуйте, но парня стоит выручить. Если заметят, что мы вас увозили, сошлитесь на ли­стовки. Со стороны ваших партнеров было неосторож­ным вбить в одну листовку все, о чем рассказал вам начальник канцелярии министра. Отпустили вас в силу отличной рекомендации шефа и в память об отце — близком друге американского посла. Об отце им известно?

— Только то, что он второй раз женат на владелице отеля из Сан-Педро-Сула[59] и переехал к ней.

— Умно, — поощрил его шеф полиции. — Прощайте, дон Ласаро. Ваше будущее в ваших руках. Как только головка и Кондор попадут в мое ведомство, я лично вручу вам заграничный паспорт и состояние, которое предназначил для вас отец. Как говорят наши юно­ши, — доброго вам свидания в ночи. Я добавлю, — в эфире!

Он засмеялся и захлопнул за собой дверцу машины.

Ласаро провезли несколько кварталов и между одиннадцатой и двенадцатой авенидами высадили. Он вернулся домой разбитым и опустошенным. Хотел при­лечь, но засверлила мысль: «Ты уже не свободный че­ловек, ты Королевская Пальма». Он бегло осмотрел стены. Все было на своих местах. Может быть, шеф ошибся?

Постучалась квартирная хозяйка.

— Приходил высокий сеньор, дон Ласаро. Он привез вам посылку от друзей из провинции. Ждал, ждал и ушел ни с чем.

— Спасибо, сеньора Пласида.

Значит, они доставили рацию. Но где же она? Ла­саро еще раз обошел стены. Ни трещинки. Даже пыль не стерта. Он заглянул за портреты родителей — сте­на как стена. Снял ковер и увидел легкий след све­жей краски. Два едва заметных отверстия — как раз для вилки. Где же микрофон? А это что? Из-под матраца высовывается телефонная трубка. Да, игрушка незамет­ная.

Хотелось заснуть и больше не просыпаться. Но опять постучалась квартирная хозяйка и сказала, что молодой красивый сеньор, по имени Адальберто, просит разрешения навестить сеньора адвоката.

— У меня беспорядок в комнате, — недовольно ска­зал Ласаро и вышел, замкнув дверь.

— Вы ведь знаете, товарищ Адальберто, — сухо на­чал Ласаро, — здесь нет явки.

— Я это знаю, товарищ Ласаро, — вежливо ответил Адальберто. — Но дело в том, что через час надо мной устраивают нечто вроде судилища. Наши отцы были друзьями, и мне не с кем больше посоветоваться.

— Над вами — судилище? — медленно переспросил Ласаро. — А, собственно, почему над вами? Не вы пер­вый полезли в драку, не вы ее затеяли.

— Я не очень бы беспокоился, товарищ Ласаро. Но, когда в кафе ворвался беглец, нелегкая дёрнула меня подзадорить Рину Мартинес…

— И вы думаете, что Мартинес вас выдаст?

— Никогда. Она горда. Но девчонка из кафе вертелась рядом. Боюсь, что она все поняла. Я потому об этом говорю, что студенческий комитет пригласил ее к нам. Я случайно узнал об этом.

— Девчонка не придет к вам. Это нарушало бы принципы конспирации, — осторожно добавил Ласа­ро. — Кстати, Адальберто, вы не замечали... между Андресом и Риной нет чего-либо такого, что выходило бы за рамки обычных товарищеских отношений?

Адальберто вспыхнул.

— Не знаю... Не думаю... Может быть...

Ласаро сощурился.

— Может быть, и вам нравится Мартинес?

— Разве это относится к делу, товарищ Ласаро?

— Да, относится. — Ласаро говорил сдержанно, но четко. — Если Андрес любит Рину, вполне понятно, что он будет обелять ее и топить вас, мой сеньор. Вам ясна его позиция? А вашим товарищам?

— Я все понял. Но мне не хотелось бы прибегать к этому.

— Сентименты здесь излишни. Помните, что с вас не снят еще провал явки в Сакапа.

Адальберто встревожился, и его округлое, румяное лицо стало безжизненным и окаменелым.

— Я ничего об этом не знал. Но ведь до сих пор все шло хорошо.

— Возможно, вы правы. Доказать что-либо трудно. Практически невозможно.

Адальберто ушел, а Ласаро долго еще сидел в па­тио и напряженно думал. Не подверг ли он себя риску разоблачения? Нет, Адальберто можно доверять. Их первая встреча произошла в доме судьи — отца Ласаро, к которому Барильяс, кожевник из Сакапа, приехал по­гостить с двумя сыновьями. Они привезли с собой запах кожи и пива, а главное — громкие голоса, которые раз­дражали Ласаро. Иным был младший — Адальберто. Ласаро понравились и его учтивость и живой, непод­дельный интерес к занятиям молодого юриста. То было еще при Арбенсе, и Барильяс-отец долго и нудно жало­вался судье на новые порядки, при которых купленные им пастбища в соседней провинции могут быть приобре­тены правительством в пользу крестьян.

Вновь молодые люди встретились при Армасе. Адаль­берто появился в конторе вместе с Андресом, кото­рый попросил Ласаро познакомить своего сокурсника с кривой рыночных цен. Ласаро и Адальберто сразу поняли, на чьей стороне подлинные симпатии каждого. Но так откровенно они говорили впервые се­годня.

Ласаро вздохнул: нужно было идти в кафе. Лучше, если девчонка не вмешается в студенческие дела.

Росита подошла к столику уже без передника и на­колки. Она очень торопилась.

— Сеньор извинит меня, — начала она.

— Нет, не извиню.

Ласаро вполголоса назвал пароль и попросил сеньо­риту присесть. Росита присела на кончик стула. Ласаро раздумывал, как бы объяснить свой приход.

— На днях я приведу сюда группу друзей, — мед­ленно начал он. — Мне хотелось, чтобы нас обслужила сеньорита.

— С охотой, сеньор.

— Вы давно в столице? — спросил Ласаро, пытаясь выиграть время.

— И давно, и недавно.

Лицо Роситы потемнело. Она не любила лишних во­просов. Ривера и Роб, устроившие ее сюда, предупре­ждали, что разговор с посетителями, назвавшими па­роль, должен измеряться секундами: «что случилось?», «что передать?», «до свидания, сеньор, я передам». Этот же человек, как видно, не торопился.

— Как вас зовут, сеньорита?

— Каждый день по-разному, — засмеялась Роси­та. — В зависимости от погоды. С утра, если брызнет дождь, я в пику ему зову себя Солар.[60]

— А сейчас, сеньорита?

— А сейчас я зову себя Бегущая, — лукаво сказала девочка. — Меня ждут, сеньор.

— Мне кажется, девочка, вам не следует далеко от­лучаться. На улицах облавы.

У Роситы внутри что-то дрогнуло. Она сама слы­шала стрельбу. Может быть, этого человека прислали предупредить ее? Нет, тогда бы он с этого начал. И потом, у нее не десять начальников, а один.  Он велел ей быть, и она будет. 

— Спасибо, что предупредили меня, сеньор.

Росита через силу улыбнулась и встала.

— Теперь, надеюсь, вы не торопитесь? — друже­любно сказал Ласаро. — Расскажите мне немного о себе, сеньорита Бегущая.

— Вам придется подождать, сеньор, — присела Ро­сита. — Я сдам хозяину отчет.

Она выскользнула в служебную комнату. Через не­сколько минут подошел официант и поклонился:

— Сеньориту услали с поручением. Могу ли я при­нять у вас заказ?

Ласаро отстранил его рукой и вышел. Девчонка пе­рехитрила. Он обещал помочь Адальберто и не сдер­жал слова. Впрочем, кто мешает ему прийти к студен­там? А что скажет Ривера? Ведь послали его. Не беда, можно найти предлог, Ласаро. Ведь ты руководил этой группой два месяца.

Росита села в один автобус, проехала несколько остановок и пересела в другой, в обратном направле­нии. Убедившись, что за нею не следят, она проскольз­нула в ворота университетского здания, пересекла двор и поднялась по лесенке в квартиру, где жили лабо­ранты. Она назвала себя, и ее провели в маленькую комнатку, где находились студенты и Ривера. Ривера кивнул девочке и показал глазами на Адальберто, ко­торый стоял к ней спиной.

— Что я могу добавить? — тщательно подбирая слова, говорил Адальберто. — Все трое, мы виноваты в равной мере. Если бы не бросилась Рина, бросились бы я или Андрес. Я знаю, вы скажете: «Плохо», «Нера­зумно», «Ложное чувство». Что ж…. Таковы гватемаль­ские характеры. Жалеем мы о том, что случилось? Очень. Но ничего заранее обдуманного в нашем порыве не было.

Сидящий за маленьким столиком студент, который вел заседание — товарищи его называли Донато, — строго спросил:

— Ты все время говоришь: «порыв», «чувство». По­чему же порыв тебя сдвинул с места последним?

Адальберто покраснел.

— Никто не скажет, что я трус. Вначале мне показалось неразумным, что горстка студентов откроет сра­жение между столиками кафе.

— Почему же ты говорил совсем другое Рине? — гневно вмешался Андрес.

— А что я такое говорил? — высокомерно заметил Адальберто. — В чем исповедовалась тебе Рина?

Студенты зашумели. Донато посмотрел на Рину, но она сидела опустив голову.

— Ты дважды за день втравил ее в скандал, — уже спокойнее сказал Андрес. — Оказывается, пока мы сто­яли под сейбой, ты навел ее на мысль, что франта-офи­цера не худо проучить. А в кафе... Впрочем, ты должен лучше помнить.

— Знаешь, Андрес, — спокойно ответил Адальбер­то, — я не думал, что в желании, в хорошем желании защитить Рину ты зайдешь так далеко. Возможно, под сейбой я брякнул что-нибудь по поводу офицера. А в кафе... нет, выходка Рины для меня самого была неожиданной.

— У сеньора плохая память, — певуче сказала Ро­сита.

Все на нее посмотрели. Она стояла стройная, легкая и злая. Ей было очень жалко Рину. А главное — ее бе­сило, что студент, который, как ей казалось, больше других виноват в стычке, сваливает всю вину на такую славную девушку.

— Что же я забыл? — улыбнулся Адальберто. — И откуда ты, дитя?

— Я дитя из рабочей семьи, — обрезала его Роси­та. — Я подавала сеньорам завтрак и отлично помню, как вы сказали Рине: «Надо его отстоять!» И еще вы сказали: «Не сидеть же нам, когда убивают человека!» Потом вы сразу юркнули в толпу. Вот что вы забыли, сеньор. А я все это отлично помню потому, что там си­дел мой знакомый и я страшно боялась, что его схва­тят. И я очень удивилась, что вы не заступились за товарищей.

Адальберто обратился к председателю:

— Донато, это глупый и смешной фарс. Если его подготовил Андрес...

— Нет, — раздался бархатистый голос Риверы, — сеньориту пригласил я. Только мне одному она рас­сказала то, что слышала и видела, а я уже решил, что будет полезным об этом узнать и студенческому комитету.

— Рина, — спросил Донато. — Ты подтверждаешь то, что было здесь сказано сеньоритой?

Рина встала и с презрением посмотрела на Адаль­берто.

— Этот человек, — сказала она, — хотел, чтобы у вас всех создалось впечатление, будто Андрес любит меня и выгораживает. Но он побоялся сказать, что много раз сам твердил мне о своих чувствах. Боже мой, да если бы я любила человека, я не то что в толпу офицеров за ним врезалась, я бы с целой армией за него сразилась. А он юркнул в толпу. Ему не дороги были ни я, ни това­рищи. Он спасал свою шкуру.

Рина задумалась.

— Я не доставлю Адальберто удовольствия приба­вить к своим заслугам наше маленькое сражение. Может, я и без его шепотка вступилась бы за беглеца. Не знаю... Но мне противно и гадко.

Она повернулась к Донато и товарищам.

— Мне очень дорого наше дело, — тихо сказала она. — И я не собираюсь отсиживаться. А наказание приму любое. Слово Мартинес — больше такого не по­вторится.

Донато коротко сказал:

— Садись. Есть еще вопросы? Может быть, отпустим маленькую сеньориту?

Росита бесшумно вышла.

— Я хотел бы, — мягко сказал Ривера, — еще на ми­нуту вернуться к инциденту в Сакапа. Значит, товарищ Адальберто не подозревает своих родителей?

— Нет, — твердо сказал Адальберто. — Матушка любит меня всей душой, отец мечтает сделать сына уче­ным. Всю жизнь он возился с кожами, дубил их, красил, латал. «Запах кожи, — говорит отец, — у нас засел в но­сах на три поколения вперед». Подводить меня они не станут. Я не поручусь за брата, — он офицер и повеса. Но об этом я предупреждал Андреса.

— Да, — подтвердил Андрес. — Я знал об этом. Не совпала только одна деталь. В Сакапа говорят, что семье Барильяс армасовцы покровительствуют.

— Я этого не знаю, — ответил Адальберто. — Армасовцы в день вторжения разграбили наш скот и ворва­лись на постой. Если это значит покровительствовать...

Он беспомощно развел руками. Раздался глуховатый голос Ласаро — адвокат вошел незамеченным.

— Мне не хотелось, чтобы комитет решил, что наше руководство навязывает ему свое мнение, но выпады Андреса, я бы сказал, не вполне обоснованы. И потом, друзья мои, почему руководитель комитета Андрес не сказал здесь прямо и открыто, как мы и рекомендовали ему, что он в первую очередь сам виноват и отвечает за инцидент в кафе?

— Вы опоздали, товарищ, — возразил Донато. — Андрес начал с этого.

— С этого нужно было начать и этим кончить, — назидательно сказал Ласаро. — С нас, руководителей, спрашивается больше, — он бросил взгляд на Риверу, но Ривера невозмутимо молчал, и адвокату почудилось осуждение в этом молчании; он заторопился оправ­даться. — Жаль, что я не слышал начала. Признаюсь, не собирался сюда. Но час назад мне сообщили, что ваших товарищей будет судить не военный трибунал, а «Комитет по освобождению от коммунизма». Там хо­зяйничают эмигранты, обагрившие руки в крови нашего народа. Может быть, есть смысл поднять кампанию в печати?

Он взглянул на Рину Мартинес.

— Возможно, я поторопился с информацией о три­бунале. Возможно, это следовало высказать в более уз­ком кругу. Ведь говорят, что у Адальберто вышла какая-то осечка в семье и у сеньориты Мартинес тоже...

— Я разорвала со своей семьей, — сказала Марти­нес. — Но, если это дело кому-то нужно поднять, — я не возражаю.

Донато остановил их обоих.

— Комитет удаляется для вынесения решения.

В комнате остались, Ривера, Ласаро и — в дальнем углу — Адальберто и Рина.

— Тебе тоже показалось, что Андрес не сделал нуж­ных выводов из нашего разговора? — спросил у Риверы адвокат.

— Нет, Андрес славный парень. Ты перегнул палку.

— Мне не понравились его намеки. Если что-то зна­ешь, — говори прямо. Кроме всего прочего, — Ласаро понизил голос, — он действительно влюблен в эту Мар­тинес.

Ривера улыбнулся.

— Я в нее тоже влюблен, Ласаро. Девушка очаро­вательна. Не надо судить любовь очень строго.

— Да, послушай, — небрежно заметил Ласаро. — В городе облавы, а ты рискуешь связисткой. Я пытался удержать ее от прихода сюда, но тщетно.

Улыбка сошла с лица Риверы.

— Кто тебе сказал, что ее приглашают сюда?

— Я не знал, что сюда. Мы встретились у ворот. В кафе я заметил, что она торопится удрать.

— А что тебе понадобилось в кафе?

— У меня была назначена встреча. К тому же почу­дилась слежка.

Ривера сосредоточенно думал.

— Лучше нам не приходить вдвоем в одно место, — наконец сказал он. — Шеф предупреждал на этот счет.

— Об университете такого разговора не было, — ответил Ласаро. — Впрочем, то, что я узнал, требует бы­строты решений.

В другом углу долго молчали.

— Рина, — тихо сказал Адальберто. — Смогу ли я когда-нибудь вернуть твое уважение?

— Для этого тебе понадобится пройти путь Овода, — вспыхнула Рина, — но Овод, ты прости меня, обладал лучшими качествами, уже начиная свой путь.

Вошли члены комитета.

— Мотивировать мы пока не будем, — объявил До­нато. — Андреса комитет решил оставить своим руково­дителем, но серьезно предупредить его, чтоб работал головой больше, чем руками. Рину Мартинес вывести из состава комитета и поручить работу с молодыми вра­чами и студентами-медиками. Адальберто Барильяса, — он помолчал, — отстранить от участия в нашем движе­нии до выяснения некоторых обстоятельств. Комитет на­деется, что эта рекомендация будет выполнена всеми нашими товарищами.

— Я не согласен, — сказал Адальберто. — Я не от­верженный.

— Нет, ты не отверженный, — побледнел Донато. — Ты, как бы это лучше сказать, — ты арестованный, — понимаешь? Я лично и все мы верим, что ты наш. Но время суровое. Дай нам неделю, посиди дома — и, если все будет в порядке, мы сами тебя обнимем и извиним­ся. Принимаешь?

— Не знаю.

— Это не ответ, — строго сказал Донато. — Подумай до утра. Если ты не согласен неделю-полторы проси­деть взаперти, мы примем другое решение.

Адальберто задумался.

— Попробую, — сказал он нехотя. — Только вы не очень тяните, ребята.

Он вышел.

— Мне тоже уходить? — спросила Рина.

— Да, — ответил Донато, — ты будешь теперь рабо­тать в контакте со мною.

Когда за Риной закрылась дверь, Донато сказал:

— Мне жалко обоих товарищей. Кому-то придется срочно проехать в Сакапа. Может быть, и мне.

— Жалость плохой советчик в работе, — поправил его Ласаро.

Ривера поднялся.

— Вы хорошо решили. Молодцы. А теперь подумаем, как лучше освободить наших четырех товарищей.


20. ЦВЕТЫ И КОСТРЫ

Солдаты гвардии, одетые в светлые костюмы, совер­шили традиционный марш перед правительственным дворцом. Кастильо Армас вышел на балкон и привет­ственным жестом проводил гвардию. Затем он юркнул обратно в кабинет, и в ту же секунду его секретарь опу­стил тростниковые шторы.

— Шарлатан! — пробормотал армейский капитан. Он стоял на панели и проследил за выходом и исчез­новением президента, затем бесцеремонно расхохотался.

— Право же, бог создал его для цирка, а ЮФКО этого не знала и притащила к нам.

В ту же секунду к капитану подскочило двое моло­дых людей.

— О ком вы, сеньор капитан?

— Прочь, фисгоны! — резко сказал офицер, и его лицо, пересеченное шрамом, побледнело. — Или я кликну своих солдат и вас раздерут на клочья. Если вам нужно мое имя, обратитесь в штаб, и вам скажут, что капитан Фернандо Дуке — начальник оперативного отдела.

— Тысячу извинений, капитан.

Молодые люди испарились.

Фернандо Дуке медленно шел по улице. На пере­крестке его догнал высокий бородатый мужчина в тем­ном, европейского покроя костюме.

— Прошу извинения, капитан Дуке. Вы не сумеете уделить мне несколько минут?

— Прочь! — с прежней интонацией отозвался капи­тан, но обернулся. — А, те были безусые, вы с усами. О ком я отозвался? Да?

— Отзывайтесь о ком вам будет угодно, — рассмеялся бородач. — Меня интересует не отточенность вашего языка, а острота вашей шпаги.

— Это пахнет заговором. Я сведу вас в Комитет за­шиты от коммунизма.

— Кажется, это милое учреждение было последним кровом муниципального советника Дуке?

Капитан внезапно остановился.

— Вы знали моего отца?

— Нет, но из Малакатана[61] приехал мой друг. Он рассказал некоторые подробности.

— Зайдем в кафе, — предложил Фернандо. — Там нас не побеспокоят.

В маленьком уютном патио, заслоненные широким веером пальмы, они разговорились. Карлос Вельесер пе­редал капитану все, что он знал о «малакатанской рас­праве», как ее окрестили газеты. Муниципальные совет­ники Малакатана горячо поддерживали мероприятия прежнего демократического правительства. Когда армасовцы ворвались в город, первым их актом «освобожде­ния» был расстрел всех муниципальных советников во главе с алькальдом.[62] Старику Дуке армасовцы предло­жили пост алькальда, но он заявил, что предпочитает разделить участь советников, чем выслуживаться перед ставленником Вашингтона. Его расстреляли вместе с остальными.

— Так, — сказал Фернандо Дуке. — Вы рассказали красиво и трогательно, только кое-что поменяли местами. Очевидно, вы сторонник Арбенса и нуждаетесь в моей шпаге. Я избавлю вас от лишних хлопот. Моего отца пристрелили красные, и об этом сообщали местные газеты. А теперь проваливайте, ибо я не фисгон, а офицер.

— Да, Гватемала нуждается в вашей шпаге, — мед­ленно сказал Карлос — Но об этом мы поговорим в другой раз. Я задержал вас, чтобы передать письмо отца.

Он протянул капитану конверт и, пока тот читал об­ращенные к себе строки малакатанского советника, Кар­лос с жалостью посмотрел на капитана и вышел из патио.

Фернандо сразу узнал руку отца. Все было так, как передал неизвестный. Армас и здесь надул капитана Фернандо Дуке. Он обещал тщательное расследование и наказание виновных в смерти советника, но потом пере­дал через начальника канцелярии, что советник Дуке пал от рук «красных». Зная, что капитан Дуке поль­зуется влиянием в армии, президент даже выразил ему публичное соболезнование в связи с кончиной отца.

Капитан и раньше испытывал инстинктивное отвра­щение к Кастильо Армасу. Храброго армейского слу­жаку, воспитанного в духе честности и простоты, оттал­кивала маска «освободителя», которую надел на себя Армас, его панические угрозы, его эффектные театраль­ные позы, два тяжелых пистолета, которые болтались на поясе, а главное — он не мог простить ему трусости. Слух о том, как Армас в час опасности сбежал от войска в женском платье, проник в армию.

И вот теперь этот человек оказался убийцей совет­ника Дуке, отца Фернандо. Советник писал об Армасе: «Мой мальчик, не верь этому человеку, не верь ни в чем. Я подал голос за его казнь еще в 1950 году.[63] Они не простят мне этого. Молю бога, чтобы он сохранил тебя для армии и республики. Та и другая нуждаются в твоей честности и твоей шпаге...»

Да, то же самое говорил и человек, привезший письмо. Где же он? 

А Карлос уже был далеко. Он сидел в сквере под пушистым хвойным деревом, казалось, залетевшим сюда с вьюжного севера, и не замечал, что вот уже несколько минут, как стал объектом внимания худого, костлявого человека с дерзким взглядом и насмешливой улыбкой. Белый костюм подчеркивал смуглость его лица, длинные руки будто хотели выпрыгнуть из рукавов.

— Команданте, — тихонько сказал он.

Карлос услышал, но даже не повернулся на голос.

— Да посмотри же сюда, — сказал длиннорукий.

— Вы принимаете меня за кого-то другого, — нако­нец отозвался Карлос. — Я антиквар Феликс Луис Мо­лина, и это известно многим.

Он бросил пытливый взгляд на соседнюю скамью и едва сдержал возглас: рядом сидел Чиклерос. Да, это его дерзкие глаза, его нос с легкой горбинкой, тонкие, рас­тягивающиеся в усмешке губы, его длинные ловкие руки. «Чиклерос, дружище, я рад бы тебя обнять, но я при­стрелю тебя, если ты назовешь меня по имени».

— Да, я ошибся, сеньор Молина, — наконец сказал Чиклерос.

Карлос удовлетворенно кивнул: с ним находился друг.

— Сеньор Молина, — быстро продолжал Чиклерос, — долго объяснять не буду. Служу у них. Месяц проходил специальные курсы. — Он бегло осмотрелся и, не заме­тив ничего подозрительного, сказал самое главное, что вот уже несколько дней должен был кому-то выска­зать. — Я связан с провокатором.

— Вот как? Кто он?

— Не знаю. Позывной — «Королевская Пальма».

— Старый, молодой, высокий?

— Ничего не знаю. Мы встречаемся в эфире. Пока он передает всякую ерунду, но ловят они тебя, команд... сеньор Молина.

— Ясно. Слушай, Чиклерос... Виноват, у тебя есть новая кличка?

— Осталась эта.

— Твой осведомитель связан с нашей партией?

— Я даже решил, что он во главе ее. Но потом уви­дел, что Пальма мало знает.

— Какие имена он называл?

— Ривера, Андрес, Ласаро, Мартинес, официантка в кафе «Гватемала», брадобрей по шестой авениде, портье в отеле «Палас»... Пока это все. Я должен что-то передавать, а язык не ворочается. Дайте совет, антиквар.

— Ты получишь не только совет, но и точный текст того, что сумеешь передавать армасовцам. Кроме тебя, с Пальмой никто не связан?

— Нет, я один.

— Кто у тебя принимает депеши?

— Лично Линарес.

— Старая падаль. Он чувствует, что пришел его час. Как нам с тобой связываться? — спросил Карлос.

— Исключено. Я круглые сутки жду вызова. В пе­редней дежурит солдат. Тоже круглые сутки.

— Где помещаешься?

— На окраине. В маленьком домишке...

— Странный выбор.

— Ошибаешься, сеньор Молина. Нет радиопомех. Домик стоит на отшибе. Перед ним деревья — для ан­тенны лучше не надо. Видишь, сколько удобств сразу?

— Есть жильцы в квартире?

— Квартирная хозяйка с двумя детьми. Один гостит где-то на взморье.

— Она не возьмет к себе Хосе? — вслух подумал Карлос.

— Что ты, сеньор Молина, она карибка. Каждый за­метит. ..

Карлос весело сказал:

— Редкая удача. А кариба она возьмет?

— Не знаю. —Чиклерос задумался. — Она соблазни­лась деньгами, но меня не очень жалует. Я, пожалуй, не сговорюсь с ней.

Карлос задумался.

— Почему они так доверяют тебе?

Чиклерос засмеялся.

— Разве ты забыл, сеньор Молина? Я назвался партнером Диего. Я «выдал» им Аррьоса. Он раз­решил. Я знаю многих наших... Они надеются, что я вотрусь в доверие у здешних парней.

— Ну, здешние парни тебе верят, — весело сказал Карлос.

В этот же день Карлос встретился с Риверой и пере­дал ему свой разговор с Чиклеросом. Они стояли в ма­ленькой лавке старьевщика и рассматривали старинный костюм испанского крестьянина.

— За комитет можно поручиться, — сказал Ривера.

— Зря ручаешься, — строго сказал Карлос. — Все три наши явки знают только члены комитета.

Ривера долго молчал. Он почувствовал скрытый упрек в словах Карлоса. За состав комитета отвечает он, Ривера. Но разве случайных людей свел он вместе?

— Я плохо знаю Грегорио Кинтана, — наконец ска­зал он.

— Зато его хорошо знают тюрьмы, — вздохнул Кар­лос.

К ним подошел торговец.

— Покупаете, сеньор антиквар? — спросил он.

— Мы как раз советуемся. — Торговец их оставил, и Карлос осторожно задал вопрос: — Роба сбросим со счета? Согласен?

— Согласен, — Ривера показал ладонь. — Он весь здесь, чудесный негр.

— Я мало знаю Андреса, — пожал плечами Кар­лос, — но мальчик мне нравится.

— Я рад этому, — признался Ривера. — На него мог­ло пасть подозрение.

— Но его я не сбрасываю со счета, — с горечью за­метил Карлос. — Черт бы побрал этих Линаресов; из-за них самым искренним людям начинаешь не доверять. Где ты познакомился с адвокатом?

— Ласаро рекомендован для подпольной работы ста­рым составом Цека. Его профсоюзные связи прочны. Он осторожен, но оказал нам много ценных услуг. — Ривера нахмурился. — Мне не очень-то понравилось его послед­нее выступление у студентов.

Карлос выслушал внимательно и заметил:

— Видишь ли, самолюбие есть у каждого. Мы не вполне разумно поступили, сняв с него этот участок, которым он руководил — и как будто неплохо руково­дил — целых два месяца. Во всяком случае ему нужно было объяснить, почему мы это делаем, а я приказал.

— Кстати, почему ты это сделал?

— Есть неписаный закон подпольной жизни. Если ты проглядел предательство, — выкорчевывать его легче другому. Между прочим, кто его родители?

— В анкете значилось, что отец судебный чиновник, женат на гондурасской трактирщице. Там и живет.

— Проверь при случае, когда и почему он переехал в Гондурас.

— Хорошо. А ты не хочешь проверить меня?

Карлос сердито сказал:

— Я сделал это, когда рекомендовал тебя в партию. Явки срочно поменяй, и пусть у каждого члена коми­тета будет не более одной. Роситу сегодня же надо пере­вести хотя бы в цветочный магазин. Нашему другу бра­добрею и портье найди другое занятие. Рине Мартинес тоже неплохо поменять жилье. Предупреди девочку. Ее рисунки работают отлично.

— Этого мало, Карлос, мало.

— Знаю, что мало. Пока мы не доставим сюда Наранхо, большего мы не узнаем. Слушай, Ривера, я по­знакомился с капитаном Дуке.

— Если речь идет о Фернандо Дуке, сыне муници­пального советника из Малакатана, то я сидел с ним на одной скамье в лицее, — заметил Ривера. — Он чест­ный человек, но не без странностей.

— Чутье меня не подводит, — продолжал Карлос, и серые глаза его блеснули, — Фернандо Дуке придет к нам.

Часом позже Хосе Паса получил свое первое задание в столице. Просмотрев книгу заказов Молины, Карлос вручил Хосе записку и маленькую статуэтку с изобра­жением индейца, натягивающего тетиву лука.

— Сеньор Молина, — сказал Хосе, — я могу разом поднять сто таких фигурок!

Он намекал, что способен на большее. Карлос с уко­ризной заметил:

— Я посылаю не носильщика. Я посылаю разведчика. Он ворвется во вражескую крепость. Он встретит там врага и друга.

Горничная-мулатка открыла дверь и, увидев малень­кого посетителя, засмеялась:

— Сеньор ошибся дверью.

Хосе с достоинством ответил:

— Дверью ошибается слепой или мул. Передайте полковнику — я от антиквара Молина. Принес заказ.

Хосе говорил более громко, чем следовало. Он наде­ялся, что его услышит другой человек в этом доме. Из соседней комнаты раздался сиплый голос полковника:

— Проведи его сюда, Дора.

Полковник кончал обед. Он сидел лицом к двери, а напротив него спиною к Хосе сидел тот, ради кого команданте прислал его сюда, — Мигель Мариа Каверра, и никто иной.

— Что там у тебя, мучачо?[64] — спросил полковник у Хосе.

Хосе повторил и протянул полковнику конверт. Он заметил, как Мигель отложил ложку в сторону и смял салфетку.

— Ты что — отобедал, Хусто? — спросил полковник, дочитывая письмо. — Антиквар Молина весьма кстати вспомнил о статуэтке индейского вождя. Ее не хватало в моей коллекции. Разверни-ка сверток.

Мигель подошел к Хосе, и они обменялись теплыми взглядами — впервые за много недель. Обменялись и, казалось, по-новому оценили друг друга. Мигель смо­трел строго и горестно, Хосе — сочувственно и чуть на­смешливо.

Статуэтка понравилась Леону, и он быстро набросал перечень вещей, которые хотел бы иметь. Хосе не знал, как ему остаться наедине с Мигелем. Он быстро поднял и опустил правую руку. Мигель должен вспомнить их клятву. Мигель понял. Но горничная, решив, что знак относится к ней, фыркнула.

— Что случилось, Дора? — поднял голову полковник.

— Сеньор посетитель, — объяснила мулатка, — умо­рительно машет мне рукой. И рожицу корчит...

— Убирайся отсюда! — прикрикнул на нее Мигель. — Ты забываешь о приличии.

Мулатка выскочила из комнаты, недовольно взглянув на Мигеля.

— Прикажете   расплатиться, полковник? — спросил Мигель.

— Пожалуйста. Возьми у меня в столе.

— Подожди  в холле, — приказал  Мигель  своему другу.

Наконец они вдвоем. У них считанные секунды. Сей­час выйдет полковник или подбежит любопытная гор­ничная. Почему же ты молчишь, Хосе?

— Сегодня в три. В магазине цветов, — шепчет Хосе. — Четвертая авенида. Туда придет Росита. Будешь?

Мигэль вздрагивает: наконец-то!

— Буду. Я не знал, что ты здесь.

— Я знал, что ты здесь. Я видел газету. Теперь ты прославился, — шепчет Хосе.

— Возьми себе такую славу, — говорит Мигэль и громко прибавляет. — Этого не мало, мучачо?

— Хозяин будет доволен, — отвечает Хосе и — впол­голоса: — Тебе плохо?

— Плохо. Но теперь будет лучше. А тебе?

— Было плохо — будет хорошо.

Кто бы подумал, что «плохо» для них бездействие, «хорошо» — суровая, полная опасностей и риска, борьба в лагере врага!

Они расстаются, а в три — Мигэль подходит к цве­точному магазину по четвертой авениде. Новенькие золо­тые часы на его руке — подарок полковника — помогают быть точным. В скверике напротив магазина он видит Роситу и хочет к ней подойти, но Росита не спеша под­нимается и идет по улице, как бы приглашая Мигэля следовать за собой. Мальчик не выпускает ее из виду. Какая она замечательная в своей короткой, расшитой блузке и пестром платье, туго перехваченном в талии! Она одета, как многие девушки столицы, но она самая лучшая из них. И это знает только он, Мигэль.

Росита заворачивает за угол, входит в подъезд, пере­секает сад, и они оказываются у заднего фасада мага­зина цветов. Легким движением руки Росита показывает Мигэлю на дверь. Сама она остается снаружи и прогу­ливается у цветочных клумб. Мигэль тянет на себя ручку и несмело входит в комнату, уставленную горш­ками с рассадой.

Испытующий взгляд бородатого человека останавли­вает готовую вырваться фразу. Что-то знакомое в сень­оре, но больше незнакомого. И одет он богато, пальцы в кольцах.

Да нет же, это он — команданте, дядя Карлос. Но, если он молчит, будет молчать и Мигэль. А сердце пры­гает в груди...

— Сеньор, мне нужны цветы! — высокомерно заме­чает Мигэль.

— Молодчина, Мигэлито! — восхищенно говорит Карлос. — Никогда бы не поверил, что шалопай и сорви­голова Мигэль станет хозяином положения.

Он прижимает его к себе и смахивает ладонью не­прошеную слезу со щеки Мигэля. И неизвестно, чья это слеза — боевого командира, вожака портовиков и пео­нов, или маленького продавца газет.

— Команданте, что с отрядом? — спрашивает Ми­гэль.

— Если я здесь живой и невредимый, — отвечает Карлос, — мог бы ты поверить, что команданте оставит отряд на съедение ягуарам?

— Команданте, но чудес не бывает. Болото есть бо­лото. Для армасовцев отряда больше нет. Как вы про­бились?

— Молчи. Этой тайной им никогда не овладеть. Ею владеет только один человек — настоящий хозяин стра­ны. Имя его — пеон.

Мигэль с любовью смотрит на командира: осунулся, отрастил бороду, а глаза — молодые, веселые. Такие, как ты, не стареют, мой команданте.

— Ты хорошо держишься, и тебе придется на некоторое время остаться у них, — говорит Карлос Вельесер. — Тебе ничего не грозит?

— Пока ничего.

— За все, что сделал, спасибо, мальчик. Твой план у каждого из нас хранится в сердце. А теперь тебе пред­стоит кое-что разведать, Мигэль. В нашу среду затесался провокатор.

— Команданте...

— Спокойнее. Еще никого из нас не взяли. В вашем доме бывают чины из полиции?

— Только Линарес.

— Великолепно. Линарес нам и нужен. Ключ от про­вокатора у него. И, если ты вытащишь этот ключ...

Мигэль молчит, нахмурился, покраснел.

— В чем дело, Мигэлито?

Выдавливает из себя — нехотя, скупо:

— У него препротивная девчонка...

Карлос посмеивается:

— А ты думаешь, что мне приходится иметь дело только с приятными людьми? Мигэлито, один предатель может провалить всех нас. Его кличка — Королевская Пальма. Пойди на все. Ублажи Линареса. Можешь на­звать ему старую явку — кафе «Гватемала». С завтраш­него дня она прекращает существование.

— Не хочу, — сказал Мигэль. — Явки не будет, а Росита останется.

Карлос улыбнулся:

— Я и забыл, что вы приятели с Роситой. Кстати, тебе придется держать со мной связь через нее. Она будет здесь продавщицей. Иногда зайдет Хосе.

Он задумался.

— Все-таки Линареса нужно ублажить. Вот тебе явка, которую мы снимаем и которой он еще не знает. Книжный киоск напротив храма Минервы. Сегодня вече­ром там можно найти листовки.

— А люди?

— Людей уже не будет.

Карлос испытующе посмотрел на Мигэля и словно невзначай спросил:

— Тебя давно не допрашивали?

— Как падре признал, — оставили в покое.

— А, падре, — Карлос улыбнулся. — Мой друг Сантильо ловко влез в сутану. Он учитель и недурной ак­тер. — Лицо Карлоса приняло озабоченное выраже­ние. — Но скоро тебя все-таки проверят. Полиция Армаса запросила о тебе сведения с лесных выработок. Главное вот что: они не могут доказать, что подлинного Хусто уже нет.

Карлос достал пачку фотографий и разбросал их по столу:

— Запоминай. Ребята прислали для тебя. Главная делянка. Барак, где Хусто жил. Спуск к реке. А эти рожи — надсмотрщиков. Главный — его кличут Санабрио. Этого зовут Лоренсо. Несмотря на хромоту, он здорово шпионил за лесорубами и обо всех доносил... тебе.

Когда Мигэль все повторил, Карлос поднялся.

— Мне пора уходить, Хусто.

— До свиданья, сеньор Молина, — поклонился Ми­гэль. — Мы еще встретимся?

— Не скоро. Но, если ты услышишь о новых непри­ятностях для своего друга президента, знай, что это я посылаю тебе привет.

— И с каждой весточкой, команданте, я буду посы­лать привет вам. Не беспокойтесь, — только мысленно.

— Ты стал учтив. И слова у тебя ученые...  Иди. Тебя заждалась Росита.

Мигэль про себя считает; до улицы двадцать шагов, можно успеть сказать друг другу двадцать фраз, если шагать помедленнее.

— Не торопись, — говорит он Рооите. — Нам надо условиться.

О, как Росита его понимает! Но сидящий внутри бе­сенок уговаривает ее расквитаться с Мигэлем за шутку с пером кецаля.

— Уславливаться будешь с девчонкой, ну с той, что звала тебя в гости. А меня слушай. Без дела сюда не приплетайся. Лучше приходить с самого утра или к за­крытию магазина. Здесь есть телефон. Если спешно, — позвони, закажешь букет лилий. Я выйду к перекрестку. А теперь до свиданья, сеньор.

— Росита! Да послушай же...

Мигэль стал робким. А она и не знала, как приятно, когда сильный смелый друг так боится твоей строгости.

— Ну, что тебе? — говорит она миролюбиво.

— Я все наврал насчет пера и насчет девчонки. Я... я, понимаешь... — Он видит, как озаряется улыбкой ее лицо, и быстро добавляет: — Я хочу, чтоб мы вернулись в Пуэрто и снова бросали камни в море и чтоб оно нам пело...

— Взаправду?

— Угу.

— Ты славный, Мигэлито. Ну, прощай.

Мигэль вливается в толпу прохожих. Ух, как хорошо жить на свете, даже если ходишь под чужим именем! Он побывал в настоящем, нефальшивом мире. Но сейчас придется вернуться в фальшивый. В четыре он пригла­шен на обед к Линаресам. Он сказал опекуну, что не пойдет, но полковник хитро посмотрел на Мигэля и за­метил, что неучтиво отказываться от приглашения. В особенности, когда тебе готовят сюрприз. Мигэль ре­шил, что здесь не обошлось без проделки девчонки Ли­нарес.

Сеньорита Линарес была в черном кружевном платье, и от нее пахло терпкими духами. Мигэлю стало душно. Да и солнце палило нещадно. После ливня влага испа­рялась, и тело, рубашка, сандалии казались пропитан­ными тяжелыми каплями. Юная Линарес повела Мигэля в столовую и тихонько приложила палец к губам.

Тайной владеет пеон

Распахнула дверь. Раздался взрыв хо­хота и скрипящий женский голос:

— Вот и ты, Ху­сто! Обними же свою добрую,   старую тетку.

Мигэль отшат­нулся.

— А я вам что говорил? —закри­чал   полковник Леон. — Он не терпел ни теток, ни нянек. Он признает только мужчин. Верно, Хусто?

Молнией пронеслось воспоминание: Росита сквозь дощатую перегородку отеля в Пуэрто повторяла, что Хусто больше всех не терпел сестру матери — жестокую и надменную донью Франсиску. После смерти жены Орральде она претендовала на раздел ее наследства, и дело кончилось тем, что Орральде предложил ей на выбор — перестать судачить или убраться из его поме­стья. Донья Франсиска заявила, что обожает детей (хотя не терпела их и была вознаграждена их ненави­стью сторицей!), а потому пожертвует собой и оста­нется в поместье. Мигэль отыскал семейный снимок в альбоме полковника и, словно невзначай, заметил: «Ну и фурия же наша тетка Франсиска». Полковник ткнул пальцем в желеобразное существо в очках и захохо­тал, как сейчас. Но ведь палец полковника толще лица на снимке; он мог показать и на соседку — низенькую, толстую, со сладким выражением лица.

Люди за столом отсмеялись и с любопытством ожи­дали продолжения встречи.

Но не все смеялись. Бер Линарес откинулся на спин­ку кресла, небрежно поигрывая зубочисткой, а глаза его — точно два сверла —так и буравили Мигэля. Маль­чик поймал его взгляд, и в ту же секунду Линарес быстрее завертел зубочисткой, словно был поглощен только ею.

Мигэль понял, что минута ответственная, и нужно либо прыгать через пропасть, либо скатиться вниз, рискуя сломать шею. О, в трусости его не упрекнут.

Но и подходить близко к жерди не стоит. Вдруг она не узнает в Мигеле своего Хусто!

И он, который только что высвободил руку из-под руки Аиды Линарес, вдруг подставил ей локоть и, подведя сияющую девочку к столу, на достаточно далекое расстояние от «тетки», небрежно поклонился жердеобразному существу в очках:

— Я рад, что вы в добром здоровье, донья Франсиска.

Леон снова грохнул смехом. Донья Франсиска сде­лала вид, что племянник проявил к ней особую любез­ность, и, усаживаясь за стол, проскрипела:

— Он отлично держится, Хусто. Я всегда утвер­ждала, что офицерское общество его вымуштрует и отпо­лирует. Иль не фо па плёре, мон гарсон. Тон пэр э вив. Жан круа. Нэ-с-па, Хусто?[65]

Еще один удар: Хусто знал французский. Мигэль знает по-французски два слова: «миль диабль» — «ты­сяча дьяволов». Но он сейчас ответит старой хры­човке!

— Миль диабль, донья Франсиска, — режет Ми­гэль.— Когда вы, наконец, перестанете пичкать нас сво­ими иностранными словечками? Все знают, что вы мо­жете безостановочно трещать на четырех языках.

Он сейчас крайне груб — Мигэль. Но выхода нет. Линарес заливается. Аида прячет улыбку. Тетка Фран­сиска краснеет и благодарит Хусто за высокую оценку ее познаниям.

Кажется, первый экзамен он выдержал. Что еще от­колет тетка?

— А я ведь приехала за тобой, Хусто, — продолжает донья Франсиска. — Поместью нужна мужская рука. Хозяйство разваливается. Мы прочли о тебе в газете...

Мигэль лихорадочно думает. Что ответить? Не уез­жать же ему из столицы!

— Как старший в семье и доверенное лицо отца, — небрежно замечает донья Франсиска, — ты мог бы, если дела задерживают тебя в столице, выдать мне папель сельядо[66] на управление поместьем.

 Вот сейчас Мигэль разделается с нею раз и навсегда.

— Донья Франсиска, — строго и внушительно говорит он. — Я бы просил вас не касаться этой щекотливой темы — наследства Орральде, — поместье ни на кого не будет переписано. Вы сегодня же покинете столицу и передадите мои распоряжения управляющему.

Полковник и Линарес обмениваются удивленными взглядами: мальчик на их глазах становится мужчиной; из него выйдет толк. Аида горда, что сидит рядом с таким мужественным и независимым человеком. Она кладет руку, усыпанную бриллиантами, на локоть мальчика, но Мигэль вежливо отстраняет ее и обращается к шефу полиции.

— Сеньор Линарес, я благодарю вас за доставленный сюрприз. — Гости хохочут, с нахлебниками здесь не це­ремонятся. — Но мой сюрприз будет для вас не менее ценным.

Бер Линарес, Леон и Мигэль проходят в кабинет, и здесь Мигэль делает свой ход конем:

— Я поклялся отомстить за отца, сеньоры, и я не те­ряю времени даром. Болтаясь по улицам, я подслушал разговор двух босяков и, кажется, смогу показать вам, откуда разлетаются по столице листовки.

— Ты шутишь, Хусто! — крякает Леон.

— Ты повезешь нас сейчас! — Линарес всматривается в мальчика: он не верит, его агенты ловки, но и те не нашли гнезда листовок. Впрочем, чего только не бывает на свете!

— Можно и сейчас, — соглашается Мигэль. — Не­сколько рекомендаций тетке, и я к вашим услугам, сень­оры полковники.

«И кто только научил меня так выражаться? — ду­мает Мигэль. — Я к вашим услугам, сеньоры полковни­ки... Прежде я брякнул бы проще: «Пошли, что ли, поми­доры лопать, пока они не треснут!»

Мигэль, держась от тетки на приличном расстоянии, просит срочно ему переслать крупную сумму и отправить рабочих на сплав леса. «Лес — наше богатство», — повто­ряет он чужие слова. Опекун прерывает их разговор.

— Линарес ждет в машине. Очередная неприятность. Если хочешь,— едем с нами.

Уже в машине, из разговора офицеров Мигэль по­нимает, что их сорвало с обеда. Президент, верный своей «освободительной» миссии, решил освободить гвате­мальцев не только от земли, но и от художественной литературы. Видимо, он решил, что книги могут стре­лять сильнее американских пушек. В городе Эскуинтла в тюрьму свозились сотни крестьян, у которых армасовцы обнаружили книги об истории страны, ее рабо­чем движении или даже обыкновенные буквари.[67] «Спи­ски Армаса», вылетающие из президентского дворца, как пробки из бутылок с шампанским, требовали изъ­ятия из библиотек и сожжения сотен книг и изданий.

Чудесные легенды и рассказы лучшего гватемальского писателя Мигэля Анхеля Астуриаса были обречены на замалчивание только потому, что Астуриас, писатель и дипломат, отказался признать новое правительство.

Стихи прекрасного гватемальского поэта Отто Рауля Лейбы, за которым охотились лучшие сыщики Армаса, подлежали уничтожению, — ведь поэт призывал любить гватемальскую землю, которой Армас торговал оптом и в розницу.

Роман французского свободолюбца Виктора Гюго «Отверженные» призывал к борьбе с тиранией и тоже был причислен Армасом к топливным ресурсам.

Армасовцы, подобно саранче, налетали на книжные киоски и магазины, библиотеки и склады, выволакивали плоды человеческого гения, громоздили их в кучи и, как в худшие времена гитлеровской Германии, устраивали костры.

Площади пылали.

Но не это беспокоило офицеров. Случилось непред­виденное. Когда была разграблена крупнейшая библио­тека города и сотни людей, сбившись в страшном оцепе­нении на маленькой площади, наблюдали, как длинные языки пламени подползают к книгам и журналам, — на белокаменной стене дома, выходящего на площадь, на­чалась демонстрация фильма.

1933 год. Гитлеровцы устраивают костры из книг. Горят труды Карла Маркса, стихи Генриха Гейне, рома­ны Лиона Фейхтвангера. А коричневые призраки со сва­стикой продолжают бегать между кострами, приготав­ливая новые штабеля топлива. Разве не то же самое происходит нынче здесь, на американском  континенте, после второй мировой войны и разгрома фашизма, в стране, которая, по заверению мистера Даллеса, становится «витриной западной демократии»!

Армасовцы забегали, как неистовые. Они с удоволь­ствием взорвали бы экран, но экрана, как такового, не было: была стена дома, а дом принадлежал иностран­ному посольству; они с готовностью взорвали бы проек­тор, но он находился на крыше здания, и подступы к чер­дачному окошку были заминированы.

А зрители все прибывали и прибывали. Вот уже ста­рые немецкие кадры сменились американскими: план­таторы южных штатов линчуют негров, которые потяну­лись к образованию. Хроника подступала все ближе и ближе к границам Гватемалы.

Толпа стояла притихшая, серьезная, гневная.

— Почему вы не обстреляете аппаратную? — закри­чал прибывший Линарес.

— Шеф, мины могут разнести здание, — отрапорто­вал агент.

— Где минеры?

— Они приступили к работе.

— Дубины! Ослы! Ротозеи! Если через четверть часа это безобразие не прекратится, я загоню вас всех в конц­лагерь.

Киноаппарат действовал отлично, но безобразие пре­кратилось: армасовцы погасили костры и свернули свою книжную деятельность. Громкий смех толпы, который был страшнее выстрелов, сопровождал паническое бег­ство факельщиков.

История уступила место современности. Глубокое «Ах!» разнеслось над толпой. Люди увидели крестьянина, прижимающего ком земли к губам. Затем с балкона пре­зидентского дворца замахал Кастильо Армас.

А потом пошли в наступление рисунки Рины Мартинес. Армас получает чек от Ла Фрутера. Армас пересе­кает границу верхом на американском после. Армас раз­резает, как пирог, землю республики, подавая иностран­ным компаниям самые пышные куски. Армас гоняется за студентами верхом на «военном руководстве курсов Генштаба в Канзасе». Армас в женском чепце, из-за спины архиепископа, стреляет в армию. Армас посылает воздушные поцелуи разогнанным парламентариям.

— А весело было сегодня в столице, — сказал сеньор Малина, обращаясь к Хосе Паса.

Он не знал, что на другом конце площади эти же са­мые слова язвительно произнес сидящий в машине шеф полиции.

— Едем к твоим листовкам, Хусто, — предложил он.

Киоск, в котором действительно нашлись листовки и не было людей, уже не мог обрадовать.

— Ты молодец, Хусто, — сказал Линарес. — Мы оста­вим здесь все как есть. Может быть, птички и прилетят.

Он подал шоферу знак трогаться и, обернувшись к мальчику, повторил:

— Мы с тобой поймаем Кондора, Хусто. Ты успел сегодня больше, чем все мои агенты, вместе взятые. От­ныне ты будешь значиться у меня под первым номером.

И он хрипло рассмеялся.

А только несколько дней назад шеф полиции послал своего агента на лесные выработки узнать, что там стряслось с Хусто Орральде!


21. КАРНАВАЛ НАЧИНАЕТСЯ

Капитан Фернандо Дуке еще раз встретился с Карлосом Вельесером. Они спорили долго и горячо, и часто капитан повторял:

— Мне кажется, нам не очень по дороге. Хочу лишь восстановить престиж армии.

Прощаясь, Вельесер сказал:

— Если еще раз хотите убедиться в лицемерии Ар­маса, поезжайте в Чикимула или Сакапа.

Два эти городка, пограничные с Гондурасом, служили интервентам опорными базами. Пообещав распустить свои наемные войска, президент на следующий же день по­слал в эти пункты прямо противоположный приказ: роспуск «отрядов освобождения» приостановить. Под­польщикам удалось перехватить депешу, но в армии о ней пока не знали. Капитан Дуке раздумывал, как отне­стись к совету своего собеседника, но, по случайному совпадению, его вызвал к себе заместитель начальника штаба, старый друг отца, запер дверь кабинета на ключ и, убедившись, что их не могут подслушать, с горечью сказал:

— Мальчик мой, мы оказались в дураках. Дон Кастильо продолжает разбойничать, а пятно ложится на армию Нами прикрываются все его сделки с американ­цами. Недавно он подписал декрет о смертной казни за «коммунистический саботаж» и предложил мне, старому гватемальскому офицеру, послать взвод солдат в желез­нодорожные мастерские... усмирить забастовщиков.

— И вы согласились?

Штабист усмехнулся:

— Да. Но я сказал, что мне нужно много времени, пока мои солдаты поймут, в кого им надо стрелять. Он понял намек и ответил... Знаете, Дуке, его ответ тоже содержал угрозу: «Не забывайте, полковник Пинеда, у меня пока есть и свои солдаты. Им много времени не нужно». Словом, я не убежден, что завтра он не возь­мется за нас. Мальчик мой, я хочу, чтобы вы побывали в Сакапа и Чикимула. Распущены ли его банды? Не го­товится ли нам удар в спину?

— Хорошо, мой полковник, — согласился Дуке. — Я поеду туда. Будет ли у меня официальная командировка или потребуется заменить мундир штатским платьем?

— Вы проинспектируете наши гарнизоны, — полков­ник Пинеда замялся. — Разумеется, долг армии — ограж­дать население от бесчинства...

Фернандо улыбнулся, и рубец на его лице обозна­чился резче.

Так капитан Фернандо Дуке оказался в поезде, кото­рый следовал из Гватемалы в Сакапа. Маленькие вагон­чики, дробно отстукивая стремительный марш, промча­лись сквозь дыры в горах. В купе проник въедливый запах серы: где-то внизу изливались «агуас калиентес» — горячие сернистые воды, к которым приезжают лечиться жители столицы. Дорога шла острыми зигза­гами: страшная крутизна пьянила, отвесные стены гор, казалось, грозили сплющить крошечный состав.

— Гватемала знает все, — раздался бархатный голос по соседству с капитаном. — Извержения вулканов, зем­летрясения, обвалы. Она не знает одного — покоя.

Фернандо слышал этот голос и прежде. Он мог при­надлежать только его лицейскому приятелю Ривере. Правда, в этом изящном, невозмутимом человеке с острым лицом и холодным, изучающим взглядом труд­но узнать веселого, шумного, остроумного лицеиста, каким был Ривера. Конечно, что-то осталось от его преж­него лицейского товарища: глаза со смешинкой, уменье быстро менять выражение лица, легкие, порывистые дви­жения плеч, которые словно отдавали приказания по­движным, гибким рукам. Рядом с Риверой сидел юноша, по облику студент.

— Ты не желаешь узнавать старых друзей, дон Ри­вера? — наконец спросил капитан. — Или я обознался?

Ривера столь же невозмутимо перевел взгляд на ка­питана и, не выражая ни радости, ни неудовольствия, ответил:

— Сейчас не все признаются в былой дружбе дон Фернандо. В особенности люди с блестящим положением.

Фернандо улыбнулся:

— Значит, у тебя блестящее положение? Поделись им со мною, Ривера. Дон Кастильо не очень-то жалует мое семейство монаршими милостями.

— Да, я слышал о твоем горе, — участливо заметил Ривера. — Я не умею утешать, но вспомнились мне слова одного лесоруба: раненая саподилья исходит слезами, раненый человек мужает.

Фернандо кивнул.

Решив переменить тему разговора, он мягко заметил:

— Ты жил среди лесорубов?

— Да, пришлось, — коротко ответил Ривера.

Как рассказать этому человеку, который в былые времена считался его приятелем, сколько нужды и горя повидал за свои сорок лет Ривера, каким тяжелым, изви­листым путем прошел он от лицея к лагерю подпольщи­ков? Разве испытал капитан чувство голода, которое бро­сало Риверу, сына простого ремонтника, в поисках случайных заработков на кофейные плантации, лесные делянки, портовые разгрузочные площадки? А однажды он даже нанялся в гиды и водил туристов по развалинам старинной столицы Антигуа. Как поведать, что арма­совцы замучали его мать? Как объяснить, почему «бле­стящее положение» подпольщика, члена Трудовой пар­тии, объявленной вне закона, преследуемой, гонимой, но сражающейся, устраивает Риверу?

Может быть, Фернандо понял все это и сам. Может быть, смертельная усталость, которую он на какое-то мгновенье почувствовал во взгляде Риверы, приоткрыла ему страничку жизни лицейского приятеля.

—  Ты скрываешься? — тихо спросил Фернандо.

Между ним и Риверой быстро встал юноша с привет­ливым круглым лицом.

— Не перейти ли вам в другое купе, мой капитан? — вежливо спросил он. — Сейчас здесь начнется заседание астрономического общества по изучению движения судов в каналах Марса, и вам эта тема вряд ли будет интересна.

— Успокойтесь, Донато, — мягко заметил Ривера. — Капитан честный человек и не имеет дурных намерений.

— Скажи своему юному другу, — сказал Фернан­до, — что своей вспышкой он уже ответил на мой вопрос. Я еду в Сакапа. Если могу быть тебе полезным...

— Очень, — быстро принял его предложение Риве­ра. — Проведи нас мимо вокзальной охраны.

Когда состав подошел к Сакапа, сотни индейских се­мей поднялись с платформ, где они сидели в ожидании поезда, и ринулись к вагонам. Что-то кричали провод­ники, гортанно перекликались женщины, пищали и смея­лись дети. Армасовцы, дежурившие на вокзале, начали обходить вагоны. Фернандо Дуке отдал короткий приказ сопровождающим его солдатам, и те освободили узкий проход в толпе, по которому капитан вывел своих спут­ников с платформы.

У билетной кассы к ним подкатилась продавщица сладкого рисового молока, которое подобно лимонаду искрилось и пенилось в больших глиняных горшках, за­хватила щипцами несколько кубиков льда и бросила их в напиток.

— Молочный рефреско на льду — что может быть лучше, сеньоры, в знойный день?

К Ривере подошел сержант полиции; Фернандо власт­но крикнул:

— Этот сеньор со мною, сержант, не утруждайте себя проверкой!

Они простились у первых домов городка.

Ривера и Донато медленно, словно прогуливаясь, двигались по узким переулкам Сакапа. Солнечные лучи играли между ярко-красными стенами домов. Теплый послеполуденный свет залил Сакапа, наполнял лаской, покоем. И казалось, так должно быть при этом жарком свете: люди, отдыхающие на пороге, полулежащие на подвесных матах у дверей, играющие в кости прямо по­среди улицы на низеньких пузатых бочонках. И казалось, не должно быть тревог и забот в этом тихом, запрятанном в горах местечке.

Но двое приезжих знали, что Сакапа не спит, не дре­млет, не убаюкан солнцем и вином. И, думая о хитроватых и веселых жителях города, они про себя улыба­лись.

Пивовар Чокано встретил Риверу и Донато вопросом:

— Когда мы можем начать?

— Хоть завтра, — ответил Ривера. — Армасовцы во­рвались в Гватемалу через Сакапа, пусть Сакапа же и заявит им о своих чувствах.

— Мы готовы к карнавалу и сегодня. — Пивовар ши­роко улыбался. — А я уж думал, что сеньор Молина забыл про нас. Да, скажи мне. Почему вчера было рано, а завтра можно? Разве завтра армасовцы будут добрее?

— Завтра они будут злее, — вкрадчиво ответил Ри­вера. — Завтра они будут метаться, как игуаны в сетях. Я думаю, что эти сети расставляют сейчас им люди в ко­фейной зоне, в столице и еще кое-где.

Чокано провел приезжих в маленький садик и подвел к густому кустарнику, раздвинул куст и предупредил:

— Не скатитесь в яму: внизу — дверца.

Они оказались в цокольном помещении дома; прошли мимо чанов, пахнущих пивом, отворили другую дверь и увидели смугло-черного, белозубого мальчишку, который лежал на топчане и что-то рассказывал обступившим его женщинам.

Завидев вошедших, Нарахно смолк и выжидательно посмотрел на Чокано: Риверу и Донато он не знал. По знаку пивовара, женщины вышли.

— Эти люди от сеньора Молина, — пояснил Чокано.

— Ягуар залез ногой в капкан, — ответил сказкой верный себе Наранхо. — Залез и взмолился: «Охотник, я не хищник, я птица; злой чародей оплел меня шкурой ягуара. Выпусти меня, охотник». «Будь по-твоему,— засмеялся хитрый охотник, — взмахни одним крылом, и я развяжу второе».

Тайной владеет пеон

Наранхо лукаво прищурился:

— Если они от сеньора Молина, пусть взмахнут хоть одним крылом.

Ривера погладил мальчика по круглой голове и что-то шепнул ему со смехом. Наранхо оживился.

— Я так и говорил! — вскричал он. — За мной приедут! Не то я и сам сбежал бы от сеньора Чокано: он мне носа высунуть не позволял.

Ривера его остановил:

— Ты уедешь с нами. Но раньше расскажи все, что знаешь и по­мнишь о Барильясах. Донато при­ехал за этим.

Наранхо со злостью сказал:

— Бешеные люди. Враги. Ста­рик бил свинцовой плеткой, молодой напустил на команданте солдат.

— Мальчик, — строго  сказал Донато. — Мне важно каждое слово. Что они говорили об Адальберто?

— Я не очень понял, — признался Наранхо. — Моло­дой Барильяс кричал в трубку: «От Адальберто люди приехали. Вышлите наряд».

Ривера и Донато долго молчали.

— Мало, — сказал Донато. — Очень мало он кричал в трубку. Адальберто мог не знать, что его старший бра­тец связан с армасовцами. Если вы позволите, товарищ, я сам встречусь с братцем Барильясом.

— Хорошо, — Ривера кивнул. — Лучше вне их дома. И лучше, если это произойдет, когда карнавал начнется.

Нет карнавалов разудалистее сакапанских. Нет масок более ярких и чудовищно страшных, чем те, что гвате­мальцы готовят для своих карнавалов. Из окна домика Чокано Наранхо видел прохожих, которые держали в ру­ках картонные и восковые маски рогатых быков, лошадей, кондоров; он видел маски ли­хих наездников, и хохочущих клоу­нов, пикадоров и матодоров, древ­них индейских вождей и средневеко­вых испанских завоевателей. А чья это постная рожа, вытянутая книзу, болтается на оглобле? О, Наранхо видел лицо этого человека в каком-то журнале, который занес к ним в  ранчо  болтливый  сосед  Эбро. Сеньор американский посол, я вас узнал; только почему вы на оглоб­ле? Маска солдата; белый крест на черной накидке — и вас видел, сень­ор интервент, когда вы сгружались на берег в моем порту. Интервент! Да что же это будет за карнавал?

Тайной владеет пеон

Наранхо не подозревал, что с таким же вопросом обратится к алькальду Сакапа группа армасовских офицеров.

— Нам не нравится то, что про­исходит здесь, — заявил старший из них. — Армия    возражает    против карнавала.

Алькальд развел руками. Фернандо Дуке невозму­тимо смотрел в окно, но молчал.

— Карнавалы — наша традиция. — мягко сказал аль­кальд, — не стоит лишним запретом раздражать город.

— Возможны столкновения, — с угрозой пообещал офицер.

Капитан Дуке стремительно обернулся.

— Армия, — резко сказал он, — настоящая армия будет стоять на страже порядка.

Тайной владеет пеон

Когда офицеры, бранясь и жестикулируя, вышли от алькальда, один из них, молодой Барильяс, зло бросил:

— Красной краски мы им на карнавале не пожалеем.

Армасовец просчитался. Но последуем за ним. У ка­бачка «Пивная кружка» его остановил Донато и робко попросил уделить ему минуту внимания. Барильяс хотел отмахнуться, но неизвестный сказал, что он от Адаль­берто, и Барильяс вошел с ним в кабачок. Их заслонила от посторонних глаз шумная компания, и трудно было догадаться, что она подсела намеренно.

Тайной владеет пеон

Донато начал с того, что он близкий друг Адальберто и имеет поручение к сеньору офицеру. Адальберто сейчас трудно, товарищи ему не дове­ряют, суд чести отстранил его от студенческих сходок и посадил под домашний арест.

— Дурачина! — лениво отозвал­ся Барильяс. — Пусть приезжает сюда, здесь он будет в безопасности.

Донато возразил: Адальберто хочет учиться. Кроме того, он лю­бит одну из студенток и вряд ли захочет с нею расстаться.

— Черта с два! — расхохотался офицер. — Рина нуж­на была, чтобы втереться в доверие...

Он понял, что сболтнул лишнее, и неуклюже попра­вился:

— Рина или Лина, не знаю, как кличут даму его сердца. А вообще-то у нас с братцем мало общего, и я не знаю, зачем он вас прислал. Да и от него ли вы, сеньор студент?

Своим вопросом офицер сам пришел ему на помощь.

Донато нащупал в кармане конверт с вложенным ле­пестком розы: Наранхо говорил, что Барильясы полу­чают от своего студента такие весточки.

Донато сказал себе: «Мальчик боится, подросток ко­леблется, мужчина действует» — и выбросил на стол ла­донь с конвертом. Увидев лепесток, офицер даже не дрогнул. Залпом осушив кружку, он потянулся за сига­ретой. «Я просчитался», — подумал Донато.

— Послушайте, — небрежно заметил офицер, — мо­жет быть, вам остановиться негде?

— Мне-то есть где, — пробормотал Донато, стараясь скрыть волнение. — Но к вам придет один парень. Между восемью и девятью вечера. Адальберто просил, чтобы его приняли как полагается....

Лицо Барильяса прояснилось, но секундой позже стало напряженным, слегка нахмуренным.

— Вы лопочете непонятное, — наконец отозвал­ся он.

Донато увидел, что взгляд офицера подозрителен, а нотки доверия, зазвучавшие было в его голосе, усту­пили место прежнему надменному тону. «В чем-то я ошибся, — встревожился Донато и тут же приказал себе, — ищи. Что я попросил? Принять парня как пола­гается... Каждый волен это понимать по-своему. Один предложит чашку кофе, другой вызовет полицию... Почтальона раздражали лепестки. А они нагрянули в те самые дни, когда ожидался товарищ с Севера. Объяви­лись лепестки — и Барильясы погнались за Наранхо. Я выложил ему лепесток и предложил очередную жертву. Чем он недоволен?»

— Видимо, вы неверно меня поняли, — быстро сказал Донато, ожидая, что офицер объяснится. — Адальберто считает, что вы его можете выручить.

Молодой Барильяс бросил мелочь на стол и собирался уйти, но последние слова Донато его задержали.

— Я так и понял, что братцу нужна помощь. — Он помедлил. — Мы умеем принимать его друзей. Что это даст?

«Наконец-то, — Донато облегченно вздохнул. — Тебе хочется сцапать очередного визитера и при этом понять, как это отведет подозрения от Адальберто. Сейчас я тебе преподнесу конфетку!»

— Не знаю, — беспечно заметил он вслух. — Краем уха я слышал, что парня прислали навести справки об Адальберто.

Барильяс кивнул и разгладил лепесток.

— Любопытно, — небрежно заметил Барильяс, играя лепестком, — что особенного мог узнать этот сеньор.

— Я, право, в стороне от этого дела, — уже более уверенно ответил Донато. — Но парень подпоил какого-то сеньора из казарм, и тот что-то выболтал.

— Так, — отозвался офицер. — Что ж, если студен­тик так просит... Старик привязан к младшему. — Впер­вые за весь вечер он улыбнулся. — Надеюсь, что ваш парень доставит в столицу отличные сведения.

Хлопнув Донато по плечу, он вышел. Шум за соседним столиком прекратился. Чокано, не оборачиваясь, спросил:

— Клюнуло?

— Дважды, — коротко ответил Донато, — Нужно, чтобы в третий раз клюнуло.

Как поступить дальше, — обсуждали втроем: До­нато, Ривера и Чокано.

— Если бы удостовериться, — задумчиво сказал До­нато, — что лепесток — сигнал для задержки очередного визитера!

— Тогда послушайте Чокано, — распалился пиво­вар. — Одному человеку все равно нужно уносить отсюда ноги: попал на прицел к армасовцам. Да вы его виде­ли — Новено. Он и сходит к Барильясам. А что он будет целехонек, — это уже дело Чокано.

В восемь вечера, когда горы щедро укутали Сакапа в фиолетовые сумерки, в калитку к Барильясам посту­чался Новено. В модно одетом юноше трудно было при­знать разносчика пива. Новено провели в дом и предло­жили ужин. Старик в пестром халате не спускал с него глаз; молодой Барильяс, напротив, в своей обычной полу­лежачей позе, казалось, углубился в книгу. От ужина гость отказался и попросил разрешения кое о чем рас­спросить родных Адальберто.

— Спрашивайте, — сладко пропел старик, — у нас нет секретов от приятелей сына.

— Адальберто обеспокоен, — небрежно заметил Но­вено. — Друзья спрашивают, не случилось ли какой беды в семье.

— У нас сгорел флигелек, — проказы сорванцов. Дру­гой беды нет. Уж не влюблен ли наш мальчик?

— Все студенты по очереди влюбляются, — засмеял­ся Новено. — Послушайте, а он не писал, что хочет вер­нуться?

Ответил молодой Барильяс, и довольно бесцере­монно:

— Нет. Он вообще не пишет. Между прочим, в эту nopу мы ложимся спать. Вам приготовить койку?

Новено замахал рукой.

— Да нет же. У меня есть где заночевать. Кажется, ночь темная — можно двигаться.

— В таком случае я вызову машину.

Молодой Барильяс с легкостью дикой кошки спрыг­нул с тахты и подбежал к телефону.

— Шестой, — он прикрыл трубку и пояснил. — Звоню в гараж.

— Шестой не гараж, а казарма армасовцев, — зевнул Новено и поднялся.

Телефонистка ответила, что шестой не отвечает. Ба­рильяс бросил трубку и сделал шаг в сторону Новено.

— Не подходи! — предупредил Новено. — У калитки толпа наших. На этот раз они сожгут дом со всеми потрохами.

— Папа мио, назад! — прикрикнул офицер на ста­рика, занесшего свою плетку над головой Новено; он откинул с окна штору, прислушался и заметил: — Друзья Адальберто — наши друзья.

— Всегда будем рады, — поклонился старик, пряча плетку за спину, — мальчик так трогательно пишет обо всех вас...

— А этот сеньор уверял, что брат вовсе не пишет.

И Новено вышел.

— Почему ты дал ему уйти? — зашипел старик.

— Я не хочу, чтобы меня разорвали на части. Нас перехитрили.

Неподалеку от калитки Новено дожидались това­рищи.

— Ух, — вздохнул Новено, — самая страшная минута была, когда он снял трубку.

— Чудак, телефонистка была предупреждена, — объяснил Чокано. — Не выйди ты через пять минут, через десять мы ворвались бы в дом.

Донато сразу же собрался в обратный путь.

— Сделайте все, — напутствует Ривера, — чтобы Адальберто вынужден был уехать из столицы. Дайте ему понять, что один донос — и вы покончите с ним. Внушите ему это крепко. Донато, речь идет о жизни десятков людей.

— Я понимаю. Мы убьем его.

— Нет, Донато. Вот этого вы не сделаете. Подполь­щики не убийцы. Адальберто еще молод. Попытайтесь заставить его понять всю мерзость своего предательства, сообщите о нем во все учебные заведения Гватемалы. И пусть уберется. Пока этого будет достаточно. По­езжайте.

Ночь. Багровая луна медленно пропечатывается меж­ду двумя горными пиками — словно могучая рука зажи­гает красный фонарь над городом. В ответ тысячи ма­леньких фонариков вспыхивают на узких улицах Са­капа. Пивовары, мукомолы, скотоводы, гончары высы­пают из домов. Первая карнавальная ночь — кто может ее пропустить? Наранхо наблюдает из окна домика Чо­кано за оживленными, смеющимися, говорливыми, пою­щими толпами людей. Море масок и море шуток.

— Зачем они несут с собой ружья? — удивляется На­ранхо.

Чокано тоже достает из-под половицы ружье и впол­голоса объясняет:

— Наши юноши любят веселые битвы, парень. А се­годня битва будет особая. Новено хочет свести с ними счеты.

— С кем, дядюшка Чокано?

— С босяками из Гондураса, — ворчливо отвечает Чокано. — Я думал, ты быстрее сообразишь.

— Можно мне с вами?

— Нельзя. Приезжий товарищ не велел тебя выпускать. А на крышу полезай, если нога зажила. Оттуда все увидишь, как в театре.

И Наранхо увидел. Из старых казарм выпрыгивали солдаты и офицеры армасовской армии — выпрыгивали из окон, обезумевшие, растерянные, в одном нижнем белье, и бежали без оглядки по широкому бетонирован­ному шоссе в сторону границы. Некоторые отстрелива­лись, но продолжали бежать. А грозная неумолимая толпа преследовала их с ружьями и добивала песней. И песня действительно заглушала стрельбу. Все в ней было просто и ясно:


Сакапа чужеземцам не зацапать:

Не фрукт — никак не бросишь на весы.

Беги, освободитель, из Сакапа

И грязь свою подальше уноси!


Ах, как хотел бы Наранхо быть с теми, кто гнал в эту минуту армасовцев по освещенному луной шоссе! Наце­пить на себя маску и гнать прочь эту свору, отнявшую у него деда! Гнать и петь песню. Наранхо любит песни. Много их знает кариб, но такой смелой и сильной он еще не слышал...


Не фрукт — никак не бросишь на весы...


А когда армасовцев выгнали из города, на площадях начались настоящие карнавальные битвы. Ведь та была ненастоящей. Юноши и девушки обливали друг друга водою из ведер, ряженые обсыпали жителей мукою из мешков: она заменяла сакапанцам конфетти и, падая на землю, походила на снег, которого была лишена жаркая Сакапа.

Из городской тюрьмы молодые крестьяне выводили приговоренных армасовцами к смерти.

Витрины магазинов с портретами президента Армаса заклеивались призывами к борьбе против тирании.

Склад оружия интервентов был растащен в полчаса, винтовки, пулеметы, гранаты поплыли в горы.

— Я хочу быть с ними! — воскликнул Наранхо.

— Ты и сейчас с ними, — мягко произнес Ривера.

Он бесшумно взобрался на крышу и стоял рядом с мальчиком, всматриваясь в город, освещенный луною, фонарями, выстрелами и высветленный огромными бе­лыми, обсыпанными мукой квадратами площадей.

— Как вы думаете, сеньор, армасовцы вернутся об­ратно? — с беспокойством спросил Наранхо.

— Конечно, вернутся. — В голосе Риверо Наранхо даже почувствовалось легкое удивление. — Награбят кое-где верхнюю одежонку, а кое-где выпросят пушечки и вернутся. Но они будут вести себя на полтона тише. Вот что важно. Они не забудут, как в ночных рубашках сверкали пятками! — Он улыбнулся. — А теперь будем выбираться из Сакапа.

Их провожал тот же Дуке. Казалось, он помолодел на десяток лет. Глаза его щурились, пряча смех, губы раздвигались в улыбке; он прищелкивал пальцами и, если бы мог, притопнул ногой.

— Как славно они бежали, — начал он, увидев Ри­веру. — Мой шеф будет в восторге. Я понял, как Армас держит слово. Они готовились перебраться в столицу. Дон Кастильо боится уже и армии, и гвардии. Я с ва­ми. Ты мне веришь, Ривера?

— За последнее время я привык не очень верить сло­вам, Фернандо. — Лицо Риверы сузилось: наверное, он подумал о предателях, пробравшихся в сердце пар­тии. — Но я верю делам. Ты держался с нами, и наша лицейская дружба не стерта временем.

— Где я могу найти тебя? — живо спросил капитан. Поезд тронулся, и он шел рядом с вагоном.

— Иди в этом же направлении, — весело крикнул Ривера, — и попадешь ко мне. Не волнуйся — мы встре­тимся.

Капитан откозырял.

Наранхо тихонько дотронулся до рукава Риверы и по­казал на молодого пастуха: взобравшись на крону ман­гового дерева, он ловко подсекал плоды, которые издали походили на елочные игрушки, и сбрасывал их вниз смеющимся девушкам, а они освещали его маленькими фонариками.

— Сеньор Карлос хотел, чтобы Хосе и я долго-долго отдыхали вот так, — засмеялся Наранхо.

— Ну, эти-то ребята только что крепко поработа­ли, — живо откликнулся Ривера. — Они заслужили кар­навальные игры. А тебе работа еще предстоит, Наранхо. Давай договариваться...

Работа началась, как только Наранхо сошел с поезда. Ривера зашел с ним в лавку готового платья, и через полчаса отсюда вышел другой мальчишка: поблекшая блуза и истрепанные штаны остались у владельца, а на их место сели желтая куртка и аккуратные парусиновые брюки; в руках у Наранхо, невесть откуда, появилась маленькая, сплетенная из волокна агавы корзинка, ка­кую обычно привозят с севера. Он уверенно сел в авто­бус, заплатил за проезд и добрался до окраины столи­цы. Подошел к одиноко стоящему белому, слепленно­му из глины домику, открыл дверь и наткнулся на сол­дата.

— Тебе что? — прикрикнул солдат.

— А тебе что у нас дома понадобилось? — дерзко возразил Наранхо.

— Ты, выходит, старший сын сеньоры? — миролюбиво заметил сержант, — Подожди, я ее кликну.

Но высокая и толстая карибка уже распахнула дверь справа — Наранхо успел заметить и левую дверь, что вела из прихожей, — распахнула и весело закричала:

— Вот сейчас я надаю тебе оплеух, мой черноглазый! Ты почему это опоздал на неделю?

— Мама Мэри, — заохал Наранхо, — меня дед задер­жал. Я хотел приехать раньше. Вот тебе подарки, мама Мэри, а мне дай поесть. Удав заспорил с обезьяной, кто дольше без еды обойдется. Заглотнул удав обезьяну и заворчал: «Так ты и не узнаешь, что я месяц и два могу не есть». Дай побыстрее поесть, мама Мэри, а то сеньор солдат тоже не узнает, сколько я в силах го­лодать.

Солдат хмыкнул.

— Иди сюда, мой черноглазый, — заголосила кариб­ка, втаскивая Наранхо в комнату, — вот тебе пирожки с луком, а вот тебе тыквенная каша.

Она захлопнула дверь и с любопытством осмотрела Наранхо.

— Мой годом помладше, — вполголоса сказала она и расхохоталась. — Его зовут Ческа, а для меня он черно­глазый. Запоминай!

— Не забуду, сеньора Мэри, — тихо ответил Наран­хо. — Спасибо вам.

— Господи, за что же мне спасибо? — удивилась ка­рибка. — Ты рискуешь шеей, тебе и спасибо.

Она показала Наранхо на пустую койку и улыбну­лась.

— У старого Наранхо смелый внук. Я только из-за него и согласилась тебя впустить. У тебя есть месяц, мой черноглазый; через месяц ищи себе отель побога­че и подальше. Да смотри, не впутайте меня в свои секреты. У меня двое таких, как ты, а мужа сгноили в ссылке.

В дверь постучали.

— Можно, можно! — крикнула Мэри. — Живо в по­стель, тебе я говорю, мой черноглазый! Живо, иначе за­качу оплеуху.

На пороге стоял Чиклерос.

Не глядя на мальчика, он вежливо спросил:

— Сеньора, у меня кончились спички. Вы не ссудите меня коробкой?

— Нет у меня спичек, — насупилась Мэри. — Все вышли.

— Тогда извините, сеньора.

Он улыбнулся Наранхо:

— С приездом, Ческа. Заходи в гости, если заскучаешь. — И вышел, аккуратно прикрыв дверь.

— Не ходи к этим дьяволам! — грозно сказала Мэри. — Я их всех в море бы утопила.

— Старый рыбак выбросил в море гнилую рыбу, — ответил Наранхо, — а море выплеснуло ее обратно. «Я тоже хочу быть чистым», — зарокотало море.

— Ого, ты знаешь сказки, — смягчилась хозяйка. — Но больше всех их знал твой дед. Стой, ты куда?

— Я иду в гости к этим дьяволам, сеньора, — ответил Наранхо. — Вы же слышали? Я получил приглашение в гости.


22. БОЙ БЫКОВ

Весть о событиях в Сакапа докатилась до Кастильо Армаса той же ночью. В президентском дворце состоя­лось несколько совещаний. Чако предложил перебросить в помощь сакапанским «отрядам освобождения» эми­грантов, окопавшихся в Чикимула. Бер Линарес с кислой миной заметил, что эти умеют улепетывать с такой же скоростью.

Решение о посылке войск в Сакапа пришлось отло­жить еще и потому, что назавтра в столице ожидалось большое представление — бой быков, на который Армас пригласил дипломатический корпус. Традиционное зре­лище, издавна любимое гватемальцами и привлекающее на огромный стадион Пласа де Торо едва ли не половину столицы, должно было, по мысли Армаса, показать дип­ломатам, что в стране царит спокойствие. Все силы ар­мии и полиции были брошены на лучшую организацию праздника: соотечественники не пользовались у Армаса большим доверием.

Однако город с энтузиазмом готовился к своей люби­мой корридо. Этим словом здесь обозначают наиболее ожесточенный и рискованный поединок человека с ис­ступленным быком. Когда гватемальцам говорили, что корридо подвергает человека смертельной опасности и это жестоко, они отвечали: «История наша тоже жесто­кая». Когда приезжие импрессарио предлагали им чрез­мерно осторожного тореро, они смеялись: «Чужаки на нашу землю приходят с пушками, а вы хотите, чтобы мы учили наших юношей игрушечному бою».

Корридо ждала вся столица.

Андрес после большого разговора с Карлосом собрал студенческий комитет и предложил товарищам «украсить путь дипломатам» к Пласа де Торо. Он достал пачку снимков — с риском для жизни их привезли испытанные бойцы партии из тюрем, концлагерей, судилищ: лилась кровь и истязались люди — это было документальное лицо армасовского режима.

— За сегодняшнюю ночь мы увеличим и размножим эти снимки, — сказал Андрес. — Работы хватит на всех. А вот эту девушку, — он задержал фото в руке, задум­чиво смотря в искаженное болью лицо Тересы, глаза ко­торой закрывала повязка, — эту девушку мы покажем всему стадиону. Вы хотели зрелища, сеньор президент, — получите же его.

Позднее он встретился с Риной Мартинес и вручил ей фотографию Тересы.

— Пусть и медицина, — шутливо и грустно сказал Андрес, — освидетельствует режим «освободителей». Твои врачи будут на стадионе?

— Они   придут, — ответила   Рина, — они   поставят диагноз точный и окончательный.

Молча они шли по ночному бульвару, вдыхая в себя острый запах магнолий и роз. Андрес незаметно посмотрел на Рину и сжал губы. Она перехватила его взгляд и невесело усмехнулась.

— Что, постарела Рина Мартинес?

Рина действительно изменилась после студенческого суда. Стала она молчаливее и суше; прежняя горяч­ность уступила место сдержанности, и только в глазах ее по-прежнему вспыхивали золотые искорки, которые так любил Андрес. Первый раз после того, как Рину вывели из состава комитета, они оказались наедине. Но что они могли сказать друг другу, если тень подо­зрения встала между ними!

— Ты проголосовал за мое исключение, — заметила Рина. — Значит ли это, что ты меньше мне доверяешь?

— Не стоит об этом, — Андрес огромным усилием заставил себя говорить спокойно. — Я верю тебе, как себе самому. А наказать тебя за горячность следовало. Впрочем, как и меня.

— Андрес, я хотела бы зайти к Адальберто.

— Вынужден запретить до возвращения Донато. Мы не разрешили Адальберто эти дни общаться с членами подпольной группы.

— Я должна с ним объясниться, — Рина запнулась. — Видишь ли, я замечала... Может быть, мне только ка­жется... Он относится ко мне не так, как к другим. Может быть, я смогла бы заставить его сказать правду.

— Правду привезет Донато, — резче, чем это нужно было, возразил Андрес. — Если она окажется в пользу Адальберто, мы начнем проверять твои знакомства. Мы вынуждены будем это сделать. — Он сказал это, при­стально смотря на Рину, и краска волнения залила его лицо. — Вот почему тебе лучше не беседовать сейчас с Адальберто.

— Я встретила его у столовой, — тихо сказала Ри­на. — Он смотрел на меня очень странно, с какой-то мольбой. Подошел и шепнул: «Рина, я хочу, как и пре­жде, работать с тобой, со всеми вами...»

— Он нарушил запрет, — холодно сказал Андрес. — Ему было запрещено вступать в беседы с членами под­польной группы. Лучше не говори мне о нем.

Они снова зашагали молча.

— Ты странный человек, Андрес, — неожиданно ска­зала Рина. — Иногда я чувствую твое дружеское участие, твое теплое отношение ко мне, а чаще ты замыкаешься в себе, как улитка, куда-то исчезаешь, и я не знаю, о ком ты думаешь, где витаешь; и тогда со мною идет не друг, а незнакомый человек, которого даже страшно попросить о чем-нибудь.

— О чем ты хочешь меня просить? — Андрес остано­вился и удивленная Рина тоже. — О том, чтобы я, как Адальберто, твердил о своих чувствах?

— Андрес, замолчи! — вспыхнула Рина. — Я не ду­мала, что ты способен на жестокость.

Андрес опустил голову; ему было трудно, очень труд­но. Но события надвигались суровые, и еще так много нужно было успеть до их наступления. Он печально улыбнулся и пожал руку Рине.

— До свидания, товарищ Мартинес. До свидания на стадионе.

— Я бы пожелала тебе спокойной ночи, — мягко ска­зала Рина, — но я знаю, что спокойной она у тебя не будет.

У многих людей эти часы были тревожны, и сеньор Молина не был исключением. Посетителей у него пере­бывало немало. Когда в окнах блеснул фиолетовый свет, возвещая о том, что солнце убегает за горы, сень­ор Молина вышел из дому и направился в цветочный магазин. Росита перебирала рассаду.

— У Роситы и ее подружек завтра будет большая ра­бота, — деловито заговорил Молина — Вельесер.

— Я знаю. И цветочницы уже знают. — Росита бы­стро подобрала Карлосу небольшой букет. — Возьмите. Если войдут посторонние...

— Фотографии раздадите с цветами. Побольше осторожности, и подальше от главной ложи. Там будет скопление полиции.

Росита заморгала глазами.

— В чем дело? — удивился Карлос. — Чем недоволь­на Росита?

— Ривера сказал другое, — ответила девочка. — Ри­вера сказал, что дипломаты должны тоже получить наши... цветы. А они сидят в главной ложе.

— Нужно придумать другой способ, чтобы доставить туда цветы.

— Другого способа нет, мой команданте, — тихо ска­зала Росита. — Но меня не тронут; я оставлю дипломатам фотографии только в одном букете — сеньоры по­делятся.

— Почему ты? Разве мало других смышленых цве­точниц?

— Мой команданте, у многих из них семьи и малень­кие дети. И потом, я самая быстрая.

Карлос нахмурился.

— Не знаю. Может быть, ты и права. А откуда ты взяла, что я команданте?

— Так вас называет Мигэль.

— Мигэль? — Карлос улыбнулся. — Мигэль скоро сюда заглянет... Передай... Нам хотелось бы знать все, что произойдет в главной ложе. Мы дадим отчет о кор­ридо в утренний выпуск. Ты должна будешь после корридо снова встретиться с Мигэлем. И вот почему маленькой Росите лучше не участвовать в свалке.

Девочка вскрикнула:

— Да как же я поведу своих цветочниц и спрячусь сама? Мой команданте, это невозможно.

— Вечно неразрешимая задача, — задумчиво сказал Карлос скорее себе, чем Росите. — Ты хочешь быть в гуще боя, а партия тебе велит остаться в живых для более важного дела. Слушай, Росита, я не хочу запре­щать тебе вход на Пласа де Торо, но ты должна после корридо принять отчет у Мигэля.

Карлос дважды прошел мимо адвокатской конторы, не решаясь сюда войти. Наконец коротким движением толкнул дверь и с порога осмотрел приемную. Ласаро не было.

— Сеньор адвокат сейчас вернется, — сказал один из посетителей, одетый в синий комбинезон. — Он у шефа. Но не советую к нему обращаться, если карман не туго набит. Здесь живодерня.

Какое-то подсознательное чувство заставило Карлоса отступить, но, закрывая дверь, он встретил расте­рянный взгляд выбежавшего в приемную Ласаро. Ла­саро сбежал за ним со ступенек.

— Сеньор, что случилось?

— Не привлекайте внимания прохожих, — резко ска­зал Карлос. — О коммунисте не должны говорить, как о живодере. Вы получили задание на завтра?

— А что предстоит завтра? Ривера заходил и тоже ничего не сказал.

Карлос отметил для себя это «тоже». Значит, и Ривере что-то не понравилось в поведении Ласаро. Но что? Что? Как это узнать? Ривера вернется только под утро. Ласаро должен был обеспечить типографию для печата­ния специального выпуска нелегальной газеты. Но по­чему смолчал Ривера?

— Возвращайтесь к себе, — твердо сказал Карлос. — Возможно, под утро вы понадобитесь. Я разыщу вас.

Неприятный осадок остался у Карлоса после этого разговора. Не был ли он излишне суров? Ласаро мно­гим рискует. И разве он не ссужает партию деньгами в трудные минуты! Мы не спрашивали, где он достает их, когда брали у него пятьдесят, сто, двести кецалей. За что же осуждать его сейчас? И все же услышать о своем товарище по партии, что он живодер... Почему смолчал Ривера?

Хосе принял у Карлоса шляпу, трость и сказал:

— Жильцы сверху приходили. Пять раз...

Габриэль был в комнате один.  Он ходил из угла в угол и тихонько насвистывал марш из оперы «Кармен», которым в Гватемале открывался бой быков. Руки его — тонкие, гибкие, мускулистые — стремительно вычерчи­вали в воздухе зигзаги; казалось, секунда — и они ото­рвутся от туловища и пустятся в пляс сами по себе.

— Нервничаешь? — спросил Карлос.

Габриэль беспечно улыбнулся.

— Мой старый друг, нервничают юнцы, которые впер­вые становятся в позицию против быка. Я же думаю.

— О чем? Разве у тебя не все готово?

— В таком деле наперед нельзя сказать, что все го­тово.

Карлос хлопнул его по плечу.

— Мы поможем тебе, Габриэль. Тебя вынесут, как победителя, а потом ты исчезнешь.

— А товарищи?

— И они будут укрыты.

— Но подозрение падет на тебя, сеньор Молина.

— Молина доказал уже свою «преданность», отдав им на заклание сына.

— Ну что ж... За представление я ручаюсь. Дипло­маты его запомнят.

— Ради одного этого мы не бросили бы свои лучшие силы в дело. Мы хотим, чтобы народ почувствовал себя сильнее банды предателей.

Габриэль сделал легкий выпад, рукой рассекая воз­дух.

— Я колю без промаха, — сказал он, — но ты, Карлос Вельесер, колешь глубже.

Вошел Роб. Вид у него был измученный, бисеринки пота выступили на большом, добродушном лице.

— Хорошо, что ты здесь, — сказал он Карлосу. — Я нигде не мог разыскать Грегорио Кинтана. Его люди могут запоздать.

— Кинтана готовит удар из кофейной зоны, — быстро ответил Карлос. — Он ездит по плантациям. Разве ты забыл это?

Большой, сильный негр в изнеможении повалился на стул. Глаза его закрывались. Он засыпал.

— Роб! — Карлос легонько потряс его. — Роб, про­снись! Кто оттеснит полицию от пикадоров и бандерильерос?[68]  Грегорио не будет, Роб.

Тореро крикнул:

— Да проснись же! Мои люди не будут драться. Их сцапают сразу за Пласа де Торо.

Слова «сцапают» и «Пласа де Торо» дошли до созна­ния Роба. Он приоткрыл глаза и устало улыбнулся.

— Пласа де Торо... Завтра там поработает моя бригада. Мусорщики и торговцы приедут на мулах, с по­возками. Мы их...

Он положил голову на стол и окончательно захрапел. Карлос и Габриэль перенесли его на кровать.

— Славный товарищ, — сказал Карлос. — А вообще вам пора проваливать отсюда, приятели. Три опасных жильца в одном доме высокочтимого антиквара, — он прищурился, — тяжелая нагрузка для старого больного сеньора Молина.

Габриэль засмеялся.

— Завтра, наконец, ты увидишь меня в работе.

— Завтра ты увидишь и меня в работе, — лукаво от­ветил Карлос.

Наступило долгожданное завтра. Тысячи жителей столицы готовились к праздничному зрелищу. У билет­ных касс разыгрывались сражения.

Женщины торопились прослушать воскресную молитву и успеть попасть на стадион. Любители боя быков запасались бумажными хлопушками для приветствия своих любимцев с Пласа де Торо.

Полковник Леон предложил Мигэлю билет, но маль­чик вежливо отказался.

— Благодарю, полковник, но меня уже пригласила сеньорита Линарес. Вместе с нею и ее отцом я буду в главной ложе.

— Ого, ты попадешь в президентскую свиту, — при­щелкнул языком полковник.

Он предоставил мальчику свою машину, и Мигэль за­ехал за своей новой знакомой. Аида Линарес уже ждала его и в легком спортивном костюме выбежала из подъезда.

— О, ты в своей машине? — восхищенно сказала она. — Папа поедет с нами. Он просил зайти к нему на минутку. Тебя одного.

Одного? Еще чего! Что ему нужно? Мигэль не хотел признаться самому себе, что боится Линареса, но почув­ствовал, что рубашка стала липкой. Молча прошел в ка­бинет и застал шефа полиции у телефона.

— Сядь, — кивнул Линарес. — Посмотри пока   эти снимки. Знакомые тебе лица, — не так ли?

Он быстро отдал в трубку распоряжение и повернул­ся к мальчику:

— Кого ты здесь узнал?

— Хромой Лоренсо, — насколько мог небрежно, на­чал Мигэль, пытаясь справиться с волнением. — Он здо­рово умел вынюхивать нужные нам сведения...

— Почему умел? — быстро атаковал его Линарес.

— Лесорубы его пристукнули.

— А это кто?

— Наш главный капатас.

«Дядя Карлос, что бы я сделал без вашей помощи? Эх, мальчишкам нечего соваться в переделку без таких, как вы, дядя Карлос!»

— Узнаёшь свой дом? — сыпал вопросами Линарес.

— Я жил в этой пристройке, сеньор. С холма были видны две делянки. Очень удобное место.

— Так, так. А теперь, скажи, почему мой человек, только что приехавший с выработок, уверяет, что от тебя могла остаться только тень.

— Человек не надул.

Мигэль закатал чесучовую штанину и показал Линаресу глубокий шрам: он получил его, прыгая со скалы в Пуэрто — опоздал на секунду,  волна отбежала, и он задел ногой об острый камень. Ничего, сойдет за удар топором.

— Скоты прошлись по мне топором. Я отлежался в кустах и поджег их бараки. Они думали, что со мной кончено. Пусть только вернется отец...

Линарес бросил снимки в корзину для бумаг.

— Не стоит вспоминать старое, Хусто. У меня тоже есть счет к этим босякам.

— Долго вы меня еще будете проверять? — дерзко спросил Мигэль.

— Заметил? — Линарес рассмеялся. — Видишь ли, дружок, дон Кастильо захотел тебя видеть рядом, а в од­ной ложе с президентом не всякому дано сидеть. Ну, кон­чим с этим. Я рад, что у моей девчонки появился такой приятель. Поспешим.

Уже сидя в машине, он добавил:

— Я рассказал президенту о складе листовок, и он был восхищен твоим нюхом. Еще одна такая победа — и Хусто Орральде получит орден Кецаля.

Мигэль решил, что сейчас самое время начать под­бираться к главному.

— У вас мало осведомителей, — дерзко сказал он. — Будь я на вашем месте, сеньор Линарес, на меня бы ра­ботал каждый телеграфный столб. Да я пробрался бы в самое их логово!

Мигэль нащупал слабое место тайного шефа полиции. Линарес был честолюбив и заносчив; глаза его зло сверкнули, усмешка перекосила лицо; и это как нельзя более соответствовало кличке, которой его наградили гватемальцы, — Бочка Желчи. Толстый, напыщенный, грубоватый, он насмешливым взглядом смерил Мигеля и пробормотал:

— Я уже пробрался в их логово...

У Мигэля сильнее забилось сердце. Чтобы не выдать волнения, он спросил у сидевшей рядом девочки:

— Сеньорите нравится машина?

Аида Линарес не успела ответить. Ее отец грубо при­казал шоферу:

— Остановись, парень!

Толпа запрудила улицу. Дом был облеплен большими, во много раз увеличенными, снимками жертв Армаса. Полиция вызвала на помощь пожарные машины; под смех толпы, пожарные взбирались по высоким лестницам к фронтону дома и срывали фотографии. Огром­ная надпись, наполовину оборванная, разъясняла: «По трупам людей Кастильо Армас едет смотреть корридо». Фотоснимками и надписями пестрел весь путь диплома­тов от центральных улиц города к юго-восточной части, к огромному круглому амфитеатру Пласа де Торо. Бер Линарес разразился проклятиями.

— Чего стоят ваши осведомители! — презрительно сказал Мигэль, продолжая ранить шефа полиции. — Они даже этого не знали.

— Заткнись! — рявкнул Линарес. — Он знал, что красные что-то готовят. Но его обошли. Мы наводнили стадион солдатами. А такой дерзости ожидать было трудно.

Впереди них остановился бежевый автомобиль фран­цузского посланника. Трое дипломатов вышли из ма­шины и, взглянув на фотографию, раскачивающуюся под балконом дома, обменялись несколькими репликами. Мигэль успел увидеть лицо юноши, залитое кровью, и прочесть лаконичную надпись: «Сеньоры! Его истязали за то, что нашли у него дома пишущую машинку. Ка­стильо Армас воюет с пишущими машинками!»

Стадион гудел, как огромный улей. Гватемальцы при­несли с собой на любимое представление весь запас шуток. Появление каждого полицейского сопровожда­лось взрывом хохота и криков, а когда зрители увидели взвод солдат, заревел буквально весь стадион.

— Они пришли практиковаться на быках! — разда­лось в толпе.

— Загнать их в клетку с быками! — понеслось сверху.

— В загон к быкам! В загон к быкам! — скандиро­вала группа студентов.

Солдаты готовы были провалиться сквозь землю. Командовавший ими офицер отдал приказание, и взвод скрылся в боковом проходе между скамьями.

— Раз-два, армия жива! — отсчитывали зрители хо­ром шаги солдат. — Три-четыре — разбежалась по квар­тирам!

Полковник Пинеда шепнул своему соседу:

— Боже мой, первый раз мне стыдно за свой мундир!

В главной ложе произошло движение. Появились губернатор департамента, правительственные чиновни­ки, дипломаты, свита Армаса и, наконец, сам Армас. Он кивнул приближенным, скользнул взглядом по Мигэлю и весело сказал:

— Что, мой верный Хусто, мы раздразнили с тобой красных? Это значит, что мы недурно поработали и мо­жем позволить себе развлечься.

Фраза была рассчитана на репортеров и дипломатов. Но в ту же секунду над галереей амфитеатра, прямо напротив главной ложи, взметнулась вверх увлекаемая воздушными шарами, огромная, в десятки раз увеличен­ная фотография Тересы. Капли крови струились по лицу девушки, повязка закрывала ее глаза; страдальчески приоткрытый рот словно задыхался от недостатка воз­духа. Мигэль прочел под снимком: «Меня зовут Тереса. Я больше не смогу вас увидеть. Меня ослепили армасовцы. Я сестра милосердия, но взываю не к милосердию, а к отмщению!»

Полиция бросилась к галерее, но было поздно: порт­рет запомнился, надпись прочел весь стадион. В еди­ном порыве зрители встали. В ту же секунду цветоч­ницы разнесли по рядам вместе с душистыми и колю­чими розами маленькую фотографию Тересы, на обо­роте которой описывалась ее история. Люди прятали снимок, как священную реликвию. Армас и его свита продолжали сидеть безмолвные, глухие, слепые.

Мигэль понимал, что не должен двигаться. Он в свите Армаса. Но как мог усидеть сын грузчика, убитого теми же, кто расправился с Тересой! Он встал, но он сделал вид, что потянулся за букетом к цветочнице. — Две розы! Для сеньориты! — сказал он. Цветочница обернулась:  перед ним стояла Росита. Глаза ее насмешливо сверкнули; она выбрала две розы с острыми шипами и протянула их стеблями вперед со­седке Мигэля. Аида Линарес уколола пальцы и отдер­нула руку. Розы упали к ногам Мигэля. Он неловко нагнулся за ними, но Росита наступила на цветы и про­шла мимо. Мигэль успел заметить, как она быстро раз­дала дипломатам цветы — из одного букета при этом выпала карточка — и вышла из ложи, успев подарить Мигэлю еще один насмешливый взгляд.

Зрители в молчании стояли, Армас сидел.

— Пусть встанет! — раздался в тишине звонкий мальчишеский голос.

— Начать корридо, — приказал Армас

Он снял фуражку и вытер батистовым платком взмок­шее лицо. Оглянулся на дипломатов — ни одного взгляда не встретил он, но готов был поклясться, что за каждым его движением следили все они.

Оркестр грянул марш из оперы «Кармен». На арену вышли все участники боя. По старинной испанской тра­диции, одетый во все черное, появился всадник. Быстрые белые лошади вынесли легких пикадоров, которым пред­стояло открыть бой. Затем со своими дротиками-крюч­ками вышли бандерильерос. Наконец на арене и герои зрелища — смелые, ловкие тореро, завершающие поеди­нок человека с быком метким ударом шпаги и достав­ляющие зрителям больше всего удовольствия тонкой и опасной игрой с разъяренным животным. Один из тореро, облеченный почетным званием матадора, любимец сто­лицы, движется впереди: он в желтой куртке, богато расшитой серебром, ярко-красных, туго обтягивающих ноги чулках и легких лакированных туфлях.

— Вива! — несется со скамей.

Тореро поднимает вверх правую руку, срывает с себя расшитую шляпу-сомбреро и бросает ее в толпу; шляпа бежит по кругу — это почетное право первого тореро столицы, заслужившего отвагой и искусством уважение зрителей.

Внимание толпы переносится на помощников тореро. Их знают, помнят, и однажды полученную кличку им не легко с себя смыть.

— Красавчик! — кричат  одному. — Не  смотрись   в зеркало, когда нужно хвататься за шпагу.

— Убегающий! — Дон Габриэль отвечает презритель­ным молчанием. — Ты когда-то был храбрецом. Тряхни стариной1

Всадник в черном подъезжает к судейской ложе и просит разрешения у жюри открыть бой. По традиции, губернатор провинции вручает участникам боя ключи от загонов с быками.

Всадник, не поворачивая коня, пятится назад; колон­на тореадоров рассыпается по своим местам.

А еще через минуту под барабанный бой из загона вылетает изголодавшийся бык. Сейчас начнется жаркая битва, в которой ловкость и воля человека должны по­бедить слепую стихию.

Марш тореадоров. Первый тореро, как бы желая испытать своего четвероногого противника, легко выбе­гает на арену и подставляет навстречу ринувшемуся на него быку свой красный плащ-мулето. Миг — и животное тычется мордой в алый шелк, а тореро под гром апло­дисментов легко проскальзывает вдоль бычьего туло­вища, приветственно поднимая вверх левую руку. Затем он уступает свое место пикадорам и бандерильерос, вон­зающим в хребет быка длинные копья и короткие дро­тики. Дротики остаются торчащими в загривке, и потому с трибун животное кажется многорогим. Тореро и его помощники продолжают эту игру до хорошего удара шпагой, который валит быка и вызывает бурю привет­ствий на трибунах.

Круг почета для тореро — и на арену выпускается второй бык. Потом—третий, четвертый, пятый... Армас доволен: бойня идет без пауз; толпе нужны зрелища — побольше зрелищ, и она забудет о политике.

Но что это? С последним — шестым — быком, кажет­ся, собирается расправиться дон Габриэль Эспада? Он сбрасывает с себя шляпу и берет мулето. Не иначе, Убегающий набрался храбрости. Зрители давно не ви­дели его в поединке.

— Не пора ли убегать? — летит с трибун.

— Не вырони, Эспада, эспаду![69]

И вдруг на трибунах водворяется тишина. Дон Габ­риэль медленно подходит к страшному черному быку с налитыми кровью глазами. Подходит так близко, что, кажется, всего один прыжок — и животное проткнет тореро рогами.

Колышется мулето, и тореро отбегает на несколько шагов. Бык делает шаг вслед мулето и решает погнать­ся за раздражающей его красной материей. Он несется, как шквал, еще секунда — и он раздавит тореро.

Оглушительный смех поднимается на трибунах. Что произошло? Почему в этот напряженный для жизни человека момент толпа разражается смехом?

Неуловимым движением тореро выдернул из-под му­лето полковничью фуражку с высоко вздернутой вверх тульей и белым крестом на ней и, пока бык путался в складках мулето, успел нацепить ему фуражку на рога. Белый крест? Да ведь это знак «освободителей», ин­тервентов, заливших кровью гватемальскую землю. Вздернутая тулья? Да ведь это ваша излюбленная форма фуражки, сеньор Армас.

Тайной владеет пеон

На трибунах поняли замысел дона Габриэля.

Армас резким движением прихлопывает тулью своей фуражки.

— Узнал! — проносится по стадиону.

Ах, как вы промахнулись, сеньор президент, какую неосторожность вы проявили, дон Кастильо! Тысячи глаз следили за вашим движением; что бы вам закурить си­гару или отвернуться к соседу! Но нет! Вы попытались устранить опасное сходство и вы проиграли, дон Кастильо. С этой секунды бой между быком и тореро будет боем между вами и народом.

— Проткни ему тулью, тореро! — Это первый одобри­тельный возглас с трибуны, и Габриэль отвечает легким приветственным жестом.

Сейчас он напомнит гватемальцам, что не растерял всех своих приемов. Он встречает очередной разбег быка, встав на одно колено, и, лавируя мулето, переброшен­ным через шпагу, которую держит в левой руке, за­ставляет разъяренное животное носиться вокруг себя. Улучив какой-то момент, с треском пронзает полотно фуражки, вызывая гром аплодисментов.

— Полковник Линарес, — шепчет Армас, — имя этого тореро не было обозначено в программе. Что здесь про­исходит?

— Мой президент, вы пригласили дипломатов. Умо­ляю, сделайте вид, что шутка вас забавляет, — и только.

Терпение, дон Кастильо. Сзади — дипломаты, репор­теры, фотографы. Делай вид, что это шутка. Старайся изо всех сил! Другого спасения у тебя нет.

— Как тебе нравится этот шут, Хусто? — нарочито громко посмеивается Армас. — Он не может попасть в сердце и потому навесил на рога мишень покрупнее.

О, как вы угадали, дон Кастильо! Габриэль Эспада избрал себе более крупную мишень, чем просто попасть в сердце ни в чем не повинного быка. Кажется, осталь­ные зрители поняли его быстрее президента. Слышите, что они кричат:

— Браво, Эспада!

— Загони его, откуда взялся!

— Удар шпагой — и он потонет в своей же крови!

Бык мчится по арене; его догоняют бандерильерос, но он видит только одного противника. С мулето — крас­ным плащом, перекинутым через шпагу, — стоит в цент­ре поля тореро Габриэль и зорко следит за прибли­жающимся быком.

— Познакомь его с Гватемалой! — выкликают зри­тели.

Армас оборачивается. Лица дипломатов бесстрастны. Главная ложа застыла в молчании. Островок тишины среди тысячеголосого рева. Словно издалека доносится шепоток Линареса:

— Завтра. Мы будем отвечать завтра, мой президент.

Бык приближается. Габриэль устремляется ему на­встречу; вот они почти сталкиваются, но в последнюю секунду тореро откидывает корпус назад и подставляет быку плащ, в который животное тычется мордой. Бык резко поворачивается, но тореро снова изгибает корпус, и снова морда быка утыкается в плащ. Так происходит много раз, и каждое ловкое движение тореро, каждый удар по тулье вызывают радостные возгласы на три­бунах.

Но вот десяток раз обманутый своим противником бык замедляет бешеный круговорот и останавливается в нескольких метрах от тореро, уставясь на него своими маленькими злыми глазками. Толпа замирает — сейчас станет жарко.

— Торо,[70] — шепчет Габриэль. — Торо! Оле! Ну, иди же, торо!

Бык срывается с места неожиданно. Наклонив голову и выставив вперед рога, он налетает на тореро и опроки­дывает его на землю.

Стадион замер.

— Браво, торо! — кричит в наступившей тишине Ар­мас, радуясь победе своего двойника.

Те, кто слышали его возглас, отвечают хохотом.

Тореро, с быстротой молнии откатывается в сторону и, прежде чем бык успевает на него налететь снова, на­брасывает ему на морду плаш и кричит партнерам по игре:

— Второе мулето мне!

Ему подают мулето, и он — быстрый, гибкий, точ­ный — продолжает опасную для жизни игру.

Зрители ободряют его, кричат, бросают на арену шляпы, платки, трости. Вот молниеносным ударом Габ­риэль срывает фуражку, и, поддуваемая ветром, она летит вдоль трибун.

— Браво! — скандирует толпа. — Браво, тореро!

— Ты проучил грингерос! — доносится с трибун.

Армас кусает губы. Он с удовольствием искусал бы сейчас и тореро, и быка, и всех зрителей.

— Прикончи его! — неистовствует стадион.

Тореро отбрасывает мулето и делает выпад. Бык стоит, словно собирается наброситься на тореро, и вдруг оседает на землю.

Тореро приветствует толпу, толпа — тореро. Оркестр исполняет громкую диану — марш в честь победителя; гулко разносятся удары барабана, рокотом отдаваясь в ушах Армаса. Корридо окончена; сотни людей устремляются на арену, подхватывают Габриэля и на руках выносят его из чаши стадиона. Тореро замечает рядом Андреса.

— Все было понятно? — спрашивает Габриэль.

— Народ понял все, за Армаса не ручаюсь, — смеет­ся Андрес.

— Где мои товарищи?

— Роб их сейчас вывозит. Смотрите влево.

Но Габриэль увидел только бесчисленные ряды повозок, которые запрудили выходы с площади, а глав­ное — преградили путь полиции.

— Не скоро я выйду снова на арену, — с грустью ска­зал Габриэль.

— На арену выходит Гватемала, — ответил Андрес. — Слышали, как вам кричали «вива»?

Дипломаты в эту минуту благодарят президента за доставленное удовольствие. Президент, пряча за спиной проклятую фуражку с высокой тульей, растерянно бор­мочет:

— Вам в самом деле понравилось, джентльмены? Я рад, если вы убедились, что мой народ остроумен и умеет ценить веселые зрелища.

Дипломаты откланялись. Армас стоял уничтоженный. В ложу вошел Линарес.

— Мы напали на следы, — жестко сказал он.

— Что? — Армас начал приходить в себя. — Какие следы? Мне нужны преступники, а не следы. Если вы шеф моей полиции...

— Я еше не получил назначения, — ответил Линарес.

— Вы получите его!

Мигэль не пропускал ни слова из фраз, которыми они перебрасывались.

— Где последний тореро? — задал вопрос Армас.

— Мой президент, все тореро словно испарились...

— Вы найдете мне их.

— Мой президент, лучше, если шутка останется шут­кой.

— Довольно шуток, Линарес, — отчеканил Армас. — Я не бык, но мне захотелось крови.

Мигэль отвез Аиду домой и заехал в цветочный магазин. Быстро пересказал Росите все, что слышал.

— Ты ловко поработала, — похвалил он Роситу. — Но еще ловчее ты раздавила мои цветы.

— Тебе нравится эта девчонка? — с грустью спро­сила Росита. — Ты теперь всегда с нею.

— Я на работе, Росита, — запнулся Мигэль. — Возле нее моя работа, — понимаешь? Спроси у дяди Карлоса, если не веришь; он объяснит тебе.

Они расстались не очень довольные друг другом.

Полковник Леон встретил Мигэля мрачно.

— Мне поручили искать этих проклятых тореро, цве­точниц и медиков, — пожаловался он. — Что там случи­лось?

— Смутьяны устроили красный спектакль, — пояснил Мигэль. — Тореро сражался с быком, а бык носил фу­ражку Армаса.

— Дьяволы! — выругался полковник. — Поделом до­ну Кастильо, — пусть не доверяет этой лисе Линаресу.

— А медики при чем? — поинтересовался Мигэль.

— Они роздали дипломатам и газетчикам медицин­ское заключение о пытках, учиненных над какой-то Тересой, Чако перестарался.

— Чако? — с ужасом спросил Мигэль.

— Ну да. Что тебя так испугало?

— Не нужно было оставлять следов, — тихо сказал Мигэль.

Наутро полковник разбудил Мигэля.

— Они выпустили подпольную газету... Слушай, они приводят слова Армаса: «Я не бык, но мне захотелось крови!» Черт знает что. Он ведет себя неосторожно.

— Поймали кого-нибудь? — быстро спросил Мигэль.

— Да, поймали, — ответил полковник. — Сторожа за­гона. Он выпустил одного быка сверх программы!

— А может, он просто сбился со счета?

— Видишь ли, — замялся полковник, — он одряхлел и видит плохо. Но больше они никого не нашли.

Мигэль от хохота начал кататься по кровати. Пол­ковник тоже не удержался от смеха.

— Я всегда говорил, что Линарес болван, — кисло сказал он. — Но ведь кого-то надо было взять.

Так закончился бой быков.

А на другой день начался новый бой.


23. ЗА ВАМИ ПРИДУТ НОЧЬЮ

Королевская Пальма передает: очень смуглое лицо, гордое и живое. Ходит быстро, явки не назначил. Чиклерос повторил это Наранхо, от которого весточка, кру­тясь и петляя, побежала в табачную лавку; здесь ее перехватил зашедший за кубинским табаком для хозя­ина Хосе Паса и доставил сеньору Молине.

— К тебе подбираются, — бросил Ривера.

Вторая весть пришла от Мигэля: Королевскую Паль­му обошли, Королевская Пальма не участвовал в под­готовке событий на Пласа де Торо.

— Странная история, — пожал плечами Карлос. — Все члены комитета были заняты. Впрочем, ты, кажется, попридержал Ласаро. Зачем?

Карлос встретился с Риверой в большом универсаль­ном магазине. Друзья медленно брели вдоль прилавков и стендов с товарами, изредка перекидываясь отдель­ными фразами.

— Я вернулся ночью и ночью же предложил Ласаро печатать газету, — ответил Ривера. — У меня не было другого выхода: вы все были заняты. Ласаро сверстал удачный номер, с перчиком. Правда, с ним работала Рина Мартинес, а ей только попадись на карандаш.

Он засмеялся.

— Ты не отвечаешь на вопрос, — с досадой заметил Карлос. — Почему ты собирался попридержать Ласаро?

— Его партийная анкета не очень точна в одном пункте. Дело в том, что Ласаро-старший служил судьей и его приговоры устраивали фруктовую компанию. При Арбенсе он бросил дело и переехал к трактирщице в Гондурас. О том, что отец уехал, наш друг сообщил; о том, что отец подсуживал компании, — не обмолвился.

— Возможно, у него не хватило смелости, — предпо­ложил Карлос. — А может быть, ему просто не разъяс­нили, что с партией нужно быть откровенным до конца. Вот что, Ривера. Приведи его сюда. Сейчас.

— К шляпному манекену? — расхохотался Ривера.

— В кабинет владельца универмага.

— Шутишь?

Карлос улыбнулся.

— У меня есть маленькие тайны. К тому же, пред­почитаю обходиться без явок. В особенности — сейчас.

Ласаро при виде Риверы не проявил ни волнения ни энтузиазма. Был он холоден и неприступен. Услы­шав, что предстоит дойти до универмага, сухо заметил:

— Я буду там через четверть часа, товарищ. Устроит?

— Нет, — Ривера покачал головой. — Мне придется дождаться.

Смутное, неосознанное желание лишний раз предо­хранить Карлоса от случайных «хвостов» продиктовало такое решение. Ласаро лишь пожал плечами.

...Владелец универмага узнал сеньора Молину и снова рассыпался в благодарности.

— Вы дали мне сорвать отличный куш, сеньор анти­квар, — напомнил он. — Вазы пошли по самой высокой расценке, и, по совести говоря, мне следовало бы поде­литься с вами.

— Помилуйте, сеньор, — Карлос отвел его любез­ность, — я вознагражден за консультацию и доволен. Один из моих клиентов торопится и, если вы позволите у вас уединиться...

— Всегда, когда вам будет угодно.

Карлос приспустил штору и постарался сесть по­дальше от окна. Когда вошли Ривера и Ласаро, он в по­лудремотном состоянии утопал в глубоком гамбургском кресле, скрывавшем его высокую статную фигуру.

— Я побуду снаружи, — предложил Ривера.

— Снаружи — Хосе. — Карлос остановил его нето­ропливым жестом. — У меня разговор к обоим. В послед­нее время в ваших взаимоотношениях установилось рав­нодушие, если не больше. Это самое опасное чувство для дела. Коммунист обязан высказать товарищу в лицо все, что он о нем думает.

— Я готов, — просто сказал Ривера.

— Я тоже готов, — заторопился Ласаро. — Долгие месяцы я растил студенческий отряд для ударов, и това­рищ Ривера, получив отличный боевой материал, ни сло­ва не оказал о моих заслугах. Переизбирается студен­ческий комитет — я в стороне. Решается вопрос о людях, с которыми я начинал работу, — меня отстраняют. Более того: подполье готовит удар на Пласа де Торо, а один из его руководителей, Ласаро, узнаёт об этом последним. И то узнаёт лишь потому, сеньоры, что товарищ Ривера не нашел более расторопного человека, связанного с типографиями. Протестую. Протестую и требую разъяс­нений.

— Ласаро, не кипятитесь, — сказал Карлос. — В истории со студентами вина моя. Вы и все мы про­моргали предательство. В жертву армасовцам принесено четверо замечательных юношей. В этих случаях принято обновлять руководство.

— В знак недоверия? — быстро спросил Ласаро.

— Нужно уважать законы подпольной борьбы, — строго сказал Карлос. — Или верить тем, кто знает их лучше. Остальное нам объяснит Ривера.

Ривера обрывал цветок хризантемы. Не прекращая своего занятия, он невозмутимо поднял глаза на Ласаро.

— В последнее время, — небрежно заметил он, — ты стал задавать лишние вопросы. Не все ли тебе равно, кого из нас как кличут и кто откуда приехал?

— Что ты имеешь в виду конкретно?

— Твой разговор с официанткой в кафе «Гватемала».

— За мной потянулся «хвост», я хотел выиграть время.

— Ты не упомянул о том, что армасовцы в общей облаве захватили тебя.

Ласаро позеленел.

— У меня выяснили одно обстоятельство и сразу же отпустили. — Он повернулся всем корпусом к Карлосу и нервно заговорил: — Стали бы вы, товарищ, при наших отношениях с Риверой вносить разлад в работу коми­тета? Весь материал, который я добыл в канцелярии министра земледелия, он и Андрес вбили в одну ли­стовку. Там спросили, не от меня ли исходят сведения. Я отрицал. Если бы не сеньор посол Перифуа...

— Оглобля? Он вас знает? — быстро спросил Кар­лос.

— Когда-то мой отец и он были дружны. Шеф меня тоже отлично рекомендовал. Полиция была сбита с толку.

— Листовка была неосторожностью со стороны Риверы, — заключил Карлос.

— А твой отец, — полузакрыв глаза и продолжая обрывать цветок, спросил Ривера, — он уехал из страны потому, что женился?

— Щекотливый вопрос, засмеялся Ласаро. — Я могу только сказать, что он не очень жаловал арбенсовский режим... Когда я вступил в Трудовую партию, он порвал со мною переписку.

— Почему ты не указал этого при приеме?

— Секретарь ячейки и все собрание отлично знали о симпатиях моего старика. Устно заявил — потому не повторился в анкете.

— Я удовлетворен, — сказал Ривера. — Все, что ле­жало между нами, пыль времени.

— Меня не будет несколько дней, — предупредил Карлос. — Работайте дружно. Ударьте по ним в одно время с кофейной зоной. — Он дал каждому поручение и добавил: — Первым выйду я.

Уже вернувшись домой и готовясь в дорогу, Карлос проворчал:

— Не очень-то я верю вашей откровенности, сеньор адвокат.

— Мой команданте, поручи мне выследить этого человека, — вдруг предложил Хосе. — Росита его тоже терпеть не может.

— Позволь, разве у нас обсуждение? — ошеломленно спросил Карлос и тут же сочувственно улыбнулся. — Соскучился по делу? Ну, не стоит грустить, мой малень­кий солдат. Для нас с тобой найдется работа. Сейчас Хосе Паса и Карлос Вельесер сядут в автобус и по­едут в кофейную зону. И Хосе Паса сегодня же ночью начнет выручать несчастную семью Вирхилио Аррьоса, а Карлос Вельесер — учить сборщиков кофе, как сражаться голыми руками...

Они попали в автобус, который заполнила группа иностранных туристов — главным образом американцев, но было среди них и несколько мексиканцев. Гидом ока­зался веселый и вертлявый мулат, который знал мно­жество историй, но к каждой фразе неизвестно для чего прибавлял: «До чего же смешно, леди и джентль­мены!»

Ею он и открыл свой рассказ об Антигуа — городе, который некогда, до землетрясения 1773 года, был бле­стящей и пышной столицей Гватемалы, а ныне стал музеем развалин и центром кофейной зоны.

— До чего же смешно, леди и джентльмены, — начал гид, — мы едем в город, который индейцы зовут между собою «Панчоу» — «Море», а море, между прочим, сюда никогда не доходило. Загадка? Ирония истории? Нет, нет. Все верно. Вулкан Агуа — видите, один из трех этих грозных великанов — когда-то расправил свои могучие плечи и вылил из кратера на бедную Антигуа целое море воды. Наша древняя столица пережила четыре наводне­ния; ее погребали вулканы, дробили землетрясения, ду­шили засухи, истреблял мор... И люди, прячась от сил стихии, вечно взывали к святым, — мы увидим с вами часовни, капеллы, церкви, монастыри... О, до чего же смешно, леди и джентльмены: Антигуа — единственный город, которому не страшна атомная война; руины не объект для ваших генералов... Прошу извинения, джен­тльмены, я никого не хотел обидеть.

Карлос лукаво улыбнулся: гид — смышленый парень и попал в точку. Хосе слушал с жадностью: для него все было новым и интересным. Что знал в жизни юный пеон? Несколько историй, пересказанных отцом, да жа­лобы своих товарищей. Он не переступал границ план­тации. И только в последние месяцы жизнь вовлекла его в свою гущу, в самую пучину, закрутила и понесла, раздвигая горизонты. Новые люди, новые города. Пуэрто-Барриос одарил его дружбой портовиков. Ливингстон принес еще одного друга — Наранхо; они крепко сдру­жились — Хосе и Наранхо. Киригуа открыла ему муже­ство и красоту девичьей души. В Сакапа он научился ценить хитроватых и молчаливых мукомолов и пасту­хов. В съюдад Гватемала... Здесь он понял, что у всего народа большая душа. И вот сейчас он увидит еще один город своей земли — Антигуа. Хосе еще не знает, что это за город, но он уверен, что и здесь найдет новых друзей.

Автобус вырвался из узких, крутых ущелий в сочную зеленую долину.  Перед путешественниками открылась великолепная картина: под стражей трех  дремлющих вулканов — Агуа, Фуэго   и Акатенанго, — окруженный бесконечными грядами кофейных плантаций, лежал го­род Антигуа, расчерченный на строгие квадраты кварта­лов и словно   пытающийся   сравняться   шпилями и башнями церквей и монастырей со своими грозными владыками. Издали могло показаться, что его широ­кие замощенные улицы полны жизни, дома, облеплен­ные украшениями,  как днища кораблей присосавши­мися моллюсками, населены; в садах расхаживают сторожа, длинными ножницами подстригая непослушные ветви. Но по улицам бродили главным образом тури­сты; дома при ближайшем рассмотрении оказывались руинами, а сады состояли из буйно разросшихся де­ревьев, к которым давно не прикасалась рука человека.

Машина бесшумно скользнула вдоль Задумчивого Ручья и въехала в монастырский двор, который поражал неожиданными сочетаниями красок — фиолетовой, кар­мином, пурпуром: пышно разросшиеся кусты бугенвил­лий создавали пылающий костер вокруг фонтана.

— До чего смешно, леди и джентльмены, — заклю­чил свой первый обзор маленький веселый гид, — земле­трясение 1773 года пощадило два почтенных предмета: купол этого монастыря, а также святейшего архиепи­скопа, засевшего при первых толчках в свою карету посреди площади. Болтают, что с той поры архиепископ потерял веру в бога и стал молиться на карету.

Американцы расхохотались, гид весело помахал им шляпой и соскочил с машины.

Отель Вифлеем, расположившийся в руинах старин­ного монастыря, встречал туристов целой галереей келий, оборудованных для ночлега, сверкающей люстрами и сталью приборов столовой, уютным холлом, баром, а главное — узкой лесенкой, вьющейся вокруг купола; она приводила на площадку, и отсюда человек мог взи­рать на три грозных вулкана и думать об отважных людях, которых ничто не могло заставить навсегда поки­нуть эти места.

Портье вежливо осведомился у Карлоса Вельесера:

— Сеньор с экскурсией?

— Я сам по себе, — ответил Вельесер. — Антиквар Молина из столицы.

И вот они в маленькой келье со сводчатым потол­ком: Хосе сидит на чемодане, Карлос — на кровати.

— Теперь слушай внимательно, — говорит Карлос. — Я не должен быть замешан в бегство Аррьосов, да и прибыл сюда по другому делу. Ты найдешь дом этой семьи и все возможные выходы из него. Дом охраняют или следят за ним. Изобрети предлог, чтобы увидеться с сеньорой Аррьос. Покажешь эту фотографию — и тебе поверят. Завтра ночью между двумя и тремя у сопок застопорит экскурсионный автобус. Пассажиров выса­дят, Аррьосов возьмут. На этом твоя работа будет окончена. Как довести их до сопок и где это точно произой­дет, — узнаешь у связного.

— Кто он? — недоумевает Хосе.

— Покажу. И запомни хорошо: лучше пусть побег не состоится, чем провалится. Второй раз армасовцы не упустят заложников.

— Ты больше ничего не скажешь, команданте?

— Только одно: не попадись сам.

Карлос и Хосе спускаются в монастырский двор.

— В местном музее, — раздается голос гида, — вы увидите работы замечательных мастеров — Катанья, Мерло, Зурбарана, Монтуфара. Говорят, что, когда То­мас де Мерло умирал и духовник поднес ему крест, он оттолкнул его и в ужасе закричал: «Это подделка! Дайте мне настоящее искусство!» Родные принесли ему крест с ажурной резьбой; он прижал его к груди и с глазами, полными счастья, шепнул: «Отец мой, это сам Катанья. Теперь мне не нужен ваш бог, у меня есть свой».

Вольная импровизация гида нравится слушателям; строчат в своих блокнотах американцы, а один даже наставляет на гида глаз фотоаппарата, но гид закры­вается рукавом.

— Я даже не из Антигуа! — кричит он.

— Правильно делает, — шепчет Карлос Хосе. — На­шему связному не стоит оставлять случайным людям свой портрет.

— Связному?

Хосе удивлен, и Карлос уводит его в густую аллею.

— Удивляться придется многому, Хосе, — замечает он. — Что касается Педро — так зовут нашего гида, — то операция по cпасению семьи Аррьоса поручена главным образом ему. Снестись же с сеньорой он не сможет. Это сделаешь ты. — Карлос заметил человека, развалившегося на каменной скамье. — А теперь мне нужно побеседовать с одним парнем.

Хосе ушел, а Карлос присел на край скамьи.

— Убери ноги, Грегорио. — предложил он. — Мы одни.

Грегорио Кинтана неторопливо уселся и с хитринкой в глазах сказал:

— Поздненько вы прибыли, ваша светлость. Кофей­ные кустики отцветают.

Карлос ответил серьезно:

— Раньше начинать не имело смысла, Грегорио. Мы их пощипали на севере, ударили в Сакапа, выворотили наизнанку в столице, сейчас как раз время молотить отсюда. Рассказывай, — что у вас веселого?

А веселого было мало...

Американцы сыграли с Гватемалой злую шутку. Отлично зная, что от сбыта кофе зависит жизнь десят­ков тысяч его сборщиков, они с 1 июля прекратили ко­фейные закупки под предлогом расширения торговых связей с европейскими странами.

О тонкие дипломаты, о ловкие мошенники! Вспо­мните, — не вы ли, услышав, что прежнее демократи­ческое правительство Гватемалы завязывает торговые связи с Восточной Европой, закричали о «проникновении коммунизма» на американский материк? Вы выставляли напоказ свою бескорыстную помощь, — где же она?

Почему теперь миллионы мешков с ароматнейшим кофе валяются под знойным солнцем? Ради чего десятки тысяч батраков трясли стройные кудрявые деревца, ссыпали в огромные чаны плоды, очищали от мусора, отмывали, дробили жесткую оболочку, освобождая зерна, сушили их на раскаленных солнцем черепи­цах, фасовали, грузили и перевозили? Не ради того ли, чтобы мистер Доллар, заложив руки в карманы и покачиваясь на толстых каучуковых подошвах, дикто­вал владельцам кофейных участков грошовые цены? Почему же вы теперь не убедите простого гватемаль­ского рабочего, что ваша демократия отличная штука?

Долго рассказывал Грегорио. А кончил по-крестьянски, присказкой:

— Я слыхивал, как открыли кофе. Сказывают, еги­петские монахи поселились в горах[71] и сильно удивились веселью ко