Book: Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом



Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ольга Четверикова. ОБОРОТНИ или Кто стоит за Ватиканом

Моим дорогим родителям посвящаю эту книгу

Издательство: Кислород, 2018 г.

Предисловие

Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

В настоящее время Россию ускоренными темпами встраивают в западный мировой порядок, осуществляя тотальную смену наших цивилизационных ориентиров. Для этого проводят такую перестройку сознания нашего народа, при которой те силы, которые традиционно воплощали собой совершенно чуждые нам нормы и ценности и являются нашими главными противниками, воспринимались бы в качестве союзников и друзей. В религиозно-мировоззренческой сфере такая перестройка осуществляется и по отношению к Ватикану, которому принадлежит в указанных планах важнейшая роль.

Ватикан представляет собой церковно-государственную структуру, обладающую уникальными разведывательными, дипломатическими, финансовыми и организационными возможностями, позволяющими ему, прикрываясь деятельностью многочисленных орденов, фондов и религиозных ассоциаций, последовательно реализовывать свои цели. Когда мы говорим о Ватикане, мы имеем в виду и орган управления Римско-католической церковью, и государство одновременно, то есть Святой Престол и город-государство Ватикан — и в этом его характерная особенность. И здесь надо подчеркнуть, что понятие «Католическая церковь» мы используем не в значении Церкви Христовой, а в значении института, который является квазицерковью.

Св. Престол, являющийся теократической монархией и представленный папой римским и Римской курией, является институтом, обладающим статусом юридического лица, то есть действует как суверенный субъект sui generis (единственный в своём роде), признанный в международном праве и являющийся постоянным наблюдателем при ООН. Он может заключать договоры, устанавливать дипломатические отношения, принимать у себя послов и посылать свои дипломатические миссии (апостольские нунциатуры). Кроме этого Св. Престол владеет вспомогательной территорией — Государством Градом Ватикан, управляемой папой посредством Понтификальной комиссии по делам Государства Града Ватикан и губернаторства, куда входят назначаемые понтификом кардиналы. Статус государства был определён Латеранскими соглашениями, заключёнными между Св. Престолом и правительством Б. Муссолини в 1929 году. Соответственно, папа римский является одновременно и римским епископом — главой католической церкви, светским сувереном в статусе монарха и сувереном Государства Града Ватикан.

Стержневой идеей католицизма, обеспечивающей жёсткий иерархический строй всей его системы и превращающей его в мощную организационную силу, является идея о папском примате, то есть первенстве римского епископа. Выражается она в признании понтифика в качестве наместника Христа на Земле, видимого главы Вселенской Церкви, обладающего полной, верховной и универсальной властью. Формироваться она стала в первой половине I тысячелетия и уже к IX веку утвердилась как доктрина.

Связана она была с тем, что римские епископы по-своему стали толковать первенство чести, которое было признано за римской кафедрой в соответствии с 3 правилом II Вселенского собора и 28 правилом IV Вселенского собора. Первенство это изначально понималось как «председательство в любви» и не наделяло папу какими-либо властными полномочиями. Провозглашалось оно в силу значения Рима как столицы империи, то есть в силу древнего обычая, и сохранилось даже после переноса столицы в Константинополь в 330 г. Однако с изменением исторических условий (окончательное разделение империи, нашествие германцев, падение и разрушение политического строя на Западе) другим стало и положение римского епископа. Превратившись в единственного представителя порядка и высшей власти в Риме, он всё более ревностно воспринимал укрепление положения и роли Константинопольской кафедры. Поскольку для оправдания своего первенства папы уже не могли ссылаться на исключительное положение Рима, был разработан тезис, до сих пор обосновывающий папские претензии на главенство: римские епископы являются преемниками апостола Петра, который, будучи «князем апостолов», имел особые полномочия, которые перешли и к ним.

Впервые учение о св. Петре как «князе апостолов» и основании всей Церкви, превосходящем других по старшинству своего посвящения, сформулировал папа Лев I Великий (440–461) в своих проповедях[1]. В соответствии с ним, все пастыри Церкви, апостолы и священники получили свою власть от Христа, но все дары и прерогативы апостольства, священства и пастырства даны вполне и прежде всего Петру и уже через него и его посредство — всем другим апостолам и пастырям. Поскольку римские епископы являются преемниками апостола Петра, их общение с ним и по глубине, и по результатам воспроизводит его общение со Христом. Поэтому они обладают всей полнотой его полномочий, а римская кафедра есть духовный центр всего христианского мира.

Из этой теории Лев I извлекал такие практические последствия:

1) так как вся церковь основана на твёрдости Петровой, то удаляющийся от этой твердыни ставит себя вне таинственного тела Христова — церкви;

2) кто посягает на авторитет римского епископа и отказывает в повиновении апостольскому престолу, тот не хочет подчиняться апостолу Петру;

3) кто отвергает власть и первенство апостола Петра, тот надменный духом гордости низвергает самого себя в преисподнюю.

Уже на заседаниях IV Вселенского собора легаты понтифика выражались о нём так: «Святой и блаженнейший папа Лев, глава вселенской церкви, украшенный достоинством апостола Петра, который служит основанием церкви и камнем веры и пр.»[2]. Но если отцы собора видели в этих выражениях лишь почётный титул, то последующие папы стали толковать его как выражение своей вселенской власти.

Первая чёткая формулировка идеи абсолютной власти понтифика во Вселенской Церкви, как и концепция папской теократии, была дана папой Николаем I (858–867 гг.). Он первым стал называть себя наместником Христа на земле, обладающим верховной юрисдикцией над восточными епископами и стоящим выше соборов и синодов. Для обоснования этой претензии понтифик опирался на известный акт «Константинова дара» и Лжеисидоровы декреталии, которые, считается, были составлены около 850 г. Как писал иезуит Мембург, Николай I возвысил папскую власть до степени, которой она ещё не достигала, особенно же в отношении к императорам, королям, князьям и патриархам[3]. Укрепить позиции папства после него пытался Иоанн VIII (872–882), который сыграл решающую роль в формировании идеи о некоем «политическом сообществе всех христиан как таковых» со столицей в Риме. Римскую церковь он определял как «имеющую власть над всеми народами и к которой все народы приведены как к своей общей матери и главе»[4].

Римская кафедра, таким образом, стала представляться как центр Вселенской Церкви, а папский примат стал пониматься как вселенская учительная и административная власть римского епископа, имеющая божественное происхождение. Поэтому стало возможным и недопустимое изменение папами Символа веры, известное как филиокве.

Хотя папская идея искажала смысл Евангелия, восточная церковь поначалу никак не отнеслась к новым выводам римских епископов. Восток плохо был знаком с тем, что происходило внутри западной церкви, но, поскольку во время борьбы с ересями Рим проявлял себя всегда строгим ревнителем и гарантом православия, авторитет его сильно укрепился. А в Риме умело использовали молчание востока, и каждая римская претензия, не опротестованная вовремя, входила в церковное предание запада и с течением времени выигрывала в своём значении. В итоге отношения между двумя половинами христианского мира стали принимать такой характер, который совершенно чётко отразил неравенство в пользу Рима: наступательность с его стороны и некое оправдывание со стороны востока. Результатом этого стало то, что о серьёзной полемике против папских претензий подумали уже слишком поздно, когда они получили авторитет освященной веками древности и глубоко проникли в сознание западного христианского мира.

На поверхность это вырвалось в 1054 г., когда после отказа Константинопольского патриарха Михаила Керуллария подчиниться Риму, произошло взаимное отлучение патриарха и папских легатов. Хотя ещё в 1009 г., после того, как папа Сергий IV в своём послании по поводу восшествия на престол изложил Символ веры с прибавкой филиокве, патриарх Константинопольский Сергий II вычеркнул имя папы из диптихов, и с тех пор никакое папское имя в них не вписывалось.

Позже властное положение папы было подкреплено догматом о непогрешимости (или безошибочности) папского учения, который был сформулирован в четвёртой главе догматической конституции Pastor Aeternus (Вечный пастырь), принятой на I Ватиканском соборе 1870 года при папе Пие IX. Он звучит так: «Папа римский, когда он говорит ex cathedra, то есть когда, исполняя свои обязанности учителя и пастыря всех христиан, определяет, в силу своей верховной апостольской власти, что некое учение по вопросам веры и нравственности должно быть принято всей Церковью, обладает с Божественной помощью, обещанной ему в лице святого Петра, той непогрешимостью (infallibilitas), которой Божественный Искупитель пожелал наделить Свою Церковь, когда она определяет учение о вере и нравственности. Следовательно, эти определения папы римского непреложны сами по себе, а не в силу согласия Церкви. Если кто-либо, не дай Бог, поимеет дерзость противоречить Нашему определению, да будет отлучён от сообщества верных»[5].

Однако идея эта содержит много двусмысленностей. Хотя непогрешимость непроизвольна и вступает в действие только при соблюдении ряда условий, сами эти условия крайне неопределённы, а большинство папских определений так или иначе связаны с вопросами веры или нравственности; в любой энциклике папа выступает как пастырь. Значит ли это, что все папские энциклики обладают непогрешимостью? Показательно, что сам Пий IX категорически отказался дать чёткие критерии непогрешимости, заявив в 1871 году: «Некоторые хотели, чтобы я разъяснил соборное определение ещё больше и точнее. Я этого делать не хочу. Оно достаточно ясно». В итоге папа получил полное право объявить любое из своих суждений относительно веры и нравственности богооткровенной истиной, потенциально безошибочными, могущими стать такими в любой следующий момент.

Откуда это пошло и почему стало возможным? Дело в том, что у православных и католиков разное понимание непогрешимости Церкви. Православное богословие понимает непогрешимость Церкви как её способность сохранять неизменно Христово учение. Она исключает возможность догматического прогресса и исходит из того, что христианское учение всегда тождественно в своём содержании, и развитие возможно лишь в степени усвоения богооткровенной истины, но не в её объективном содержании. Церкви не дано обетование новых откровений.

В католичестве же стала признаваться возможность догматического развития. Концепция эта была сформулирована в середине XIX века английским теологом, кардиналом Джоном Ньюменом (1801–1890), бывшим англиканином, принявшим католицизм. Суть её заключается в том, что содержание веры и Откровения в самом начале было только в зачаточном виде, в виде неясных намёков в Священном Писании и Священном Предании, не осознанных ещё самой Церковью. Оно увеличивается в своём объёме в процессе церковной истории, раскрывается, выявляется и формулируется в церковном сознании. Апостолы осознавали христианскую веру только в самом минимальном объёме, и лишь с течением времени Церковь постепенно осознавала и формулировала новые истины веры (!), строя на неявных богооткровенных посылах догматические выводы. Такой подход связан с католическим пониманием догматического содержания христианской веры как определённой суммы знаний, выстраивающейся в логически непротиворечивую философско-богословскую систему, а не как неизменного и рационально неуловимого опыта богообщения. Именно данная концепция и стала предпосылкой и основой для утверждения идеи непогрешимости римского первосвященника.

Догмат о непогрешимости был принят в условиях завершавшейся войны за объединение Италии, причём именно в тот самый месяц, когда армия Гарибальди входила в Рим, ставший столицей Итальянского королевства. Понтифик был низложен, он потерял свою светскую власть, но компенсацией за это стало укрепление его власти внутри Церкви. В силу обстоятельств собор так и не рассмотрел тему коллегиальной власти епископов в союзе с папой, и в результате была закреплена абсолютная власть папы, при которой епископы окончательно потеряли свою самостоятельность, превратившись фактически в его служащих, проводящих в жизнь решения понтифика в доктринальной, пастырской и дисциплинарной сферах.

Документы II Ватиканского собора (1962–1965 гг.) и последующие декларации католической церкви подтвердили статус понтифика. Догматическая Конституция о Церкви (Lumen gentium) повторила «учение об установлении, непрерывности, значении и смысле священного Первенства Римского Понтифика и о его безошибочном учительстве». Хотя документ вернулся к теме коллегиальности и власти «коллегии епископов», здесь было чётко прописано, что «коллегия, или состав, епископов обладает властью лишь совместно с Римским Понтификом, преемником Петра, в качестве её Главы, причём в неприкосновенности остаётся первенство его власти в отношении всех: как пастырей, так и верных. Ибо в силу своей должности, то есть как Наместник Христа и Пастырь всей Церкви, Римский Понтифик обладает в Церкви полной, верховной и универсальной властью, которую он всегда вправе свободно осуществлять»[6].

Что же касается «других церквей и церковных сообществ», то, хотя собор и признал, что в них «обретают многие начала освящения и истины», но «всю полноту спасительных средств» они могут получить лишь через Католическую церковь: «Те, кто верует во Христа и должным образом принял крещение, находятся в известном общении с Католической церковью, а полное общение возможно только с признанием власти преемника Петра, то есть понтифика Рима». То есть подлинное «христианское единство», в соответствии с учением Св. Престола, возможно только при условии признания римского папы как преемника Петра и главы Христианской Церкви.

В силу того, что идея о первенстве римского понтифика глубоко противоречит учению Иисуса Христа и стала главным источником заблуждений и отступлений Римско-католической церкви, Православие определяет католицизм как ересь. Таково определение, которое дают наши Святые Отцы и из которого исходит Святоотеческое предание.

Против папских заблуждений боролись известные иерархи, священники, монахи и миряне Православной Церкви: святой Григорий Палама, святой Марк Эфесский, преподобный Мелетий Галисиот Исповедник, преподобный Никодим Святогорец и многие другие, утверждавшие, что «тот, кто в здравой вере самое малое отменит, тот всё осквернит» и что «принимающий еретика, принимает на себя те же обвинения». Исходя из этого патриарх Константинопольский Кирилл VI (1769–1821), несмотря на противодействие находившихся под влиянием папистов архиереев, издал окружное послание, в котором отлучал от Церкви тех, кто принимает как законные таинства католиков. Осуждение папизма как ереси содержится в Окружном послании восточных патриархов 1848 г.[7] и в Окружном послании святейшего синода Константинопольского патриархата 1895 г. (при патриархе Анфиме VII), в котором доказывается, что филиокве, примат папы и его непогрешимость противоречат Евангелию и Преданию, а папизм причисляется к «еретическим плевелам» в Церкви Божией, которые отсекаются от здорового тела Вселенской Церкви.

Вот что писали наши святые отцы XIX века.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) (1867): «Папизм — так называется ересь, объявшая Запад, от которой произошли, как от древа ветви, различные протестантские учения. Папизм присваивает папе свойства Христа и тем отвергает Христа. Некоторые западные писатели почти явно произнесли это отречение, сказав, что гораздо менее грех — отречение от Христа, нежели грех отречения от папы. Папа есть идол папистов, он — божество их. По причине этого ужасного заблуждения благодать Божия отступила от папистов; они преданы самим себе и сатане — изобретателю и отцу всех ересей, в числе прочих и папизма. В этом состоянии омрачения они исказили некоторые догматы и таинства, а Божественную Литургию лишили её существенного значения, выкинув из неё призывание Святаго Духа и благословение предложенных хлеба и вина, при котором они пресуществляются в Тело и Кровь Христовы… Никакая ересь не выражает так открыто и нагло непомерной гордости своей, жестокого презрения к человекам и ненависти к ним».



Святитель Феофан Затворник (1894): «Латинская церковь есть апостольского происхождения, но отступила от апостольских преданий и повредилась. Главный её грех — страсть ковать новые догматы… Латиняне повредили и испортили Святую Веру, Святыми Апостолами преданную…» «Верить по-латински… есть уклонение от Церкви, ересь».

Святоотеческое учение о папизме усвоили почти все православные богословы XX века. Известный во всём православном мире преп. Иустин (Попович) (1974), указывая на три вида падения человека — падение Адама, падение Иуды и падение папы, писал: «Христа оттеснили на Небо, а на Его место поставили «наместника» — папу; Богочеловека заменили человеком, а любовь — систематическим устранением, уничтожением всего, что не поклоняется папе, даже и через насильственный перевод в папскую веру и сжигание «грешников во славу кроткого и благого Господа Иисуса»». С вопросом о первенстве папы преподобный Иустин связывал возникновение всех прочих отклонений в католическом учении.

А вот как точно написал Ф.М. Достоевский: «Католичество римское хуже самого атеизма. Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идёт дальше: он искажённого Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует…» «Римский католицизм уже не есть христианство. Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на Земле устоять не может; католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир». «Римская церковь в том виде, в каком она состоит теперь, существовать не может. Она заявила об этом громко сама, заявив тем самым, что царство ея от мира сего и что Христос ея «без царства земного удержаться на свете не может». Идею римского светского владычества Католическая церковь вознесла выше правды и Бога; с той же целью провозгласила и непогрешимость вождя своего… Церковь католическая этой власти своей ни за что, никогда и никому не уступит и лучше согласится, чтоб погибло христианство совсем, чем погибнуть светскому государству Церкви…»

Главные устремления папства всегда были обращены в сторону православного Востока. И миссия в отношении России у него неизменна: она нацелена на изменение основ русского духовного строя, на размывание вековых мировоззренческих принципов, сформированных православной верой, и, в итоге, на поглощение Православия католицизмом под властью римского понтифика. На это направлены все последние шаги, предпринимаемые Св. Престолом для привлечения нас к сближению и единению с католицизмом, важным рубежом на пути к которому должна была стать и стала в итоге встреча папы римского с Московским патриархом.

Между тем, планы Ватикана амбициозны. Совершив в результате II Ватиканского собора отступничество уже в отношении основополагающих положений христианского учения, он «открыл» себя для активного экуменического общения с представителями различных религиозно-мировоззренческих систем, сохранив при этом в полной неприкосновенности положение о папском примате. А это позволило ему претендовать на духовное лидерство уже в общемировом масштабе.

Однако, осуществляя мощную идейную экспансию, давая религиозное и нравственное обоснование необходимости «мировой политической власти» и добиваясь признания авторитета Ватикана в качестве ведущей духовной силы в современном мире, папство само в реальности является лишь орудием в руках более мощных сил, внедряющих универсальную мировую религию и глобальную этику для всего человечества.

Каким образом произошёл отход католицизма от христианского вероучения, что стоит за папским проектом всемирного управления и каковы реальные планы Ватикана в отношении Православия — об этом рассказывается в данной книге. В ней привлечены ранее не использованные зарубежные источники, что позволяет лучше понять уже известные факты и более широко взглянуть на происходящие процессы.

Мы отторгли от себя латинян не по какой иной причине, кроме той, что они еретики. Поэтому совершенно неправильно объединяться с ними». «Латиняне не только раскольники, но и еретики. Наша Церковь молчала об этом потому, что их племя гораздо больше и сильнее нашего.

Святитель Марк Ефесский

В истории человечества есть три главных случая падения: Адам, Иуда, папа… папство со своей моралью является более чем арианством… догмат о непогрешимости папы является не только ересью, но и всеересью. Потому что ни одна из ересей не восставала в корне и настолько всеохватывающей против Богочеловека Христа и Его Церкви как это сделало папизм со своей непогрешимостью папы-человека. Нет в этом никакого сомнения. Этот догмат является ересью ересей, беспрецедентное восстание против Иисуса Христа.

Преподобный Иустин (Попович)

Глава 1. Интеллектуальный «спецназ» Ватикана

С иезуитами в государствах не может быть мира.

Папа Климент XIV

Наше повествование надо начать с краткой истории ордена иезуитов, поскольку он сыграл настолько важную роль в сохранении авторитета папства и позиций Католической церкви, что с течением времени полностью идентифицировался с ней, воплотив в себе наиболее полно и сконцентрированно дух католицизма.

Напомним, что орден иезуитов («Общество Иисуса») был создан в разгар Реформации и превратился в ведущий католический фактор того времени. Создав новый тип орденской организации и адаптировав теоретический и практический опыт реформаторов к условиям деятельности католицизма, он добился того, что стал побеждать протестантов их же оружием — путём «завоевания человеческих душ».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Игнатий Лойола


Несмотря на свою первоначальную малочисленность (около 1000 человек к моменту смерти главы ордена), иезуиты сумели восстановить позиции католицизма на значительной части территории Европы.

Основатель ордена Игнатий Лойола (1491–1556), выходец из аристократической семьи баскского происхождения, изначально мыслил его как общество монахов-воинов по образцу тамплиеров. Главное отличие его Устава от других заключалось в том, что кроме обычных трёх монашеских обетов (нищенство, целомудрие и послушание) его члены давали четвёртый — безусловное послушание и верное служение папе, что было ярким контрастом на фоне господствующего тогда сопротивления папскому абсолютизму. Увидев в них превосходное орудие для борьбы с Реформацией, Павел III утвердил в 1540 году Устав и взял орден под особое покровительство, выведя его из-под юрисдикции епископов и подчинив непосредственно своему управлению.

Сущность и задачи Общества, методы подготовки иезуитов были изложены Лойолой в Уставе, в книге «Духовные упражнения» и в «Конституции ордена», написанной в 1555 году. Много указаний содержится также в дополнениях к Конституции и в переписке с иезуитами.

Главным требованием, предъявляемым к иезуиту, было и есть абсолютное безоговорочное послушание. Быть «воином Христовым» означает быть по-военному дисциплинированным и рабски послушным и покорным. Особенно показательны в этом плане 11 наставлений Лойолы, продиктованные им перед смертью отцу Иоанну-Филиппу Вити[8]. Среди них следующие:

«Я должен… полностью отдаться в руки Бога и того, кто заменяет Его в силу своей власти»;

«Я должен желать, чтобы мой начальник обязал меня отказаться от моего собственного суждения и покорить свой разум»;

«Во всём, что не является грехом, я должен действовать в соответствии с волей старшего, а не в соответствии со своей волей»;

«Есть три разных способа подчинения: вначале, когда подчинение предписано, и это хороший способ; затем, когда, имея возможность выбрать между двумя действиями, я выбираю то, что мне советуют: это лучший способ; наилучший же из всех третий, заключающийся в том, чтобы, когда старший не дал точного приказа, действовать в соответствии с тем, что по моему предположению, является его волей»;

«Когда я считаю, что старший приказывает нечто, противоречащее совести или содержащее грех, — если только он считает иначе или что это не очевидно — я должен положиться на него; если же я продолжаю сомневаться, я должен отрешиться от своего суждения, подчинить мои сомнения двум или трём лицам и положиться на их решения; если и это меня вовсе не удовлетворяет, то я далёк от совершенства, которого требует религиозное состояние»;

«Я не должен больше принадлежать себе, но я должен принадлежать моему Творцу и тому, кто управляет от его (в тексте с прописной буквы. — О.Ч.) имени. В руках моего начальника я должен быть мягким воском…»;

«Я должен рассматривать себя как труп (perinde ас cadaver), который больше не имеет ни разума, ни воли; как некую вещь, которую можно класть, куда хочешь; как палку в руках старика, который использует её в своих нуждах и кладёт её, куда захочет. Таким образом, я должен находиться в руках Ордена, чтобы служить ему наиболее полезным, по его мнению, образом».

Процесс уничтожения в себе собственного «я» Лойола ясно описал в письме к португальским иезуитам от 26 марта 1553 года. Перечислив уже более чётко указанные нами ранее три степени подчинения — подчинение действия (выполнение приказов), подчинение воли (согласование свей воли с волей начальника) и подчинение ума (иметь убеждения в соответствии с волей начальника), он выделяет последнее как высшую степень послушания, которая достигается, только когда ты смотришь на старшего как на самого Христа. Это и есть главная добродетель и отличительный признак совершенного иезуита.

Некоторые исследователи, говоря о мистическом опыте Лойолы, изложенном им в «Духовных упражнениях», указывают на явное заимствование из восточных практик. Так, об этом повествует Виктор Шарбоннель в своей книге «Иезуиты, их мусульманское происхождение»[9], в которой он описал контакты Лойолы с испанскими маврами, мусульманскими конгрегациями, чьи обряды, правила, формы посвящения, внутреннее устройство, саму концепцию власти он перенял при формировании своего ордена. Особое значение при этом имел опыт суфиев. О том же пишет другой исследователь — Франсуа Рибадо Дюма в своей книге об иезуитах, выделяя роль восточных мистиков и философов, повлиявших на католических богословов в Испании: «Множество выражений (послушание perinde ас cadaver, военная власть главы ордена, слияние духовного и мирского) выявляют это исламское влияние. Также влияние великих иудейских каббалистов, Абрахама Давида из Толедо, который пытался примирить Библию с Аристотелем, Авраама бен Меир ибн Эзра из Толедо, поэта и мага, наконец, самого известного — Маймонида, «Святого Фомы иудаизма», который цитировал Альберта Великого. Морис Лежендр писал, что «посредством толерантной средневековой Испании иудейская мысль действовала в мире так широко и удачно, как никогда позже, будучи ослаблена преследованием»»[10].

Огромное внимание исследованию духовного опыта Лойолы уделил русский религиозный писатель М.В. Лодыженский, который в своём сравнительном анализе православной и западной мистики указал на глубокие различия между ними, обусловленные общей разницей в мировоззрении. В православной мистике духовное соединение человека с Богом совершается при отрешении его от любой рассудочной деятельности и от всего физически-чувственного. Именно тогда душа, «упразднившись от всего внешнего, соединяется с молитвою, и молитва эта, как некое пламя, делает её всю огненною». Западная же мистика, как и католическое учение в целом, несёт на себе отпечаток земных устремлений Католической церкви. Поставив между Богом и мирянами папу как наставника Бога на Земле, католицизм препятствовал свободному развитию мистического познания, которое в итоге стали увлекать не столько элементы жизни духа, сколько элементы жизни формы, то есть элементы ментальные и чувственные.

Лодыженский пишет: «При первом ознакомлении с сочинением Лойолы «Духовные упражнения», с тем, как эти упражнения практикуются в католическом мире, выносишь такое общее впечатление, что метод духовных упражнений Лойолы имеет во многом основания, схожие с методом упражнения в индусской Раджа-йоге… Метод Раджа-йоги — всегда метод мышления и требует сосредоточенного размышления и созерцания…Эти умственные упражнения начинаются с медитации, т. е. с посвящения себя нескольким минутам глубокого размышления над какою-либо благородною мыслью…затем эта медитация переходит в более сосредоточенную форму умственных созерцаний и…в этих созерцательных состояниях главная роль принадлежит силе мозгового воображения. Подобные же медитации и созерцательные упражнения рекомендуются также и Лойолой, и главная роль в этих упражнениях так же, как и в Раджа-йоге, принадлежит мысленному воображению. Но у Лойолы ментализм не такой чистый, как в Раджа-йоге… Он соединён с религиозными эмоциями, воспламеняемыми работой воображения, причём главный предмет созерцаний — это большей частью яркие картины из жизни Христа»[11].

Иезуитские медитативные практики неслучайно были высоко оценены известным французским оккультистом, бывшим дьяконом церкви Сан-Сюльпи, Элифасом Леви, который считал, что именно в них заключается главный секрет этого ордена. Лойола «приказывает своим последователям видеть, трогать, обонять, вкушать невидимые вещи. Он хочет, чтобы чувства в молитве были возбуждены до состояния добровольной галлюцинации… Каждый это делает по-своему, но таким образом, который способен его впечатлить. Это уже не гашиш, используемый в целях обмана Горским Старцем (главой государства исмаилитов. — О.Ч.); это мечты без сна, галлюцинация без сумасшествия, желаемое и обдуманное видение, настоящее творение ума и голоса. Отныне, проповедуя, иезуит сможет сказать: это то, что мы видели собственными глазами, слышали собственными ушами, трогали своими руками — вот это мы вам и сообщаем. Иезуит, сформированный таким образом, становится единым целым с теми, чья воля действует так же, как и его собственная: поэтому каждый из отцов силён как Общество, а Общество сильнее мира»[12].

Организация ордена отличалась, как и сейчас, военной структурой и строгой централизацией, строясь по иерархическому принципу и включая несколько ступеней или классов. Первый класс составляют новиции (послушники), которые в течение двух лет проходят испытательный искус (новицитат), готовясь к пострижению. Они ещё не считаются членами Общества. Подготовка заключается в развитии у них абсолютного повиновения и преданности ордену: каждый должен порвать все связи с миром, отречься от личной воли, убеждений и отдать себя всецело в распоряжение ордена. В дополнениях к Конституции Лойола советовал старшим для испытания новициев приказывать им совершение преступных по видимости вещей, соизмеряя, впрочем, испытания с силами каждого отдельного новиция. Любовь к родным осуждалась как плотская склонность, и кто отказывался от своего имущества при вступлении в Общество, оставлял его не родным, а бедным. Все письма, которыми вступивший обменивался с родными, предварительно должны были быть прочитаны начальствующим над ним.

Новиции, выдержавшие испытания, переходят во второй класс — схоластов (учеников), которые в течение двух лет служат в качестве помощников в коллегиях и миссиях ордена. Затем идёт третий класс — духовных коадьютеров, которые дают три обета (в ордене есть и светские коадьютеры, которые не посвящаются в духовный сан и отвечают за содержание коллегий, миссий и обители). Наконец, высшую ступень иерархии Общества составляют профессы, которые дают четвёртый обет безусловного подчинения папе и выполняют особые миссии, важнейшие дела и поручения понтифика. Даже во время расцвета Общества их не бывало более пятидесяти человек.

Что касается территориальной организации, то нижнюю ступень составляли поселения, резиденции и миссии, затем шли коллегии и новициаты (учебные заведения) и дома профессов, сгруппированные в провинции, а последние были объединены в ассистенции, которыми управляли ассистенты.

Во главе ордена пожизненно стоял генерал, при котором состояли четыре ассистента, приставленный к генералу контролёр (адмонитор) и помощники генерала, которые образовывали «совет ордена», или его генеральный штаб с функциями и совещательной, и контролирующей инстанции. Но хотя и генерала, и совет избирала Генеральная конгрегация, представляющая собой законодательный орган, которому формально принадлежит высшая власть[13], в реальности глава ордена ни от кого, кроме папы, никогда не зависел и пользовался неограниченной законодательной и административной властью. Ведь и в генерале каждый иезуит должен был видеть самого Христа, передавая ему в руки свою совесть и волю. Так что Лойола создал монархическое правление, присвоив себе абсолютную власть и неограниченно руководя всеми действиями ордена[14].



Порядок в ордене и безусловная подчинённость низших высшим всегда поддерживались ещё и благодаря системе наблюдения и шпионажа одних членов над другими. Сам генерал также находился под надзором адмонитора, бывшего его духовником и дававшего специальный обет папе наблюдать за генералом и предостерегать его от ошибок. Совет ордена имел право в случае необходимости созвать конгрегацию профессов для суда над ним, но за всё время существования ордена этого ни разу не произошло, и ни один генерал не был низложен. Орден имел и имеет многочисленных тайных приверженцев — «светских иезуитов», действовавших в условиях строгой конспирации и не знавших друг друга. Они играли роль осведомителей, проверяли сообщения друг друга и являлись «щупальцами» ордена там, куда ему невозможно было проникнуть[15].

Ордену и сегодня присуща отточенная система управления, позволяющая руководству контролировать каждую личность, определяя ей свою сферу деятельности. Для этого, помимо ежемесячной исповеди, каждый иезуит обязан ежегодно совершать отчёт совести, то есть открывать душу своему прямому начальнику или ректору и рассказывать всё, что может выяснить его характер и прошлое. Благодаря этому генерал знает всех членов Общества и во всякое время может выбрать человека, наиболее пригодного для той или иной должности или работы. Так как такого рода признания не составляют тайну исповеди, ими пользуются для целей ордена.

Поскольку орден — это армия, готовая к услугам генерала, Лойола освободил иезуитов от тех обязательств, которые могли помешать свободе его действий. Он освободил их от монашеских и священнических обязанностей (в частности, от аскетизма), зато обеспечил им высшие привилегии светского духовенства, а учреждениям ордена — высшие привилегии университетов. Как пишет исследователь Г. Бёмер, иезуит «и не монах, и не светский священник в обычном смысле слова; он представляет из себя нечто особенное. Он — совершенно независимый от какой бы то ни было посторонней власти член священнической корпорации, суверенно управляемой единым главой, который ответственен только перед папой. Таково же положение всех поселений и домов ордена. Где бы они ни находились, они являются среди государственных территорий как бы владениями иностранной державы, которая суверенно управляет ими, хотя бы по временам она и скрывала это положение из благоразумия. Таким образом, орден образует автономный политический организм, государство с собственным правом, собственной конституцией, собственным имуществом, словом, государство наподобие древних германских государств: армию, всегда готовую к бою»[16].

Подчёркивая значение доведённой до совершенства орденской системы управления, провинциал Кастилии, отец Миранда, став ассистентом Испании, писал: «До того, как я попал в Рим, где меня посвятили во все тайны, я не знал, что представляет из себя наше Общество. Внутреннее управление нашего ордена требует специального изучения; в нём ничего не понимают даже провинциалы. Чтобы иметь о нём даже слабое представление, нужно быть облечённым теми функциями, которые я исполняю»[17].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

«Тайные наставления Общества Исуса» — французское издание 1863 г.


Особую эффективность деятельности ордена обеспечивало наличие у него секретных правил управления, известных под названием «Тайные наставления Общества Иисуса» — «Mónita secreta Societatis Jesu», представляющих собой текст из 17 параграфов. Этот документ, составленный в XVII веке и впервые опубликованный в Кракове в 1612 году, обобщает накопившийся у иезуитов опыт проникновения в нужную среду, привлечения доверия государей и сановников, увеличения доходов коллегий, вытеснения и устранения соперников-монахов из других орденов и прочее. Он доказывает, что иезуиты прекрасно разбираются в психологии и знают, как можно использовать человеческие слабости в своих интересах. Показательно также, что документ завершается следующим указанием: «Супериоры должны тщательно сохранять при себе сии Тайные Наставления и открывать их лишь немногим, и то надежным отцам. Остальных же должны они наставлять, на основании сего, тому, как служить на пользу Общества. Притом же сообщать их другим могут они только под видом результатов, извлечённых из собственной опытности, а не как чужое произведение. Если же эти увещания попали бы (чего да не будет!) в руки посторонних лиц, которые будут объяснять их с дурной стороны, то в таком случае надо отрицать, что они были согласны с духом Общества, подтверждая сие уверением тех из наших членов, которым происхождение оных совершенно не известно; надо противопоставлять этим Тайным Наставлениям противоположные им рукописные или печатные, общие наставления и распоряжения. Затем должно сделать дознание, не оглашены ли они каким-либо из наших (да не будет кто-либо из начальствующих столь небрежен в сохранении таких важных тайн Общества); если же возникнут малейшие на кого-нибудь подозрения, то зачесть ему сие в вину и исключить его из Общества»[18].

Концентрируясь вокруг лидера, требующего строжайшего подчинения и взаимного наблюдения, орден превратился в строго замкнутую единую корпорацию, формирующую внутренне дисциплинированную, абсолютно преданную делу личность. Успех ордена обеспечивается во многом тем, что, как и протестанты, он объединил церковную и мирскую жизнь, посылая своих членов заниматься сугубо практической деятельностью, влиять на общественно-политическую жизнь, посвящая себя существенным, действительным работам. Иезуиты заменили монастыри резиденциями или иезуитскими домами, отказались от монашеской одежды, от общих молитв, получили право скрывать свою принадлежность к ордену, нарушать обязательства, налагаемые на них саном, уставом и клятвой для приспособления к той среде, в которой они выполняют задания ордена.

Главными обязанностями иезуитов, на выполнение которых концентрировались всегда их усилия, стали проповедь, обучение и исповедь, и прославились они соответственно как миссионеры, учителя и духовники.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Иезуит Маттео Риччи в Китае


Миссионерство иезуитов отличается максимальной приспособляемостью к условиям их деятельности. Этот метод культурной адаптации явил собой подлинную революцию в практике проповедующих орденов, превратившую их в лучших миссионеров не только в Европе, но и в европейских колониях в Африке, Марокко, Египте, Эфиопии, Малой Азии, Индии, Индонезии, на Ближнем Востоке, в Японии и Китае, где они попали ко двору императора. Там, где они появлялись, устраивались больницы, школы, приюты, что сразу обеспечивало им расположение низших классов.

Обучение и проповедь они вели исключительно на местных языках, учитывая особенности национальной культуры, полностью погружаясь в местную среду, одеваясь так же, как и местные священники, или в светские платья. Например, в Китае они приносили жертвы Конфуцию и предкам, а в Индии выдавали себя за кающихся брахманов, отказываясь от всякого соприкосновения с париями, чтобы иметь общение лишь с членами высших каст, видоизменяли обряды крещения, скрывали имя и образ креста и прочее. Тот же Г. Бёмер пишет:

«Можно думать, что христианство китайских иезуитов, перемешанное с конфуцианством и культом предков, не отличалось строгой ортодоксальностью и что религиозные представления неофитов радикально не изменились; но дело, предпринятое иезуитами, должно было оказать культуре в целом совершенно неожиданные услуги, облегчая проникновение в Китай идей, наук и искусства Запада»[19].

Другое важнейшее направление деятельности иезуитов — организация обучения подрастающего поколения в строго католическом духе, причём особое внимание уделялось воспитанию элиты — детей господствующих классов. До иезуитов обучение находилось фактически в руках литераторов, которые в течение долгого времени предавались светскому направлению. Впервые же школьное обучение в центр своей деятельности поставили реформаторы, и именно у них переняли этот опыт иезуиты, сформировав из себя сословие учителей, приобретшее неизмеримое влияние благодаря тому, что обучению был сообщен глубоко духовный оттенок.

Иезуитские воспитательные заведения — новициаты (низшие школы) и коллегии (средние учебные заведения) характеризовались тем, что в них могли учиться все сословия — от дворян до крестьян. Образование было не только народным, но и бесплатным: коллегии или семинарии основывались городами или князьями, и частные люди ничего не платили за обучение, так что оно было доступно как богатым, так и бедным. Первые коллегии были основаны Лойолой в 1551 году в Риме — знаменитый Папский Григорианский университет, и в Вене. А в XVIII веке в руках иезуитов находилось уже подавляющее большинство средних и высших заведений Западной Европы[20].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папский Григорианский университет


Однако главные успехи ордена были связаны с деятельностью иезуитов в качестве духовников-исповедников влиятельных представителей светских властей. Без этого немногочисленное и маленькое Общество никогда бы не смогло осуществлять такого влияния. Руководствуясь протестантским принципом «чья власть, того и вера», они поставили перед собой задачу завоевать полное доверие высших классов, проникнуть в королевские и княжеские дворы и занять там место советников, проводя и отстаивая с помощью дипломатии и интриг интересы папства. Как сказано в «Тайных наставлениях», «для того чтобы правильным образом руководить царями и сановниками, надо всячески стараться, чтобы это руководство ограничивалось, по-видимому, одной совестью государей, которую они сами поручили нам, и таким образом не вдруг, но постепенно стремиться к достижению влияния на внешнее государственное управление»[21]. Именно так иезуиты действовали в германских княжествах, опираясь, прежде всего, на католическую Баварию; во Франции, где они были духовниками у Генриха IV и Людовика XIII; в Швейцарии. Иезуит был духовником и английского короля Карла II. Особым доверием пользовались иезуиты у португальского короля, который ни одну должность в государстве и в церкви не замещал без предварительного совещания с ними.

Исповедь была сильнейшим средством воздействия, поэтому завладеть местом духовника было главной целью иезуитской стратегии, предполагавшей вытеснение других священников и монахов. В целях максимального расположения к себе иезуиты применяли главное новшество — введение т. н. щадящей исповеди, которая стала ответом на протестантскую отмену таинства покаяния, вообще освободившую последователей Лютера и Кальвина от необходимости исповедоваться. Для установления контроля за совестью кающегося они проявляли крайнюю снисходительность к грехам, приобретя славу покладистых духовников.

Иезуитский богослов Суарес в связи с этим поучал: «Если духовник наложил тяжёлую эпитимью и, несмотря на просьбы кающегося, не захочет изменить её, последний вправе уйти без отпущения и приискать себе более снисходительного духовника». Другой иезуитский моралист Луго писал: «Эпитимьи трудные, возбуждая досаду в кающихся, заставили бы их возненавидеть исповедь или обратиться к неспособным духовникам, не смыслящим духовного врачевания»[22]. Такой подход обеспечивал популярность и привлекательность иезуитских исповедников, так что в труде, изданном орденом к своему столетию, они подвели следующий итог: «Кающиеся почти вламываются к нам в двери… Благодаря нашей благочестивой религиозной находчивости… ныне нечестивые дела гораздо скорее очищаются и искупаются, чем творятся; едва успеет человек запятнать себя грехом, как уж мы его омоем и очистим»[23].

Конечно, эта снисходительность была бы слишком уязвимой для критики, если бы она не имела нравственного и богословского оправдания. Именно для этого иезуитами были составлены своеобразные нравственные правила, известные как мораль иезуитов.

Применив диалектический приём схоластов — казуистику, в соответствии с которой любой вопрос разбивался на различные детали и случаи, которые и рассматривались вместо решения вопроса в принципе, они создали положение, применяясь к которому, всякий порок можно было не рассматривать как преступление. Это т. н. «теория оправдания», в соответствии с которой всякое действие может быть совершено и не будет противно нравственным законам, если в оправдание его можно представить мнение какого-либо авторитетного богослова. Для этого иезуиты занимались систематизацией различных мнений, однако при сопоставлении даже самых авторитетных из них, обнаруживались невероятные разногласия. Чтобы решить эту проблему, иезуиты предложили тщательно разработанную теорию правдоподобия или пробабилизма.

Эта теория сводится к тому, что из двух представляющихся взглядов ни одно не может считаться несомненно достоверным, а является лишь правдоподобным, и при разногласии авторитетов о дозволенности или недозволенности какого-либо поступка можно избирать любое их мнение и руководствоваться только им. Более того, в одних случаях допустимо основываться на одном из противоречивых мнений, в других же — на любом ином, даже если оно во всём противоречит первому. В зависимости от разных соображений, приспосабливаясь к обстоятельствам, священник может спокойно простить самый тяжёлый проступок одному прихожанину и наложить свирепое церковное наказание на другого, поступившего точно так же. Так, один из иезуитских тезисов гласил: «Когда обе стороны приводят в свою пользу основания, одинаково правдоподобные, судья может взять деньги от одного из тяжущихся, чтобы произнести приговор в его пользу»[24].

В конечном своём результате пробабилизм упразднял всякий внутренний голос совести, заменяя его суждениями признанных авторитетов, в качестве которых выступали иезуитские богословы. Последние же не только не руководствовались нравственными принципами христианства, но сами творили свои нормы, исходя из принятых среди них правил и обычаев. Свою систему нравственного богословия иезуиты называли приспособительной теологией, то есть приноровленной к воззрениям и нравам людей известного времени и места. Так казуистика, вылившаяся в итоге в изворотливость аргументов, стала регулировать конфликты между различными нравственными обязательствами человека.

Пробабилизм сделался господствующим учением и специфической принадлежностью ордена. Хотя родоначальником его считается доминиканец Бартоломе де Медина, активно защищать его стал иезуит Габриэль Васкес, а главными теоретиками, доведшими его до худших выводов, можно назвать Томаса Санчеза, Антонио Эскобара Мендеса[25], Германа Бузенбаума. Ю.Ф. Самарин в своей книге «Иезуиты и их отношение к России» приводит следующие образцы иезуитских наставлений для духовников.

Так, Бузенбаум, бывший сравнительно умеренным в своих взглядах, про желания отклониться от подачи милостыни писал: «Нищим, хотя бы их нагота и болезненное состояние являли признаки крайней нужды, редко кто силою заповеди бывает обязан помогать даже от избытка своего: во-первых, потому, что они часто преувеличивают свою крайность, а во-вторых, потому, что можно предполагать, что им помогут другие». Ростовщика, желавшего избавиться от наказания за грех лихоимства, он оправдывал, утверждая, что греха нет, если считать проценты выражением сердечной благодарности должника или следствием дружбы, приобретаемой ростовщиком за любезное предоставление ссуды. Если дворянский сын ждёт смерти отца, который оставит ему наследство, это тоже не считалось грехом: «Позволительно сыну отвлечённым помыслом желать отцу своему смерти, — конечно, не как зла для отца, но как добра для себя ради ожидаемого значительного наследства».

Другой моралист Альфонс Лигуори, автор восьмитомника «Нравственное богословие», не являвшийся иезуитом, но в канонизации которого орден усматривал полное торжество своего учения о морали (его взгляды, сочинения и рассуждения признаны ими непогрешимыми), утверждал, что если великосветский человек соблазняет девушку из небогатой семьи, он не совершает грех и не обязан на ней жениться, если обещание было дано лишь притворно: «Многие отвечают очень правдоподобно: нет, ибо большая разница в положении и богатстве есть достаточное основание для сомнения в действительности обещания; и если девушка, несмотря на это, не усомнилась в обещании жениться, она и виновата». Нарушает ли человек, согрешивший с замужней женщиной, заповедь, запрещающую прелюбодеяние? Лигуори отвечает: «Кто наслаждается преступной связью с замужней женщиной, но не как с замужней, а просто как с красавицей, абстрагируясь от обстоятельства замужества, тот грешит не прелюбодеянием, а простым блудом» (а его искупить совсем легко). А иезуит Милле пишет: «Кто насилием или соблазном повредил девушке, по совести, не обязан возмещать ей ущерб, если последний остался тайным».

Излюбленным приёмом иезуитов было аналитическое разложение цельных понятий или недозволенных поступков на множество мельчайших действий, каждое из которых само по себе невинно, чтобы доказать их безгрешность. Так, дуэль всегда запрещалась Церковью, и дуэлянты ставили своих духовников в затруднительное положение. В связи с этим один из иезуитских моралистов нашёл следующее оправдание исповедующемуся: «Человек выходит рано утром из дому при шпаге. Что же, разве это грех? Он направляет шаги к определённому месту — тоже не грех! Прохаживается взад и вперёд, гуляет — всё это совершенно невинно. Вдруг на него нападает противник; естественно, по праву самозащиты он выхватывает шпагу и обороняется; что бы затем ни случилось, неужели осудить его?».

Там, где теория пробабилизма оказывалась неприменимой, выдвигалась другая: доказывалось, что допустимо совершение всякого безнравственного поступка, если таковой не составляет главной цели. Известными тезисами иезуитов стали: «Кому дозволена цель, тому дозволены и средства» (Бузенбаум) и «Цель оправдывает средства» (Эскобар Мендес)[26]. Эти положения стали одними из главных руководящих принципов иезуитов.

Для оправдания грехов и исключения даже необходимости покаяния иезуиты прибегали к т. н. «мысленной оговорке» (reservation mentalis) или «очистительной оговорке». Например, нельзя желать греховного и нельзя говорить «с каким бы удовольствием я убил бы этого человека», но если к этим словам прибавить хотя бы мысленно «если бы Бог это позволил» или «если бы это не было грешно», то греха в этом нет. В другом случае на вопрос, предложенный убийце, он ли убил такого-то? — совершивший убийство может смело отвечать: нет, подразумевая про себя, что он не посягал на жизнь убитого им человека «до его рождения». Или если человек при самозащите убил другого, он может тоже смело произнести: «Я не убил N.N.», думая про себя: «Не убил, напав на него». Если муж спросит прелюбодейку, не нарушила ли она брака, та смело может сказать: «Не нарушила», потому что брак продолжает ещё существовать». А если муж всё ещё продолжает питать подозрения, она может успокоить его, заявив: «Я не совершила прелюбодеяния», думая при этом: «Прелюбодеяния, в котором я должна была бы тебе сознаться»[27].

С точки зрения иезуитов, можно сдать дом женщинам лёгкого поведения, если при заключении арендного договора не будет прямо указано, что дом сдаётся для устройства в нём притона. Также не рассматривается как большой грех помощь, которую оказывает слуга своему господину, чтобы обесчестить девушку, если за отказ ему грозит дурное обращение, и т. д. Если человек обещает что-то в двусмысленных выражениях, то впоследствии он может без греха настаивать, что обещано было то, а не это. Иезуиты не считают обязательной клятву, выраженную в словах: «Клянусь, чем только могу», поскольку Церковь запрещает клясться чем бы то ни было. От показаний, данных под присягой, можно отречься, если слова присяги произносились механически, без внутреннего убеждения. На основании этого дозволялось давать ложные клятвы и обещания, если при этом держится в уме ограничение или отрицание этой клятвы.

Исследователь Г. Бёмер пишет о теории пробабилизма следующее: «Иезуиты не были изобретателями этого учения, но они развили его вплоть до его последних логических следствий и твёрдо держались за него, в то время как богословы других монашеских орденов обнаружили достаточно ума, чтобы отказаться от него… они оттачивали пробабилизм, несмотря на то, что один из их генералов, Тирс Гонзалес, всеми силами старался заставить их отказаться от него. Потому пробабилизм сделался в собственном смысле слова официальной доктриной ордена».

Г. Бёмер выделяет ещё один важный момент в учении иезуитов: «…Если в неповиновении священнику они видят смертный грех, а благородному развратнику разрешают покидать на произвол судьбы жертву своей похоти; если, согласно их учению, неплатёж церковной десятины является смертным грехом, но вместе с тем дозволяется принести ложную клятву, удачно употребив двусмысленное выражение, то всё это напоминает не Евангелие, а Талмуд. Действительно, между иезуитами и раввинами-талмудистами существует большое родство, и не только в отдельных учениях и высокой оценке авторитета учёных богословов, что приводит на практике к замене взвешивания голосов простым их подсчётом, но и во всей манере понимания нравственного закона и трактования отдельных нравственных проблем. Для тех и других нравственный закон является не прирождённой нашему духу нормой, а суммой внешних заповедей, которые не могут быть даже строго отделены ни в теории, ни на практике от ритуальных и правовых предписаний. Учитель морали, по мнению и тех, и других, выполняет свою задачу, показывая, как может человек внешним образом исполнять эти заповеди.

Ни тех, ни других нисколько не заботит, действительно ли проникся человек этими заповедями, верен ли он не только их букве, но и духу. Следовательно, и те, и другие смотрят на нравственный закон совершенно так же, как юристы смотрят на государственные законы. И те, и другие заботятся не о том, чтобы установить нравственность известного поступка, его внутреннее соответствие с законом, а лишь о том, чтобы установить его легальность, его внешнее соответствие с буквой закона; стремясь примирить эту систему ко всей области нравственной жизни, они входят в рассмотрение всевозможных частных случаев, так что, в конце концов, и этика иезуитов, и этика раввинов начинает казаться необозримым собранием отдельных вопросов, которые, подобно «казусам» юристов, допускают самые различные решения»[28].

Суть иезуитизма — в его крайнем лицемерии, фарисействе, приучающих верующих нарушать нравственный закон, не подозревая этого, не прегрешая перед буквой закона. И в этом деле им нет равных. Как указывает Ю.Ф. Самарин, иезуитский орден совершил великую «мировую сделку», заключив «унию между истиной и ложью, добром и злом, Божьею правдою и человеческой неправдою». Если Православие стремится к сохранению истины в нашем суетном мире, то иезуитизм приспосабливает истину к миру и, извращая её, встраивает в современность.

Именно в системе морали иезуитов, воспитавших целые поколения представителей европейской элиты (католиков, протестантов, просветителей и пр.), можно найти истоки той «двойной морали», которая стала одним из ключевых принципов западной дипломатии и удобным оружием отстаивания интересов западных правящих кругов в мировой политике.

Благодаря своей специализации и методам работы орден превратился в ударный отряд католицизма, получив называние «чёрная гвардия» или «эскадроны папы».

Глава 2. Иезуитское проникновение в Россию

Благодаря иезуитам во второй половине XVI века католицизм сумел остановить распространение протестантизма и начать восстановление своего влияния. У протестантов были отвоеваны большие области в Нидерландах (Бельгия), Франции, Центральной и Восточной Европе, которые были главной ареной исторической борьбы между двумя религиозными течениями. Благодаря им был побеждён протестантизм в Литве и Польше, чей король Стефан Баторий, ранее покровительствовавший протестантам, возглавив в 1569 году Речь Посполитую, стал открыто поддерживать католиков.

Особенно прославился в борьбе с протестантами иезуит Антонио Поссевино (1534–1611), автор сочинения «Христианский воин», которое стало фактически руководством к действию против еретиков. В нём указывалось, что мягкое отношение к протестантам — тяжкий грех, что не следует соблюдать ни обещаний, ни клятв, данных еретикам, что солдат, убивший протестанта, — это герой Христианской церкви, а убитый еретиком — мученик, которого Бог забирает прямо в рай. Сочинение его явилось важным подспорьем для идейной подготовки кровавой Варфоломеевской ночи в Париже (27 августа 1572 г.), в ходе которой было вырезано, по данным разных историков, от 5 до 30 тысяч гугенотов.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Антонио Поссевино


Закрепив позиции католицизма в Европе, иезуиты переключились на православный Восток, направив свои усилия на подчинение Московской Руси, соединяя идейную экспансию с агентурной деятельностью. Действовали они, с одной стороны, через Константинопольскую православную церковь, с другой — через Польшу-Литву (с 1569 г. — Речь Посполитую).

Константинопольский патриархат, находившийся с 1453 г. под властью османов, стал удобной мишенью для ордена иезуитов. Как пишет один из исследователей, «усилия их не были безуспешны: Константинопольский Патриархат был временно в их руках, значительное число греков и множество армян перешло в католичество… Иезуиты пробрались в Константинополь в начале XVII века, осели в Пере (район Константинополя. — О.Ч.), получили здесь в своё ведение церковь св. Бенедикта, основали школу, стали бесплатно обучать в ней греческое и армянское юношество и посредством женщин повели пропаганду в домах и семействах. Из Константинополя иезуитская миссия мало-помалу раскинулась на островах архипелага и в азиатской Турции; иезуиты проникли на Хиос, в Смирну, Кипр, Алеппо и Армению. Много раз иезуиты были изгоняемы и всякий раз, так или иначе, вновь появлялись и, пользуясь покровительством французского и австрийского послов, продолжали своё дело. В течение каких-нибудь двадцати лет они настолько окрепли, что помышляли о завладении святыми местами и Константинопольским Патриархатом»[29].

Здесь стало распространяться и тайное униатство. Многообразные связи с Римом привели к тому, что «отдельные иерархи, богословы или знатные люди pro foro interne (по решению, которое касалось лишь совести, но оставалось скрытым от общественности) индивидуально вступали в унию с Римским престолом, но pro foro externo (публично) оставались на прежнем месте в их (не связанной унией с Римом) церкви». Они готовы были следовать условиям Флорентийской унии, заключённой ещё в 1439 г., но так и невступившей в силу и осуждённой в 1450 г. Но поскольку из-за турецкого владычества их церквам это было невозможно сделать открыто, «они осуществляли это тайно, так сказать, как «первенцы», надеясь, что за ними последуют вскоре их церкви целиком. Были и высокие должностные лица, которые сами не присоединялись к унии, но клириков, о которых они хорошо знали, что те связаны унией с Римом, возводили на самые влиятельные церковные посты»[30].

Иезуиты работали среди православных не только в самой Империи, они переманивали греческую молодёжь учиться на Запад (в частности, в римскую Коллегию св. Афанасия, созданную специально для обучения греков), где та пропитывалась католическим духом и западными идеями, они печатали в своих типографиях греческие книги. Всё это способствовало отходу греков от чистоты Православия, что стало позже важной составляющей антирусской стратегии.

Главным же плацдармом для продвижения католицизма на православную Русь стала Речь Посполитая. И здесь они применили в первую очередь свой учительский талант, создав целую сеть образовательных учреждений, в которых обучались дети православной западнорусской знати, не имевшей школ подобного уровня. В них православные юноши, не принуждаемые открыто к перемене веры, попадали в чуждую им среду и пропитывались ценностями западной культуры, становясь в итоге католиками по мировоззрению, а затем и формально. Коллегии и гимназии были основаны сначала в Вильне, Полоцке и на Волыни, а при Батории они стали во множестве создаваться в других городах Западной Руси и Галиции — Львове, Пинске, Несвиже. В Вильне Коллегия была преобразована в академию, а для русинов по проекту Поссевино была создана семинария. В 1581 году для обращённых в католичество русинов в Риме была основана специальная коллегия Russicum[31].

«Совращая православных детей, иезуиты старались совращать и взрослых», — пишет митрополит Макарий (Булгаков). В итоге многие русские князья перешли в католицизм или склонялись к унии, необходимость которой обосновывал известный в Вильне иезуит доктор философии Пётр Скарга, доказывавший, что единая истинная Церковь Христова, вне которой невозможно спастись, есть Церковь римская[32].

Здесь, на восточных рубежах Речи Посполитой, иезуиты создавали свои опорные базы и вели активную разведывательную деятельность против Москвы.

Мы можем выделить несколько этапов экспансии на Восток, приобретавшей разные формы в зависимости от политических обстоятельств.

Дипломатическая атака. В 1588 году Московская Русь вступила в Ливонскую войну с Литвой и Ливонской конфедерацией. И именно тогда при участии Поссевино был разработан план окатоличивания Руси, в котором «объединение церквей» под началом папы римского было тесно увязано с совместной борьбой против Турции и с изменением статуса Константинопольского патриархата.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Иезуит Пётр Скарга


Рим должен был обещать Москве помощь для прекращения Ливонской войны, а Москва должна была в интересах Рима участвовать в планируемом понтификом крестовом походе западных государей против османов. Но главное — она должна была согласиться на унию и признать вселенским патриархатом вместо Константинополя Св. Престол, который назначил бы Московского патриарха (Московская церковь управлялась тогда фактически независимыми митрополитами)[33]. Но если бы всеобщий антитурецкий союз состоялся, то участие в нём Руси свелось бы к тому, что она понесла бы главные тяготы войны и отвлекла бы на себя основные силы противника, что способствовало бы её ослаблению и установлению зависимости от Рима. Но даже если бы Ватикан добился только принципиального согласия Руси примкнуть к союзу, это уже означало бы, что православный царь признает папское главенство над собой в предложенной коалиции. При этом польскому королю Рим обещал, что если на Руси с Православием будет покончено, то границы Польского королевства продвинутся в пределы Русского государства.

Первое посольство во главе с теологом Рудольфом Кленке должно было быть послано в этих целях в Москву в 1576 году, но поездка не состоялась. Затем, когда Московское государство в ходе Ливонской войны потеряло ряд своих городов, Иван Грозный, опасаясь турецкого нашествия, уже сам отправил в Рим своего посла с поручением добиться у папы посредничества, чтобы склонить Польшу к миру. Рим воспользовался этим ив 1581 году посылает в Москву ответное посольство во главе с Антонио Поссевино в качестве папского легата. Перед последним была поставлена задача, чтобы он сперва условился бы с царём о соединении Русской церкви с римскою, а потом, если этого достигнет, позаботился бы о примирении с ним короля польского.

За мир Ватикан рассчитывал не только на согласие царя на участие в союзе против турок, но и на свободный пропуск католических миссионеров и итальянских купцов в страны мусульманского Востока через русские земли, на право строить костёлы на Руси и обращение её в католичество.

Поссевино получил подробные секретные инструкции. Ему предписывалось изучить характер царя и воздействовать на его самолюбие напоминанием о том, что Русская церковь подчиняется Константинопольскому патриарху, который является «рабом турецкого султана». Считалось, что такие рассуждения склонят Ивана IV признать папу своим духовным главой, принять католичество и разорвать последние религиозные связи с Византией, принудив русское духовенство к подчинению Риму. В подкрепление этих домогательств Поссевино должен был передать царю условия Флорентийской унии 1439 года, признававшей примат римского понтифика.

Однако при всём своём дипломатическом опыте Поссевино не смог добиться ни одной реальной уступки. Царь решительно уклонился от споров о вере и от каких-либо мирных разговоров на эту тему, поставив условием всех дальнейших отношений с папой мир с Речью Посполитой. Легату менее чем через месяц пришлось вернуться для мирных переговоров в Литву, а через пять месяцев перемирие было подписано.

В феврале 1852 года Поссевино прибыл в Москву, где между ним и царём произошёл богословский диспут, прошедший в узком кругу высшей знати, в котором, как указывалось, Иван IV продемонстрировал глубокую церковную учёность и не раз ставил папского легата в тяжёлое положение. Католическое вероучение Иван Грозный назвал «греховным» и «полным заблуждений». Миссия Поссевино в итоге закончилась провалом[34].

Локальная уния. Неудача попыток Ватикана окатоличить и политически подчинить себе Русское государство с помощью дипломатической атаки заставила его искать другие пути. Тем более что в 1589 году Церковь в Москве получила статус патриархата, и положение её изменилось.

Главное внимание теперь было обращено на православных в Речи Посполитой. Испытывая постоянные гонения со стороны католических властей, местное белорусское и малороссийское крестьянство постоянно выступало в защиту Православия, и поскольку искоренить веру было невозможно, иезуит Пётр Скарга разработал план, рассчитанный на то, чтобы склонить к унии православную знать и архиереев, пообещав им соответствующие привилегии. В своём сочинении «О единстве Церкви Божией под единым пастором» он предложил польским католикам вступить в переговоры с православными епископами на территории Речи Посполитой, чтобы заключить унию с Киевской митрополией, при котором она признала бы власть папы и католические догматы при сохранении православных таинств и обрядов. Позиция Константинопольского патриархата, который находился под турецким игом и которому подчинялся тогда Киев, не принималась во внимание. Как утверждал Поссевино, «уния, а за ней и святое вероучение католическое придут на Восток из Львова и Луцка, из Вильно и Полоцка»[35].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Заключение Брестской унии


Достижение этой цели оказалось возможным в силу той позиции, которую заняла верхушка православного духовенства и феодальной знати, и в первую очередь митрополит Киевский Михаил Рогоза. Имея репутацию стойкого защитника Православия, он в действительности находился в теснейших контактах с иезуитами, разработавшими для него инструкцию по подготовке общественного мнения к принятию унии. Вначале акт о присоединении Киевской митрополии к Римско-католической церкви был подписан в Риме в декабре 1595 года, а уже затем для его утверждения в октябре 1596 года в Бресте был созван Церковный собор. Собор сразу раскололся на две группы, заседавшие порознь: на католиков и униатов, с одной стороны, и на православных — с другой. Католическая часть Собора провозгласила создание Униатской (Греко-католической) церкви, которая, по условиям унии, сохраняла православные таинства и обряды, пользовалась церковнославянским языком в богослужении, но полностью подчинялась римскому папе, признавала католические догматы и верховный авторитет понтифика в решении спорных богословских вопросов, принимала филиокве и Григорианский календарь. Униатское духовенство освобождалось от налогов, а епископы-униаты возводились в ранг польских сенаторов (однако в состав Сената они так и не были включены).

Хотя большая часть епископов Киевской митрополии поддержала Брестскую унию и митрополия переподчинилась римскому папе, экзарх Константинопольского патриарха Никифор, двое епископов Киевской митрополии и значительное число православных не приняли акт о присоединении и сохранили православную организацию. В результате уния не только разделила Западнорусскую церковь на униатскую и Православную, но и заложила основание для преследования православных. Укрепив положение верхов общества, она явилась бедствием для не принявших её широких слоев населения: крестьянства, казачества и горожан. Утверждалась она путём насилия и террора: за православными не признавались политические права, начались гонения на православные братства и школы, было запрещено строительство православных церквей, существующие храмы захватывались униатами, из приходов изгонялись священники, отказавшиеся принять унию, а поддерживающих их мирян предавали анафеме. Всё это сопровождалось крайними жестокостями со стороны католическо-униатского лагеря, пытками, казнями, убийствами и вызывало решительное противодействие православного населения.

Особенно прославился своей преступной карательной деятельностью руководимый иезуитами униатский архиепископ Полоцкий и Витебский Иосафат Кунцевич. Отобрав все храмы и монастыри у православных, он запрещал под угрозой смерти православным священникам появляться в местах, где находились церкви. Литовский канцлер Лев Сапега в связи с этим писал ему: «Всевышний зовёт к себе всех людей ласково… Вы же необдуманными насилиями притесняете русский народ и толкаете его на бунт и неповиновение… Вам также известны нарекания простого народа и его крики, что ему лучше быть в турецкой неволе, нежели терпеть такие страшные преследования за веру и благочестие… Вы пишите, что Вам свободно топить православных и рубить им головы…, что надо отдать (их) церкви на поругание… (Вы) запираете церкви, чтобы люди без благочестия и христианских обрядов умирали, как нехристи… Вместо радости Ваша льстивая Уния принесла нам только горе, непокой и нестроения, так что предпочитаем быть без неё». Население Витебска, единодушно отказавшись повиноваться Кунцевичу, почти поголовно восстало против него и учинило над ним расправу. За это по указанию папы Урбана VIII польский король Сигизмунд III обрушил репрессии на жителей города. После чего понтифик написал ему: «Ты увидишь, что твердыня, защищающая русских от унии, разрушилась»[36].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Иосафат Кунцевич


Волна репрессий, которыми руководили иезуиты, захлестнула в итоге весь край. Сотни людей были брошены в тюрьмы и казнены, у тысяч — изъяты земельные наделы, православные церкви закрывались и опечатывались. Кунцевич же на следующий год после своей смерти был объявлен Католической церковью блаженным, а в 1867 году возведён в ранг святого. В 1923 году папа Пий XI издал энциклику, в которой Кунцевич именуется «священномучеником» и говорится, что такие примеры «святой жизни» должны способствовать единению всех христиан». Именно этого человека папа Иоанн Павел II называл «апостолом единения», «благородной личностью», чья пролитая кровь навеки сплотила великое дело Унии. И именно этого человека папа Франциск будет приводить в пример, когда начнёт «воздвигать мосты» между Украиной и Европейским союзом в 2013 году.

Военная интервенция и «греческий проект». Следующая попытка католической экспансии была предпринята в период Смуты на Руси (1598–1613 гг.), и ставка была сделана уже на военную интервенцию Польши и воцарение на русском престоле католической династии, которая в короткий срок насильственно окатоличила бы русских.

Иезуиты были и режиссёрами и отчасти исполнителями этого замысла. Именно Поссевино разработал план использования Самозванца, раскрутив личность Лжедмитрия I, которым он и руководил. Иезуиты участвовали в возведении его на престол в России, находились в его войске, были его духовниками, разрабатывали планы насаждения на Руси своих школ. Эта попытка также закончилась крахом, и иезуиты были изгнаны из страны вместе с польско-литовскими интервентами. С тех пор слово «иезуит» воспринималось на Руси как синоним опаснейшего врага, не останавливающегося ни перед чем для достижения своих целей.

Однако именно в период подготовки интервенции иезуиты разработали новый, более хитрый план введения унии, который был изложен в инструкции Самозванцу. В ней говорилось следующее: «…в) с осторожностью выбирать людей, с которыми вести речь об унии, ибо преждевременное разглашение об этом и теперь повредило; г) государю держать при себе небольшое число католического духовенства и письма, относящиеся к этому делу, писать, посылать и принимать, особенно из Рима, как можно осторожнее; д) самому государю заговаривать об унии редко и осторожно, чтоб не от него началось дело, а пусть сами русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры, требующих преобразования, и тем проложат путь к унии; е) издать закон, чтобы в Церкви Русской всё подведено было под правила соборов и отцов греческих, и поручить исполнение закона людям благонадёжным, приверженцам унии: возникнут споры, дойдут до государя, он назначит Собор, а там с Божиею помощию можно будет приступить и к унии; ж) раздавать должности людям, расположенным к унии, особенно высшее духовенство должно быть за унию, а это в руках его царского величества;…и) учредить семинарии, для чего призвать из-за границы людей учёных, хотя светских; и) отправлять молодых людей для обучения в Вильну или лучше туда, где нет отщепенцев, в Италию, в Рим; к) позволить москвитянам присутствовать при нашем богослужении; л) хорошо, если б поляки набрали здесь молодых людей и отдали их в Польше учиться к отцам иезуитам; м) хорошо, если б у царицы между священниками были один или два униата, которые бы отправляли службу по обряду русскому и беседовали с русскими…»[37]

То есть речь шла об очень хорошо продуманной операции, главную роль в которой должны были сыграть не паписты, но православные греки, чтобы спровоцировать уже не гражданскую, а идейную смуту. Так закладывался «греческий проект», имевший в своей основе иезуитские корни.

При Самозванце этот план не был реализован, но иезуиты лишь затаились в ожидании благоприятных обстоятельств.

Скрытое проникновение — никоновская реформа и раскол. Такие обстоятельства сложились на Руси в 60-е годы при патриархе Никоне и царе Алексее Михайловиче, увлечённых идеей воссоздания «неовизантийской империи» под своим началом.

Они оба оказались настолько одержимы этим замыслом, что ради него пожертвовали единством Русской церкви. Получивший грекофильское воспитание, царь с малых лет был ориентирован на наследие византийского престола царя Константина, который обеспечил бы ему власть над всеми православными христианами. А патриарх Никон, движимый идеей папоцезаризма и стремлением к мирской власти, надеялся на получение кафедры вселенского патриарха[38].

Идея создания греко-российской православной империи, эта, как пишет исследователь Б. Кутузов, «византийская прелесть», зародилась ещё в царствование царя Михаила Фёдоровича и его отца патриарха Филарета, а внушили её царю константинопольские патриархи Кирилл Лукарис и Афанасий Пателар, а также критский дидаскал (учитель) Герасим Влах, настойчиво призывавшие в своих сочинениях русского царя занять древний византийский престол, а русского патриарха — вселенскую кафедру. Этот проект означал глубокое искажение, переиначивание русской национальной концепции «Москва — Третий Рим». Ведь идея «Третьего Рима» имела эсхатологический смысл и представляла Москву как последнюю хранительницу чистоты Вселенского Православия, как «Святую Русь», верную её духовному призванию. В неовизантийской же концепции она подменяется политической идеей, представляющей Москву как центр новой мировой империи, как столицу земного царства. И этот подлог имел самые трагические последствия.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Патриарх Никон


Чтобы реализовать данную идею, необходимо было привести к единообразию русские и греческие богослужебные книги и обряды, заметно различавшиеся между собой, поскольку в России существовал пришедший из Византии в конце X века Студийный устав, а у греков — Иерусалимский, со временем отступивший от древнего обряда. Именно ради этой унификации и была предпринята церковная реформа, не имевшая под собой богословских оснований, а ставшая следствием чисто политических расчётов[39]. И именно поэтому реформа проводилась так жестоко, не принимая во внимание, игнорируя несогласие и неприятие её со стороны большой части русского общества. Более того, перемену обряда Никон совершил единоличным распоряжением в циркулярном письме накануне Великого поста 1653 года, что вызвало огромное потрясение среди верующих.

Затем последовала широкомасштабная «книжная справа» — редактирование текстов Священного Писания и богослужебных книг, которую осуществляли приглашённые Никоном воспитанные в иезуитских коллегиях учёные греки, которым он особенно благоволил. Непосредственными правщиками стали рекомендованный Иерусалимским патриархом Паисием и вызволенный Никоном из ссылки еретик Арсений Грек, окончивший иезуитскую коллегию в Риме, и киевский монах, ученик иезуитов Епифаний Славинецкий. Позже их поддержали воспитанник иезуитов Паисий Лигарид и воспитатель царевича Фёдора Алексеевича Симеон Полоцкий, тайный униат-базилианин, окончивший Польскую иезуитскую коллегию в Вильне. Поскольку редактирование они осуществляли в соответствии с современными греческими книгами, напечатанными в иезуитских типографиях, это привело не к исправлению книг, а к их порче. Таким образом, был открыт путь пагубным нововведениям, размывавшим русское Православие. Хотя Никон и не удержался на патриаршем престоле, «реформа» его была одобрена на Соборе 1666–1667 годов, и её стали внедрять в жизнь всеми средствами, чтобы сделать необратимой. Изменения западного, католического происхождения были внесены и в пение, и в иконопись, и в архитектуру.

Следствием реформы стал глубокий раскол Русской церкви, приведший к тому, что впервые на Святой Руси стали жестоко преследовать за православную веру. Это означало внутреннюю катастрофу в судьбах страны, поскольку церковный раскол привёл к расколу национального сознания. Как пишет Б. Кутузов, «борцы русского Сопротивления XVII века назвали болезнь, поразившую в то время русское общество, одним словом — «никонианство». Никонианство — это внесение в Православие чуждых ему элементов и традиций западного происхождения и размывание его изнутри путём ломки вековых церковных канонов и православных национальных традиций, освящённых древностью»[40]. Анализируя совпадения истории никоно-алексеевской реформы с пунктами инструкции Самозванцу, исследователь заключает, что это «ещё раз свидетельствует о том, что раскол есть, прежде всего, следствие юго-западной иезуитской экспансии. И в определённом смысле никоно-алексеевскую «реформу» можно квалифицировать как удавшуюся благодаря Никону и царю Алексею, глобальную идеологическую диверсию против Русской церкви»[41].

В условиях помрачения национального сознания оказались возможны реформы Петра I, заменившего идею «Святой Руси» идеей светского государства и светского просвещения.

Разведка и тайный прозелитизм под видом миссионерства. Дальнейшая активность иезуитов в России была направлена на создание в стране наиболее удобных форм организации папской разведки в условиях невозможности открытой пропаганды католицизма. Так, курляндский светский иезуит Яков Рейтенфельс в письмах папе из Москвы в 1674 году советовал посылать в Россию миссионеров под видом купцов с соблюдением строжайшей конспирации, которые могли бы показывать себя перед царём как люди полезные для страны и заполучить поручения в разные города — Архангельск, Киев, Астрахань, Тобольск. Он также советовал устроить так, чтобы в некоторых местах Московии при содействии иностранцев, находящихся на службе у царя в качестве купцов, военных и художников, были допущены католические священники с обязательным разрешением свободно отправлять своё богослужение вплоть до открытия костёлов[42].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Юрий Крижанич


Одним из таких миссионеров был папский агент, воспитанник Римской иезуитской коллегии св. Афанасия, хорватский богослов Юрий Крижанич, тщательно подготовленный для пропагандистской деятельности в России. Ратуя за единство славянских народов, он вместе с тем настойчиво распространял среди духовенства и знати идею унии с католиками, особенно рассчитывая на окружение царевны Софьи и князя В.В. Голицына, и среди них — монаха Сильвестра Медведева. Миссия его оказалась неудачной: он был сослан в Тобольск, а после царского прощения в 1676 году выехал из России и, уже живя в Польше, вступил в орден иезуитов.

Между тем, в силу того, что в это время теперь уже российская власть рассматривала вопрос о возможности создания антитурецкого фронта всех европейских государств, были начаты переговоры с Ватиканом. И в целях усиления переговорных позиций России власть пошла на такой чрезвычайный шаг, как разрешение иезуитам открыть в стране постоянное представительство ордена. Так, в 1684 году в Москве начали свою работу члены миссии чешской провинции ордена во главе с Карло Маурицио Бота, которые действовали достаточно энергично. Они основали здесь школу, в которую приглашали русских детей, выпускали книги на русском языке и католические образа, составили месяцеслов святых, который почитался в Русской церкви.

Влияние на жизнь в России орден оказывал не только через миссионеров, но в большей степени через орденскую литературу, прежде всего польскую, так как научные и литературные контакты с Польшей в эти годы были интенсивнее, чем с другими странами Европы. Наиболее известным произведением, широко распространённым в России, было «Великое Зерцало примеров» — перевод польской редакции латинского сборника нравоучений, исправленное издание которого было выпущено иезуитом Иоанном Майором. Переводились и другие произведения иезуитов, а среди учебников, по которым обучалось всё русское образованное духовенство, первое место занимали труды польских иезуитов Яна Моравского и профессоров Войцеха Тылковкого и Луки Залусского. Эти учебники имели особое значение в формировании русской философской лексики[43].

В 1688 году за их неприкрытый прозелитизм иезуиты были высланы из России, но продолжали действовать тайно. Они находились в окружении Петра I, как, например, один из самых влиятельных иностранцев в России, шотландец генерал-поручик Патрик Гордон, военный наёмник и авантюрист. Именно он выхлопотал у Петра задним числом прощение для иезуитов, которые самовольно, без разрешения построили в Москве первый костёл. Такое отношение Петра определялось тем, что он вынашивал планы установления постоянных контактов с Ватиканом, и при нём впервые было даже заявлено о готовности России признать за понтификом по аналогии с Константинопольским патриархом титула «Ваше Святейшество»[44].

В эти годы иезуиты действовали через тайную католическую миссию, которую представляли как учреждение, управляемое германским императором, а не папой. Дела этой миссии описаны в книге «Письма и донесения иезуитов о России конца XVII и начала XVIII веков»[45], изданной в 1904 году в Петербурге и представляющей собой документы из одного из пражских архивов, в котором хранились бумаги богемской провинции ордена. В одном из писем, говоря об эффективности тайной деятельности, автор-иезуит указывал: «О, если бы с самого начала наши отцы пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Нам не позволили бы и тысячной доли (я могу поклясться в этом!) того, что теперь позволяют, если бы знали, что мы иезуиты»[46].

Из этих документов видно, что члены ордена разъезжали по таким местам, которые представляли наибольший интерес для противников России: это Воронеж, где строился военный флот для войны с турками; Таганрог и Азов, где развёртывались важные события войны; Астрахань, куда съезжались иностранные купцы; Архангельск, где находился порт, имевший стратегическое значение (Архангельск и Астрахань числились в списке четырёх русских городов, составленном ещё иезуитом Рейтенфельсом в помощь организаторам разведывательной деятельности). То есть вся их активность была связана с интересами международной политики и стала уже настолько опасной, что в 1719 году они вновь были высланы из России.

Официальный прозелитизм. Свою открытую деятельность в России орден начал уже при Екатерине II, после воссоединения с Русским государством в 1772 году обширных территорий Белоруссии и Малороссии с многочисленным католическим и униатским населением. Наряду с возвращением униатов в Православие была предоставлена свобода вероисповедания ставшим русскими подданным католикам (с запретом пропаганды их веры), включая двести иезуитов, имевших 4 коллегии (в Полоцке, Динабурге, Витебске, Орше), 2 резиденции (в Могилёве и Мстиславе) и 12 миссионерских домов. Более того, когда в 1773 году папа упразднил орден по настоянию католических монархов, Екатерина II не признала папского указа, и понтифик в 1801 году специальным бреве официально утвердил орден в России — императрица стала единственной во всём мире покровительницей ордена. При этом католикам была запрещена пропаганда их веры, и подчинялись они не Св. Престолу, а специальному департаменту Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел[47].

Екатерина II и Павел I поддерживали иезуитов и, запретив им связь с Ватиканом, рассчитывали использовать их образовательный, пропагандистский и шпионский опыт в своих целях, рассматривая их как дипломатов и миссионеров. Более того, Екатерина взяла орден под своё личное покровительство, чтобы он служил её внешнеполитическим целям, а при Павле I начальник иезуитов (впоследствии генерал ордена) Грубер стал доверенным лицом императора, встречавшего его иезуитским приветствием: «Ad majorem Dei gloriam» («Для большей славы Божьей!»).

Однако в итоге от данной ситуации выиграл Ватикан, поскольку она позволила ему сохранить кадры иезуитов и преемственность между «старым» орденом иезуитов, каким он был до роспуска «на вечные времена», и «новым» — после 1814 года, когда орден был восстановлен и возрождён. Но главным итогом деятельности иезуитов стало окатоличивание, тайное или явное, дворянской верхушки в России. Хотя они и находились только в Белоруссии (куда приезжали иезуиты из других стран Европы), их влияние выходило за её границы и достигло московских и петербургских салонов. И если в XVIII веке увлечение ими носило внешний, практический характер, то в начале XIX века, когда Павел I разрешил иезуитам проживать в Петербурге, начинается этап их проникновения уже в духовную сферу жизни знати[48].

Тому, что католицизм превратился в своего рода моду в русских аристократических кругах, в значительной степени способствовал известный иезуит Жозеф де Местр, пребывавший в царском окружении в качестве посланника сардинского короля и живший в России с 1803 по 1817 год. То, что он описывает, очень напоминает происходящее в жизни верхов общества в современной России: «Русские безгранично любят церемонии, проводимые у нас по всем правилам, и заполняют нашу церковь так, что это зачастую создаёт для нас неудобства… Они ходят в наши церкви. Они становятся крёстными наших детей, мы — крёстными их детей. Русские кавалеры Мальтийского ордена никогда не манкируют службами в католической часовне и рассаживаются там в соответствии со своим рангом, а не вероисповеданием. А когда при дворе происходят большие церковные церемонии, например «Те бейт» или другие, посол Рима непременно присутствует на службе. Кроме того, я часто видел архимандритов на клиросе наших церквей и у алтарей, особенно на Святой неделе. Конечно, некоторое подспудное преследование Католической церкви имеет место, но это никак не касается внешнего обряда»[49].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Жозеф де Местр


Интерес к католицизму и иезуитству в дворянских кругах России прекрасно сочетался с увлечением мистицизмом и масонством. Важное значение в этом плане имело формирование в стране модного тогда «интерконфессионального христианства» (фактически предшественника современного экуменизма), одним из воплощений которого стал Священный союз, мыслимый как союз народов на почве христианского универсализма, руководствующегося «заповедями любви, правды и мира»[50].

Однако чрезвычайная активность иезуитов, которые после восстановления ордена в 1814 году управлялись уже из Рима, как и в предыдущие времена, стала представлять растущую угрозу для политики правительства. Это понимал Александр I, который, тяготея к строгому Православию, принял в 1815 году решение запретить деятельность иезуитов в Петербурге и в Москве, а в 1820 году выслал их из России.

Так закончилась история официальных отношений иезуитского ордена с Российским государством, но это не означало прекращения их деятельности, которая вновь приняла тайный характер. Как и раньше, они распространяли свои идеи через литературу, но главным полем их активности была, как всегда, униатская церковь. Правда, возможности их здесь также сократились, поскольку в западных областях продолжалось возвращение униатов в Церковь, самое массовое из которых (1,5 млн. человек) произошло в 1839 году. В итоге все униатские епархии в России были закрыты, кроме одной — Белорусской.

Вместе с тем, в связи с присоединением после войны с Наполеоном, по решению Венского конгресса, большей части Великого герцогства Варшавского к России, здесь возник вопрос о положении католиков. В целях его решения Российское правительство в 1816 году впервые устанавливает дипломатические отношения со Св. Престолом, направив туда своего постоянного посланника. В документе, определявшем цели представительства, упор делался на то, чтобы не дать возможность Ватикану присвоить себе особые права в отношении российских католиков и создать тем самым «государство в государстве». Рим должен был сноситься с католическими иерархами в России только через российскую миссию при Св. Престоле, а назначение католических епископов в России оставалось исключительно правом царя. Было также определено, что Россия не будет принимать у себя постоянных папских нунциев, а только временных послов со специальными миссиями.

Активизация отношений с Ватиканом произошла при Николае I, который в 1846 году посетил папу Григория XVI, а в 1847 году подписал первый и единственный в истории России конкордат, с помощью которого была предпринята первая попытка в полной мере легализовать положение католиков в России. Они оставались в ведении главного управления духовными делами иностранных исповеданий МВД, но получили нормальную иерархическую структуру, состоящую из 6 епархий (Виленской, Самогитской, Минской, Каменецкой, Луцко-Житомирской и Тираспольской), подчинявшихся Могилёвскому архидиоцезу (резиденция Могилёвского архиепископа располагалась в Санкт-Петербурге). Назначения епископов предварительно согласовывались между императором и Св. Престолом, но канонические полномочия они получали от Ватикана в обычном порядке. Высшим руководящим учреждением для Католической церкви в России стала созданная в конце XIX века Римско-католическая коллегия в Санкт-Петербурге. После восстания в Польше в 1863 году дипломатические отношения с Ватиканом и конкордат были разорваны. Последний так и не был восстановлен, а дипломатические отношения возобновились в 1894 году[51].

В таком виде отношения со Св. Престолом и положение католиков сохранялись вплоть до Октябрьской революции 1917 года. Все эти годы Св. Престол пытался представить себя как союзника России для достижения её международных целей в Европе и в особенности на Балканском полуострове. А между тем Католическая церковь в России продолжала заниматься пропагандой, главную роль в которой играла тайная миссия иезуитов.

Глава 3. «Восточный обряд» и криптокатолицизм в планах папства

Поиск новых форм проникновения иезуитов в Россию никогда не прекращался, и в этом отношении революционные события 1917 года, как и смута XVII века, открыли для них обширное поле деятельности, предоставив возможность обновить методы их работы.

Первая мировая война расколола западнохристианский мир на два лагеря и продемонстрировала крайнее падение авторитета Ватикана как духовно-идейной силы. Пребывавший тогда у власти Бенедикт XV (1854–1922), провозгласивший нейтралитет, осудил войну как «чудовищный спектакль», «страшную бойню, позорящую Европу», «самоубийство цивилизованной Европы», «самую тёмную трагедию человеческого безумия», причинами которой называл дехристианизацию мира и безверие. Однако он отказался чётко осудить нарушения международного права (например, вторжение Германии в Бельгию) и хранил молчание по поводу военных преступлений, совершаемых обоими лагерями. И если Римская курия раскололась на две партии — сторонников Антанты и сторонников центральных держав, то сам понтифик в действительности сочувствовал последним, надеясь в случае победы Германии и Австро-Венгрии укрепить свои позиции за счёт православной России.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Бенедикт ХV


Перенеся без особых потерь послевоенные революционные изменения, Ватикан рассматривал в качестве важнейшей своей задачи установление отношений с новыми государствами Центральной и Восточной Европы и подписание соответствующих конкордатов. Но наиболее важные перемены происходят в восточной политике Католической церкви. И трудно понять причины поддержки, оказанной папой австро-германскому блоку, не зная того, какие надежды связывал Ватикан с крушением исторической России.

В годы, предшествовавшие войне, главным средством вовлечения православных России в сферу влияния католицизма была Брестская уния. Однако хотя уния и навязывала стирание всех восточных особенностей в различных областях религиозной жизни, а униатское духовенство внешне подражало католическим священникам (служило в латинских церквях, на таких же престолах, без иконостасов, читало проповеди по-польски и др.), униатство никогда не было для Ватикана важным само по себе, а должно было сохраняться до удобного случая, который позволил бы с наибольшей лёгкостью проникнуть на всё российское пространство. Униатские церкви были «предметом терпимости», поскольку рассматривались лишь как предвосхищение объединения латинской и восточной традиций под эгидой Рима[52].

С началом Первой мировой как раз сложилась такая ситуация, при которой Ватикан получил возможность в случае победы австро-германского блока и разгрома России подчинить своему полному влиянию западнорусские земли и обеспечить дальнейшее продвижение в Россию. Именно этим объяснялись прогерманская позиция папы и его сдержанность в осуждении нарушения немцами норм международного права. Недаром один из высоких ватиканских сановников, объясняя, почему Ватикан был против Франции во время войны, воскликнул: «Победа Антанты с союзной Россией была бы столь же великой катастрофой для Католической церкви, как некогда Реформа» (а ещё Пий X говорил: «Если победит Россия, победит схизма»)[53]. Главным центром по подготовке соответствующих для этого условий была находившаяся в составе Австро-Венгрии Галиция, называемая «украинским Пьемонтом», а ключевую роль призван был сыграть униатский прелат митрополит Галицкий, архиепископ Львовский и епископ Каменец-Подольский Андрей Шептицкий (1865–1944).


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Митрополит Андрей Шептицкий


Шептицкий был старшим сыном богатого польского магната графа Яна Шептицкого, придворным императорского австрийского двора и офицером столичного Уланского полка. Будучи правоверным римо-католиком, он под руководством отцов-иезуитов прошёл обучение в Добромильском монастыре базилиан[54], готовившем кадры для Греко-католической церкви. Карьера его была успешной и стремительной. Сначала он был назначен игуменом большого Львовского монастыря базилиан; через 8 лет — занимает Станиславскую епископскую кафедру в Галиции, а через 2 года (в 1901 г.) становится митрополитом Галицким, архиепископом Львовским и епископом Каменец-Подольским.

Шептицкий активно занимался политикой и даже был депутатом Галицийского сейма. В предшествовавшие войне годы он обсуждал совместно с австрийскими политиками и военными планы и возможности реального вклада галицийских украинцев в победу над Россией. В этих целях в 1908 году митрополит нелегально, по фальшивым документам, ездил в Россию, где посетил подпольные униатские общины в Петербурге и Москве. А в 1910 году для организации эмигрантов из Галиции совершил поездку в США. Он формировал состав руководящих звеньев буржуазно-националистических группировок, которые должны были не только нанести удар по русским дивизиям, но и способствовать деморализации ближайшего тыла русских путём организации «волнений» среди населения Приднестровья, Винничины и Житомирщины. Для этого митрополит начал создавать разветвлённую униатскую сеть в России, которая после победного завершения войны могла бы стать базой для повсеместного и быстрого насаждения католицизма на Востоке.

С первых дней войны Шептицкий вместе с представителями австро-венгерского императорского правительства занялся формированием воинских подразделений украинских сечевых стрельцов — «усусов» для удержания ценой жизни русских армий на границах Галиции. В своём секретном послании императору Францу-Иосифу он писал: «Как только победоносная австрийская армия вступит на территорию Русской Украины, нам придётся решать три задачи: военной, правовой и церковной организации края»[55]. В Малороссии планировалось создать под контролем австро-немецкой военной администрации марионеточный режим, которому была обещана поддержка со стороны униатской церкви.

Так было во время войны. Но в феврале 1917 года в России происходит революция, резко изменившая ситуацию: новое правительство отменяет все ограничения в области религии и специальным декретом от 8 августа 1917 г. устраняет все препятствия распространению католицизма. Ватикан, всегда внимательно изучавший малейшее политическое, идеологическое и институционное движение, которое могло бы поколебать православный мир, полностью пересматривает русскую политику. С удовлетворением встретив свержение царя[56], он разработал совершенно новый приём борьбы против Православия, который должен был, не возбуждая подозрений, безболезненно подчинить русских власти понтифика.

Центральное место, которое ранее принадлежало униатству и беспощадной латинизации, теперь должно было занять католичество восточного обряда, которому отводилась роль «того моста, по которому Рим войдёт в Россию»[57]. Речь шла о том, чтобы сохранить Русской церкви полностью и её православно-русский обряд, и каноническое право, и догматические положения, подчинив её только юрисдикции римского епископа через достижение признания его первосвященства. Причём, если уния была нацелена на иерархию, духовенство и аристократию, то католичество восточного обряда не интересуется духовенством, но концентрирует всё внимание на народе.

Вот как описывал исследователь К.Н. Николаев, очень хорошо знавший ситуацию, этот план: «…Начало «восточного обряда» заключалось в том, что брался русский православный обряд в его чисто предвоенном виде и папа на него клал свою каноническую печать. В силу этого православные приходы переходили из юрисдикции православного епископа в юрисдикцию епископа католического. Не было никакой унии в смысле соединения, а было поглощение католической церковью «восточного обряда» вместе со всей той «схизмой», которую этот обряд собою осуществлял. Здесь нет никакого соединения православной иерархии с Римом, как это было на соборах Флорентийском и Брестском, вообще ни Православная Церковь, ни православная иерархия во внимание не принимаются. Нет никакого перехода православных в католичество, ибо нет никакого исповедания веры, а две веры — православная и католическая — и два обряда, смешиваясь, но не соединяясь, подчиняются власти Римского епископа. В основу соединения положен только один догмат Римской церкви, догмат конца XIX века — первосвященства и и папской непогрешимости»[58].

Девизом нового начинания было «песplus, пес minus, пес aliter», то есть всё должно было быть в точности, как у Русской церкви, а главную роль в этом деле призваны были сыграть иезуиты.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папский восточный институт


Уже 31 мая 1917 года в Риме была создана новая консистория — Конгрегация по делам Восточных Церквей, в которой были сосредоточены все административные дела католиков «восточного обряда» и которая получила высший статус: во главе неё встал сам Бенедикт XV[59]. Чуть позже был открыт Папский восточный институт (Pontificium Institutum Studiorum Orientalium Ecclesiarum), призванный изучать догматические, литургические, канонические вопросы и духовные традиции православных церквей. В 1922 году его руководство было передано ордену иезуитов, и восточный институт переехал в помещение Папского библейского института, основанного в 1909 году и также находящегося под управлением иезуитов. Позже он переехал в отдельное здание и вошёл в качестве самостоятельной структуры в состав Папского Григорианского университета.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Пий ХI


Тогда же, в 1917 году, была предпринята и первая попытка воплотить новую идею на практике: в Петрограде Шептицкий провёл собор Униатской церкви в России, которая признавала примат и дисциплинарные постановления папы, но сохраняла «восточный обряд» и обязательные канонические правила Восточной церкви. Экзархом Церкви стал секретарь Шептицкого Л. Фёдоров, которому приписывают слова: «Россия не обратится иначе, как пройдя через море крови своих мучеников и через великие страдания своих апостолов». Этот акт был скреплён подписями представителей латинского клира, а также присягой восточного клира папе и экзарху. Временное правительство пригласило Фёдорова как представителя «восточного обряда» в Комиссию по делам Католической церкви в России, а в октябре 1917 года министр исповеданий А. Карташёв легализовал «восточный обряд» в тех формах, которые были установлены на Синоде. В марте 1921 года понтифик утвердил Фёдорова экзархом с пожалованием ему титула апостольского протонотария.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Пьетро Гаспарри


После Октябрьской революции, когда начался террор против Православной церкви, сопровождаемый массовыми убийствами православных священников, Ватикан воспользовался этой ситуацией, чтобы водвориться в России, заместив собой Православие. Об этом в своём воззвании 1 июля 1923 года написал патриарх Тихон: «Пользуясь происходящей у нас неурядицей в Церкви, римский папа всячески стремится насаждать в Российской православной церкви католицизм». Уже цитированный нами К.Н.Николаев указывал: «Только одна Россия интересует Рим. С падением императорской власти и крушением Православной Церкви уния, как соглашение равных с равными, потеряла всякий смысл. Договариваться больше не с кем. Русская церковь разбита и, по мнению Рима, не вернётся к своему былому величию и единству. Вступать в соглашение с отдельными группами внутри России интереса не представляет. В момент падения большевиков в России, а ещё лучше на тот случай, если они откажутся от своей церковной политики, должна появиться новая организация, зрело обдуманная, во всех частях подготовленная, снабжённая большими средствами и техническим аппаратом. Эта сила должна привлечь к себе усталые сердца русских людей и церковно их объединить под сенью Рима. Такой силой и должен стать «восточный обряд»»[60].

Рим пытался представить крушение России и жертвы большевизма как божественное наказание за неповиновение, искупить которое может только союз с Римом. Показательно в этом отношении признание бенедиктинца Хризостома Бауера: «Большевики умерщвляют священников, оскверняют храмы и святыни, разрушают монастыри. Но не в этом ли как раз заключается религиозная миссия безрелигиозного большевизма, что он обрекает на исчезновение носителей схизматической мысли, делает, так сказать, «чистый стол» (tabula rasa), и этим даёт возможность духовному воссозданию». Ему вторил один из венских католических органов печати: «Большевизм создаёт возможность обращения в католичество неподвижной России»[61].

Характерно также признание самого экзарха Л. Фёдорова, сделанное им в марте 1923 года перед Ревтрибуналом: «С тех пор, как я отдал себя Католической церкви, моей заветной мыслью было примирить родину мою с этой Церковью, для меня единственной истинной. Но мы были не поняты правительством… Все латинские католики вздохнули, когда произошла октябрьская революция… Я сам приветствовал с энтузиазмом Декрет «Об отделении Церкви от государства»… Только перед Советским правительством, когда Церковь и государство были отделены, могли мы вздохнуть свободно»[62].

Политика Бенедикта XV была продолжена новым папой Пием XI (1857–1939), избранным в феврале 1922 г. и осуществлявшим уже готовую программу, задачи которой заключались в том, чтобы, во-первых, достигнуть соглашения с большевиками по поводу католицизма и, во-вторых, утвердить католицизм «восточного обряда». Как писал посол Франции в Ватикане: «С момента восшествия на престол папа мечтает присоединить Русскую православную церковь к Римской церкви. Он никому не хочет уступать русский народ и всячески обхаживает его правительство»[63].

Таким образом, Православие оказалось жертвой двух враждебных ему сил: католичества и коммунизма, интересы которых в этом деле совпали. Считая, что Православие «созрело, чтобы упасть в руки Рима», Ватикан делал всё, чтобы снискать расположение новой власти, закрывая глаза на большевистский террор даже против католиков (в частности, на расстрел в апреле 1923 г. католического епископа Буткевича и заключение других шести епископов). Большевики, в свою очередь, заинтересовались католическим вариантом как в силу его лояльности к новому строю, так и в силу его вековой вражды к Православию, позволявшей использовать его в качестве главного орудия борьбы против русского национального чувства.

Соглашения с большевиками было поручено добиться кардиналу Пьетро Гаспарри (тайному франкмасону, как выяснилось в ходе специального расследования, — см. ниже), который в 1922 году на Генуэзской конференции вступил в переговоры с главой Наркомиссариата по иностранным делам (НКИД) Г.В. Чичериным и обещал России дипломатическую поддержку, подарив комиссару в качестве символического жеста красную розу. Известно, что в день открытия Конференции Гаспарри сказал итальянскому журналисту и историку Э. Буонианти, что Католическая церковь «принципиально не возражает против создания коммунистического государства. В области экономики Церковь является агностиком. Её духовные интересы находятся вне и выше экономических систем и не требуют для своей защиты определённой социальной обстановки. Церковь требует лишь, чтобы государства любого типа не имели препятствий с целью помешать свободному развитию религиозной и церковной жизни»[64]. Как вспоминал сам Чичерин, «Пий XI в Генуе был любезен со мной в надежде, что мы сломим монополию Православной церкви в России и тем самым расчистим ему путь»[65]. Глава НКИД планировал использовать эту позицию и даже указал в одном из своих писем в ЦК партии: «Католическое вероучение имеет для нас наибольшее значение в области международной политики».

В 1925–1927 годах переговоры с Чичериным вёл уже папский нунций в Германии кардинал Пачелли (будущий папа Пий XII). В архивах французского МИДа сохранилась секретная телеграмма № 266 от 6 февраля 1925 года из Берлина, в которой сообщается, что советский посол в Берлине Крестинский заявил кардиналу Пачелли, что Москва не будет сопротивляться устройству на русской территории католических епископов и митрополита и что католическому духовенству будут вообще предоставлены самые благоприятные условия[66].

С приходом к власти Пия XI на первый план в ватиканской политике сближения выдвигается фигура французского иезуита, епископа Михаила д’Эрбиньи. Он стал не только ректором Папского восточного института, но и главой комиссии Pro Russia, утверждённую в 1925 году при Конгрегации по делам Восточных Церквей для подготовки кадров священнослужителей, воспитанных на принципах уважения любой политической власти и приемлемых, таким образом, для Советов. Д’Эрбиньи трижды приезжал в Советскую Россию для участия в переговорах с ответственными работниками и с представителями различных религиозных течений России, «Живой Церковью», «Обновленческой Церковью» и др.[67]. Фактически здесь ему была предоставлена свобода действий.

После возвращения в Париж он опубликовал труд «Церковная жизнь в Москве», в котором положительно отзывался о большевистском режиме. Считая, что патриаршая церковь — это «осколок прошлого, у которого нет будущего», он относился к ней с большим пренебрежением. Он видел только две реальные силы в мире, которые должны столковаться — универсализм коммунистический и универсализм католический[68].

Особое значение в своей политике насаждения католицизма Рим стал придавать криптокатолицизму (тайному католицизму), в соответствии с которым на патриарший престол в России планировалось возвести епископа, тайно давшего присягу папе, то есть тайно перешедшего в католичество. Затем он должен был подписать унию, которую Россия приняла бы в ответ на щедрый жест Рима — дар мощей св. Николая Угодника. Криптокатолицизм удобен тем, что он не требует формального разрыва с Православной церковью, а предполагает негласное принятие духовного лица в сущем сане в лоно католицизма, то есть в евхаристическое общение и иерархическую связь с римским епископом. При этом епископ продолжает своё служение в Православной церкви с целью постепенного насаждения среди прихожан симпатии к Св. Престолу и католическому учению.

Именно на это делал ставку д’Эрбиньи. Следуя своим планам, он тайно посвятил в епископы для России П.Э. Невэ, которого стали величать «епископом всея Руси» и который получил полномочия разрешать обращённым при переходе из Православия в католичество сохранять в тайне свою новую конфессиональную принадлежность. Известно, что в 1932 году православный архиепископ Варфоломей (Ремов) под влиянием епископа П.Э. Неве был тайно принят в католичество, став викарием «Апостолического администратора» Москвы (т. е. П.Э. Невэ) для католиков «восточного обряда».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Иезуит Мишель д’Эрбиньи


Ещё одним средством приобщения к католицизму был биритуализм, или «двухобрядчество», творческой лабораторией реализации которого стали восточные воеводства Польской республики, в границах которой после заключения мирного договора с Советской Россией оказалось несколько сотен тысяч православных русских. Суть его сводилась к тому, чтобы католические священники в будние дни служили мессу в костёлах как обычные ксендзы, а затем, переодевшись в православные одежды, превращались в «борцов со схизмой», совершая миссионерские рейды по православным сёлам. В случае перехода в католичество для православных можно было делать алтари византийского обряда в приделе или подвале костёла. Ксендзы-биритуалисты работали бы на первом этапе, а потом им на смену должно было прийти новое поколение священников, сформированных уже в семинарии византийского обряда. Завершиться это должно было созданием собственной иерархии для католиков византийского обряда в Польше. Биритуалистический проект осуществлялся в течение 20-30-х годов, но распался после оккупации Польши Германией и присоединения Западной Белоруссии и Западной Украины к СССР.

Период с 1925 по 1927 год стал кульминацией в сближении между Ватиканом и Москвой. Однако ситуация резко изменилась после подписания митрополитом Сергием (Страгородским) от имени Церкви известной Декларации о лояльности властям, после чего Москва положила конец переговорам с Ватиканом, потеряв к нему интерес. В 1929–1930 годах Рим окончательно признал, что потерпел политическое поражение и вот тогда стал громко выступать против большевистских преступлений, которых он до этого не замечал. В 1930 году Д’Эрбиньи издаёт свой новый труд «Антирелигиозная война в Советском Союзе», в котором уже совсем иначе оценивает большевистский режим, а Пий XI оглашает послание, которое знаменовало окончательный разрыв Ватикана с Советской властью. В 1934 году была упразднена комиссия Pro Russia, а в 1937 году появляется папская энциклика Divini Redemptoris, обличающая безбожный коммунизм.

Осознав крах своей восточной политики, Рим, тем не менее, не оставил идею «восточного обряда», которую он продолжал реализовывать среди православных в Польше, в балтийских государствах и в среде русской эмиграции (здесь она в итоге принесёт свои плоды). В этой политике появились и новшества. Во-первых, Рим стремился теперь показать, что «восточный обряд» в его глазах так же свят, как и западный латинский. Во-вторых, католичество стало полнее выражать свою вселенскость, чтобы исправить его понимание исключительно как латинства. Эта мысль была проведена в энциклике Mortalium animus, смысл которой сводился к тому, что существует только одна Католическая церковь, но она вмещает в себя и Православие, подчинению которого папе мешает церковная иерархия, которую и надо устранить.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Коллегиум Руссикум


В 1928 году Пий XI объединил Папский восточный институт, Папский Григорианский университет и Папский библейский институт, находящиеся под патронажем иезуитов, в «Григорианский консорциум» (при сохранении их самостоятельности), а в 1929 году учредил папский коллегиум «Руссикум» в целях подготовки католических священников византийского обряда — его стали называть «семинарией для будущих апостолов России». Эта идея была поддержана генералом ордена иезуитов Влодзимежем Ледуховским (с 1914 г.), при котором была проведена реформа всех иезуитских колледжей, заключающаяся в введении единой системы образования. На открытии «Руссикума» присутствовал д’Эрбиньи, а первым ректором его стал словацкий священник Венделин Яворка Первоначально преподавателями семинарии состояли практикующие биритуалисты из иезуитского ордена, которые служили в том обряде, которого требовала обстановка. Но с приходом в 1933 году нового руководства «Руссикум» глубоко погрузился в византийский обряд и русскую культуру.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Хиротония униатского священника в Руссикуме


Однако полное внешнее сходство не могло и не может воспроизвести внутренней веры, поскольку основными принципами этого учреждения были: «римский дух, восточная душа, монастырский устав и католическое чувство». «Восточный обряд» оставался лишь обрядом, оболочкой без содержания, сводился к чистой формальности и терял свой смысл. Поэтому он не мог привлечь сколько-нибудь широких масс православных верующих, и за время миссии выпускникам «Руссикума» не удалось создать практически ни одного русского католического прихода, который бы состоял из действительно русских людей. Как писал экзарх русских католиков Л. Фёдоров, «из восточного семинариста в Риме выбьют весь восточный дух (и не нарочно), обучат обряду и пускают на родину. Понятно, что он не может произвести ничего оригинального, и схизматикам даётся лишний аргумент в руки, что восточный католик — ряженая обезьяна»[69].

Стремясь сделать «восточный обряд» родным для русских, Рим пытался добиться полного уподобления Православию. Большую роль в деле доведения до совершенства имитации византийского обряда стал играть Шеветоньский монастырь в Бельгии[70], который мог служить примером такой подлинной православной литургии и церковной жизни, каких было не найти даже в иных православных приходах.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ламбер Бодуэн


Община монастыря была созлана в 1926 г. и пребывала первоначально в бельгийском Амэ-сюр-Мёз. Её основателем стал бенедиктинский монах Ламбер Бодуэн, который после знакомства с англиканами и с Андреем Шептицким вдохновился идеей достижения «общехристианского единства», положив начало католическому экуменизму. В этих целях в соответствии с предложением понтифика, изложенным в письме к главе ордена доминиканцев, им и был создан «монастырь в поддержку единства церквей». Бодуэн изначально стремился установить связи с представителями православных церквей, чтобы через личные контакты (встречи, общение, переписку) добиться максимального духовного сближения. Как указывал Бодуэн, Запад должен отправиться «в школу Востока» не для того, чтобы подражать внешним формам и нарочито «византинировать» церковный обряд или искусственно латинизировать его, а ради «сближения душ»[71]. При этом преимущественное положение в глазах монахов Амэ заняла Русская православная церковь, поскольку многие русские религиозные мыслители и богословы, миряне и монахи оказались в эмиграции в Европе. А по мнению Бодуэна, именно монашество призвано играть роль первопроходца, являясь «точкой наименьшего сопротивления проникновению церквей»[72].

В 20-е годы монахи Амэ при посредничестве русского эмигранта С.Н. Большакова попытались установить контакты с Псково-Печерским монастырём, но в итоге обстоятельства не позволили этого сделать. Зато были налажены связи с русскими монастырями горы Афон, в результате чего монахи Амэ изучили язык и литургические обряды, церковное пение и иную православную монашескую традицию.

В 1928 году Ламбер Бодуэн был смещён с поста настоятеля в силу расхождений в понимании назначения монастыря, которые противопоставили его епископской власти (в частности, Мишелю д’Эрбиньи). Последние не поддерживали устремлений Бодуэна к экуменическому «диалогу на равных» и настаивали на необходимости подготовки кадров для прозелитизма в России, с чем тот не соглашался. В 1932 году он вынужден был вообще уйти из монастыря, деятельность которого стала более согласованной с курсом понтифика. Вернулся он в общину, когда она уже находилась в Шеветоне, куда переехала в 1939 году и где пребывает до сих пор. Хотя Бодуэн не дожил до революционного II Ватиканского собора (умер в 1960 г.), он сыграл важную роль в подготовке модернистской литургической «реформы» и в утверждении того экуменического мировоззрения, которое победит уже в «обновлённой» церкви.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Шеветоньский монастырь


Шеветоньский монастырь единственный из католических монастырей установил связи с русскими религиозными деятелями в эмиграции, многие из которых преподавали в распространявшем модернистские идеи Свято-Сергиевском богословском институте в Париже (Константинопольский патриархат), созданном в 1925 году и ставшем одним из духовных центров русской эмиграции. Они также были активными участниками Русского студенческого христианского движения во Франции, созданной протестантско-масонской Юношеской христианской ассоциацией (ИМКА или УМСА — см. ниже). В результате между общиной Амэ и Свято-Сергиевским богословским институтом установились дружеские связи и начались взаимные обмены, продолжающиеся до сих пор.

Главной миссионерской областью для наступления в эти годы вновь становятся малороссийские и белорусские земли Польской Республики. Но поскольку поляки имели свои виды на Православие и осуждали всё, что делалось в Риме в связи с «восточным обрядом», ведущую роль в его насаждении стали играть немцы и литовцы. Так заканчивается период польской борьбы за католичество в России и начинается период немецкий.

Глава 4. Пий XII: нацистский период

В период Второй мировой войны и в первое послевоенное десятилетие политика Католической церкви определялась папой Пием XII (Эудженио Пачелли), избранным на престол в 1939 году. Он отличался не только консервативными взглядами, но и умением гибко согласовывать свою линию поведения с доминирующим курсом в мировой политике. Отсюда такие применимые в отношении Пия XII характеристики, как «папа-пангерманист» и «папа Гитлера», а затем — «атлантический папа».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Пий ХII


Действительно, в деятельности этого понтифика отразилась вся сложность игры, которую вели финансовые и политические правящие круги Запада в предвоенные годы и в период Второй мировой войны и в которую Ватикан был вовлечён самым активным образом, выполняя роль связующего звена между либеральным и авторитарным лагерями. Однако до сих пор этот период в истории Католической церкви остаётся одним из самых малоизученных в силу того, что большая часть касающихся его архивных документов недоступна: одни материалы так и не рассекречены, а другие, как утверждает Ватикан, были практически полностью уничтожены или рассеяны по разным хранилищам в результате пожаров и в ходе бомбардировок Берлина[73].

Важнейшими событиями в отношениях Св. Престола с фашистским и нацистским режимами до войны стали его конкордаты с Италией и Германией, заключённые ещё при папе Пие XI (1922–1939).

Конкордат между Италией и Ватиканом был подписан госсекретарём Ватикана кардиналом Гаспарри и Муссолини в Латеранском дворце в феврале 1929 года. Он представлял собой три документа, названные Латеранскими соглашениями, действующими (с изменениями по частным вопросам) до сегодняшнего дня. Конкордат положил конец разногласиям между Итальянским государством и Церковью и закрыл, наконец, «римский вопрос», восстановив Церковное государство на территории, включавшей в себя собор св. Петра, папские дворцы, Ватикан, Латеран, музеи и парки. Оно получило свою конституцию, знамя, герб, вооружённые силы (предназначенные скорее для зрелищ), жандармерию. Церковь получила полную свободу, а католическая религия была объявлена государственной; государственные законы подлежали ревизии и должны были соответствовать конкордату; признавались организации, относящиеся к Католической акции и другие. Договоры дополнялись специальным финансовым соглашением, призванным урегулировать претензии папства к Италии. Согласно ему Муссолини выплатил папе в качестве компенсации за нанесённый когда-то Ватикану Итальянским государством материальный ущерб на сумму 1,750 млрд, итальянских лир, или 90 млн. дол. (750 млн. — наличными и 1 млрд. — в виде государственных облигаций). Эта «финансовая инъекция» позволила Ватикану ещё глубже внедриться в экономику страны и за короткий срок накопить громадные средства.

Конкордат и финансовые соглашения обеспечили Церкви большие выгоды, но ещё более крупным был тот политический капитал, который приобрела светская власть в лице Муссолини, значительно укрепившая своё положение: на майских выборах 1929 года фашисты одержали внушительную победу. Режим добился того, что католические организации, будучи деполитизированными, сохранялись лишь формально и строжайшим образом были подчинены иерархии. Церковь и государство в Италии фактически не знали конфликтов вплоть до появления нацистских элементов в итальянском фашизме, проявившихся в учении о расах и расовых законах, глубочайшим образом противоречивших христианской морали.

Одной из главных причин согласия Св. Престола на подписание соглашений была большая потребность в денежных средствах. До этого основной доход шёл от сбора лепты св. Петра (добровольных пожертвований верующих) и других пожертвований, позволявших папе инвестировать в бурно развивающийся рынок недвижимости. Ещё при Льве XIII в 1880 году была создана Администрация имущества Св. Престола, а в 1887 году к ней добавилась Администрация по делам религии, которая занималась управлением финансами религиозных орденов, других религиозных организаций, священников и мирян и могла обращать их в ценные бумаги. Св. Престол покупал не только итальянские, но и зарубежные государственные облигации, а в начале XX века владел четвертью акций Банка Рима (вошедшим в список 4 крупнейших банков Италии), президентом которого был кузен Эудженио Пачелли — Эрнесто Пачелли. В 20-е годы акции Банка Рима перестали приносить Св. Престолу большие доходы. Так что, когда Муссолини при встрече с кардиналом Гаспарри сообщил ему, что, если Св. Престол перестанет поддерживать католическую партию, то он вложит государственные деньги в бедствующий банк, тот пошёл на уступки[74].

Латеранские соглашения положили начало «новой эпохе» в истории церковных финансов, и неслучайно папа назвал Муссолини «человеком Провидения». Для управления полученными по договору средствами в том же году была создана Специальная администрация Св. Престола, во главе которой был поставлен итальянский финансист из крещёных иудеев Бернардино Ногара (брат близкого друга папы кардинала Ногары), члена Правления крупнейшего частного банка Италии — Коммерческого банка. Позже его назовут «финансовым гением» Церкви. Ногара — выходец из Северной Италии, был проникнут предпринимательским духом, что резко отличало его от аристократии итальянского Юга, представители которого были главными церковными финансистами. Он был ориентирован на международный капитал, тесно связан с немецкими, швейцарскими, французскими банкирами, так что при нём началась дероманизация финансов Св. Престола[75].

Ногара согласился на должность при условиях, что он будет распоряжаться всеми назначениями, не будет ограничен в своих финансовых делах никакими религиозными или доктринальными соображениями, будет инвестировать туда, куда посчитает нужным, и, наконец, будет иметь прямой выход на папу. И действительно, каждые 10 дней понтифик предоставлял ему личную аудиенцию.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Бернардино Ногара


Начало деятельности Ногары совпало с Великой депрессией, которая ударила, естественно, и по доходам Церкви. В этих условиях он разрабатывает новую инвестиционную стратегию, основанную на скупке золота, которого у Ватикана к тому времени было на сумму 100 млн. лир, и на вложении средств через подставные общества в строительство в Англии, Франции и Швейцарии. Таким образом он приобрёл или создал крупные компании, в частности Земельный союз Парижа, Частное общество эксплуатации недвижимости и другие. В 1931 году он основал в Люксембурге, предоставлявшем налоговые льготы, холдинг «Люксембургское финансовое объединение» (Сго1их), через который в Специальную администрацию шли все доходы с недвижимости и который имел свой филиал в Англии, также инвестировавший в недвижимость[76].

Ногара был активен и на финансовых рынках, вкладывая в надёжные ценные бумаги. Так, продав обесценивающиеся американские облигации, он приобрёл австралийские ценные бумаги. Через Коммерческий банк, в котором Ногара имел свои интересы, финансы Ватикана оказались связаны с международной финансовой сетью от Европы до Северной и Южной Америки.

Наконец, Ногара инвестировал и в итальянские промышленность и недвижимость, установив контроль над Главным обществом недвижимости в Риме, которое было не только крупнейшим в Италии, но и одним из самых крупных в мире. Когда Муссолини создал государственный холдинг Институт индустриальной реконструкции (ИИР), выпускавший облигации (обеспеченные банками, страхованием и ипотечными компаниями), с помощью которых государство могло контролировать ключевые производства, Ногара стал консультантом ИИР. Воспользовавшись кризисным положением банков Италии, поглощёнными в итоге ИИР, он обменял акции, которыми Ватикан обладал в этих банках, на сертификаты ИРР с большой выгодой для себя: так, прибыль, полученная им от возрастания капитала Банка Рима, составила 632 млн. долларов[77].

В итоге к концу 30-х годов благодаря деятельности Ногары в Италии почти не осталось таких отраслей, куда не были бы вложены деньги Ватикана. Ему принадлежали и оружейные заводы, и, может быть, с этим, отчасти связан тот факт, что папа не осудил нападение Италии на Эфиопию в 1935 году, закончившееся аннексией этого государства. Показательно, что в административные советы всех предприятий и банков, где были вложения Ватикана, Ногара ставил своих доверенных лиц, происходивших из старинной аристократии и связанных родственными отношениями с прежними папами или Пием XI. Когда в 1939 году Эудженио Пачелли изберут папой, три его племянника также присоединятся к этому избранному кругу, а брат Франческо станет генеральным советником града Ватикан, основанного в результате Латеранских соглашений.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Пачелли и немецкий вице-канцлер Франц фон Папен подписывают конкордат между Ватиканом и Германией


В июле 1933 года Ватикан совершил следующий важный шаг, заключив теперь уже конкордат с Германией, причём со стороны Ватикана его подписал как раз кардинал Эудженио Пачелли, бывший тогда госсекретарём, а со стороны Германии — вице-канцлер Франц фон Папен. В соответствии с соглашением церковь признавала нацистский режим, а ей гарантировались неприкосновенность католической веры, сохранение прав и привилегий верующих в сфере религии. При этом всякое политическое влияние церкви исключалось, а партия Центра, объединявшая католиков, и другие политические и общественные организации должны были быть распущены. Это соглашение способствовало укреплению как внутреннего положения режима, так и доверия к нему со стороны мировой общественности. Гитлер рассматривал его как большой успех внутренней и внешней политики Третьего рейха, считая положительным уже тот факт, что Ватикан пошёл на переговоры с нацистскими властями вопреки распространённому мнению, что национал-социализм враждебен Церкви, и рассматривая его как свидетельство о признании нынешнего режима. Благодаря конкордату католики лишились организаций, защищавших их интересы, и превратились в лояльных подданных нацистской Германии, в отношении которых власти получили свободу действий.

Хорошо известно, что в планах нацистов было создание «национальной» церкви, полностью подчинённой государству. Но она мыслилась лишь как переходный этап, поскольку главной целью нацистской верхушки было создание новой религии, основывавшейся на оккультно-языческом мировоззрении, глубоко враждебном христианству. Основные положения его были изложены одним из главных теоретиков НСДАП Альфредом Розенбергом в его книге «Миф XX века» (1930). Сам Гитлер высказывался по поводу христианства достаточно откровенно: «Христианство — это восстание против естественного закона, протест против природы. Если оно будет доведено до своей крайней логики, то христианство будет означать систематическую культуру человеческого падения»[78]. В одной из бесед с ближайшими подвижниками о католицизме и лютеранстве он заявил: «Насчёт вероисповедания: что одна вера, что другая — всё равно. У них нет будущего. По крайней мере в Германии. Итальянские фашисты во имя Господа предпочитают мириться с Церковью. Я поступаю так же… Но это не удержит меня от того, чтобы искоренить христианство в Германии, истребить его полностью вплоть до мельчайших корешков… Немецкая церковь, немецкое христианство — ерунда. Или ты христианин, или язычник. Совмещать одно с другим невозможно»[79]. Как писал Раушнинг, Гитлера всё больше занимали мысли о новой религии человечества, о сотворении всего человечества заново. Гитлер преодолел своё искушение выступить со своими идеями преждевременно. Национал-социализм всё ещё находился в начале своего пути… И все чувствовали, какое жгучее нетерпение скрывается за его сдержанностью, за отказом от выполнения наиболее близких ему задач как государственного деятеля и законодателя… пророка и основателя новой религии»[80].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Гитлер и имперский епископ Людвиг Мюллер


Были и другие позиции. Так, советник Гитлера по национальным вопросам Ганс Керрл, стоявший во главе Рейхсминистерства церковных дел, исходил из возможности осуществить синтез национал-социализма с христианством, но его политическое влияние оставалось крайне слабым, и его курс не был поддержан[81].

Уже в 1935–1936 годах нацистская верхушка консолидировалась и под руководством Р. Гесса, М. Бормана и рейхсфюрера СС Г. Гиммлера перешла к откровенно антицерковной деятельности, целью которой была ликвидация Церкви в Германии.

Главным идейным центром их был СС, окончательно оформившийся к этому времени в оккультный кастовый орден нацистской элиты[82]. Как писал историк Б. Мёллер, «то, что позднее в подобных планах оказалось запроектировано, произошло без непосредственного участия Розенберга, но это был, без сомнения, его посев»[83].

Показательно, что при таком ярко выраженном антихристианстве нацистская верхушка крайне высоко ценила опыт иезуитов, который оказал на них особое влияние, чего они и не скрывали. Сам А. Гитлер, по воспоминаниям главы Данцигского сената Германа Раушнинга, находящегося в его ближайшем окружении, признавался: «Прежде всего я учился у ордена иезуитов… Мир ещё не создавал ничего более великолепного, чем иерархическая структура Католической церкви. Многое я прямо перенёс оттуда в структуру моей партии. Ведь Церковь продержалась почти две тысячи лет, среди всеобщих перемен — а это что-нибудь да значит»[84].

Самым показательным является пример рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, о котором Гитлер говорил: «Я вижу в нём нашего Игнатия Лойолу». В. Шелленберг, глава Службы безопасности СС, в своих мемуарах указывал: «У Гиммлера было лучшее и крупнейшее собрание книг об ордене иезуитов. Годами он изучал по ночам эту обширную литературу. Поэтому организацию СС он построил по принципам ордена иезуитов. При этом он опирался на устав ордена и труды Игнатия Лойолы: высшим законом было абсолютное послушание, беспрекословное выполнение любого приказа. Сам Гиммлер как рейхсфюрер СС был генералом ордена. Структура руководства походила на иерархическую систему Католической церкви»[85].

Именно поэтому в Службе безопасности СС почти все главные посты занимали католические священники, переодетые в форму СС. Высокопоставленным офицером был и дядя Г. Гиммлера — иезуитский священник. Что касается тогдашнего иезуитского генерала графа Влодзимежа Ледуховского, то, как указывает немецкий автор Вальтер Хаген, он проявил готовность установить определённое сотрудничество между орденом и нацистскими спецслужбами.[86]

Эту систему высоко оценивал и вице-канцлер Франц фон Папен, называвший себя ревностным католиком и являвшийся рыцарем Мальтийского ордена[87]: «Третий рейх, — подчёркивал он, — это первая держава в мире, которая воплощает в жизнь принципы папства».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Генерал ордена иезуитов Влодзимеж Ледуховский


Родство между национал-социалистами и иезуитами ярко проявляется при сравнении не только внутренней организации, но и методов пропаганды тех и других.

Примером этого являются произведения Й. Геббельса, который был воспитанником Иезуитского колледжа и воспроизводил в своей пропаганде принципы иезуитской морали.

В этих условиях и работал кардинал Пачелли в качестве папского нунция Ватикана в Берлине. Придя к власти, он, будучи германофилом, окружил себя немцами. Когда началась Вторая мировая война, он отказался объявить Германию агрессором под тем предлогом, что не может вмешиваться в международную политику, и, провозгласив нейтралитет, до самого конца войны не сделал ни одного заявления в поддержку той или иной стороны[88]. После оккупации Польши Ватикан вступил в переговоры с немецким руководством и, пойдя навстречу его требованиям, в нарушение конкордата с Польшей, подчинил польские епархии немецкому епископату[89]. При этом, как пишет исследователь Карло Фалькони, изучивший многочисленные архивные документы Польши и Югославии, Ватикан, представляя собой самое значительное разведывательное агентство в мире, был в курсе малейших деталей, связанных с военными событиями. Так что Пий XII был прекрасно информирован о тех методах, которые применяли нацисты в отношении своих жертв как в Центральной и Восточной Европе, так и в Советском Союзе[90]. Однако католические иерархи не только не выступали в защиту преследуемых, но и запрещали это делать.

Что касается секретных служб Св. Престола, то считается, что они представляют собой одну из лучших и самых информированных служб в мире[91]. Во-первых, они были тесно завязаны на его дипломатическую сеть, эффективность которой была обусловлена высоким профессионализмом представителей Ватикана, большинство которых были карьерными дипломатами. В 1939 году Св. Престол поддерживал дипломатические отношения с 37 странами; в 22 странах присутствовали апостолические легаты[92]. Во-вторых, хотя главный инструмент ватиканской дипломатии — госсекретариат и включал во время войны небольшое число работников (32 человека)[93], его разведывательная деятельность была активна благодаря наличию огромного аппарата шпионско-разведывательной и агентурной работы.

Вот что пишет об этом в своей книге «Тайное становится явным» Владислав Минаев: «Разведку Ватикана фактически обслуживает вся католическая церковная иерархия. Свыше полусотни «дипломатических» представителей папы и полторы тысячи архиепископов и епископов, руководящих католическим духовенством в разных частях света, систематически собирают самую различную информацию от десятков тысяч подчинённых им низших церковных чинов и направляют её в Ватикан. Добыванием разведывательной информации занимаются многочисленные монашеские ордена, созданные Ватиканом. Наконец, для этой цели Ватикан использует множество разных католических организаций, объединяемых ассоциацией «Католическое действие», а также политические партии католиков. Важнейшими организующими центрами ватиканской разведки являются резиденции папских дипломатов — нунциев (послов), интернунциев (посланников) и апостолических легатов (церковных представителей папы). Весь поток собираемой информации поступает в специальное ведомство Ватикана — «Конгрегацию священной канцелярии», учреждённую в 1542 году и заменившую собой «Великую римскую инквизицию». Огромный аппарат чиновников ежедневно тщательно изучает и классифицирует поступающие сведения»[94].

В октябре 1939 года Ватикан создал при своём государственном секретариате ещё одну службу — «Бюро информации», во главе которого был поставлен один из старейших специалистов в области шпионажа, греко-католический епископ и глава русских греко-католиков Александр Евреинов. Это бюро организовало целую сеть своих филиалов, которые находились в важнейших центрах, особенно в тех районах, где происходили военные действия и в которых работали сотни специальных агентов. Имелись они и в Вашингтоне, и в Токио, и в Каире, и в нейтральных странах.

Как пишет В. Минаев: «Под видом «розыска военнопленных и беженцев», «помощи голодающим» и т. п. «Бюро информации» распространило свою деятельность на все театры военных действий. Маскируясь «благотворительными» целями, ватиканская агентура проникала в лагеря для военнопленных и интернированных, завязывала связи с беженцами и эмигрантами, снабжала их радиоприёмниками, литературой, музыкальными инструментами. Всё это служило ширмой для шпионской работы»[95]. К концу войны «Бюро информации» Ватикана разрослось в крупнейшую разведывательную организацию, обслуживавшую как США и Англию, так и фашистскую Германию, с центром, насчитывающим в своем аппарате до 150 человек.

Как всегда, особые миссии и спецзадания, вплоть до подрывных операций, выполняли иезуиты, обладающие собственной разведывательной структурой. Но у Ватикана есть и собственная спецслужба — Священный альянс (СА), который был создан ещё в 1566 году по приказанию папы Пия V. И хотя Ватикан никогда не признавал существования СА и службы контрразведки, с момента своего основания эти неформальные отделения действовали параллельно с политическими органами, преследуя общие с ними цели, но используя иные методы[96].

Наконец, свою роль в системе сбора разведывательной информации играл Мальтийский орден, полное название которого — Суверенный военный орден госпитальеров св. Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты (сокращённо — Суверенный Мальтийский орден — СМО)[97]. Это старейший рыцарско-религиозный и вместе с тем духовно-светский орден Католической церкви, уникальность которого в том, что он является суверенным государственным образованием — субъектом международного права, штаб-квартира которого с 1834 года находится в Риме. Орден сосредоточил свою деятельность на медицинской и благотворительной деятельности. Сеть его членов, госпитальеров, посвятивших себя работе по оказанию гуманитарной помощи жертвам природных катаклизмов или вооружённых конфликтов, носит международный характер, а высшие посты в нём занимают исключительно аристократы, потомственные обладатели доспехов, передаваемые от отца к сыну в течение не менее трёх веков.

В этот период в ордене было 4 приоратства (Римское, Богемское, Венецианское и Обеих Сицилий), 2 бальяжа (округа), 57 командорств «по справедливости», 45 фамильных командорств и 8 национальных ассоциаций. Но, несмотря на кажущуюся разобщённость этого суверенного княжества без границ и без территории, правящая элита во главе с великим магистром и генеральным капитулом всегда держала в своих руках все нити управления. И, поскольку его членами являлись, как правило, крупные фигуры в политике, бизнесе и финансовой сферах, имеющие доступ к таким областям, которые закрыты для рядовых священнослужителей, разведывательное управление Ватикана имело с орденом самые тесные связи.

Надо отметить, что кроме названного СМО тогда существовало ещё два ордена, которые ведут своё происхождение от госпитальеров, но являвшихся протестантскими, — их принято называть «иоаннитами». Это основанный в 1648 году Королевский прусский орден св. Иоанна Иерусалимского, называемый также Бальяж Бранденбурга, куда вошли и протестанты-аристократы из Франции, Швейцарии, Венгрии и Финляндии. И это Британский орден св. Иоанна, созданный в 1827 году и признанный королевой Викторией в 1888 году. Штаб-квартира которого находится в Лондоне, и сегодня его возглавляет королева Елизавета 11[98]. Этот орден имеет свои филиалы в Канаде и Австралии, и показательно, что во время войны, провозгласив своим основным принципом «национальный и нейтральный статус», канадский филиал оказывал медицинские услуги не только в странах антигитлеровской коалиции, но и в самой Германии и на оккупированных немцами территориях — Бельгии и Франции[99].

С приходом к власти фашистов и нацистов положение госпитальеров в Италии и Германии оказалось различным. В Германии в 1934 году в силу того, что нацисты рассматривали мальтийских рыцарей как соперников и относились к ним с подозрением, Г. Геринг поставил вопрос о запрещении ордена. Однако в итоге всё ограничилось декретом Р. Гесса в 1938 году о недопустимости двойного членства в партии и ордене. Многие госпитальеры, чтобы избежать членства в партии, поступили на службу в Вермахт; среди них было немало высших офицеров и генералов. Другие вошли в партию, но продолжали тайно платить взносы в орденскую кассу. Всего в Вермахте служило около 2 тысяч госпитальеров[100]. С началом войны положение ордена осложнилось, и аристократические семьи оказались расколоты, так как надо было поступать либо в соответствии с вековыми представлениями о воинской чести, либо — исходя из идеи патриотизма. В 1941 году из рядов германских вооружённых сил были уволены все главные члены бывших правящих родов Германии, а военнослужащим, даже не являвшимся членами НСДАП, было запрещено носить на мундирах знаки ордена. Однако орден продолжал выполнять свойственную ему миссию.

В Италии же после подписания Латеранских соглашений отношения с властью были нормализованы, орден активно занимался своей деятельностью, а великий магистр избирался из числа итальянцев. В 1930 году орден установил дипломатические отношения со Св. Престолом, при посредстве которого во время войны итальянские рыцари могли поддерживать связи с американской ветвью ордена (см. ниже), а в конце войны — сотрудничать с американскими спецслужбами.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

А.Павелич в окружении францисканских монахов


Когда началась военная экспансия нацистской Германии на Восток, Св. Престол, как и в годы Первой мировой войны, связал с ней большие надежды на осуществление окатоличивания восточных славян и восстановление своих позиций на западной территории Советской России. Св. Престол открыто поддерживал профашистские режимы, установленные в Восточной Европе, особое покровительство оказывая усташам и Анте Павеличу, главе Независимого Государства Хорватии (НГХ), созданного в апреле 1941 года и находящегося под жёстким контролем немецких и итальянских властей[101]. НГХ рассматривалось Пием XII как «великий авангард христианства на Балканах», а о Павеличе папа отзывался как о «хорошем католике и хорошем человеке». В свою очередь, Павелич в отправленном папе письме заявил, что именно понтифику принадлежит честь создания Независимого Государства Хорватии.[102]

Между тем, усташи во главе с Павеличем, прозванным «хорватским Гитлером», установили один из самых жестоких террористических режимов тех лет, который несёт ответственность за массовые уничтожения сербов, евреев и цыган. Истинная информация о геноциде тщательно скрывалась и скрывается до сих пор, однако по данным сербских историков и по признанию главного организатора этих преступлений, бывшего министра внутренних дел НГХ А. Артуковича, сделанного им в ходе Загребского процесса 1986 года, только в концлагере Ясеновац было уничтожено около 700 тысяч человек[103]. Этот террор поддерживала подавляющая часть католического духовенства, выступавшего в качестве его вдохновителя, а осуществлялся он по благословению Пия XII и архиепископа Загребского Алоизие Степинаца, главы Католической церкви в Хорватии, удостоенного высшей награды усташской диктатуры — ордена «Велеред». Показательны признания личного секретаря Степинаца иезуита Лаковича: «Артукович был светским рупором м-ра Степинаца. Не было ни одного дня в 1941–1945 гг., чтобы я не посетил его офис, а он — мой. Он консультировался у архиепископа по поводу нравственного аспекта всех своих действий»[104].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Архиепископ Алоизие Степинац


Особенно отличались при этом братья-францисканцы, о деятельности которых доверенное лицо Пия XII, эксперт по Балканам кардинал Эжен Тиссеран поведал представителю правительства Павелича в Ватикане: «Мне известно, что францисканцы, например отец Симич из Книна, участвовали в акциях против православного населения, во время которых даже разрушались церкви, как это случилось в Баня-Луке. Мне известно, что действия францисканцев были омерзительны, и это меня огорчает»[105].

После нападения Третьего рейха на СССР Ватикан начал активную антисоветскую информационную кампанию, в которой успехи немецких войск были представлены как победа христианской Европы над большевистской Россией, в отношении которой разрабатывались планы «реевангелизации». Как заявил всё тот же фон Папен в ходе допроса в Нюрнберге в октябре 1945 года, «реевангелизация Советского Союза была задумана в Ватикане и осуществлялась либо через его миссионерский отдел, либо через его секретные службы»[106].

Ещё до войны генерал ордена иезуитов граф Влодзимеж Ледуховский, знавший о готовящемся нападении, стремился обеспечить иезуитам возможность с помощью германских военных действовать на оккупированных территориях. 29 июня 1941 года сотрудник секретариата Ватикана Доменико Мартини указал на необходимость послать кого-либо срочно от Св. Престола на территорию СССР [107], пока немцы не осели там окончательно. Понтифик вызвал к себе главу своей разведки и личного секретаря, иезуита Роберта Либера и секретаря Конгрегации по делам Восточных Церквей кардинала Эжена Тиссерана, поручив им разработку «плана действий», названного «Апостолатом в России», который уже 4 июля обсуждался при участии Ледуховского и генералов орденов капуцинов и базилиан. При этом было решено, что необходимо «остерегаться, чтобы не возникло впечатление, что существует какая-либо связь между отправкой священников и наступлением армии, и чтобы не поранить патриотических чувств русских»[108].

Для выполнения поставленной задачи кардинал Тиссеран и Либер выработали схему особой агентурной операции, которая получила название «план Тиссерана», заключавшийся в вербовке капелланов для сопровождения немецких частей, сражавшихся на Восточном фронте, и сбора информации на предмет восстановления католицизма[109]. Тиссеран и Либер лично руководили операцией, хотя непосредственными исполнителями её были агенты Священного альянса, а за проведение её в жизнь на территории СССР отвечал посланник Никола Эстоци.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Эжен Тиссеран


Этот план, однако, не имел особого успеха, поскольку не соответствовал немецкой программе германизации восточных областей России, за реализацию которых отвечал Альфред Розенберг. Немецкое руководство наложило запрет на допуск католических миссионеров на оккупированные территории и препятствовало окатоличиванию местного населения. Шеф Службы безопасности Рейха Гейдрих в июле распространил по этому поводу среди высших нацистских иерархов специальный циркуляр, в котором было указано: «Нельзя допустить, чтобы от этой войны, в той новой ситуации, которая начинает складываться на русской территории, завоёванной кровью немцев, выиграл главным образом католицизм. Папские агенты оборачивают эту ситуацию себе на пользу, и с этим надо покончить»[110].

Тем не менее, эти агенты проникали на оккупированную территорию под видом гражданских лиц — торговцев, конюхов немецкого арьергарда, переводчиков итальянских армий и действовали на свой страх и риск.

В основном это были члены «Руссикума», а также лица, завербованные в Шеветоньском, Велеградском монастырях и в аббатстве Гротта Феррара в Италии. Многие из них были арестованы или казнены партизанами.

Глава 5. От нацизма к атлантизму: послевоенная миссия Ватикана

Полностью одобряя действия Германии и её сателлитов, Пий XII вместе с тем разрабатывал и другое, атлантическое направление своей политики на случай поражения стран «Оси». В этом было заинтересовано и американское руководство, исходившее из того, что Ватикану предстоит сыграть главную роль в стабилизации послевоенной Европы.

История американо-ватиканских отношений представляет особый интерес. И прежде чем сосредоточиться на её военном периоде, представляется важным кратко коснуться её основных этапов, чтобы лучше понять причины взаимной заинтересованности сторон в крайне тесном сотрудничестве. Надо сказать, что в силу двойственной природы Св. Престола — церковной и государственной — в США, в которых церковь отделена от государства, вопрос об установлении дипломатических отношений с Ватиканом представлял всегда серьёзную проблему и вызывал резко негативную реакцию со стороны протестантского сообщества. Так что отношения эти отличались нерегулярностью, отсутствием стабильности и надёжности, что заставляло многих говорить о дипломатической аномалии. Однако лежащий в их основе взаимный прагматический интерес всегда брал верх и обусловил тесные неформальные контакты и крепкие связи на личном уровне.

После образования США в 1797 году они установили со Св. Престолом консульские отношения в целях защиты своих коммерческих интересов, укрепления международной легитимности, а также для получения от своего агента информации о ситуации в Европе. После прихода к власти папы Пия IX (1846 г.), воспринимаемого в США как прогрессиста, ситуация изменилась, и американцы согласились на перевод отношений на дипломатический уровень. В 1848 году в Рим был послан поверенный в делах Якоб Л. Мартин, что положило начало 20-летию дипломатических отношений.

Мартину было дано указание никоим образом не касаться религиозных вопросов («…в нашей стране все христианские конфессии равны», — говорилось в письме госсекретаря США), а заниматься только гражданскими делами и развитием двусторонней торговли. Св. Престол признавался в качестве европейского государства, что не связывалось с тем фактом, что его суверен является главой Католической церкви. Именно поэтому Св. Престол не мог послать своего нунция в Вашингтон. Однако о доверительном характере этих отношений свидетельствуют следующие факты. Во время гражданской войны в США (1861–1865 гг.) понтифик неоднократно давал понять, что может выступить в качестве посредника между воюющими сторонами, чтобы добиться заключения мира. После убийства Авраама Линкольна он выдал, по просьбе властей Севера замешанного в преступлении Джона Серратта, укрывшегося в Папском государстве. В свою очередь, когда в 1866 году сам понтифик оказался перед угрозой потери своих территорий, американское руководство всерьёз рассматривало вопрос о предоставлении ему убежища, для чего был отдан приказ двум фрегатам быть готовыми принять понтифика на борт[111].

В 1867 году, после того, как до американского руководства дошла информация о том, что по приказу Св. Престола в Папском государстве закрыта протестантская часовня представительства США, Конгресс принял решение (в виде поправки к закону о финансах) не выделять больше никаких сумм на содержание миссии. Сразу после этого американцы закрыли своё представительство, даже не послав официальную ноту и не проинформировав понтифика. После ликвидации Папского государства в 1870 году прекратилась также миссия американского консула, и американо-ватиканские отношения оказались прерваны. Связь между Св. Престолом и США поддерживалась только посредством американского епископата.

Американцы не сразу оценили новую роль Св. Престола на международной арене, выступавшего теперь в качестве морального авторитета, к которому прибегали в первую очередь руководители католических государств. Само американское руководство столкнулось с этой необходимостью после испано-американской войны 1898 года в связи с оккупацией Филиппин, бывших ранее испанской колонией. В 1902 году к папе была послана миссия во главе с тогдашним губернатором Филиппин Уильямом Тафтом в целях добиться от понтифика, чтобы проживавшие здесь испанские католики отказались от принадлежавших им обширных земель и покинули архипелаг. Так состоялся первый после разрыва отношений официальный контакт американцев со Св. Престолом, чей церковный авторитет должен был послужить защите их интересов. Вторым шагом стала отправка в 1903 году Св. Престолом официального письма американскому руководству по случаю смерти Льва XIII и избрания нового папы — Пия X. Ответ был передан при посредничестве апостольской делегации, что положило начало личным связям, носившим неофициальный характер[112].

После Первой мировой войны Св. Престол, озабоченный судьбой немецкой империи, нашёл в лице США своего союзника. США после войны нуждались в стабилизирующей идейно-политической силе для восстановления в Европе статуса-кво, который не позволил бы чрезмерного усиления Франции и Великобритании за счёт Германии и распавшейся Австро-Венгрии. И Ватикан, до этого ориентировавшийся исключительно на континентальные империи, после их распада обратил свой взор в сторону США. Как указал в 1918 году Эудженио Пачелли, бывший тогда папским нунцием в Германии, «отныне единственной надеждой стала Америка»[113]. Между тем, укрепление позиций Германии, как известно, американцы мыслили только одним образом — через достижение «стабилизации» с помощью «плана Дауэса», представлявшего собой инструмент активной финансовой экспансии.

Был и ещё один важный фактор сближения — это осознание Св. Престолом, что финансовый центр мира начинает перемещаться в США. И одновременно, в силу того что с начала века в Америке быстрыми темпами росла итальянская диаспора (на 600 тыс. человек в год в Южной и Северной Америке), именно отсюда поступала теперь всё большая часть средств от лепты Св. Петра[114]. Так что в условиях послевоенной разрухи в Европе финансы Ватикана всё больше зависели от поддержки американских католиков (так, американские католические фонды участвовали и в оказании финансовой помощи Германии во время оккупации Рура в 1923 г.). Их значение усилилось в условиях Великой депрессии, когда из Нидерландов, Бельгии, Франции, Австрии и Испании перестали поступать пожертвования.

Однако установлению официальных связей с США препятствовали протестанты и позиция американского епископата, пользовавшегося достаточно широкой автономией и опасавшегося, что присутствие папского нунция ограничит их свободы. Поэтому предстояла сложная политическая игра.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Фрэнсис Джозеф Спеллман


С началом Второй мировой войны понтифик начал активно работать над восстановлением официальных отношений с американцами. В решении этой задачи он рассчитывал во многом на свои личные связи с Ф.Д. Рузвельтом и поддержку влиятельной части американской католической иерархии.

Ещё будучи госсекретарём Ватикана, Пий XII приобрёл определённое влияние в США, куда он был послан Св. Престолом в 1936 году, имея возможность объехать всю страну. Это была вообще первая поездка такого рода в истории Ватикана. Здесь он получил докторскую степень от трёх университетов, встретился с президентом Рузвельтом, договорившись о восстановлении представительства США при Св. Престоле, общался с крупными промышленниками и банкирами, гостил у президента «Юнайтед Стэйтс Стил корпорейшн», рыцаря Мальтийского ордена Майрона Чарлза Тейлора, бывшего директором ряда фирм, контролируемых банкирским домом Морганов[115].

На следующий год в США прибыл уже Бернардино Ногара, который поддерживал отношения с Банком Моргана. Поскольку в Америке в это время сложилась благоприятная экономическая конъюнктура (до осени 1937 г.), Ногара возобновил покупку ценных бумаг на Нью-Йоркской фондовой бирже, начав приобретать «голубые фишки» («Дженерал Моторе», «Дженерал Электрик»), которые станут одной из основ богатства Ватикана в военные и послевоенные годы[116]. США превращались в главный источник финансирования Св. Престола, а отношения Ватикана с Морганами стали настолько тесными, что в начале 1938 года банкиры Джон Пирпонт Морган и Томас Ламонт (оба не католики) были награждены высшими ватиканскими орденами[117].

После Пачелли начатые им переговоры были продолжены чикагским кардиналом Джорджем Манделейном, который в своих беседах с Рузвельтом, в частности, указывал, что, установив связи с Ватиканом, Правительство США сможет пользоваться информацией, поступающей туда из всех стран. В том же убеждали президента и госсекретарь США Корделл Халл и его заместитель Самнер Уэллс. Вспоминая позже, как шло обсуждение, Халл писал: «В начале июля 1939 г. Уэллс и я говорили о выгодах, которые мы могли получить от этих отношений. Мы считали, что Ватикан располагал многочисленными источниками информации, в частности в Германии, Италии и Испании, которыми не располагали мы. По моему совету Уэллс написал личное письмо послу Филлипсу в Риме, чтобы узнать его мнение. Филлипс ответил 19 января, рекомендуя установить дипломатические отношения»[118]. Отнесясь к этой идее положительно, американское руководство отправило Манделейна для продолжения переговоров в Ватикан, а затем они велись через кардинала Гаспарри, которому помогал опытный политик, масон, выпускник иезуитского Фордхэмского университета, архиепископ Нью-Йоркский (с 1939 г.) Фрэнсис Джозеф Спеллман[119].

С началом войны в Европе сентябре 1939 года для более тесной связи с правительственными кругами США папа основал в октябре новое, Вашингтонское архиепископство с центром в столице США, а через два месяца для поддержания контактов с американским военным руководством назначил архиепископа Спеллмана главой католического духовенства всей американской армии.

На Спеллмана возлагались большие надежды, поскольку он, так же, как и Тэйлор, был членом Мальтийского ордена, пользовался авторитетом среди правящих кругов Америки, и вообще «в качестве политического менеджера и бизнесмена ему не было равных в церкви»[120]. Надо отметить, что в США Мальтийский орден изначально находился в особом положении. В отличие от других стран, где орден объединял только представителей дворянских родов, для США, в силу их экономического и политического могущества, было сделано исключение. Так что, когда в 1927 году в Нью-Йорке была основана первая Американская ассоциация ордена[121], большинство её членов составили финансовые и промышленные магнаты, придерживавшиеся крайне консервативных взглядов (именно они организовали сопротивление «новому курсу» Ф. Рузвельта).

Спеллман вошёл в орден с самого начала основания этой ветви и стал его Протектором и одновременно президентом «Рыцарей Колумба», которые также присоединились к ордену. По его инициативе членами ордена стали такие деятели, как бывший президент (1911–1933) «Юнайтед Стэйтс Стил корпорейшн» Джеймс Фаррел, глава «УР. Грейс энд Кº» Джозеф Питер Грейс, бостонский предприниматель, отец будущего президента Джозеф Кеннеди, нефтяной магнат Джордж Макдональд и другие, в результате чего ассоциация превратилась в богатую и влиятельную структуру[122]. Благодаря Спеллману Макдональд стал в итоге главой ассоциации и получил от него звание «маркиз Папы».

Спеллман пользовался поддержкой правого крыла Римской курии, в частности кардинала Николы Канали, с 1939 года возглавлявшего Папскую комиссию по делам града Ватикан и управлявшего его финансами. Позже, когда кардинал станет гран-приором Мальтийского ордена, он предоставит Спеллману право на назначение рыцарей в США, а тот, в качестве «услуги за услугу», будет переправлять собранные деньги американских госпитальеров не в римскую резиденцию ордена, а непосредственно кардиналу. Более того, хотя вступительный взнос в орден для американцев составлял 1000 дол. (что было значительно ниже, чем в других ассоциациях), Спеллман брал с новых рыцарей от 50 до 100 тыс. дол., а разницу между официальной и реальной суммой направлял в Ватикан[123]. Финансовые подарки Спеллмана Ватикану, его дружба с Пием XII и выход на экономические и политические элиты США обеспечили кардиналу очень большую власть, которая позволила ему в годы войны превратиться в главного посредника между Белым домом и Ватиканом. Он вёл себя как реальный магистр орденской ассоциации, и именно так к нему относились её члены. Спеллман также сыграл свою роль в укреплении связей Ватикана с Управлением стратегических служб (УСС) — разведывательной структурой США, созданной в 1942 году, глава которой Уильям Донован был его старым другом[124].

К началу 1940 года вопрос о восстановлении американо-ватиканских отношений был фактически решён, однако на его пути стояло непреодолимое препятствие — оппозиция протестантов, ссылавшихся на принцип отделения церкви от государства, в силу которой Конгресс никогда не проголосовал бы за отмену запрета 1867 года на финансирование дипломатической миссии. И тогда, избрав по совету Уэллса такую форму официальных отношений с Ватиканом, которая не требовала согласия Конгресса, Рузвельт в январе 1940 года назначает своего личного представителя при понтифике, которым стал М.Ч. Тейлор[125]. Тэйлор находился в Ватикане с титулом «чрезвычайный посол» и был связан с государственным департаментом.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Майрон Чарлз Тейлор и папа Пий ХII


В том же году, в мае, с учётом положения на фронте (переход от «странной войны» к горячей), Ватикан при посредничестве кардинала Спеллмана переместил свой золотой запас, оцениваемый в 7,7 млн. дол., из Лондона в американское хранилище «Форт Нокс». С этого времени Федеральный резерв США превратился в его главный иностранный банк и был таковым на протяжении всей войны. Ватикан регулярно получал крупные суммы из США, официально представленные как дары католиков, но в действительности поступавшие из секретных фондов Рузвельта[126]. Это, безусловно, свидетельствовало о том, какое важное место занимал Св. Престол в американской стратегии. В свою очередь, и понтифик очень хорошо понимал будущую роль США, о чём он написал в письме Рузвельту в августе 1940 года, в котором указал, что они могут рассчитывать на поддержку президента в поисках «золотого века христианского согласия ради духовного и материального улучшения человечества»[127].

Новые финансовые поступления и расширение денежных запасов Ватикана требовали уже иных методов управления, которые позволили бы избежать инспекции со стороны фашистских властей. Поэтому в 1942 году понтифик предпринимает реформу, создав на основе Администрации по делам религии Институт по делам религии (ИДР), который приобрёл статус юридического лица и мог перемещать свои капиталы за границу. Неформально его стали называть Банком Ватикана. Этот Институт стал одной из самых засекреченных папских служб. Не будучи департаментом Римской курии или официальным учреждением Ватикана, он превратился в особую организацию без видимой связи с делами Церкви. Как писал исследователь Т.Ж. Рис, «ИДР — это банк папы, поскольку в определённом смысле он является его единственным и уникальным акционером. Он им обладает, он его контролирует»[128]. В силу этого банк не подвергался никаким аудиторским проверкам внутренних или внешних агентств, мог всегда легко переводить средства за рубеж, в любую точку планеты, что стало возможным для других европейских банков только в 90-е годы в связи с либерализацией перемещения капиталов. К тому же в том же 1942 году Ногара добился от Министерства финансов Италии существенных налоговых льгот, а ИДР вообще был свободен от уплаты налогов. Эти преимущества создавали возможности для различного рода махинаций и нарушений международных законов о финансовой деятельности. Во главе банка по рекомендации Ногары был поставлен кардинал Альберто ди Жорио.

Что касается миссии Тейлора, то, поскольку он не мог постоянно присутствовать в Ватикане, интересы США представлял его постоянный помощник, сотрудник Посольства США в Риме Гарольд Титтманн, который после вступления США в войну против Германии и Италии, продолжал пребывать в Риме уже при Св. Престоле, обеспечивая связь последнего с противником итальянского государства.

С началом войны тесные контакты с Ватиканом приобрели для американского руководства ещё большее значение, так как ему важно было преодолеть сопротивление американских католиков, с неодобрением относившихся к коалиции с Советским Союзом. Но главная причина особого интереса Вашингтона заключалась в наличии у Ватикана уже упомянутой разветвлённой информационно-разведывательной сети, возможности которой создали условия для сотрудничества секретных служб обоих государств (это была одна из целей, которую преследовал Тейлор). На создание агентурной сети и передавались средства из фондов Рузвельта. Это сотрудничество особенно укрепилось после разгрома немцев под Сталинградом, но не в силу того, что у Ватикана ухудшились отношения со странами «оси», а, напротив, поскольку он рассчитывал на то, что американцы не допустят окончательного разгрома правящих режимов в Германии и Италии или, по крайней мере, спасут их ключевые кадры, в которых было крайне заинтересовано само руководство США.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Гарольд Титтманн и Майрон Тейлор в Ватикане


Так что в этот период посредническая миссия Ватикана выходит на первый план. Он был привлечён к тайным переговорам о сепаратном компромиссном мире, которые велись между представителями США, Англией и Германией в феврале 1943 года. Для этого в Ватикан в качестве эмиссара американских правящих кругов прибыл архиепископ Спеллман, назначенный главным капелланом американских экспедиционных сил. И пока в Швейцарии шли переговоры между американским представителем А. Даллесом и представителем Германии князем Гогенлоэ, архиепископ Спеллман совершал свою собственную миссию, которая продолжалась 6 месяцев. В ходе неё он посетил различные страны Европы, Северную и Южную Африку, Ближний Восток, Иран, и везде в переговорах его сопровождали американские дипломаты и военные. Главной задачей его было добиться выхода Италии из войны при сохранении фашистского режима, но с устранением наиболее скомпрометировавших себя политических фигур, и подписания сепаратного мира с Германией. Это, в частности, он обсуждал во время своей встречи в Анкаре с германским послом фон Папеном (напомним, тоже рыцарем Мальтийского ордена). Как писал нью-йоркский журнал «Нейили», если бы папские предложения были приняты, «повторился бы Мюнхен в гигантских масштабах»[129].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Спеллман с английским королём Георгом VI


Совместно с Ватиканом американское руководство разрабатывало планы реставрации монархии Габсбургов и создания «Центральной римско-католической империи» в центре Европы в составе Австрии, Венгрии, Баварии, Хорватии и, возможно, Чехословакии. В качестве претендента на австрийский престол выступал тесно связанный с орденом «Опус Деи» Отто фон Габсбург, старший сын последнего австро-венгерского императора Карла I, свергнутого в 1918 году, но не отрёкшегося от престола — так что Отто считался унаследовавшим все отцовские права. Во время войны он находился в окружении Рузвельта и по поручению Военного министерства США формировал «австрийский легион» как составную часть американской армии.

Самой крупной операцией, проведённой Ватиканом совместно с американцами при непосредственном участии Управления стратегических служб (УСС) уже в конце войны, стали нелегальные перевозки эмигрирующих нацистских и фашистских преступников. Как указывалось в одном из докладов агента спецслужбы американских вооружённых сил Винсента Ля Виста, Св. Престол стал «самой большой организацией», причастной к этой деятельности[130]. Осуществлялось это в ходе операции «Ватиканский коридор» или «Монастырь», в проведении которой активное участие принимал секретарь Ватикана Джованни Баттиста Монтини, будущий папа Павел VI, и показательно, что когда он пришёл к власти, архивы Ватикана, касающиеся Независимого Государства Хорватии, повествующие о зверствах усташей, были закрыты[131].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Пий ХII с и.о. госсекретаря Ватикана Джованни Монтини


С 1944 года Монтини вместе с Доменико Тардини управляли Госсекретариатом Ватикана, будучи исполняющими обязанности госсекретаря, поскольку после смерти кардинала Мальоне эта должность оставалась незанятой вплоть до 1958 года. Монтини было поручено заниматься беженцами и военнопленными. В результате им были создана Служба поиска и информации о военнопленных и Понтификальная комиссия содействия военнопленным, но, кроме этого, он управлял подпольной сетью, обеспечивавшей выезд из Италии и Германии политических беженцев, среди которых были и евреи. В конце войны эти каналы использовались в других целях — для тайного вывоза нацистских и фашистских преступников. На протяжении войны Монтини работал в тесном сотрудничестве с офицерами и агентами УСС, а также британской и советской разведки против немцев и японцев. В частности, он сыграл активную роль в сборе данных относительно целей американских стратегических бомбардировок в Японии, которым занималось японское отделение ордена иезуитов. За это американцы хорошо расплатились с Ватиканом, передав ему, в частности, часть кассы сицилийской мафии и итальянских франкмасонов[132].

Каналы, через которые уходили нацисты из Европы, носили кодовое название «крысиные тропы» (Rat Lines). Они были связаны со структурой шпионажа США и прикрывались английской разведкой. Создавались они заранее, ещё в 1943–1944 годах помощником Монтини, представителем Австрии при папском престоле епископом Алоизом Гудалем и немцем Вальтером Рауффом, известным как изобретатель передвижных автомобильных газовых камер для карательных подразделений СД и полиции безопасности рейха. В марте 1945 года вместе с Карлом Вольфом Рауфф вёл известные сепаратные переговоры с Алленом Даллесом[133].

Осуществлялась данная операция под видом деятельности Понтификальной комиссии содействия военнопленным, а финансировалась как за счёт нацистских средств, отмываемых на «чёрном» рынке, так и за счёт средств Вашингтона, передаваемых через того же М. Тейлора. В итоге Ватикан помог уйти от наказания большому числу немецких, хорватских, австрийских, венгерских и прочих военных преступников, вначале прятавшихся в монастырях под видом священников, а затем с фальшивыми паспортами бежавших в Испанию, Португалию, Южную Америку, Австралию и Канаду. Считается, что по ватиканским паспортам Европу покинуло около 30 тысяч нацистов[134]. По тем же каналам осуществлялся и «трансфер» нацистского золота, курируемый тем же Алоизом Гудалем.

Крайне эффективной в этом плане оказалась деятельность хорватского священника Крунослава Драгановича. По данным американской разведки, за каждого переправленного из Европы преступника он получал от американских спецслужб по 1300 долларов. После переброски нацисты и дальше продолжали пользоваться услугами католических организаций. Так, уже упомянутого нами хорватского министра А. Артуковича, прозванного «министром смерти», прикрывало второе по величине католическое общество США «Рыцари Колумба»[135]. Удалось бежать также и самому Анте Павеличу, первое убежище которому было предоставлено в Ватикане. Затем его переправили в Аргентину, во главе которой тогда стоял Хуан Перон, бывший рыцарем Мальтийского ордена. Скончался Павелич в Мадриде 26 декабря 1954 года, приняв причастие и личное благословение от Пия XII[136].

Что же касается архиепископа Загребского Алоизие Степинаца, то, отсидев за свои преступления 16 лет, он был произведён Пием XII в кардиналы, стал членом Римской курии, а в 1998 году, при Иоанне Павле II, был причислен к лику блаженных. Его деятельность высоко оценил и папа Бенедикт XVI, который в ходе своего визита в Хорватию летом 2011 года совершил богослужение над его могилой и произнёс большую проповедь, в которой призвал бережно хранить память о «блаженном Степинаце», который руководствовался в своей деятельности «духом гуманизма».

В обеспечении вывоза нацистов участвовали самым непосредственным образом и госпитальеры, снабдившие паспортами до 4 тысяч политических беженцев. Так, на юге Германии этим активно занимались баварские рыцари ордена, работавшие в лагере для беженцев. Осуществлялось это в рамках реализации известной операции «Скрепка»[137] — программы УСС по вербовке немецких учёных, проводившейся Объединённым агентством по целям разведки. В результате операции в США было переправлено более 900 специалистов, которые приняли участие в создании ЦРУ, Агентства по национальной безопасности и других структур и занимались исследованиями в рамках американских военных программ. Так, уже упомянутый нами мальтийский рыцарь Джозеф Грейс, владелец «У.Р. Грейс энд Кº», занимавшийся различного рода махинациями, в 1951 году в обход запрета на въезд для нацистов доставил к себе немецкого учёного-химика Отто Амброса, экспериментировавшего в Освенциме, который стал работать у него консультантом[138].

Также именно с помощью Ватикана англо-американцы возрождали в ряде европейских стран в переломный период войны католические партии, которые должны были стать их главной опорой в период послевоенной реконструкции. Осуществлялось это при тесном сотрудничестве Ватикана с УСС.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Феликс Морлион с Роберто Росселлини


Ещё до освобождения Рима глава УСС Донован вошёл в контакт с бельгийским священником Феликсом Морлионом, главой движения Pro Deo (За Бога), призванного сыграть особо важную роль в послевоенные годы. Основой движения стал созданный Морлионом в 1933 году Информационно-издательский центр (CIP) для борьбы против авторитарной идеологии, который после германского вторжения в Бельгию переехал в Лиссабон и превратился фактически в европейскую католическую разведывательную службу. В 1941 году с помощью Донавана Морлион перебазировался в Нью-Йорк и, сохранив ту же аббревиатуру — CIP, поменял название центра на «Международную католическую прессу» (Catholic International Press). УСС активно финансировало деятельность Pro Deo, способствовав созданию корреспондентской сети CIP в Оттаве, Мехико, Монтевидео и в Сан Хуане, ставшей важным источником информации для американцев[139].

Ценность Морлиона для американцев заключалась в том, что он считался экспертом по психологической войне и методам массовой пропаганды, которую осуществлял, соединяя христианскую проповедь с современными техниками коммуникации (в первую очередь, радио и кино). В 1931 году он создал «Кинематографическую документацию прессы», которая превратилась в международный центр и стала составной частью движения «Католическое действие кинематографа». Он способствовал также расширению деятельности Католического объединения прессы, которое, приняв международный масштаб в 1939 году, вызывало гнев Геббельса.

В Нью-Йорке Морлиона активно поддерживали Генри Льюис, влиятельный хозяин медиа-империи Time Life, Inc., который, будучи пресвитерианином и сыном миссионера, тоже понимал журналистику в миссионерском духе, рассматривая её как инструмент продвижения взглядов правых республиканцев, предвещавших «американский век», в котором Америка призвана спасти человеческую цивилизацию от коммунизма и утвердить свои ценности во всём мире. В это его полностью поддерживал его заместитель К.Д. Джексон, совмещавший журналистику с разведкой и работавший заместителем начальника отдела по психологической войне в войсках союзников. В силу своего положения Джексон завязал тесные контакты с УСС и после войны (1951 г.) возглавил Национальный комитет за свободную Европу, занимавшийся активной пропагандой в отношении стран Центральной и Восточной Европы, и стал специальным помощником Эйзенхауэра по международным делам, концентрируясь на вопросах пропаганды, культурной дипломатии и психологического воздействия.

Во время своего пребывания в США Морлион проникся американской идеей «гражданской религии», обеспечившей мирное сосуществование веры и демократии, и с тех пор не переставал прославлять философию отцов-основателей Америки, лежавшую в основе его деятельности по примирению наступательной демократии и обновлённого христианства с возрождением европейской цивилизации. Он стал ярым защитником превосходства американской модели.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Феликс Морлион во время одной из своих «проповедей»


После освобождения Рима Морлион переехал сюда и реорганизовал своё движение по американскому образцу. CIP был переименован в Американский совет по международному продвижению демократии под Божьим покровом (Democracy Under God). То есть европейское понятие Pro Deo он заменил на типичное американское Democracy Under God, противопоставив демократической антиклерикальной модели, выросшей из Французской революции, демократическую американскую модель, исходящую из уважения религиозных свобод. Она должна была служить образцом для формировавшихся в Европе новых христианско-демократических партий. Одновременно по просьбе Пия XII в ноябре 1944 года Морлион основывает в Риме Школу средств массовой коммуникации, которая стала координационным ядром антикоммунистической деятельности Ватикана. Она ковала соответствующие кадры, инструктировавшие активистов «гражданских комитетов», которые создавались главой движения «Католическое действие» Луиджи Геддой[140]. Созданная им сеть включала 18 тысяч комитетов, объединявших активных и вооружённых граждан, превратившихся в настоящий ударный отряд понтифика. Они тайно и щедро финансировались американским правительством и сыграли ключевую роль в победе христианских демократов на выборах в 1948 году. Что касается общей финансовой помощи, шедшей через УСС, а затем через ЦРУ с 1946 по 1972 год, то, по данным, оглашённым на заседании Палаты представителей США, она составила 65 млн. долларов[141].

В том же 1944 году Морлион при поддержке Ватикана создаёт Частный университет социальных исследований Pro Deo[142], построенный по модели американских университетов, призванный внедрять американские образ мышления и ценности европейским студентам, среди которых были люди разных вероисповеданий — христиане, иудеи, мусульмане, индуисты и буддисты. Здесь преподавали экономические, политические и социальные науки на основе американских концепций, которые распространялись на всё более широкий круг управленческих кадров и деловых людей, способствуя адаптации европейских стран к функционированию современной промышленной демократии. Разрабатывали их американские фонды, которые финансировали преподавателей и различные институты политических наук в целях реформирования университетских структур Западной Европы, считавшихся устаревшими (напомним, что экспорт новых управленческих технологий осуществлялся под эгидой плана Маршалла). В результате университет Pro Deo, имевший непрямые, но очевидные связи с ЦРУ, превратился в один из главных антикоммунистических идеологических центров Католической церкви, публиковавший доклады и обзоры, сильно напоминавшие разведывательные донесения[143].

Характерно, что в первые послевоенные годы, несмотря на сочувствующий нейтралитет папы в отношении нацистов, никто не поднимал вопроса о его «публичном молчании» по поводу преследования евреев. Более того, многие еврейские союзы выразили тогда римскому понтифику свою глубокую благодарность за тайную помощь жертвам нацизма. Так, Наум Гольдман, президент Всемирного еврейского конгресса (ВЕК), выделившего в 1945 году на благотворительные цели Ватикана 20 тысяч долларов, писал о Пие XII: «С особой признательностью мы вспоминаем всё, что было сделано им для преследуемых евреев в один из самых трудных периодов их истории». В том же духе писала о нём и Голда Меир, первый премьер-министр Израиля: «За десять лет нацистского террора, когда наш народ терпел ужасы мученичества, папа выражал осуждение угнетателям и выражал солидарность с их жертвами. Наша эпоха обогатилась этим голосом, утверждающим великие моральные истины»[144]. Самым ярким примером благодарности евреев стало обращение в католичество главного раввина Рима Исраэля Золли (Золлера), вызвавшее большой скандал в иудейской среде.

Данная позиция была объяснима, ведь поведение Св. Престола в годы войны защищало само руководство США, представитель которого на Нюрнбергском процессе Кемпнер заявил: «Всякая попытка пропаганды со стороны Церкви против Рейха и Гитлера была бы не просто спровоцированным самоубийством…, но усилила бы репрессии против иудеев и священников»[145].

Ватикан встраивался в создающийся тогда на Западе новый, теперь уже «американский порядок». Католики составляли большинство населения Европы (тогда ещё её называли «Ватиканской Европой»), и главную ставку правящие круги Запада делали на христианско-демократические партии и движения[146]. Так что в условиях развязываемой США «холодной войны» они не могли допустить какой-либо дискредитации лидера католического мира и были заинтересованы в укреплении его пошатнувшегося в глазах антифашистских сил авторитета, политического веса и влияния в международных делах. Святой Престол должен был стать важным символом идейной сплочённости Европы перед лицом социалистического лагеря, так что в течение 13 лет своего послевоенного понтификата Пий XII действовал в тесном союзе с США, подкрепляя их экономическое и военное могущество своим духовным авторитетом.

Этот тесный союз также подкреплялся тем, что президент Г. Трумэн превратил религию в составную часть своей внешнеполитической стратегии, считая, что именно она поможет сплотиться американскому народу и взять на себя роль мирового лидера. Так, в своём выступлении перед Федеральным советом церквей Христа в марте 1946 года Трумэн заявил следующее: «Если мы хотим, чтобы цивилизованный мир, каким мы его знаем, выжил, то страшной мощи, которую человек научился извлекать при помощи атомной энергии, нужно противопоставить духовную силу ещё больших масштабов… Протестантская церковь, Католическая церковь и Иудейская синагога, соединившись друг с другом в братском единстве, должны запустить эту ударную волну, которая позволит осуществить это нравственное и духовное пробуждение»[147].

Так что союз с Ватиканом должен был способствовать решению задач и внутренней, и внешней политики США, а поддержка Вашингтона, в свою очередь, укрепляла авторитет Св. Престола. В апреле 1946 года Трумэн продлил миссию М. Тейлора, возложив на него обязанности представлять президента и перед главами других религий, а в августе 1947 года папа и президент обменялись письмами, в которых выражалось взаимопонимание относительно послевоенной миссии Запада. Г. Трумэн призвал Пия XII к тесному сотрудничеству со «всеми моральными силами, представляющими интересы свободного мира», подчеркнув, что прочный мир может основываться только на принципах христианства. А папа в ответе президенту, воздав должное сплочению в мировом масштабе под главенством США сил, борющихся против «несправедливости и лжи», пообещал всю возможную помощь, заявив, что президент найдёт «в Божьей церкви полного радости, искреннего, готового к сотрудничеству партнёра»[148].

Призвав открыто к новому «крестовому походу» против коммунизма, папа чётко сформулировал свою позицию в международных делах, заявив, что он против деления мира на фашистов и антифашистов, противопоставив этому делению свою формулу: «За или против Христа». В своём рождественском послании 1947 года он объявил «дезертиром и предателем любого, кто окажет материальную поддержку, предоставит свои услуги и способности, помощь и голос партиям или властям, не признающим Бога»[149].

Такое тесное ватикано-американское партнёрство ярко проявилось в американизации папской курии. Американские прелаты приобрели исключительное положение в церковном руководстве, а влияние Спеллмана, ставшего в 1946 году кардиналом, было настолько велико, что вплоть до 1958 года, пока было вакантно место госсекретаря, ходили слухи о его возможном назначении на эту должность. Слухи основывались на признании значения американской финансовой помощи Ватикану, однако Пий XII посчитал, что неудобства международного порядка, связанные с американским гражданством Спеллмана, покрывают значительные преимущества такого выбора.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Пий ХII c кардиналом Спеллманом


Все появившиеся в курии в эти годы американцы были рекомендованы лично Спеллманом. Они были введены понтификом в большом количестве в секретариат, поставлены во главе некоторых конгрегаций и немецкой нунциатуры. В благодарность за «щедрую финансовую помощь американских католиков» впервые американцы были поставлены во главе ордена францисканцев (Валентин Шааф) и трёх его ветвей, а также во главе ордена капуцинов (Клемент Бауэр). Американцем был и ректор папского Григорианского университета Винсент Мак Кормик. Католики из США наводнили и коллегуим «Руссикум». Из 32 кардиналов четверо представляли Американскую церковь[150].

Финансовая помощь США имела особое значение для поддержки христианских демократов, которые на выборах в апреле 1948 года одержали победу. А в июне того же года Пражское телеграфное агентство сообщило, что между Правительством США и Ватиканом было заключено секретное соглашение, по которому США взяли на себя финансирование антикоммунистической деятельности последнего. В этих целях произошла и реорганизация ватиканской разведки, которая объединилась с разведывательной службой ордена иезуитов. Новый орган, во главе которого встал сам иезуитский генерал, преемник Ледуховского Жан Батист Янссене (годы руководства: 1946–1960), подчинялся Монтини. «Отдел стран Востока и Юго-Востока Европы» данной разведывательной структуры возглавлял иезуит Шмидер, а шпионажем в странах Центральной Европы ведал накопивший опыт в ходе реализации плана Тиссерана иезуит Роберт Либер.

Как указано в анонимной книге «Секретные документы ватиканской дипломатии», вышедшей в Италии в 1948 году, разведывательной деятельностью Св. Престола руководил непосредственно и лично Пий XII, который часто устраивал совещания с участием Монтини и других деятелей Ватикана. Он требовал, чтобы все католические организации, монашеские ордена и отдельные церковные деятели максимально использовали свои возможности для сбора разведывательных сведений, чтобы вся периферийная сеть ватиканской разведки немедленно установила контакт с местными резидентурами американской и английской разведок и передавала им всю информацию общего характера. Что касается подготовки кадров для этой деятельности, то ею занимались Конгрегация пропаганды веры и Конгрегация семинарий, университетов и исследований.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Генерал иезуитов Жан Батист Янссенс


Совместная работа американской и ватиканской разведок облегчалась тем, что значительную часть членов ордена иезуитов в это время составляли американцы. Из 28234 иезуитов, имевшихся в мире к концу 1946 года, 6282 находились в Соединенных Штатах, 4973 — в Испании, 4566 — в Англии, Канаде, Ирландии и Бельгии, 3154 — в Германии и Голландии, 3100 — во Франции, 2450 — в Латинской Америке, 2353 — в Италии и 1356 — в других странах[151].

Важный канал связи Ватикана с американскими спецслужбами обеспечивал Мальтийский орден, деятельность которого имела тем большее значение, что с началом «холодной войны» возросла численность и его американской ветви. В 1946 году орден вручил свою награду за службу в контрразведке главе представительства УСС (затем ЦРУ) в Риме Джеймсу Энглтону, через которого передавались деньги христианским демократам. Он отвечал и за операцию по спасению мальтийского рыцаря Валерио Боргезе, которого итальянские партизаны приговорили к расстрелу[152]. Позже такую же награду получил и упоминавшийся нами Луиджи Гедда, который был ключевой фигурой в стратегии, разработанной мальтийским рыцарем бароном Луиджи Паррилли и призванной обеспечить при поддержке ЦРУ победу христианских демократов. Паррилли, камердинер папы, сочувствовавший фашистам, принимал участие в переговорах Аллена Даллеса с Карлом Вольфом в марте 1945 года. Активно действовал и Спеллман, передававший огромные деньги на поддержку итальянских католиков и мобилизовавший итало-американцев, чтобы они убедили своих родных в Италии голосовать против коммунистов[153]. В 1948 году госпитальеры наградили своим высшим орденом Большого креста бывшего нацистского генерала Рейнхарда Гелена, чей опыт (а он возглавлял в годы войны немецкую разведку на Восточном фронте в СССР) использовался американцами при создании ЦРУ и разведывательной службы ФРГ, во главе которой он и был поставлен.

О возрастании влияния ордена свидетельствует и тот факт, что в 1946 году к уже указанным нами существовавшим двум протестантским орденам, носящим наименование Мальтийских, добавились ещё два: орден Иоаннитов в Нидерландах, учреждённый как независимый Королевский Голландский орден св. Иоанна Иерусалимского со штаб-квартирой в Гааге, во главе которого встал принц Бернгард Голландский (в 1954 г. он станет секретарём Бильдербергского клуба); орден Иоаннитов в Швеции, учреждённый Королевским декретом в Стокгольме, во главе которого сегодня стоит Карл XVI Густав Шведский[154]. В 1961 году все 4 некатолических ордена мальтийцев объединились между собой в Союз орденов Иоаннитов.

В 1949 году, с завершением формирования двух мировых систем и с образованием НАТО, папа открыто выступил в поддержку военного блока, объявив в февральской речи «освободительную войну» против социалистических стран справедливым деянием. Пиком политики «холодной войны», проводимой Католической церковью, явилось принятие Конгрегацией Священной канцелярии в июле 1949 года декрета, осуждающего коммунизм. Под угрозой отлучения от церкви запрещалось: вступать в коммунистическую партию и симпатизировать ей, распространять, читать или публиковать книги, газеты, журналы или листовки, излагающие теорию и практику коммунизма. Считалось, что коммунистические руководители и теоретически, и практически выступали врагами Бога и Церкви Христовой, даже если они не возражали против религии. Пий XII активно поддерживал католические церкви в Восточной Европе, а в 1952 году опубликовал апостолическое послание к народам России, в котором призывал их отречься от коммунизма и обратиться в католическую веру.

Стремясь создать противовес Советскому Союзу и обеспечить своё духовное лидерство в Западной Европе, Ватикан активно содействовал европейской интеграции. Но вместо несостоявшегося проекта империи Габсбургов ставка была сделана теперь на «историческое примирение» Франции и Германии, которое рассматривалось американцами как основа новой «атлантистской Европы». Показательно, что те общественные и политические деятели, которые стояли у истоков интеграции, являлись убеждёнными католиками, были тесно связаны с Ватиканом и, вместе с тем, и это главное, придерживались чётко проатлантической линии. Речь идёт о Жане Монне, Робере Шумане, Конраде Аденауэре и Поль-Анри Спааке. Так, К. Аденауэр, как и Р. Шуман, был близок к «Опус Деи» (об ордене см. ниже), дружен с папой ещё с довоенных времён и фактически представлял интересы Ватикана в Европе.

В 1946–1947 годах для реализации панъевропейского проекта англо-американцы создали множество организаций, призванных сплотить те круги европейской элиты, которые ратовали за создание наднационального федерального объединения. Среди них — Европейская лига экономического сотрудничества, Всемирное федералистское движение, Европейский союз федералистов, Европейское движение, Американский комитет объединённой Европы и другие. Все они были созданы при содействии американского Совета по международным отношениям и лично Аллена Даллеса (работавшего в ЦРУ, которое он возглавит в 1953 г.) для мобилизации общественного мнения европейцев на ускорение интеграции.

В 1948 году папа принял в Риме второй Конгресс Европейского союза федералистов. Однако наряду с официальными панъевропейскими организациями, работавшими скорее на общественное мнение, были созданы и другие, теневые структуры, направленные на реальное объединение господствующего класса Европы. Одной из них стало тайное транснациональное общество «Круг» (Cercle), включавшее промышленников, банкиров, политиков и пр. и сформированное в самом начале 50-х годов французским премьер-министром Антуаном Пинэ, связанным с «Опус Деи»[155]. Представители последнего, а также члены Мальтийского ордена играли важную роль в деятельности этого Общества, ратуя за возрождение Священной Римской империи «от Атлантики до Чёрного моря».

Реальным же создателем «Круга» считается помощник Пинэ Жан Виоле. После войны он был арестован за сотрудничество с нацистами, однако вскоре освобождён и «по указанию свыше» вступил в «Опус Деи» (хотя некоторые исследователи предполагают, что он уже был членом ордена, потому и добился освобождения). Виоле завербовал двух активных членов «Опус Деи» — Альфреда Санчеса Белла и уже упомянутого Отто фон Габсбурга, который основал в 1949 году Европейский центр документации и информации (CEDI), став его пожизненным президентом. CEDI представлял собой один из первых крайне правых аристократических панъевропейских институтов Ватикана[156].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Подписание договора о создание ЕЭС в Риме в 1957 г.


Главная задача «Круга» заключалась в обеспечении франко-германского союза, так что ключевыми фигурами в нём стали К. Аденауэр, Ф.Й. Штраус (Министр обороны во втором правительстве Аденауэра), Р. Шуман и Ж. Монне. Последний был связан с высшими финансовыми и политическими кругами США, Англии и Западной Европы и считался важнейшим игроком в процессе интеграции, будучи тем самым «серым кардиналом», который определял основное направление её развития как наднациональной структуры. Италия же была представлена крупным бизнесменом К. Пезенти, чья финансовая империя создавалась Банком Ватикана. Главным детищем Ж. Монне стало созданное в 1951 году Европейское объединение угля и стали (ЕОУС). При этом показательно, что если Договор о ЕОУС был подписан в Париже, то Договор о Европейском экономическом сообществе (ЕЭС) и Европейском сообществе атомной энергии (ЕСАЭ) 1957 года были подписаны уже в Риме.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

М.Ч. Тейлор в Ватикане


Что же касается непосредственно Ватикана и США, то, хотя Трумэн и желал установления между ними полноценных официальных отношений, но этому продолжало мешать жёсткое сопротивление протестантских кругов, выступавших вообще за закрытие миссии Тейлора. После ухода Тейлора в отставку в январе 1950 года Трумэн всё-таки назначил в 1951 году полномочным послом при Св. Престоле близкого к католикам генерала Марка Кларка, освобождавшего Рим. Но это вызвало такую серьёзную полемику в обществе и критику в адрес Католической церкви со стороны сплочённого протестантского сообщества, что президент вынужден был отказаться от своего решения. Как пишет историк Мари Тэйт, в своём желании сформировать единый антикоммунистический фронт Гарри Трумэн переоценил способность протестантских организаций преодолеть настороженность в отношении католицизма. Причём в некоторых протестантских кругах католицизм оценивался как более опасный и скрытый враг, чем коммунизм[157].

В итоге миссия Тейлора была закрыта так же, как в XIX веке, даже без уведомления Св. Престола. Как писал Монтини британскому поверенному в делах, «у Ватикана сложилось впечатление, что США просто «использовали» его, когда у них были трудности» и что он был шокирован «той резкой и радикальной формой, в какой был положен конец миссии Тейлора». Ватикан исключал теперь возможность какого-либо личного представительства или представительства через американское посольство в Риме, настаивая исключительно на нормальных дипломатических отношениях, какие он имел с другими странами, на что американское посольство пойти не могло.

Наметившееся в американо-ватиканских отношениях дистанцирование усилилось во второй половине 50-х годов, что объяснялось также тем, что Пия XII стала серьёзно беспокоить усиленная американизация европейского общества, в первую очередь в области культуры, осуществлявшаяся по протестантским лекалам и подкреплённая огромными финансовыми возможностями. С осторожностью относился он и к растущему влиянию американских католических иерархов, отличавшихся независимыми взглядами и настойчиво продвигавшими прогрессистские идеи. Наконец, к концу его понтификата в условиях нарастания угрозы ядерной войны началось некоторое смягчение отношений с Советским Союзом. В силу всех этих причин межгосударственные отношения между Ватиканом и США поддерживались в виде негласных и неформальных контактов. Но это никоим образом не ослабило тесного сотрудничества спецслужб и финансовых связей Св. Престола и США.

Глава 6. Утверждение религиозного плюрализма в послевоенной Европе

После Второй мировой войны в религиозной жизни Западной Европы произошли большие перемены.

Как известно, в европейских государствах национальные религии традиционно пользовались особым статусом, обеспечивавшим им доминирующее положение в обществе. Церковно-государственные отношения в той или иной стране были своеобразны в силу особенностей исторического развития, своеобразия политической культуры и национальной психологии. Это предопределило ведущую роль католицизма в Италии и Испании, англиканства в Англии, лютеранства в Дании и т. д. Везде существовали свои формы взаимосвязи между институтами государства и религиозными объединениями, гарантировавшими национальной церкви привилегированное положение, позволявшее сохранять традиционную систему ценностей.

Однако ведущие позиции, занятые США в послевоенном западном мире, привели к установлению ими своего идейно-культурного влияния в Европе, выразившегося в том числе и в попытках навязать ей американскую модель религиозно-этического плюрализма, признающего абсолютно равные права за всеми религиозными сообществами и церквами в том или ином обществе. Основой этой модели является Положение об отделении церкви от государства, закреплённое в Первой поправке к Конституции США, принятой в 1791 году, в которой говорится, что «Конгресс не должен издавать законов, устанавливающих какую-либо религию или запрещающих её свободное вероисповедание, либо ограничивающих свободу слова и печати или права народа мирно собираться и обращаться к Правительству с петициями об удовлетворении жалоб». Причём если первоначально эта норма относилась только к федеральной власти, а Штаты могли регулировать отношения с церквами, то в 1947 году её действие было распространено уже на законодательную деятельность Штатов, в результате чего в стране утвердилось полное равноправие религий.

Данный подход был чужд европейской традиции, поэтому вместо равноправия всех религий в послевоенной Европе в качестве базового принципа светскости стало рассматриваться Положение о свободе совести. Это понятие, трактуемое как свобода морально-этических воззрений, то есть право на свободу религиозного и безрелигиозного воззрения, и стало фактически системообразующим в послевоенной концепции прав человека. Как международный стандарт Положение о свободе совести было закреплено в ст. 18 Всеобщей декларации прав человека, провозглашённой Резолюцией ГА ООН от 10 декабря 1948 г.[158], а в качестве международной нормы оно было утверждено в Конвенции о защите прав человека и основных свобод, подписанной в ноябре 1950 года в Риме странами — членами организации Совета Европы (основана в мае 1949 г.). Конвенция создала и действенный механизм для обеспечения провозглашённых прав и свобод: вплоть до 1999 года эту роль выполняла Европейская комиссия по правам человека, а затем — Европейский суд по правам человека, куда может обращаться любой считающий себя ущемлённым в своих правах. Такую же норму подтвердила ст. 18 Международного пакта о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 года.

На базе этих международно-правовых актов и сформировался «либеральный стандарт» религиозной свободы, обязательный для утверждения в национальных законодательных актах тех стран, которые признают себя «приверженными демократическим ценностям».

Естественно, этот стандарт предполагал повсеместное нивелирование отношений между Церковью и государством, однако европейская реальность оказалась намного сложнее. В результате чего конкретные формы взаимосвязи между государственными институтами и религиозными объединениями в каждой стране сохранили своё своеобразие, обусловленное особенностями исторического развития, политической культурой и национальной психологией. И каким бы автономным ни было государство, его политика не может не отражать те мировоззренческие особенности, которые формируют национальное коллективное сознание отдельных европейских народов. Поэтому и при свободе совести и светскости в Европе сохранилось многообразие форм церковно-государственных отношений, которые были настолько индивидуальны, что даже с образованием Европейского союза его руководство не стало разрабатывать никакой программы, направленной на их унификацию.

Между тем, хотя утверждение религиозного плюрализма не привело к радикальному изменению правового статуса традиционных религий, его последствия сказались в другой сфере — в сфере религиозного сознания, которое стало переходить в стадию эрозии в силу настойчивого вытеснения из общественной сферы традиционных религиозных ценностей как нормы взаимоотношений. Общество «массового производства и потребления» 50-60-х годов создало техническую базу для утверждения новой экономической идеологии, призванной обосновать ценности общества «всеобщего благоденствия», в котором преобладал новый тип гражданина. Это был носитель чисто потребительской светской морали, не отягощённой ограничительными религиозными нормами и принципами. Так что его ценности и стандарты поведения были несовместимы с требованиями христианской морали.

Характерной и решающей чертой распространявшейся «массовой культуры» было рыночное умонастроение, трактовавшее почти всё лишь как предмет потребления, подчинённый экономическим соображениям. И формировавшееся на этом понимании массовое сознание вытесняло на периферию всё, что не вписывалось в его стереотипы и чего нельзя было поставить на коммерческий поток. Соответственно, так стали относиться не только к науке и искусству, но и к религии. В свою очередь, как протест на этот техницизм, дегуманизацию общественных отношений и отчуждённость личности от общества стала развиваться «молодёжная контркультура», уходившая в своём неприятии реальности уже в тотальное отрицание традиционных ценностей, ратуя за полное освобождение личности от каких-либо нравственных ограничений, препятствовавших свободному проявлению её инстинктов.

В новых условиях Церковь, чтобы сохранить своё влияние, пошла по пути приспособления к либеральным стандартам современного общества, начав подстраивать теологию под требования духовного выбора молодого поколения европейцев. Этот процесс «коммерциализации» религии был подробно описан американским исследователем Питером Бергером в конце 60-х годов. Он констатировал, что религиозное разнообразие означает фактически формирование свободного «рынка религий», в котором плюрализм «распространяется и на содержание вероучения, то есть на товар, сбываемый субъектами религиозного рынка… Пока религиозные учреждения занимают в обществе положение монополистов, содержание религии определяется в соответствии с той теологической традицией, которая представляется убедительной и/ или уместной религиозному руководству. Религия всегда была подвержена самым что ни на есть мирским воздействиям…, однако ситуация плюрализма порождает новую форму мирского воздействия, возможно, более мощную по своему влиянию на содержание религии, чем такие более древние формы, как желание короля или классовые интересы: динамику предпочтений потребителя»[159].

В наибольшей степени это проявилось в мутации протестантской теологии, которая со временем приняла радикальный характер, сконцентрировавшись на разработке таких концепций, как «секулярная теология», «безрелигиозное христианство», «теология смерти Бога». Всё более обмирщаясь, протестантизм настолько глубоко усвоил секулярный гуманизм и либеральное понимание прав и свобод человека, что стал совершенно безопасен для светской культуры, полностью вписавшись в отстаиваемый ею мировоззренческий плюрализм. С особой силой этот чисто прагматический подход к религии проявился в успехах экуменического проекта, который начал разрабатываться англиканами ещё с конца XIX века[160].

Находясь под сильным влиянием английского масонства, экуменизм не представлял собой подлинно церковного движения, а преследовал чётко политические цели, призванные обеспечить доминирование протестантского направления[161]. Основная концепция экуменизма, ставшая синтезом протестантского учения о Церкви и идеи масонского универсализма, была сформулирована на Ламбетских конференциях Англиканской церкви в 1888 и 1897 годах. Она исходит из т. н. «теории ветвей» (Branch Theory), исходившей из образа древа, ствол которого воплощал единую неделимую Церковь, а многочисленные ветви — различные равноправные между собой церкви, являющиеся разнообразными проявлениями единой Церкви. В соответствии с ней все христианские церкви равны и каждая в отдельности, обладая только частичной истиной, в несовершенном виде представляет собой всего лишь различное проявление единой Церкви. Чтобы «реконструировать» единую истину и утвердить единую Церковь, необходимо путём диалога привести все существующие богословские учения к некому общему знаменателю, в качестве которого предлагается определённый «догматический минимализм». Он исходит из признания сходных положений в богословских учениях, к коим относятся Священное Писание, апостольские символы в Никео-Цареградском Символе веры, два таинства (крещения и причащения) и принятие епископата как исторического факта.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Джон Мотт


По сути, речь шла об утверждении принципа толерантности по отношению к учениям других церквей и достижении через политику компромиссов чисто внешнего единства христианских конфессий. Термин «экуменизм», понимаемый в этом смысле, был введён членом Методистской церкви США, масоном Джоном Моттом (1856–1955)[162], председателем Всемирной миссионерской конференции протестантских церквей, состоявшейся в Эдинбурге в 1910 году, на которой и было основано экуменическое движение. Этот греческий термин умело прикрывал смысл и цели движения, позволяя использовать его в привычном для православных сочетании «Вселенская Церковь». В реальности речь шла о создании новой всемирной церкви.

В предвоенные годы масонство стремилось активно использовать религиозных деятелей в своих политических целях, для чего оно взяло на себя организацию и финансирование экуменического проекта. В частности, активное участие в нём принимал Эндрю Карнеги, чья программа предусматривала через объединение церквей объединить народы политически. После конференции он предоставил 2 миллиона долларов и основал Фонд для создания международной церковной организации. Благодаря этому в августе 1914 года было учреждено движение «Всемирный союз международного содружества народов при посредстве церквей», который должен был оказывать влияние на международные отношения.

Первая мировая война, разделившая англо-саксонский и германский миры, воспрепятствовала реализации протестантского объединительного проекта. Однако после неё этот процесс возобновился и шёл параллельно с формированием международных политических организаций, призванных создать условия для политического объединения мира под англо-американским лидерством. Главное внимание было уделено организационному оформлению двух существующих течений — «Веры и Устройства» и «Жизни и Деятельности».

Авторы экуменического проекта прекрасно понимали, что без привлечения к участию Поместных православных церквей и римо-католиков он терял свой смысл. Однако Ватикан с самого начала отказался от участия в экуменическом движении. В 1928 году Пий XI выпустил энциклику Mortalium ánimos, жёстко осудившую это движение. После него Пий XII также критиковал и даже осудил протестантскую инициативу в области экуменизма, исходя из чёткой позиции, что объединение возможно только в случае возвращения отколовшихся протестантов в лоно Католической церкви. Со времён Тридентского собора (1545–1563 гг.) в католическом богословии считалось, что «подлинная Церковь Христова пребывает исключительно в Католической церкви» и все таинства, совершаемые вне попечения папы, незаконны. Это положение Пий XII выделил с особой силой в своей энциклике 1943 года Mystici Corporis и подтвердил ещё раз в своём заявлении от 12 августа 1950 года, в котором говорилось, что «таинственное Тело Христово и Римская Католическая церковь — это одно и то же»[163]. В 1919, 1948 и 1949 годах Св. Престол выпустил 3 декрета, запрещавшие католикам участвовать в экуменических встречах без его предварительного согласия. В силу этого папство крайне болезненно и ревниво воспринимало попытки протестантизма привлечь к сотрудничеству православные церкви, в отношении которых Ватикан сам разрабатывал проект их поглощения через «восточный обряд» и криптокатолицизм. Но в итоге неучастие Католической церкви в экуменическом движении лишь обеспечивало лидерство протестантов и укрепляло англосаксонское влияние на континенте.

Между тем, самую серьёзную преграду на пути осуществления экуменического проекта в плане религиозном представляло именно Православие, и главная задача заключалась в привлечении Русской и Константинопольской церквей.

Константинопольская церковь под сильнейшим давлением протестантских кругов в итоге пошла на уступки, опубликовав в 1920 году энциклику, адресованную «всем Христовым Церквам», в которой, кроме всего прочего, предлагалось введение Григорианского календаря, общение богословских школ, пользование храмами других церквей и т. д. Само содержание энциклики, которую подписали местоблюститель патриаршего престола митрополит Дорофей Прусский и ещё 11 митрополитов, демонстрировало совершенно иной тон по сравнению с предшествовавшими документами. Появились еретические формулировки, в которых само слово «Церковь» употреблялось не только по отношению к поместным церквям, но и по отношению к различным еретическим конфессиям. В ней указывалось, что «нельзя отвергать взаимное сближение различных христианских церквей и общение между ними только по причине существования догматических различий…» и что надо работать над «подготовкой и осуществлением полного единения». В качестве первого шага на пути взаимного доверия и любви предлагалось внедрять практику тесного сотрудничества, взаимного обмена праздничными посланиями, обмена студентами богословия, что подготавливало бы создание единого всехристианского совета, который мог рассматривать и решать вопросы, представлявшие взаимный интерес[164].

Энциклика была с воодушевлением принята последователями экуменизма; для православных же поведение Константинополя было беспрецедентным.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Константинопольский патриарх Мелетий Метаксакис


Первым константинопольским патриархом, перешедшим уже к официальной экуменической деятельности, стал избранный в 1921 году (низверженный и вновь поставленный в 1922 г.) Мелетий Метаксакис (1871–1935)[165]. Многое в его деятельности объясняет тот факт, что, ещё будучи митрополитом на Кипре, в 1910 году он вступил в константинопольскую масонскую ложу «Гармония» (о чём уже после его смерти написал масонский журнал Pythagore-Equerre)[166], а в 30-х годах стал членом ложи «Александр Великий» в Александрии. В 1910 году он вёл переговоры в Нью-Йорке с представителями «Епископальной церкви» в США (провинцией Англиканского сообщества) о расширении отношений между церквями, а в 1918 году — переговоры об унии с англиканами. В 1922 году Мелетий провозгласил признание Константинопольским патриархатом англиканского рукоположения, хотя англикане как конфессия не признают рукоположение таинством[167].

В 1923 году по инициативе Мелетия в Константинополе состоялся т. н. «Всеправославный конгресс», изначально поданный им как «Комиссия», который, вопреки постановлениям соборов 1583, 1587 и 1593 годов, принял решение об изменении календаря Православной церкви. Здесь присутствовали также представители поместных церквей Греции, Кипра, Румынии и Сербии, а также англиканский епископ Чарльз Гор. Обсуждался также вопрос о фиксированной дате празднования Христова Воскресения, хотя изменение Пасхалии запрещено двумя вселенскими соборами под угрозой лишения сана тех клириков, которые осмелятся это сделать.

В дальнейшем Мелетий стремился напрямую подчинить Константинопольской кафедре православные диаспоры всех земель, что привело к различным юрисдикционным преобразованиям, вызвавшим возмущение православного мира. В 1923 году Мелетий вынужден был подать в отставку.

Как писал «Журнал Московской патриархии» о его деятельности: «…несомненно, будущий историк Православной церкви должен будет признать Конгресс 1923 года в Константинополе самым печальным событием её жизни в XX веке. Организованный и возглавляемый масоном, Патриархом Константинопольским Мелетием IV конгресс самозванно и незаконно назвал себя всеправославным, ибо, во-первых, Русская церковь, включающая в себя три четверти от православного мира, не имела на нём ни одного своего полномочного представителя, а три восточных патриарха не только отказались участвовать в нём, но и вынесли ему суровый и справедливый приговор; а, во-вторых, потому, что самые его постановления носили неправославный характер и, по выражению Александрийского патриарха Фотия, «пахли ересью и схизмой»»[168].

Что касается Русской православной церкви, то ни до революции, ни после в экуменических совещаниях и конференциях она не участвовала. Экуменисты делали попытки привлечь «Живую Церковь» — послереволюционное движение в Советской России, призванное сместить патриарха Тихона и реформировать Церковь по чисто протестантскому образцу, — но эти планы не осуществились. Русская православная эмиграция в основной своей массе также в экуменических конференциях не участвовала. Главным событием тут стал II Зарубежный собор Русской православной церкви за границей, возглавляемой митрополитом Антонием (Храповицким), на котором было вынесено решение «воспретить своим чадам участие в экуменическом движении, стоящем на принципах равенства всех христианских религий и исповеданий». В резолюции говорилось, что «в возглавлении этого движения принимают участие лица, не только чуждые Православию, но и близкие к антихристианским масонским обществам», хотя при этом многие из участников «вполне искренние, ищущие истины, любящие Православие и стремящиеся к нему»[169].

В итоге к движению оказались привлечены только те из русских православных церковных и научно-богословских деятелей, кто вместе с митрополитом Евлогием (известным как инициатор «евлогианского раскола») находился в юрисдикции Константинопольского патриархата (Западноевропейский экзархат русских приходов).

Такова была ситуация с экуменическим движением в довоенное время. В первые послевоенные годы его организационное оформление завершается. В августе-сентябре 1948 года, в Амстердаме, представители 47 церквей из 44 стран мира приняли решение об официальном создании Всемирного совета церквей (ВСЦ) со штаб-квартирой в Женеве. Участники движения не стали рассматривать новый ВСЦ как сверхцерковь, но заявили, что его целью является поиск объединения, а главными задачами являются содействие росту экуменического сознания среди членов отдельных церквей, созывы всемирных конференций и проведение общих собраний каждые пять лет. Места в собраниях распределялись следующим образом: 110 — для церквей континентальной Европы; 90 — для церквей США и Канады; 85 — для всех православных церквей; 60 — для церквей Великобритании и Ирландии; 50 — для церквей Азии, Африки и Латинской Америки. Одна треть должна была быть представлена мирянами. Во главе ВСЦ встали 5 сопредседателей (архиепископ Кентерберийский Космо Ланг, д-р Джон Мотт, д-р Марк Бэгнер, президент Федерации протестантских церквей Франции, митрополит Фиатирский Германос) и генеральный секретарь голландец д-р Виссерт-Хоофт.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Виссерт-Хоофт


Вступить в движение тогда же было предложено и Русской православной церкви, которая отнеслась к этому отрицательно, дав оценку экуменизма на проходившем в июле 1948 года Совещании глав и представителей автокефальных православных церквей, посвящённом 500-летию провозглашения автокефалии РПЦ. Позиция Церкви, высказанная в докладе протоиерея Григория Разумовского и в выступлении архиепископа Серафима (Соболева), сводилась к тому, что ВСЦ, являясь псевдорелигиозной организацией, ставит своей целью «создание сверхнациональной экуменической церкви для приобретения международного влияния на мирскую, в частности — экономическую, жизнь народов». То есть речь шла о создании новой псевдо-церкви, которая заменила бы собой Церковь Христову и стала влиятельной международной силой для духовного овладения миром.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Архиепископ Серафим (Соболев)


Архиепископ Серафим (Соболев), причисленный к лику святых в феврале 2016 г., заявил тогда: «…Православные экуменисты во главу угла ставят единство церкви или единую церковь. Но в понятие «единая» они вкладывают свой неправильный, извращенный смысл, ибо под этой единой церковью они разумеют не только всех православных, но и всех инославных христиан, т. е. еретиков. Эта экуменическая точка зрения совершенно расходится с православным взглядом, который под единой церковью всегда разумеет одних только истинно-верующих православных людей. Наша Церковь никогда не считала еретиков входящими в её состав, в состав самого Тела Христова. Да и как возможно данную экуменическую точку зрения считать православною, когда Вселенские Соборы всегда предавали еретиков анафеме, т. е. отлучению от Церкви? Очевидно, экуменисты в своём учении о Церкви не признают над собою авторитета Вселенских Соборов. Но это равносильно отрицанию авторитета всей Православной Церкви и признанию, в данном случае, единственным критерием истины своего собственного разума при отрицании православной веры в Церковь» [170].

Ясная и чёткая оценка происходящему объединительному процессу была дана и в докладе протоиерея Григория Разумовского. Подчеркнув, что «экуменическая церковь хочет стать ни более, ни менее как общественным органом, параллельным ООН», он заявил: «Намереваясь устроить экуменическую церковь, мы вправе спросить себя: какие плоды она даст и какие признаки готовности их… Скажем прямо, экуменическая церковь может быть корпоративно единой и по внешнему устроению — вселенской, но Святой и Апостольской она не будет. Нам не по пути с такой церковью»[171]. В соответствии с этим в докладе был сделан вывод, что Русская православная церковь не может согласиться на участие в экуменическом движении в той его установке, какая имеет место после 1937 года и теперь, так как убеждается: «1) в коренном противоречии экуменических доводов учению Православной церкви в деле понимания высших целей Христианской церкви; 2) в необеспеченности дела (догматического и вероучительного) соединения церквей путём и средствами движения; 3) в близком сродстве экуменической деятельности с другими современными нам не-церковными, политическими, иногда — тайными международными движениями. Наша Церковь не хочет, не может и не должна быть под влиянием не-церковных организаций. Мы будем оберегать свою духовную свободу как неоценимое сокровище»[172]. Эти положения и легли в основу резолюции «Экуменическое движение и Православная церковь», изложившей мнение всех присутствовавших на Соборе поместных церквей.

Однако со временем под давлением политических обстоятельств позиция православных поместных церквей изменилась. В 1954 году Константинопольский патриарх Афинагор, известный своими проэкуменическими взглядами, издал энциклику, которая призывала глав всех поместных православных церквей присоединиться к ВСЦ для решения «глобальных проблем современности», и уже в 1955 году Константинопольская патриархия посылает своих представителей в Женеву. В 1959 году Центральный комитет ВСЦ организует на Родосе встречу с представителями всех православных церквей, а с 1961 года православные экуменисты созывают ряд конференций в целях реализации экуменических идей (см. ниже).

Надо отметить, что экуменическое движение получило мощную поддержку со стороны американского руководства, рассматривавшего в качестве стимула для его укрепления борьбу против «безбожного коммунизма». Противоборство двух систем представлялось Трумэном исключительно в свете религиозного противостояния — крестового похода против «мирового зла». В 1951 году в своём обращении к членам Паломничества американских церковников президент призвал к всеобщему религиозному сплочению: «В этот кризисный момент человеческой истории все, кто исповедует веру в Бога, должны объединиться, прося Его о помощи и Его руководстве. Нужно отложить различия между нами и быть сейчас вместе, потому что никогда ещё не были различия между нами столь второстепенны и незначительны, как перед лицом той угрозы, с которой мы сегодня столкнулись… Беда нависла над всеми церквями и всеми вероисповеданиями. На кону само будущее Слова Божия… Несмотря на преграды, разделяющие разные церкви, на более глубоком уровне существует братское единство. Мы должны дальше пытаться выявить эти связующие нити и направить церкви вместе в более тесном единении в крестовый поход во имя мира»[173].

В США опыт такого экуменического сотрудничества стал воплощать «межхристианский» Национальный совет церквей США (НЦС США), созданный в 1950 году и объединивший более 100 тысяч конгрегаций и общин протестантов, англикан, евангелических христиан (баптистов), афроамериканских деноминаций, православных и других, к которым принадлежит более 45 миллионов человек. Представители НЦС ежегодно собираются на Генеральную ассамблею, а руководство его осуществляется Правлением НЦС.

Глава 7. Планы разложения католицизма: от «Высокой венты» к «мафии Рамполлы»

В силу консервативной позиции Пия XII Католическая церковь воспринималась верующими как оплот традиционной духовности. Некоторые прелаты из окружения понтифика даже утверждали, что Пий XII вынашивал идею заставить кардиналов провозгласить его святым ещё при жизни. А кардинал Спеллман в 1950 году заметил, что если обращение в католичество будет и дальше происходить такими темпами, то через столетие США будут католической страной.

Однако единой и монолитной Католическая церковь была только внешне. В условиях острейшего периода «холодной войны» она должна была обеспечить сплочённость западного сообщества перед лицом внешнего противника, что исключало какие-либо открытые дискуссии о нововведениях. Подспудно же внутри неё уже шла подготовка модернистско-либерального переворота[174]. Как указывал друг папы Павла VI французский писатель Жан Гитто, «новые формы духовности, миссии, катехизации, литургического языка, библейских исследований и экуменизма были предложены задолго до (II Ватиканского. — О.Ч.) собора. Новый дух в Церкви родился очень задолго до этого»[175]. Но и модернистские идеи были лишь видимым уровнем тех разрушительных антихристианских планов, которые давно разрабатывались в недрах оккультно-гностических сект и орденов, работающих, в конечном счёте, в интересах иудаизма.

Гностицизм, представляющий собой пантеистическое учение о тайном божественном знании — гносисе и о власти обладающих им избранных — «посвящённых», пройдя разные стадии, в XVIII веке стал действовать под видом масонства. Как указывалось в одном из итальянских масонских документов, «…прямая цель франкмасонства — привести своих членов к гносису». Поставив целью упразднить и заменить собой христианство, масонство взяло на вооружение крайне гибкие методы, соответствующие известной формуле 33-го градуса шотландского обряда «порядок через хаос» (ordo ab chao). Значение её выразил один из посвящённых Уго дэль Порсиати: «Девиз «порядок через хаос» представляет синтез масонской доктрины и её главную тайну. Она означает, что Великое Делание может происходить через состояние разложения и растворения, и учит, что к новому порядку можно прийти только через искусно организованный беспорядок»[176].

Главным инструментом организации беспорядка и хаоса в мировоззрении стал принцип «терпимости», направленный на размывание, растворение христианства в других религиях, которые нужны были только для подрыва веры в Бога Творца и в воплощение Бога Слова, а в дальнейшем подлежат упразднению. Как указывалось в масонской Новой книге конституций 1723 года великой Ложи Англии, «в старые времена масоны поневоле держались в каждой стране её местной религии, какова бы она ни была, но в наше время человек свободно выбирает себе веру, и лишь одна религия обязательна для всех, это — та всеобщая, всех людей объединяющая религия, которая состоит в обязанности каждого из нас быть добрым и верным долгу, быть человеком чести и совести, каким бы именем ни называлось наше вероисповедание и какие бы догматы ни отличали нас от других людей». В редакции Конституции 1815 года говорилось уже откровенней: «Та или иная религия и способ поклонения божеству не может быть поводом к исключению кого бы то ни было из Общества франкмасонов, лишь бы он веровал в славного Архитектора неба и Земли и практиковал священные обязанности морали»[177], а в последующем в масонских статутах утверждалась необходимость признания «абсолютной свободы совести».

Естественно, папство видело в масонстве главную опасность, и для противостояния ей ещё в 1738 году была выпущена булла In eminenti apostolatus specula, которая под страхом отлучения запрещала католикам вступать в масонские братства. Два года спустя в папских владениях за членство в масонской ложе была предусмотрена смертная казнь. В 1751 году масонство вновь было осуждено. Однако папские буллы оказались совершенно неэффективными, и наиболее быстро в последующие десятилетия масонство распространялось именно в тех странах, которые входили в сферу влияния Рима, а некоторые католические монархи, как, например, австрийский император Франц, брали его под своё покровительство. В ложи входили и священники, и монахи. Так, по данным Бернара Файя, приведённым в его работе «Франкмасонство и интеллектуальная революция XVIII века», во Франции в 1789 году 27 лож находились под руководством представителей священства[178]. Это продолжалось вплоть до Французской революции, вскрывшей антихристианские и антимонархические планы «вольных каменщиков».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Аббат Баррюэль и обложка его книги


Понимание масонства как заговора впервые было принято в 1790 году после того, как аббат Саламон доставил госсекретарю Ватикана копию Красной ложи. В том же 1790 году в Риме был опубликован Компендиум Джузеппе Бальзамо, в котором масонство представляется как великий заговорщик против Бурбонов и Церкви. Затем публикуют свои книги Ле Франк (1791) и иезуит Пьер де Клоривьер (1735–1820), описавший революционные события сквозь призму апокалипсиса в эсхатологическом духе[179]. Наиболее серьёзное исследование было проведено членом ордена иезуитов аббатом Баррюэлем в его книге «Мемуары к истории якобинства»[180]°, документы которого невозможно было оспорить, поэтому он был просто замолчан.

После французских событий масонство стало рассматриваться как основной источник революционных потрясений и было осуждено в папском эдикте 1814 года, а затем в документе 1821 года Ecclesiam а Jesu Christo, в котором самыми важными были следующие пункты:

1. масонство рассматривалось как секта;

2. данные общества осуждались за их заговорщическую деятельность;

3. акцент делался на тайном характере обществ, облегчавшем их подрывную деятельность (тайна сохранялась и внутри — для посвящённых и в отношении не членов обществ);

4. тайные общества и связанные с ними события были вписаны в широкий инфернальный пласт, который покрывал всю историю человечества и оценивались как ведущая сила глобальной стратегии борьбы против христианства и Церкви, то есть приравнивались к сатанизму[181].

Это понимание масонства как тайного инструмента дьявола в его борьбе против сил добра воспроизводилось и в последующих папских осуждениях этого явления вплоть до Льва XIII (1878–1903).

После объявления масонства злом оно стало привлекать наиболее воинствующую часть либералов, всё более радикализуясь, так что в начале XIX веке масонство во Франции, Баварии, Испании и Австрии превратилось в настоящий центр сопротивления политическим режимам, сыграв заметную роль в развитии движений, приведших к революционным событиям 1830–1831 и 1848 годов в Европе. Масонство поставило перед собой цель низложить Церковь и полностью уничтожить христианскую религию.

В Италии масонство действовало под видом общества карбонариев, которое отличалось наибольшей закрытостью и агрессивностью. Известный французский революционер-социалист Луи Блан называл его «боевым отрядом франк-масонства».

Внутри общества существовала строгая иерархия. Структура его включала «дочерние венты», «материнские венты», находившиеся в самых крупных городах Италии, и «Высокую венту» — высшую масонскую группу, предназначенную вести борьбу с папой. Именно она и разработала план, направленный не на внешний удар по Церкви, а на проникновения вовнутрь и разложение изнутри. Речь идёт о самоуничтожении Церкви посредством высших её иерархов. Механизм этот был изложен в секретной переписке руководителей «Высокой венты» 1820–1846 годов. Эти документы попали в руки папского правительства и были опубликованы по просьбе понтификов историком Ж. Кретино-Жюли в его книге «Римская церковь перед лицом Революции». Вот их ключевые положения:

«Папа, каким бы он ни был, никогда не придёт в тайные общества; им самим следует сделать первый шаг к Церкви, дабы подчинить себе и её, и папу… Мы не рассчитываем привлечь пап к нашему делу, обратить их в наши принципы, сделать их проповедниками наших идей… Мы должны просить, мы должны искать, мы должны ждать, подобно евреям в ожидании Мессии, нужного нам папу... Это вернее приведёт нас к захвату Церкви, чем памфлеты наших французских братьев и даже золото Англии. Хотите знать, почему?… Мы будем иметь мизинец вовлечённого в заговор наследника святого Петра, и этот мизинец будет стоить в нашем крестовом походе дороже всех Урбанов II и всех святых Бернардов христианства».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Элифас Леви


«Чтобы получить папу требуемых качеств, нам нужно подготовить для него — для этого папы — поколение, достойное царства, о котором мы мечтаем. Оставьте в стороне стариков и людей зрелого возраста; обратитесь к молодёжи и, насколько это возможно, к детям… Среди них вам нетрудно будет создать себе репутацию добрых католиков и патриотов. Эта репутация откроет молодым священникам и монахам доступ к нашим доктринам. Через несколько лет это молодое духовенство в силу вещей возьмёт в свои руки все функции: оно будет руководить, управлять, судить, войдёт в состав советников Суверена и будет призвано избрать нового понтифика, который, подобно большинству его современников, обязательно будет в той или иной степени привержен… общечеловеческим принципам, распространение которых мы сейчас начинаем…

Если вы хотите осуществить в Италии революцию, ищите папу, портрет которого мы представили выше. Если вы хотите установить царство избранных на троне Вавилонской блудницы, то пусть к вам присоединится духовенство, убеждённое, что идёт под знаменем апостольских ключей... закиньте ваши сети по примеру Симона. Закиньте их… в ризницы, семинарии и монастыри, и если вы наберётесь терпения, то мы обещаем вам улов более чудесный, чем улов Симона… Вы будете проповедовать революцию в тиаре и сутане, с крестом и хоругвью в руках, и достаточно будет малейшего толчка, чтобы эта революция зажгла огонь в четырёх оконечностях мира».

«На наши плечи возложена трудная задача… Мы должны подвергнуть Церковь аморальному воспитанию и с помощью малых, точно отмеренных, хотя и весьма неопределённых пока средств добиться того, чтобы папа привёл нас к торжеству революционной идеи. Сейчас мы лишь робко приступаем к осуществлению этого плана, за которым мне всегда виделся сверхчеловеческий расчёт…»[182]

Планировалось, что проникновение оккультных сил будет длиться столько, сколько понадобится, чтобы создать новую католическую церковь по масонскому образцу, которая станет основой для универсальной антицеркви.

Что будет представлять собой эта антицерковь, описал январе 1862 году известный французский масон, оккультист Элифас Леви в статье, опубликованной в журнале Initiation et Science № 58 за июль-сентябрь 1863 года: «Придёт день, когда папа, вдохновлённый Святым Духом, заявит, что все отлучения сняты, что все анафемы отменены, когда все христиане объединятся в лоне Церкви, когда иудеи и мусульмане будут благословлены и призваны вернуться в неё…, она позволит всем сектам постепенно сблизиться с ней и объединит всё человечество в едином общении через свою любовь и молитвы. Тогда протестантов больше не будет. Против кого будут они протестовать? Суверенный понтифик станет отныне действительно царём религиозного мира, и он будет делать всё, что пожелает, с любым народом на Земле»[183].

О том же мечтала и Алиса Бейли, последовательница Е.П. Блаватской и основательница теософской структуры «Люцис Траст», уже в 1919 году предсказывавшая появление «универсальной церкви», чьи «определённые контуры появятся к концу века» и которая сохранит «внешнюю видимость в целях обладания многочисленными ресурсами, которым обычно пользуется священство». Она также уточняет: «Между единственной Универсальной церковью, Священной Ложей всех масонов и более узким кругом эзотерических обществ не будет расхождений». Так «созреют цели и дело Объединённых Наций, и новая Церковь Божья, вышедшая из всех религий и из всех духовных групп, положит конец большой ереси разделённости»[184].

Те малые средства, с помощью которых необходимо достичь поставленных целей, были описаны в книге итальянского писателя-модерниста Антонио Фогаццаро «Святой», вышедшей в 1906 г. Вначале необходимо было внедрить в семинарии своих агентов, которые параллельно распространяли бы среди мирян атеистическую идеологию в целях извращения с помощью законов всего того, что можно извратить. Затем, благодаря этому проникновению, должно сформироваться католическое франкмасонство, которое потребует реформы в церкви под лозунгами: «она должна стать более гуманистичной!» Реформы должны осуществляться без восстания, самой легитимной властью в сферах религиозного образования, культа, церковной дисциплины и высшего церковного руководства. Для этого надо создать такое мнение, которое заставит легитимную власть действовать в соответствии с данными желаниями. Наконец, люди, выбранные и подготовленные для этой миссии, станут членами коллегии кардиналов, ответственных за избрание понтифика, и им останется только выбрать одного из них римским папой, который и будет ставленником тех сил, которые работают над созданием всемирной антицеркви.

Главным инструментом разложения католицизма новым папой должен был стать собор, и ещё в конце XIX века отлучённый от церкви бывший священник, теософ Поль Рока (1830–1893) заявил: «Папство падёт, оно умрёт под священным ножом, выкованным отцами последнего собора», «у вас должна быть новая догма, новая религия, новый министр и новые обряды, которые очень напоминают обряды падшей церкви. Очень скоро Божественная литургия, церемонии, обряды и установления Римско-католической церкви изменятся в ходе экуменического собора»[185]. Этого события ожидал и известный антропософ Рудольф Штайнер, написавший в 1910 году: «Мы нуждаемся в соборе и в папе, который его созовёт»[186].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Рамполла


Начало масонского проникновения на уровень высших иерархов церкви связано с деятельностью кардинала Мариано Рамполлы дель Тиндаро (1843–1913), сформировавшего в первые годы XX века вокруг себя группу модернистов, которые стали готовить фундаментальные перемены внутри Церкви. Рамполла, происходивший из сицилийской дворянский семьи, стал госсекретарём при папе Льве XIII (1878–1903), с именем которого связана политика примирения Церкви с современной культурой и сближение её с либеральным правительством. Оставаясь традиционалистом, Лев XIII вместе с тем поощрял «осовременивание» христианства.

После смерти Льва XIII на конклаве 1903 года Рамполла должен был быть избран папой, но этому помешало вето, наложенное австрийским императором Францем-Иосифом, обладавшим такой привилегией. Связано это было, как предполагают, с тем, что до императора дошла информация о принадлежности кардинала к франкмасонству. Действительно, Рамполла входил в Швейцарскую ложу в Цюрихе, принадлежавшую одному из самых опасных оккультных орденов — розенкрейцерскому ордену Храма Востока (О.Т.О.), членом которого был известный сатанист Алистер Кроули, возглавлявший его британское отделение[187]. Информацию эту императору сообщил Эрнст Жуэн, последовательный борец с франкмасонством, основавший Международный журнал тайных обществ. Имя кардинала Рамполлы присутствует в Манифесте О.Т.О. 1912 г., опубликованном в масонской газете The Oriflamme. Бумаги, доказывавшие принадлежность Рамполлы к ордену, по свидетельству кардинала Мэрри дель Валя, госсекретаря при Пие X, были найдены после его смерти и предъявлены папе Пию X, который сказал: «Несчастный! Сожгите!» [188].

О.Т.О. уже тогда представлял собой влиятельную тайную организацию, имевшую целую сеть филиалов во многих странах мира и объединявшую посвящённых в «высшие знания», которые разрабатывались в таких оккультных лабораториях, как Гностическая католическая церковь, Орден рыцарей Святого Духа, Орден иллюминатов, Орден Храма, Орден рыцарей Святого Иоанна, Орден мальтийских рыцарей (его не надо путать с Суверенным Мальтийским орденом. — О.Ч.), Орден мартинистов, Герметическое братство света и других. Власть в ордене концентрировалась в руках его Высшего Главы — Outer head of the order (O.H.O.), чьё имя никому не раскрывалось, за исключением его непосредственных представителей. Орден имел несколько ступеней посвящения; на 11 ступени практиковалась содомия. Официальным девизом ордена был и остаётся «Бог — это человек». Членами ордена, в частности, были Ф. Ницше, Р. Вагнер, король Людовик Баварский. О.Т.О. был также связан с орденом Серебряная звезда и с английским орденом Золотая Заря, представлявшими собой высшее масонство[189]. Поддерживал он тесные связи и с влиятельнейшей ветвью масонства — люциферианским орденом Древнего и принятого шотландского обряда (ДПШУ), реформированным на базе Чарльстонской ложи известным американским масоном, «догматическим главой всемирного масонства» Альбертом Пайком — командором Верховного Совета 33-го и последнего градуса ДПШУ южной юрисдикции США.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Эмблема ордена Храма Востока


А. Пайк стал особенно известен в связи с изложением программы действий масонства, описанной им в письме от 15 августа 1871 года открытому врагу католицизма, карбонарию, мастеру Великого Востока Италии Джузеппе Мадзини, с которым он находился в контакте и взаимодействии. В соответствии с этой программой для полной победы масонства необходимо организовать три мировые войны. Результаты последней Пайк описывает следующим образом: «Мы запустим нигилистов и атеистов и спровоцируем потрясающий социальный катаклизм, который во всём своём ужасе ясно покажет народам последствия абсолютного атеизма — причины одичания и кровавых переворотов. Тогда все граждане, вынужденные защищаться от всемирного революционного меньшинства, истребят разрушителей цивилизации, и разочарованные в христианстве массы, чьё деистическое сознание отныне будет лишено компаса, в поисках идеологии, не зная, к кому обратить своё восхищение, получат истинный свет благодаря всеобщему проявлению чистой доктрины Люцифера, наконец раскрытой всеобщему взору, проявлению, которое последует за уничтожением христианства и атеизма, подчинённых и разрушенных одновременно»[190].

Через Рамполлу О.Т.О. получил возможность незаметно продвигать свои идеи и формировать политику Ватикана, став, таким образом, одним из наиболее эффективных агентов, созданных масонством для разложения Католической церкви. С помощью Рамполлы, в частности, британские англикане уже в 1896 году попытались добиться от папы Льва XIII признания их «церкви», но эта попытка тогда не удалась. Действуя в духе указаний «Высокой венты» и используя тактику «малых, хорошо отмеренных средств», кардинал сеял семена, которые дадут всходы через полвека. Как указывают исследователи, Рамполла основал внутри Ватикана тайную люциферианскую ложу «Святого Иоанна Крестителя» или «Святого Иоанна Иерусалимского», которая утвердилась уже в период Пия XII[191].

Так что, хотя первая попытка масонства привести к власти «своего» папу была сорвана, основы были заложены. Незаметно и постепенно внедряя прогрессистские идеи в среду молодого поколения, Рамполла формировал группу из своих последователей (как её называли позже, «мафию Рамполлы»), которая переросла в итоге в «лобби Монтини». К этой группе, в частности, принадлежали его личный секретарь в Мадридской нунциатуре Джакомо Делла Кьеза (будущий папа Бенедикт XV), его сотрудник в Риме Пьетро Гаспарри, ставший госсекретарем при Бенедикте XV, Пие X и Пие XI и подписавший Латеранские соглашения с Муссолини; его близкий друг епископ Бергамский Радини-Тедески. Он оказал влияние и на Эудженио Пачелли (папа Пий XII), который тоже был его личным секретарём, и на личного секретаря Радини-Тедески Анджелло Джузеппе Ронкалли (будущий папа Иоанн XXIII). В круг близких ему людей входил и отец Джованни Батисты Монтини, будущего папы Павла VI, журналист Джорджио Монтини, предложивший Рамполле идею создания политической партии, которая станет опорой Церкви. Всех этих деятелей объединяло одинаковое представление о новом образе Католической церкви. Но наиболее важными фигурами являлись Пачелли и Монтини, чьи семьи давно были связаны с делами Ватикана и которых изначально готовили на роль папы.

Глава 8. «Нам нужно подготовить… для этого папы — поколение, достойное царства, о котором мы мечтаем»

Биографии Пачелли и Монтини похожи, поскольку их родители, чьи жизнь и карьера были связаны с делами Ватикана, воспитывали их в духе подготовки к тому, чтобы они стали папами.

Дед Пачелли, Маркантонио (1804–1902), крупный специалист в области канонического права, сделал карьеру на службе в Св. Престоле, став доверенным лицом и юридическим советником папы Григория XVI и его преемника Пия IX, при котором он стал замминистра внутренних дел. Его брат, банкир Эрнесто Пачелли из банка Ротшильда, также оказал большую услугу Папскому государству, обеспечив ему крупный кредит Ротшильдов в один из сложных периодов его существования. Позже Эрнесто основал в Риме первые агентства Римского банка, а Маркантонио присоединился к учредителям ватиканской газеты l’Osservatore Romano. Его сын Филиппо Пачелли (1837–1916), отец Эудженио, также работал при Св. Престоле деканом Коллегии адвокатов. Так Пачелли стали «ватиканской семьёй», и эту традицию сохранил папа Лев XIII, поставив молодого Эудженио под опеку кардинала Рамполлы, чтобы сделать из него хорошего дипломата. Интересно, что учился Пачелли в семинарии «Альма Капраника»[192], которая была известна в Италии как «штаб» теологического радикализма, называемого модернизмом[193].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Эудженио Пачелли в молодости


Однако известными фигурами были также брат и кузен Эудженио, сыгравшие ключевую роль в экономике Св. Престола до появления Бернардино Ногары. Как мы уже писали, до Латеранских соглашений главным банком, с которым был связан Св. Престол, был Банк Рима, в котором он владел четвертью акций. А президентом его вплоть до 1916 года был кузен будущего папы Пия XII Эрнесто Пачелли, много сделавший для установления официальных контактов между Св. Престолом и итальянским правительством, являясь советником папы Льва XIII по финансовым вопросам. Эрнесто также старался обеспечить и успешную карьеру Эудженио, который уже в 35 лет стал заместителем госсекретаря в Св. Престоле, через 9 лет — апостольским нунцием в Германии, а в 54 года — госсекретарём Ватикана. Что же касается брата будущего папы, Франческо Пачелли, то он участвовал в тайных переговорах с правительством Муссолини, в ходе которых обсуждались основные положения конкордата[194].

К Св. Престолу была близка и семья Джованни Монтини, но другим образом. Джованни родился в 1897 году на севере Италии, в Ломбардии, в городе Брешиа. Его мать Юдифь Альгиши принадлежала к местному среднему дворянству, а отец Джорджио Монтини был успешным журналистом и уже в 25 лет встал во главе католического еженедельника II Cittadino. Оба родителя были страстно увлечены политикой, причём разделяли левые взгляды, и дом их был местом сбора наиболее известных представителей левого католического «рисорджименто» в Италии. В 1882 году, когда папа Лев XIII издал свою известную энциклику Rerum Novarum, положившую начало социальному католицизму, Брешиа стала чуть ли не первым итальянским городом, живо на неё откликнувшимся, и одной из ключевых фигур тут был Д. Монтини. В 1914 году католики Брешии добились победы на муниципальных выборах, и Д. Монтини был избран главой муниципального совета. Он полностью погрузился в политику и, став членом созданной сицилийским священником Стурцо Итальянской народной партии, добивается избрания в депутаты Парламента.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Джованни Монтини в молодости


Джованни Монтини до 14 лет обучался в иезуитском колледже, а затем, из-за слабого здоровья, перешёл на домашнее обучение под опекой священников Конфедерации ораторианцев, которые отличались всегда передовыми взглядами. Они оказали настолько важное влияние на Монтини, что даже когда он попал на службу при Св. Престоле, его духовником был ораторианец.

В 1921 году Монтини поступил в Папскую церковную академию для изучения дипломатии, а его протеже стал человек из группы Рамполлы кардинал Пьетро Гаспар-ри. Здесь же Монтини подружился с внучатым племянником кардинала Рамполлы Мариано Рамполлой. В 1922 году папой становится Пий XI — друг Джорджио Монтини, а госсекретарём — кардинал Гаспарри, после чего пост в Ватикане («пусть даже последний», как выразился папа) младшему Монтини был обеспечен. Его посылают в Польшу в качестве атташе нунциатуры, где он пробыл недолго, а по возвращении в Рим продолжил обучение, получив три докторские степени[195].

Надо отметить, что те тезисы, которые так глубоко изменили Католическую церковь в 60-е годы, становятся популярны уже в начале XX века. Постепенно во Франции, Англии, Италии и Бельгии в семинариях, в литературе и в религиозных журналах начинает складываться новое отношение к религии, исходившее из того, что вера имеет своё происхождение не в средневековом учении Фомы Аквинского, а в личном опыте. Движение это не имело какой-либо определённой программы, но, распространяясь, незаметно открывало двери модернизму. На одном из собраний его сторонников было заявлено, что «Христос готовит огромную религиозную трансформацию через пророков и святых».

Однако стоявший тогда у власти папа-традиционалист Пий X (1903–1914) строго осудил эти идеи, а в 1917 году опубликовал новый Кодекс канонического права, который более чётко определил отношение к франкмасонству. В нём говорилось следующее: поскольку масонство является сектой, враждебной по отношению к Церкви, его членов нельзя хоронить с соблюдением религиозных обрядов; всё, что может послужить масонству, должно быть запрещено; всякий христианин, ставший франкмасоном, автоматически отлучается от Церкви (канон 2335), тем более если это церковнослужитель или монах (канон 2336)[196].

В итоге модернистам пришлось ждать ещё несколько лет, чтобы получить возможность открыто распространять свои взгляды. Благоприятные условия для этого сложились после Первой мировой войны, при понтификате Пия XI (1922–1939), который, хотя и не входил в тайный внутренний круг Ватикана, не был для него и чужим, так как формирование его произошло под руководством Радини-Тедески, а рядом находился кардинал Гаспарри.

Интересно, что уже в мае 1923 года на тайной консистории (собрании), созванной Пием XI для обсуждения возможного созыва собора, кардинал Бийо доложил о «существовании глубоких расхождений внутри епископата», которые «рискуют вызвать дискуссии, которые будут длиться бесконечно». Кардинал Боджиани отметил, что значительная часть священников и епископов были пропитаны модернистскими идеями. И кардинал Бийо вновь выразил свои опасения, что собором станут манипулировать «худшие враги Церкви, модернисты, которые, как указывают на это некоторые признаки, уже готовятся произвести революцию в Церкви, новый 1789 год, объект их мечтаний и надежд… И мы вновь увидим те же грустные дни конца понтификата Льва XIII и начала понтификата Пия X; мы увидим даже худшее, и это будет уничтожение счастливых плодов энциклики Пассенди (осудившей модернизм. — О.Ч.), которая их заставила замолчать»[197]. В итоге папа отказался от созыва собора.

В 20-е годы мы видим первые признаки новых тенденций в отношении к масонству, проявившиеся в попытках его реабилитации. Связано это было с деятельностью немецкого иезуита Р.П. Грубера, вступившего в контакт с высокопоставленными членами масонства Нью-Йорка и Вены для обсуждения возможного примирения или модуса вивенди, то есть временного соглашения, которое положило бы конец противостоянию, длящемуся с 1738 года. Контакты эти были тайными и практически неизвестными публике. Явными они стали только в 1937 году, когда франкмасон высокого градуса Альберт Лянтуан опубликовал книгу «Письма Суверенному Понтифику)», вызвавшую ожесточённую полемику. В ней было изложено предложение примириться перед лицом общего врага — коммунизма, поскольку масонство не являлось изначально ни революционным, ни антирелигиозным, а антирелигиозный характер ему придала Церковь своим враждебным отношением, превратив в своего противника — тезис, который станет ключевым в аргументации масонов [198].

Примирение это осуществлялось и на практике, но только скрытно. Так, когда в 1938 году архиепископ Парижа монсеньор Боссар передал папе Пию XI досье на французских прелатов, составленное в результате тщательного расследования, оказалось, что 17 кардиналов, архиепископов и епископов состояли в масонских ложах. И, скорее всего, их было больше — такое подозрение возникло в силу того, что один из участников расследования был убит. Однако понтифик ничего не предпринял против «братьев», поскольку одним из них оказался кардинал Гаспарри. Тогда же специальное расследование провели и французские спецслужбы, которые, по дошедшей информации, обнаружили 33 епископа-масона[199].

В те же 20-е годы были предприняты первые экуменические шаги, которые стали началом процесса, который позже назовут «межрелигиозным диалогом». В 1924–1925 годах кардинал Мерсье, архиепископ Малинск-Брюссельский организовал т. н. «Малинские встречи», в ходе которых представители Лувенского университета обсуждали вместе с прибывшим из Англии лордом Галифаксом возможность сближения между англиканами и католиками. И вот тогда-то, по поручению Мерсье, уже упоминавшийся нами Ламбер Бодуэн, аббат монастыря в Амэ-сюр-Мёз (будущий Шеветоньский монастырь), даже написал резолюцию к готовящейся англикано-католической конференции, в которой шла речь об «объединении без поглощения» с англиканами: предлагалось создать особый «англиканский патриархат», в котором сохранялись бы все обряды и традиции англиканства[200].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Тейяр де Шарден


Этот текст вызвал большие протесты со стороны английских католиков, посчитавших его за предательство, и Малинские встречи не имели продолжения.

Однако благодаря своим контактам с англиканами и православными община Амэ-Шеветонь приобрела большую известность, внеся важный вклад в изменение отношения римо-католиков к экуменизму, который на II Ватиканском соборе будет признан официальной доктриной.

Главные же изменения происходили в интеллектуальной жизни католиков Франции. Не случайно именно здесь в эти годы французский иезуит Тейяр де Шарден сформулировал свою теорию ноосферы, переосмыслив томизм в понятиях теории эволюции и создав в итоге пантеистическую систему, которая, хотя и не была принята руководством Ватикана, но не была им и осуждена. Однако концепция де Шардена оставалась тогда известной лишь узкому кругу интеллектуалов и предпринимателей. А вот идеи другого француза получили большую популярность, и в первую очередь — в церковном руководстве.

Речь идёт о «предтече перемен», Жаке Маритене (1882–1973), профессоре философии Католического института, пытавшемся интегрировать философию Фомы Аквинского с современной философской мыслью. В 1926 году состоялась встреча Маритена с Пием XI и кардиналом Гаспарри, после которой ему было поручено собрать написанные им произведения в один труд, опубликованный в итоге в 1936 году на французском языке под названием «Интегральный гуманизм». Он произвёл настолько сильное впечатление на прогрессистов в церковном руководстве, что Джованни Монтини, работавший с 1937 года секретарём Госсекретариата Ватикана, сразу перевёл его на итальянский язык, сопроводив восторженным предисловием.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Жак Маритен


Основной тезис Маритена заключался в необходимости изменения экклезиологии, то есть понимания сущности и миссии Церкви. Его идея «интегрального гуманизма» исходит из того, что самые разные религии соединяются на пути к единому человеческому идеалу, всемирной цивилизации, в которой все люди будут примирены в справедливости, любви и братстве. «Интегральный гуманизм» понимается как всеобщее братство между людьми доброй воли, к какой бы религии они ни принадлежали и независимо от того, верующие они или нет. Это те рамки, в которых должна действовать церковь, не навязывая и не требуя ни от кого признания её как единственной истинной церкви. Христианство мыслится как религия демократии, и Маритен признаётся, что, говоря о «новом христианстве», он мог бы говорить в том же смысле и о новой демократии, так как это слово «означает не что иное, как мирское название христианского идеала»[201].

Фактически это было воспроизводение франкмасонской идеи «всемирного братства», но отличие учения Маритена заключалось в той роли, которую он отводил Церкви. Как объяснял суть его идеи теолог Морис Карон, «в этом всеобщем братстве Церковь должна быть вдохновительницей и старшей сестрой, и если она хочет завоевать симпатии юных братьев, она не должна проявлять ни непримиримости, ни авторитаризма, а должна учиться делать религию приемлемой. Церковь должна быть скорее практической, чем догматической»[202]. Наряду с Жюлем Исааком Жак Маритен был также активным инициатом иудейско-католического «диалога», который стал завязываться после Второй мировой войны.

Так было заложено католическое обоснование «межрелигиозного диалога» и «экуменизма», которое было воспринято особенно позитивно Джованни Монтини, пронёсшим через всю жизнь восторженное отношение к Маритену. Как писал о Мартини иезуит Малачи Мартин (см. о нём ниже), когда тот станет папой, «интегральный гуманизм» Маритена будет пронизывать всю его политику[203].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Жак Маритен и папа Павел VI


Идеи Маритена стали широко распространяться при понтификате Пия XII (1939–1958). И показательно, что уже первая энциклика папы Summa Pontificus делала акцент на общечеловеческой солидарности как основе управления и, хотя она сохраняла традиционалистскую фразеологию, в ней содержалась неявная ссылка на тезис Маритена о будущем согласии между мировыми религиями.

Именно в этот период во исполнение замысла философа иезуиты организовали в Григорианском университете лекции горячего сторонника глобальной церкви священника Шарля Буйе, который преподавал там 36 лет и, как считается, приобщил к экуменизму около 5 тысяч будущих священников. Этот экуменический тезис о церкви стал обсуждаться и в ходе симпозиумов. Первым таким событием стало проведённое в Риме под покровительством Св. Престола собрание «Любовь и Милость», призвавшее положить конец «бесполезной полемике», заменив её любовью «к нашим братьям во Христе», и положившее начало обсуждению вопроса о том, испытывают ли католики и протестанты симпатию друг к другу.

Во время Второй мировой войны Маритен читал лекции в Канаде, затем переехал в США и преподавал там в Принстонском и Колумбийском университетах. После войны, вернувшись во Францию, он был назначен французским послом при Ватикане, где его тепло встретил понтифик и где он очень тесно общался с Монтини и его окружением, которые уже открыто распространяли прогрессистские идеи. Как пишет Марк Винклер, работавший тогда в Ватикане, «Маритен поглотил группу Монтини»[204]. В 1948 году он вернулся в США в качестве заслуженного профессора Принстонского университета.

Идеи Маритена Монтини стал ещё более активно распространять после того, как в 1954 году он был назначен архиепископом Милана и получил относительно большую свободу в своей деятельности. Понтифик отослал его в Милан, чтобы удалить из Госсекретариата, после того, как сотрудник французской разведки полковник Арно предоставил ему убедительные доказательства того, что Монтини участвовал в передаче советской разведке имён священников и епископов, в основном иезуитов, тайно засылаемых Пием XII в Советский Союз и социалистические страны для подпольной работы. Крайне тяжело пережив этот удар, Пий XII не только удалил Монтини, но больше никогда не предоставлял ему аудиенции и так и не назначил кардиналом, закрыв навсегда вопрос о преемстве. Миланская кафедра считалась крайне престижной, и, как пишет расследовавший этот вопрос аббат Луиджи Билля, данный выбор понтифика казался нелогичным, однако дело было в том, что, по признанию генерала французских спецслужб Леконта, с которым он беседовал, Монтини был послан в Милан не понтификом, а покровительствовавшим ему кардиналом Джузеппе Пиццардо[205].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Саул Дэвид Алинский


За 18 лет пребывания Монтини в Милане его взгляды стали настолько радикальны, что он вошёл в конфликт с другими членами Конференции епископов Италии. Тут он встречался не только с Маритеном, но и с англиканскими теологами, с анархистами, коммунистами, социалистами, представителями мафии и членами авангардистских литературно-художественных объединений. В один из своих визитов Маритен познакомил его со своим «дорогим и интимным другом», одним из «настоящих великих людей этого века», американским общественным деятелем Саулом Давидом Алинским, который консультировал понтифика по вопросам отношений церкви с местными коммунистическими профсоюзами. Алинского называли «апостолом перманентной революции», поскольку он был автором методик захвата власти через организацию масс и проведение различных общественных акций. Они были изложены в его книгах «Пробуждение для радикалов» и «Правила для радикалов: практический пример для реальных радикалов»[206]. Фактически речь идёт о «науке о революции», которой сегодня занимается созданный им в 1940 году Фонд промышленных зон (Industrial Areas Foundation), подготовку в филиалах которого прошли, в частности, такие деятели, как Хилари Клинтон и Барак Обама.

Родом из Чикаго, Алинский имел сторонников среди представителей американской католической иерархии и священства. Основными же источниками финансирования и поддержки Алинского были семья Рокфеллеров и созданная уже в 60-х годах Католическая конференция США. Вместе с тем он работал в тесном контакте с Коммунистической партией США вплоть до разрыва с ней после подписания советско-германского Договора о ненападении 1939 года. В его союзе с Монтини не было ничего странного. Как позже рассказывал сам Алинский, после встречи с Маритеном он стал понимать, каким образом революция может стать составной частью католической религии. Введя понятие «церковь нынешняя и завтрашняя», он указывал, что она должна быть свободна от догм: «Я презираю и боюсь догму. Никто не обладает правдой, и догма, какую бы форму она ни приняла, является конечным врагом человеческой свободы»[207].

Исследователь Фрэзер, автор работы «Жак Маритен и Саул Дэвид Алинский — отцы «христианской революции»» в связи с этим писал: «Сам Алинский является продуктом франкмасонского и марксистского революционного натурализма, который в обоих своих вариантах делает ставку на необходимость захвата и сохранения власти элитами… Алинский был безбожником, в глазах которого сама идея о какой-либо догме была проклятием… Не надо удивляться, что в его «социальной этике» нет места тому, что было бы «добром» или «злом» по существу… Его «церковь нынешняя и завтрашняя» была не более католической, чем протестантской, иудейской, мусульманской, буддистской или анимистической; это был всеохватный синкретизм, смешение всех верований, которые когда-либо существовали». Как подчёркивает Фрэзер, в случае с Алинским уникальным является не его «рецепт «Церкви» синкретической и всемирной, но тот факт, что он стал первым, чьи идеи были широко приняты внутри Католической церкви». И если бы Маритен и его последователь Павел VI не заложили основы для внутри-церковной революции, альянс и близость между Алинским и католицизмом были бы невозможны[208].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Карл Ранер


Среди других лидеров церковного обновления представителей «новой теологии», готовивших модернистский переворот, надо выделить французского теолога, будущего кардинала-дьякона с дьяконством Ива Конгара и двух иезуитов — француза Анри де Любака и немца Карла Ранера. Карл Ранер в своей борьбе против традиционного католицизма занимал особо радикальную позицию, ставя под сомнение основополагающие католические догмы. Это касалось не только учения о церковной иерархии, папском примате, священном характере епископской власти, о браке, гомосексуализме, человеческой свободе и других аспектах человеческой жизни, но и учения о божественной природе Христа, о Церкви, о семи таинствах, о существовании рая и ада, о первородном грехе. Он утверждал, что необходимо пересмотреть положение о трёх Ипостасях Бога как непонятное современному человеку и напоминающее мифы древних религий. Его позиция была не просто крайне субъективистской или релятивистской, она была откровенно еретической, однако Ранер, будучи профессором, долгие годы проработал в престижных университетах (в Инсбруке, Мюнхене, Мюнстере) и повлиял на сознание тысяч студентов, которые затем стали священниками, епископами и богословами.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Лоренц Йегер


Не таким известным, но не менее эффективным было то германское ядро теологов-экуменистов, которое сформировалось вокруг архиепископа Падербона Лоренца Йегера, известного своими пронацистскими высказываниями. По его инициативе с 1946 года в Германии стали проходить ежегодные встречи с протестантскими теологами для обсуждения вопроса о доктринальных различиях и единстве их учений. Ведущую роль здесь играл голландский профессор, священник Йоханнес Виллебрандс, который настолько был увлечён протестантизмом, что называл Лютера «доктором Церкви». Благодаря ему в 1952 году в Вармонде (Голландия) была создана Международная конференция по экуменическим вопросам (МКЭВ), которая была связана с многочисленными группами Una Sancta, состоявшими из мирян и теологов, поддерживавших протестантско-католический «диалог». Целью МКЭВ было следить за работой Всемирного совета церквей[209].

В послевоенные годы в Европе появляется целый ряд «очагов обновленчества», работавших над созданием «новой церкви».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Йоханнес Виллебрандс


Одним из главных среди них стал иезуитский центр Lumen Vitas («Свет Жизни»), созданный в 1946 году в Брюсселе на базе открытого ещё в 1935 году Катехизаторского центра, контролируемого орденом Лувенского университета. Центр основал международный журнал с одноимённым названием, издательство, высшую школу, специализированную библиотеку и международный институт, и сегодня играющие важную роль в богословском образовании. Центр предпринял невиданную ранее атаку на католическую веру, что не могло осуществляться без ведома Пия XII, поскольку, как и все понтифики, он был хорошо информирован о деятельности главных орденов. Тем более что его духовником был высокопоставленный член Ордена иезуитов, ректор Папского библейского института, профессор Папского Григорианского университета Августин Беа (1881–1968)[210]. Беа, крещёный еврей, был теологом модернистского направления, находившимся под сильным влиянием протестантских идей, но не только их. Позже он окажется в списке влиятельных масонов, который был составлен агентами контрразведки Ватикана (SD) в ходе расследования, осуществлённого по поручению папы Павла VI в 1971 году. Став Госсекретарём Ватикана он сыграет одну из ключевых ролей в подготовке Собора (см. ниже).


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Августин Беа


Как писал исследователь Ф. Клинтон по поводу Lumen Vitas, «это был абсолютно иезуитский институт, предназначенный для отказа от прежних идей и лишения религиозного образования его какого-либо традиционного содержания. Изначально Lumen Vitas очень хорошо финансировался и функционировал как международное движение. Трудно выразить в нескольких словах, в какую огромную организацию он превратился в 1956 году, то есть через 10 лет после своего основания. Когда созвали II Ватиканский собор, он действовал широкомасштабно, поскольку был подготовлен людьми, которые видели очень далеко и были очень настойчивы»[211].

В этих условиях оказалось возможным издание папской энциклики Mente Nostre, которая станет основой для переворота в семинарской системе образования и чьи идеи будут полностью отражены в документах грядущего собора. Суть новых методов Пий XII выразил так: «Искусство образования — это во многих отношениях искусство адаптации… к возрасту, темпераменту, характеру, потребностям… к времени и месту…к ритму всеобщего прогресса человечества». Одной из самых значимых энциклик тех лет стала также Humani Generis, посвящённая вопросу о происхождении человека, которая не вводила никаких запретов на теологические инициативы, но даже их поощряла.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Священник Аннибал Буньини


Дошла очередь и до литургии, которой была посвящена энциклика Mediator Dei 1947 года. В 1948 году после консультаций с профессорами Лувенского университета и группой парижских сторонников новой литургии понтифик создал в рамках Конгрегации дисциплины таинств Комиссию по литургической реформе, призванную подготовить изменение Божественной литургии. Секретарём Комиссии был назначен молодой священник Аннибал Буньини (член Великой ложи Италии с 1963 г.), который также станет ключевой фигурой постсоборной церкви — «архитектором новой мессы»[212]. Затем последовали международные конгрессы, посвящённые вопросам литургии, на которых под лозунгом «приближения службы к современному человеку» стали добиваться её сокращения. Наиболее продвинутыми были участники из Франции, Германии, Бельгии, Голландии и США, а самое активное участие принимал в них шеветонец Ламбер Бодуэн, стремящийся максимально приблизить католическую мессу к протестантскому образцу. По результатам работы Комиссии в 1955 году папа принял декрет Maxima Redemptione, который внёс изменения в пасхальную службу и разрешил различные варианты мессы, что стало фактически репетицией соборной реформы.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ламбер Бодуэн с протестантским пастором и И.Конгаром на Экуменических днях в 1952 г.


Другим центром модернизма стала новая ватиканская организация «Апостольство мирян» (полное название — Постоянный комитет по проведению международных конгрессов апостольства мирян), которая была задумана как центр по координации между церковной иерархией и мирянами по всему миру и ставшая своего рода «прихожей» II Ватиканского собора. В 1952 году её возглавила молодая австралийка, недавно обращённая в католицизм иудейка Розмари Голди, имевшая возможность в любое время дня свободно общаться с кардиналами и епископами. Здесь были и Августин Беа, и иезуиты нового поколения, такие как Роберто Туччи, который станет директором радио Ватикана а также Ив Конгар, Йозеф Ратцингер и другие. Апостольство мирян не просто готовило собор, оно разрабатывало планы по созданию структур церкви нового типа, в которой мало значения будут иметь священники, литургия, таинства и месса. Как разъяснял испанский кардинал Аркадио Ларраона помощнице руководителя Боннского отделения Апостольства Элизабет Гертснер, «они всё изменят. Литургию, всё. Латинский исчезнет полностью».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ив Конгар (справа) с молодым Йозефом Ратцингером


В 1951 и 1957 годах Постоянный комитет провёл два всемирных конгресса «Апостольство мирян», в подготовке которых также приняла участие организация Рах Romana МПС (Международное движение католиков-интеллектуалов). Основанное ещё в 20-е годы, это движение было реорганизовано в 1947 году и представляло собой открытый форум для ведения «диалога» между различными культурами и поколениями и поддерживалось Св. Престолом и Конференцией международных католических организаций. В ночь с 1959 на 1960 год МПС при поддержке ЮНЕСКО провела первую встречу верующих интеллектуалов, принадлежавших к различным конфессиям, для обсуждения темы «Влияние ведущих религий на современную жизнь народов Востока и Запада». Многие члены этого движения приняли позже участие в работе II Ватиканского собора в качестве слушателей.

После войны возобновились и попытки открытого сближения католицизма и масонства, ведущую роль в которых стал играть французский иезуит КП. Бертелоо. В 1945–1949 годах он опубликовал серию хорошо документированных статей и книг, опровергавших утверждения католиков о враждебности к ним масонства и обосновывающих возможность примирения («Франкмасоны перед лицом истории», «Франкмасонство и Католическая церковь — перспективы примирения», «Франкмасонство и Католическая церковь — мотивы осуждения»). И хотя процесс этот находился в латентном состоянии, отношение к масонству действительно стало меняться. Показателен в этом плане разговор, который состоялся в августе 1952 году между кардиналом-примасом Австрии Теодором Иннитцером и Бернардом Шейкельбауэром, госсоветником и главой пресс-службы австрийского правительства, и, по совместительству, великим мастером Великой ложи Вены. В ходе беседы, содержание которой было опубликовано в масонском журнале Die Bruderschaft («Братство»), органе Объединённой Великой ложи Германии, кардинал спросил великого мастера:

— Есть ли у вас конкретные претензии к той осторожной позиции, которую занимает Церковь в отношении франкмасонства?

— В настоящее время нет, — ответил Шейкельбауэр. — У меня даже такое впечатление, что наша организация встречает больше понимания среди высшего духовенства, нежели среди низшего и некоторых католических несвященнических кругов[213].

Так, под завесой традиционалистских речей, окружение Пия XII последовательно готовило перемены. Характерны в этом плане высказывания священника Поля Молинари, который в ответ тем, кто считал, что церковь после смерти Пия XII совершила коренной поворот, заявил: «Разрыва не было. Наоборот, и достаточно посмотреть документы собора, в которых содержится более двухсот ссылок на учение Пия XII, это более чем на что-либо другое, за исключением Священного Писания. В течение нескольких лет Его Святейшество работал над исследованиями, подготавливающими Собор. И он прервал эту работу, только когда убедился в том, что католики были недостаточно подготовлены, чтобы поддержать потрясение, которым явился Собор».

Показательны также слова французского исследователя Марселя Клемена: «Этот великий папа не только сделал возможным Второй Ватиканский собор, но он проложил к нему пути. Я лично наблюдал день за днём на Соборе, что многие идеи и устремления, увидевшие свет под куполом Святого Петра, были в реальности предвосхищены в период его понтификата… Коротко говоря, он запустил весь процесс, который должен был продолжаться в период и после Второго Ватиканского собора». О том же писал друг Павла VI французский писатель Жан Гитто: «Новые формы духовности, миссии, катехизации, литургического языка, библейских и экуменических исследований были предложены задолго до Собора. Новый дух в Церкви родился задолго до этого»[214].

Таким образом, в эти годы прогрессисты значительно укрепили свои позиции внутри католицизма, однако они нуждались не просто в лояльном папе, а в таком, который бы открыто провозгласил программу обновления.

Глава 9. Иудейская программа «очищения» христианства

Одновременно с франкмасонством свои планы по коренной перестройке Католической церкви разрабатывали и иудеи, преследующие цель разложить христианское учение и настолько выхолостить его содержание, чтобы от него осталось только одно название. Что же представляли собой эти планы?

Как известно, христианство учит, что избранничество древнего еврейского народа состояло в том, чтобы, сохранив истинное Единобожие, дождаться Мессии, а затем понести Благую Весть о пришествии Его народам земли, что и совершили впоследствии апостолы. Однако иудейский народ отверг Мессию — Христа Спасителя, о котором свидетельствовали пророки, и тем самым завершил период своего избранничества, переданного апостолам и тем христианским общинам, которые стали основанием для нового Е1арода Божьего — Церкви Христовой, где уже нет «ни эллина, ни иудея».

Сам Христос, проповедуя в храме и отвечая «приступившим к Нему первосвященникам и старейшинам народа», сказал: «Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царствие Божие и дано будет народу, приносящему плоды его; и тот, кто упадёт на этот камень, разобьётся, а на кого он упадёт, того раздавит. И, слышав притчи Его, первосвященники и фарисеи поняли, что Он о них говорит, и старались схватить Его, но побоялись народа, потому что Его почитали за Пророка» (Мф. 21, 43–46), (Мф. 21, 43). И Он предрёк: «Многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 8, 11–12). И если, согласно апостолу, Церковь Христова есть «род избранный…, народ святой, люди, взятые в удел» (1 Пет. 2, 9), то любые утверждения о продолжающейся якобы богоизбранности всего еврейского народа являются богословски несостоятельными[215].

Именно это положение было категорически отвергнуто фарисеями и сформировавшимся на основе их учения талмудическим иудаизмом, закрывшим иудеям путь ко Христу. Как говорил аббат Огюстэн Леманн, выходец из еврейской семьи, принявший крещение, «без Талмуда уже давным давно все иудеи были бы обращены»[216]. Иудаизм утверждал и продолжает утверждать об исключительном праве иудеев, гарантированном им самим фактом рождения, на господствующее положение в мире, рассматривая христианство либо как идолопоклонство, либо как приемлемую для неиудеев форму монотеизма, ведущую их к поклонению богу Израиля. Последнее утверждение исходило от иудейского философа и богослова-талмудиста Моисея Маймонида (1135(8) — 1204), и именно оно легло в основу плана по разрушению изнутри христианского учения, наиболее глубоко разработанного итальянским раввином из Ливорно (Тоскана), учёным-каббалистом Эли Бенамозегом (1823–1900), которого называют «Платоном итальянского иудаизма» и «одним из учителей современной иудейской мысли». Его учение крайне важно для понимания того, что происходит в наши дни.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Эли Бенамозег


В 1884 году Э. Бенамозег опубликовал книгу «Израиль и Человечество. Исследование проблемы универсальной религии и её решение», в которой связал происхождение современного религиозного кризиса с рождением христианства, которое нарушило религиозное единство и привело к разделению иудеев и христиан. Чтобы восстановить универсальную религию, необходимо добиться примирения между религией-матерью (иудаизмом) и её непослушными дочерьми (христианством и исламом). От их духовного согласия зависит международный мир. Для достижения этого христианство должно реформировать своё учение в трёх направлениях:

1. изменить свой взгляд на иудейский народ, который должен быть реабилитирован как народ старший, как народ священников, «который смог сохранить в своей чистоте первоначальную религию». Этот народ не является богоубийцей, не был отвергнут Богом, а, напротив, призван обеспечить счастье и единство всего человечества;

2. «отказаться от Божественности Христа», Сына Человеческого, который был простым раввином, иудеем и им и остался. Проповедовать Христа можно только как человека, который предложил учение о нравственности ради счастья всех людей;

3. согласиться на новое толкование, но не на отмену тайны Троицы[217].


Только при этих трёх условиях христианство превратится в «Церковь настоящего католичества», вернётся к истинной универсальной религии, которая является конечной целью иудаизма. Эту религию, предназначенной для всех народов и хранителем которой выступает народ Израиля, автор называет ноахизмом[218].

Как объяснял сам Бенамозег, ноахизм — это не его изобретение. Это законы «потомков Ноаха» (Ноя), которые выведены мудрецами Талмуда (трактат Санедрин 56) в соответствии с принципами толкования слов и словосочетаний Торы. По их учению, есть только два пути к спасению: для иудеев, остающихся избранными Богом, — это строгое выполнение 613 заповедей Ветхого Завета, а для неиудеев (если только они не прошли гиюр, т. е. не стали иудеями) — следование 7 заповедям Ноя, каждая из которых имеет свои детали и подробности. Это тот минимальный набор требований, которые, по учению иудеев, был дан Богом Адаму и Ною и заключается в следующем: 1) вера в единого Бога и запрет идолопоклонства; 2) уважение Бога, запрет богохульства; 3) уважение к жизни человека, запрет убийства; 4) уважение к семье, запрет прелюбодеяния; 5) уважение к имуществу ближнего, запрет воровства; 6) уважение к живым существам, запрет употребления в пищу плоти, отрезанной от живого животного; 7) назначение судей, обязанность создать справедливую судебную систему[219].

Вот что писал Бенамозег в переписке с Эмэ Палльером, бывшим католиком, обратившимся под влиянием раввина в иудаизм и рассказавшем в книге «Неизвестное святилище» о своём духовном опыте:

«Иудаизм делает различие между иудеями и гоями. По его учению, первые, как священники человечества, подчиняются моисеевым законам, а вторые, миряне человечества, подчиняются той единственной, древней и вечной универсальной религии, на службу которой поставлены иудеи и иудейство в целом. Христианство, напротив, произвело самую пагубную путаницу, либо навязав Закон гоям через Петра и Иакова и иудействующих с ними, либо через Павла, отменив Закон для самих израильтян. Рассмотрите хорошенько эти факты…, и вы увидите, что этот ноахизм… есть не что иное, как мессианизм, та истинная форма христианства, хранителем и инструментом которого стал Израиль»[220].

«Мы, иудеи, мы сами храним религию, предназначенную для всего рода человеческого, единственную религию, которой будут подчинены гои и через которую они спасены… Религия человечества является не чем иным, как НОАХИЗМОМ, и не потому, что она была установлена Ноем, но потому что она восходит к договору, заключённому Богом с человечеством через этого праведника. Вот она — религия, сохранённая Израилем, чтобы быть переданной гоям… И поскольку эта религия, победа которой, как возвещали наши пророки, наступит в мессианские времена…. является не чем иным, как ноахизмом её можно продолжать называть христианством, очищенным, однако, от Троицы и от Воплощения — от верований, которые противоречат Ветхому Завету и, может быть, Новому».

«Что касается личности Христа, о котором вы мне не говорите, я, тем не менее, вам скажу, что, если только ему не приписывать божественности, не будет никакого вреда сделать из него пророка, рассматривать его как человека, наделённого Богом высокой религиозной миссией» [221].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Мартин Бубер


Такая изощрённая форма прозелитизма была найдена в отношении христиан, позволявшая превращать их в последователей иудаизма без формального перехода в иудаизм. В первую очередь речь шла о «перековке» иерархов Католической церкви. Главной целью её должно стать распространение учения ноахидского гуманизма, а папский примат позволит объединить на этой основе всех христиан, и не только их.

Религия ноахизма превратится в «религию естественной морали», универсальность которой сделает возможным объединение уже всего человечества под началом иудеев. Бенамозег пишет: «Монотеизм может стать универсальным только при этом условии: единство в многообразии, многообразие в единстве. Впрочем, эта вариативность, вне зависимости от высшего единства, которому она подчинена, сама по себе представляет универсальную религию в её целом». «Единый Бог почитается сегодня в многообразных формах, в рамках различных культов, но в мессианскую эпоху духовный мир придёт к осуществлению единства почитания»[222].

Таким образом, план был разработан, и начался поиск его претворения в жизнь. Первые шаги к установлению «диалога» между католиками и иудеями были предприняты ещё до Второй мировой войны. Большую роль в этом сыграл известный иудейский философ и теоретик сионизма Мартин Бубер[223] (1878–1965), предложивший концепцию «диалога» иудея и христианина, «диалога двух вер», или, как её стали называть, «двух путей». Он рассматривал Иисуса Христа в контексте иудаизма I века, считал, что Христос был иудеем и их «великим братом», поэтому христианство можно рассматривать как путь к Богу. В ответ на это и некоторые католические богословы и философы стали отстаивать позитивные теологические подходы к раввинистическому учению, побуждая христиан относиться к нему с уважением. Однако их попытки изменить отношение церковного руководства тогда не увенчались успехом.

События же военного периода и та примиренческая позиция, которую заняла Католическая церковь в отношении нацистского режима, создали совершенно новую ситуацию, при которой, раскрутив тему холокоста, иудейские лидеры получили в свои руки мощный инструмент давления на папство.

Со стороны иудаизма изначально речь шла о хорошо продуманной и последовательно реализуемой стратегии, направленной на то, чтобы добиться пересмотра основополагающих положений христианского учения. Ключевой идеей, обосновывающей необходимость ревизии христианства, является утверждение о неверности принципиального христианского положения о лишении Израиля обетования и благодати, которое иудеи называют «идеей вытеснения» Израиля Церковью и считают самой опасной. Из этого положения вытекает «учение презрения» в отношении евреев, которое является главной причиной светского антисемитизма нового времени. Исходя из этого иудеи утверждают, что Холокост надо рассматривать как «кульминацию многовековых гонений именно со стороны христиан» и что политика Гитлера не имела бы успеха, если бы её фундаментом не послужили те обвинения, которые предъявляли христиане в отношении иудеев. Как писал, например, ортодоксальный раввин Соломон Норман, сотрудник Центра еврейских исследований в Оксфорде, «по сути своей, отношение Гитлера к евреям ничем не отличается от христианского; разница состоит разве что в методах, которые он использовал». «Евреи видят в христианах по большей части гонителей, сравнительно малое их число относят к жертвам, и уж совсем в немногих христианах они обнаруживают сочувствие к пострадавшим евреям. После Холокоста евреи уже не могли всерьёз поверить в нравственную состоятельность Церкви». Норман указывает, что «с еврейской точки зрения христианин вообще, уже в силу его христианской веры, не обладает нравственным достоинством, не говоря уже о каком-либо нравственном превосходстве»[224].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Жюль Исаак, зачинатель иудейско-католического «диалога»


Формула «учение презрения» (l’enseignement du mépris) с вытекающими из неё выводами была введена французским иудейским историком и писателем Жюлем Исааком (1877–1963), сыгравшим ведущую роль в становлении иудейско-католического «диалога». Основные его идеи были изложены в книгах «Иисус и Израиль» (1946) и «Генезис антисемитизма» (1956), в которых было подвергнуто жёсткой критике христианское учение, рассматриваемое как главный источник антисемитизма. И евангелисты, и Святые Отцы Церкви были представлены им как лжецы и преследователи, полные антиеврейской ненависти, несущие моральную ответственность за Освенцим и Холокост. Свою главную задачу он видел в том, чтобы доказать необоснованность содержащегося в писаниях евангелистов обвинения иудеев в богоубийстве и добиться соответствующего «очищения» христианского учения[225].

«Очищение» предполагало: изменение или изъятие тех молитв, в которых говорится об иудеях, в частности читаемых в Страстную Пятницу; заявление о том, что иудеи не несут никакой ответственности за смерть Христа, осуждению за которую подлежит всё человечество; удаление тех мест из писаний евангелистов, в которых повествуется о Страстях Христовых, в особенности это касается Евангелия от Матфея, которого Жюль Исаак обвиняет в извращении правды (именно у него сказано: «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27, 25); заявление, что Церковь всегда порицали за то, что она находилась в течение двух тысячелетий в состоянии скрытой войны между иудеями, христианами и остальной частью человечества; обещание, что Церковь окончательно изменит своё поведение, смирившись, раскаявшись и принеся извинения перед иудеями и предпримет все необходимые усилия для устранения того зла, которое она им принесла, исправив и очистив своё учение[226].

В 1946 году при поддержке американских и британских иудейских организаций в Оксфорде прошла первая конференция, собравшая католиков и протестантов для установления контактов с иудеями. А в 1947 году после проведения ряда международных встреч с симпатизировавшими ему католическими деятелями Жюль Исаак опубликовал меморандум «Исправление католических учений, касающихся Израиля», главные положения которого вошли в декларацию из 10 пунктов, принятую на созванной в том же году конференции христиан и иудеев в Зеелисберге в Швейцарии (она была организована обществами иудейско-христианской дружбы, созданными ещё в 1928 году, и собрала 70 экспертов из 17 стран мира — 28 иудеев, 23 протестанта, 9 католиков и 2 православных).


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Участники Зеелисбергской конференции 1947 г.


Зелисбергская декларация стала программой реформирования христианства, исходившей из необходимости признания следующих положений:

1. в Ветхом и Новом Завете с нами говорит один и тот же Живой Бог;

2. Иисус родился от иудейской матери из рода Давида и народа Израиля, и его вечная любовь и прощение распространяются на его собственный народ и на весь мир;

3. первые ученики Христа, апостолы и мученики были иудеями;

4. основная заповедь христианства, любовь к Богу и к ближнему, содержащаяся уже в Ветхом Завете и подтверждённая Иисусом, обязывает христиан и иудеев во всех человеческих отношениях, без исключения;

5. надо избегать принижать библейский или постбиблейский иудаизм в целях возвеличивания христианства;

6. избегать использовать слово «иудей» исключительно в смысле «врага Иисуса» или выражение «враги Иисуса» для указания еврейского народа в целом;

7. избегать представления Страстей Христовых таким образом, что вина за смерть Иисуса лежит на всех иудеях или только на иудеях. В действительности смерти Иисуса требовали не все иудеи. И не только иудеи несут за это ответственность, так как Крест, который нас всех спасает, свидетельствует, что Христос умер за грехи всех нас; напоминать всем христианским родителям и воспитателям о той тяжкой ответственности, которую они несут за то, что представляют Евангелие и особенно повествование о Страстях упрощённым образом;

8. избегать изложения библейских проклятий и крика возбуждённой толпы: «кровь его на нас и детях наших», не напоминая при этом, что крик этот не может довлеть над бесконечно более сильной молитвой Иисуса: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают»;

9. избегать распространения кощунственного мнения, что народ иудейский был отвергнут, проклят и обречён на страдания;

10. избегать такого представления об иудеях, будто они не были первыми, кто принадлежал к Церкви[227].


Как видим, декларация эта была составлена достаточно грамотно и основывалась на замене понятий. Говоря об иудеях, она идентифицировала талмудический иудаизм с религией Древнего Израиля и ветхозаветной Церковью, а современных иудеев — со всеми евреями (тем более что и на французском, и на немецком, и на английском языках «еврей» и «иудей» обычно обозначаются одним словом). В этом была главная хитрость, направленная на то, чтобы подорвать глубинную основу христианства — учения о Церкви Христовой.

На конференции был учреждён Международный совет христиан и иудеев (МСХИ или ICCJ), который в следующем году на конференции в Фрибургском университете (Швейцария) получил официальный статус, позволивший ему играть одну из ключевых ролей в формировании новых отношений между христианами и иудеями[228]. Здесь был принят устав совета, а в Женеве открыт его офис (одновременно был обнародован лондонский адрес)[229].

В 1948 году Жюль Исаак создал Ассоциацию иудео-христианской дружбы Франции, а в Германии формируются общества иудейско-христианского сотрудничества, объединившиеся в Германский координационный совет (ГКС). ГКС разработал так называемые Восемь Швальбахских тезисов, которые расширили и углубили Зеелисбергскую декларацию, призвав использовать такой теологический язык и такую интерпретацию библейских текстов, которые не были бы оскорбительными для иудеев. Более того, здесь уже обращалось внимание и на социально-политические последствия новых взаимоотношений с иудеями, поскольку указывалось, что опыт Холокоста обязывает каждого христианина взять на себя ответственность за борьбу с антисемитизмом[230].

Создав соответствующие структуры и установив контакты с римским духовенством, Ж. Исаак получил с его стороны большую поддержку и добился короткой аудиенции у Пия XII, которому и передал «10 пунктов Зеелисберга». Эта встреча, однако, не имела никаких последствий.

Не имея возможности распространять свои взгляды в условиях правления Пия XII, иудеи ждали благоприятных условий, при которых они могли бы открыто заявить о своей позиции. Как и либерально-модернистское крыло внутри католицизма, они ждали прихода «нужного им папы». Это произошло после смерти Пия XII и прихода к власти Анджело Ронкалли под именем Иоанна XXIII (1958–1963).

Глава 10. «Мы должны просить… нужного нам папу»

Как указывают исследователи, те, кто продвигал Анджело Ронкалли к власти, рассматривали его как переходную фигуру. Так, кардинал Хенан Вестминстер, участвовавший в конклаве 1958 года, в своей автобиографии писал: «По поводу избрания папы не было большой тайны. Он был избран просто потому, что был очень стар. Его основной задачей было назначить Миланского архиепископа монсеньёра Монтини кардиналом с тем, чтобы тот мог быть папой на следующем конклаве. Такова была программа, и она была точно выполнена»[231]. То же сказала одна из хорошо информированных сотрудниц Апостолата мирян в ответ на вопрос уже упомянутой нами Элизабет Герстнер о том, кто же сменит Пия XII: «Ронкалли станет папой на несколько лет, затем им станет, конечно, Джованни Монтини».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Сири и папа Пий ХII


О том, что он является «временным» папой, признавал и сам Иоанн XXIII, который не случайно взял себе имя, принадлежавшее папам, понтификат которых был кратковременным: «Мы предпочли укрыть то малое значение, какое имеет наше имя, за этим внушительным чередованием римских первосвященников». Имя это также было взято в память об Иоанне Предтече, который, как писал Ронкалли, «сам не был светом, но должен был свидетельствовать о Свете», намекая на то, что он лишь готовит путь тому, кто совершит главное дело. У него было мало времени, и он хотел сделать много и знал, что действовать придётся без промедления, «шагами быстрыми и бесшумными»[232].

Действительно, к власти готовили Монтини, однако избран он мог быть, только будучи кардиналом, а при Пие XII это назначение было невозможно. Понтифик видел в качестве своего преемника кардинала Джузеппе Сири. Вот что говорил по этому поводу хорошо осведомлённый друг кардинала, уже цитированный нами аббат Луиджи Билля: «Мы думаем, что Пий XII был убит в силу двух причин: если бы он прожил ещё полтора года, то планы всемирного масонства поставить своего человека — Монтини — во главе Церкви провалились бы. В 1960 году Пий XII точно опубликовал бы Третью тайну Фатимы[233], в которой содержится следующая фраза: «Сатана сумеет проникнуть на вершину Церкви»; кроме того, франкмасонство не смогло бы поставить Ронкалли в качестве «переходного папы», поскольку уже тогда он болел раком и ему оставалось жить не больше пяти лет. И если бы Пий XII прожил бы ещё полтора года, Ронкалли никогда не смог бы стать папой, так как распространившееся известие о его болезни помешало бы ему получить необходимое для избрания число голосов. А Монтини никогда не стал бы кардиналом, а затем папой»[234].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ив Марсодон


О том же пишет хорошо осведомлённый французский писатель, министр Мальтийского ордена Ив Марсодон, который был также почётным мастером 33-го градуса «Верховного совета Франции», с которым тесно связана «Великая ложа Франции»[235]: «Когда Пий XII решил возглавить лично очень важное министерство иностранных дел, монсеньор Монтини (посланный в Милан) не получил кардинальской мантии. Таким образом, после смерти Пия XII ему стало не то чтобы невозможно с канонической точки зрения, но трудно в силу обычая наследовать Высшему Понтифику. Вот тогда и появился человек, который как Предтеча взял себе имя Иоанн, и всё стало меняться…»[236]

Анджело Ронкалли (1881–1963) как никто другой подходил на роль того, кто должен был «взломать защитные коды». Его приобщение к модернистским идеям началось ещё в семинарии, а более глубоко он пропитался прогрессистскими взглядами во время долгой работы секретарём епископа Бергамо Радини-Тедески. При этом особые отношения связывали его с итальянскими князьями, которые были отлучены от Церкви за расхищение церковной собственности. Уже будучи членом Конгрегации пропаганды веры, в 1924 году он сдружился с Ламбертом Бодуэном из Амэ-Шеветонь, который возлагал на него такие надежды, что когда Пия XII не стало, он признался одному из священников: «Если они выберут Ронкалли, всё будет спасено: ему удастся созвать Собор и закрепить экуменизм». «Я верю, у нас есть шанс; кардиналы в большинстве своём не знают, что им предстоит сделать. Они способны проголосовать за него»[237].

Общие идеи связывали Ронкалли и с Джованни Монтини, дружбу с которым он поддерживал всю жизнь. В свою бытность профессором папского Латеранского университета он увлекался антропософией Рудольфа Штайнера, бывшего члена Ордена Восточного Храма (О.Т.О.), что стало одной из причин его увольнения и отправки в Болгарию на дипломатическую работу. В 1935 году он прибыл в качестве нунция в Турцию, находясь в которой во время войны вошёл в контакт с сионистскими организациями и по настоянию Пия XII выдавал иудеям фальшивые свидетельства о крещении, чтобы они могли переселяться в Палестину[238]. Уже в 1944 году он говорил, что в послевоенный период будет созван Церковный собор.

С пребыванием в Турции связан и вопрос о связях Ронкалли с франкмасонством. Так, журналист П. Карпи, масон, исследователь оккультных лож в своей книге «Пророчества папы Иоанна XXIII» пишет, что Ронкалли был принят здесь в тайное розенкрейцерское общество[239]. Имеются свидетельства и о его связях с масонами во Франции, куда он был послан нунцием в 1944 году после освобождения страны[240]. В Париже он сблизился с уже упомянутым нами масоном Марсодоном, который вспоминал в своей книге «Экуменизм глазами Франкмасона Традиции», что Ронкалли не только не был смущён его принадлежностью к масонству, но, напротив, советовал Марсодону оставаться в ложе и убеждал его в необходимости сближения и между церквями, и между Церковью и регулярным масонством[241].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Епископ Ронкалли получает кардинальскую биретту из рук президента Винсена Ориоля


Уже после его отъезда из Парижа представители Республиканской гвардии доложили, что по четвергам Ронкалли посещал заседания ложи Великого Востока Франции[242]. О том, что он был принят в масонство в Париже, говорил и Вирджилио Гайто, великий мастер Великой Ложи Италии, ссылаясь на распространённое мнение. Как он отмечал, «в его посланиях я заметил многочисленные чисто масонские аспекты. Мне очень понравилось, что он говорил о том, что надо делать акцент на человеке»[243].

В Париже Ронкалли поддерживал тесные отношения с руководством республиканского режима, реализуя очень эффективный дипломатический курс. В своём послании Шарлю де Голлю, имевшему крайне сложные отношения с французским епископатом из-за его коллаборационизма, он писал: «Подождите… Сейчас мы в Ватикане создаём Церковь совершенно нового типа, которая вам понравится, и мы уверены, что епископы Франции пойдут за нами. Только запаситесь терпением!»[244].

Он был другом секретаря Радикальной социалистической партии, антиклерикала Эдуарда Эррио и президента Франции, известного антикатолика Винсена Ориоля (оба масоны). Он уделял этим отношениям такое значение, что даже когда в 1953 году стал кардиналом, то настоял на том, чтобы получить кардинальскую биретту именно из рук Ориоля[245]. Известно также, что во время одной из бесед с этими политиками в 1949 году он им сказал: «Что нас в действительности разделяет? Наши идеи? Так это не имеет большого значения». В 1952 году Св. Престол (не без влияния Маритена) назначил его постоянным наблюдателем при ЮНЕСКО, расположенной в Париже и находившейся изначально под контролем парамасонских структур, где он произнёс речь, назвав её «великим сверкающим огнём, чьё пламя не перестаёт угасать, зажигая восторгом… ради справедливости, свободы и мира всех народов на Земле без различия расы, языка и религии» и изложил основные правила диалога между верующими и неверующими.

Как пишет автор книги «Исчезнувшая Церковь», собравший многочисленные свидетельства, избрание Ронкалли папой готовилось ещё в 1954 году. Дело в том, что с конца 1953 года Пий XII стал ощущать серьёзное недомогание, и состояние его здоровья было настолько безнадёжным, что его племянник Карло Пачелли предполагал, что он стал жертвой отравления (о том же говорил и аббат Билля). Именно тогда, как было написано в масонском бюллетене Les échos du Surnaturelle, один из высокопоставленных деятелей написал Ронкалли о его будущем избрании папой и предупредил о необходимости обсудить его первое дело — созыв Собора, поскольку «с момента вхождения на трон план должен начать осуществляться мгновенно и застать всех политиков врасплох». Тогда же «братья» настойчиво указывали Ронкалли на необходимость изучения языков, а Ж.-Е Барде, принадлежавший к эзотерическому псевдохри-стианскому течению, не только предсказал, что тот будет папой, но указал даже, какое имя он выберет (Иоанн) и какие реформы предпримет. Однако, в силу выздоровления понтифика, эти планы провалились, и Ронкалли понадобилось ждать уже 1958 года[246].

О подробностях подготовки конклава 1958 года поведал уже Франко Беллегранди, автор книги «Никитаронкалли», которая была опубликована только в 1994 году и чьё появление вызвало волнение в национальной итальянской прессе. Автор, в частности, описал следующий рассказ графа Селла, принадлежавшего к очень известной старинной семье: «Я находился в машине с персонажем, который являлся высоким масонским авторитетом, связанным с Ватиканом. Тот мне сказал: «Будущим папой будет не Сири, как об этом говорят в некоторых римских кругах, поскольку этот кардинал слишком авторитарный. Будет избран папа примирения. Уже выбран для этого патриарх Венеции Ронкалли». Я спросил: «Кем выбран?» «Нашими масонами, представленными на конклаве», — спокойно ответил он. На это я удивился: «А на конклаве есть масоны?» «Конечно, — ответил он. — Церковь в наших руках». Я вновь удивился: «Так, а кто же руководит Церковью?» После короткого молчания мой собеседник уточнил: «Никто не может сказать, где находится глава. Глава скрыта». На следующий день граф Селла написал в официальном документе, который сегодня хранится в сейфе нотариуса, имя и фамилию этого персонажа, а также его поразительное заявление с указанием месяца, года, дня и времени»[247].

Никакие препятствия не могли остановить тех, кто входил в тайный внутренний круг Ватикана и продвигал Ронкалли. О том, какими методами они действовали, говорили следующие факты. Сохранились свидетельства, что на конклаве 1958 года большинство голосов получил всё-таки кардинал Сири, но под давлением определённых сил он отказался от папской тиары. Эта информация содержится, в частности, в книге «Раскрытый Ватикан: деньги, убийство и мафия», изданной Полем Л. Вильямсом, бывшим консультантом ФБР, имевшим доступ к документам американских спецслужб[248].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Иоанн ХХIII


Как пишет автор, кардинал Сири, будучи традиционалистом и антикоммунистом, был выдвинут самим Пием XII при его жизни и поддержан «чёрной аристократией». Однако на конклаве 1958 года произошли странные вещи. После получения Сири необходимого числа голосов из трубы капеллы пошёл белый дым, и в 18.00 по радио Ватикана была объявлена новость об избрании папы. Кардинал Сири уже выбрал себе имя — Григорий XVII. Однако буквально через несколько минут швейцарской гвардии сообщили, что папа не избран, а вечером и радио Ватикана заявило, что результаты оказались неверными. Понадобился четвёртый тур, на котором Сири опять был избран, но французские кардиналы аннулировали результаты, заявив, что в силу резких антикоммунистических высказываний кардинала в случае его избрания последуют преследования и убийства епископов восточноевропейских стран. В итоге на третий день выборов папой был избран Ронкалли.

Масонские круги не скрывали своего удовлетворения от этого события. Как писал Марсодон, «для нас это была большая радость, но для многих наших друзей это был знак». «Если ещё и существует где-то недалеко какой-то островок, мыслящий в духе эпохи Инквизиции, он будет, безусловно, потоплен высокой волной экуменизма и либерализма, одним из ощутимых последствий чего станет понижение духовных барьеров, которые ещё разделяют мир. От всего сердца мы желаем успеха «революции» Иоанна XXIII»[249].

Поздравления Ронкалли были посланы от главного раввина Израиля Ицхака Герцога, англиканского архиепископа Фишера и президента федеральных церквей Пола Робинсона. Как пишет исследователь масонства Л. де Понсен, «с приходом Иоанна XXIII и с новыми концепциями экуменизма произошёл некий взрыв. Возникло множество произведений, посвящённых франкмасонству, и целая армия писателей, историков, философов, журналистов, политиков, конферансье, каждый из которых в своей сфере работал в пользу примирения между Католической церковью и франкмасонством. Складывалось впечатление о хорошо управляемой международной кампании, центр который находился во Франции»[250].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Франц Кёниг


Став папой, Ронкалли поспешил собрать верных ему людей, сделав новые назначения и основательно увеличив численность Священной коллегии кардиналов, которая превзошла предел, установленный ещё Сикстом V (сер. XVI в.). Появилось 52 новых кардинала (а всего — 85), которые должны были обеспечить поддержку нового курса на самом высоком уровне[251]. Первым был назначен Джованни Монтини, о котором Ронкалли скажет: «Монтини — первый плод нашего понтификата». Затем последовали главные прогрессисты — Августин Беа, архиепископ Венский Франц Кёниг (член масонской ложи), епископ Берлинский Джулиус Дёфнер, бельгийский примас Леон-Йозеф Сюненс (член масонской ложи с 1967 г.), и другие. Определяющими факторами при назначении были следующие: во-первых, необходимость интернационализации или «дероманизации» Римской курии (вытеснение традиционалистов), начавшейся ещё при Пие XII, и, во-вторых, необходимость обеспечить голоса в поддержку Монтини на следующем конклаве[252].

Одним из первых шагов нового папы стало объявление о начале реализации программы «аджорнаменто», которая понималась как открытость новым веяниям изменившегося мира, «осовременивание» Церкви и приведение её в соответствие с духом времени. При этом идея папства о земной централизации Церкви, также как и учение о непогрешимости понтифика и его главенстве над всем христианским миром, никоим образом не ставились под сомнение, а, напротив, должны были усилить авторитет Ватикана в качестве идейно-политической силы в условиях либерализации учения.

Главным средством для осуществления религиозного обновления должен был стать II Ватиканский собор, о котором Иоанн XXIII объявил в базилике св. Павла в январе 1959 года. Речь изначально шла именно об обновлении, поскольку ни одной из четырёх причин, по которым мог быть созван Собор (положить конец расколу; осудить ересь; уточнить догматические положения; положить конец отклонениям в сфере священнической дисциплины и нравственности), не существовало.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Леон-Йозеф Сюненс


Вот как описывает это событие публицист и богослов-экуменист Е.А. Казем-Бек, работавший в Отделе внешних церковных сношений при Никодиме Ротове: «25 января 1959 года папа служил в базилике св. Павла (в день празднования обращения апостола) и… пригласил затем 18 кардиналов, присутствовавших за богослужением, в прилегающее к собору Павлианское аббатство. Там, в импровизированной тайной консистории, он объявил им о своем намерении созвать Собор. В тот же день печати было передано коммюнике, в котором сообщалось, что папа Иоанн XXIII уведомил кардиналов о трёх своих намерениях: 1) созвать синод (съезд) Римской епархии для рассмотрения проблем, связанных с территориальным ростом города Рима и духовным обслуживанием его возросшего населения;

2) созвать Собор всей Римской церкви для рассмотрения её нужд и приглашения отделенных от неё общин изучить и изыскать пути к единству, о котором ныне воздыхает столько душ во всех концах Земли; 3) пересмотреть и обновить свод канонического права.

Курия была застигнута врасплох. Такого не ожидал никто. Группа старейших и влиятельнейших (тогда) куриальных кардиналов, известная под кличкой «Пентагон»[253], стала принимать все меры, чтобы ограничить папский почин. Эту «пятерку»… более всего смущали цели, поставленные перед предстоящим Собором Иоанном XXIII: подготовить единение с инославными христианами и преобразовать структуру Римской церкви для согласования её с современностью»[254].

Глава 11. Закулисная сторона подготовки обновленческого переворота

Простым верующим Иоанн XXIII пытался представить Собор как спонтанно пришедшую ему лично идею, как «внезапную вспышку небесного света», хотя в действительности над подготовкой Собора уже активно работала Международная конференция по экуменическим вопросам (МКЭВ) и т. н. «Рейнская группа», начавшая проводить свои тайные собрания ещё до избрания Ронкалли папой. В неё входили уже указанные прогрессисты Августин Беа, Леон-Йозеф Сюненс, Джулиус Дёфнер, Франц Кёниг, Бернард Харинг, Йозеф Ратцингер, Альбино Лучани (будущий папа Иоанн Павел I) — один из немногих допущенных сюда итальянцев. В группу входил и швейцарский теолог-прогрессист, священник Ханс Кюнг[255], который ещё за четыре дня до папского заявления в ходе конференции в Люцерне (Швейцария) сообщил удивлённой аудитории не только о предстоящем Соборе, но и изложил его повестку дня и основные темы. В своей книге «Собор, Реформа и Собрание», опубликованной накануне главного события, Кюнг показал, что он знал даже больше понтифика, так как присутствовал на последнем подготовительном совещании высокого уровня, состоявшемся в Мюнхене под председательством архиепископа Монтини, в ходе которого основательно и детально были рассмотрены планы проведения Собора[256].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Священник и теолог Ханс Кюнг


Так что, когда понтифик создал Подготовительную комиссию во главе с госсекретарём Тардини, не ей предназначалась в реальности главная роль, и уже 30 мая папа скажет: «Подготовка Собора не будет делом Римской курии». В итоге пока курия и комиссия редактировали открыто составленные базовые документы Собора, группа Монтини и Беа занималась составлением параллельных схем, которые и должны были быть приняты после поступления сигнала об отклонении и аннулировании одобренных курией проектов.

Как заметил входивший в круг ближайших советников папы кардинал Беа после одной из аудиенций у него, «мы прекрасно поняли друг друга».

В течение всей первой половины 1960 года закрытая группа готовила программу Собора, которая фактически была доработкой проекта Йегера и МКЭВ или Рейнской группы, пока, наконец, понтифик не решил, что пришло время учредить специальное бюро по вопросам экуменизма в целях централизации всех реформистских усилий в противовес Римской курии и Конгрегации по делам веры. Так, 5 июня 1960 года был создан Секретариат по содействию христианскому единству, ставший зародышем «новой церкви». В него вошли одни модернисты, которые в основном были выбраны из участников МКЭВ, которая самораспустилась за ненадобностью. Возглавлявший её Виллебрандс стал секретарём Секретариата, а Августин Беа — его председателем. При этом Беа подчёркивал, что сознательно избегал в названии Секретариата слово «экуменический», чтобы не смущать членов курии. А в это время Виллебрандс выступал в качестве посредника между ним и ВСЦ, подготавливая почву для приезда в Рим протестантов[257].

Главная задача, которую поставил перед ним Беа, заключалась в том, чтобы посредством личных связей, контактов и встреч, а также через печатные СМИ, радио и телевидение подготавливать общественное мнение к принятию перемен, и в этом плане он пользовался такой независимостью, что фактически не подвергался никакому вмешательству со стороны курии[258].

Основными вопросами, которые находились в центре внимания этой группы, были экуменизм в христианстве и религиозная свобода. Но первостепенное значение придавалось контактам с иудейскими организациями. И не случайно, когда в ходе подготовки к Собору было выдвинуто предложение, чтобы все его члены перед началом заседания исповедали Никейский Символ веры и принесли присягу против модернизма, Беа протестовал и добился того, что это предложение было отвергнуто.

В том же июне 1960 года, сразу после создания Секретариата по содействию христианскому единству при участии Французского посольства в Риме и лично кардинала Беа, была организована встреча представлявшего Бнай Брит Жюля Исаака с понтификом, имевшим, напомним, давние связи с сионистскими организациями, сложившиеся ещё в период пребывания его в Анкаре. Исаак пытался убедить его в необходимости пересмотра «учения о презрении», для чего передал ему соответствующий меморандум — «О необходимости реформы христианского учения относительно Израиля».

Эта встреча была важным жестом Иоанна XXIII по отношению к Ассоциации иудейско-христианской дружбы, и недаром за несколько месяцев до неё папа приказал упразднить выражения «Помолимся также о вероломных иудеях (pro perfidies Judaeis)» и «Всемогущий, вечный Боже, в милости Своей не отвергающий даже вероломство иудеев», произносимые в богослужении Великой пятницы. В одной из своих заметок он писал по этому поводу следующее: «С недавнего времени Нас беспокоит вопрос о pro perfidies Judaeis в богослужении Великой пятницы. Из надёжного источника Мы знаем, что наш предшественник, блаженной памяти Пий XII, уже удалял это прилагательное из личной молитвы и удовлетворялся произнесением «Помолимся… и об иудеях». Имея такие же намерения, мы решили, что в предстоящую святую неделю эти два положения [будут сокращены таким же образом]»[259]. Тогда же в Кёльне была открыта новая синагога, что должно было символизировать изменение отношения к иудеям.

После встречи Иоанн XXIII дал ясно понять членам курии, что от Собора ждут жёсткого осуждения «католического антисемитизма»[260], а 17 октября 1960 года впервые в истории Ватикана папа принял 130 американских представителей Объединённого еврейского призыва, которые передали ему благодарность за спасённых во времена нацизма евреев. Понтифик приветствовал их словами: «Мы все дети одного Отца Небесного. Мы идём от Отца, и к Отцу мы должны вернуться. Я — Иосиф, брат ваш»[261].

Для рассмотрения переданных Исааком предложений Беа создал внутри Секретариата по содействию христианскому единству специальную рабочую группу, установившую контакты с иудейским миром и его главными ассоциациями во Франции, Израиле и США — в первую очередь со Всемирным еврейским конгрессом (ВЕК), Американским еврейским комитетом (АЕК), Антидиффамационной лигой и Бнай Брит. Совместно они и разрабатывали основные положения об отношении к иудаизму. Важную роль в этом сыграл раввин Абрахам-Джошуа Хешель, хасидский мыслитель, глава Иудейского теологического семинара Нью-Йорка, присутствовавший затем на Соборе в качестве официального представителя АЕК при кардинале Беа. Большое влияние на папу оказывал также глава ВЕК д-р Гольдман.

В результате работы был подготовлен краткий проект декрета De Judœis (Об иудеях). Однако в силу протестов арабских лидеров в период подготовки текст этот временно был отложен в сторону. Госсекретарь Ватикана Чиконьяни, будучи не в курсе истинных планов реформаторов, вообще удалил документ из соборной повестки дня, поскольку при крайне напряжённых отношениях, существовавших тогда между Израилем и арабскими государствами, любая «уступка» евреям рассматривалась как проявление враждебности по отношению к арабам и шаг к признанию Ватиканом государства Израиль. Чиконьяни вообще не понимал, зачем нужен этот текст, и на последнем собрании Центральной комиссии Секретариата сказал: «Если мы говорим о евреях, почему тогда не говорить и о мусульманах?… И евреи, и все остальные, находящиеся вне Церкви, должны знать, если они пожелают обратиться к католической вере, Церковь примет их с великой любовью»[262]. Исключения из программы Собора данной темы требовали и представители восточных католических церквей, опасавшихся серьёзных последствий для христиан в арабских странах, представлявших там меньшинство населения. В итоге, когда текст об иудеях вновь был представлен к рассмотрению, он уже рассматривался не как самостоятельный документ, а как часть общей Декларации о нехристианских религиях.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Абрахам-Джошуа Хешель и кардинал Беа


«Аджорнаменто» выразилось и в изменении отношения к левым силам и движениям, в открытости к сотрудничеству и «диалогу» с социалистическим лагерем. В 1959 году Иоанн XXIII признал революцию на Кубе, аккредитовав при папском дворе представителя правительства Ф. Кастро, за что получил от консерваторов прозвище «красный папа». А в 1961 году он издал энциклику Mater at Magistra («Мать и Наставница» по случаю семидесятилетия энциклики Rerum novarum, положившей начало официальному социальному учению католицизма. Mater at Magistra стала первым документом, в котором проявилась новая политика открытости Церкви современному миру.

Если Rerum novarum призывала к примирению и сотрудничеству между трудом и капиталом, то новая энциклика исходила из понимания провала идеи патернализма и корпоративизма и признавала существование классовой борьбы. Утверждение крупных финансово-промышленных кланов в экономике западных стран, с одной стороны, и успехи социалистической системы — с другой, заставили папу дистанцироваться от апологетики капитализма и признать «социализацию» и значимость общественных связей, не оспаривая при этом естественное право частной собственности.

Открытость Церкви выразилась и в признании плюрализма общества, в связи с чем между Ватиканом и христианско-демократическими партиями начали складываться новые, нейтральные, отношения, при которых последние уже рассматривались не как выразители интересов Церкви в политике, а, напротив, как органы включения христианских сил в общественные процессы. Признание произошедших перемен проявилось и в благословении Концепции прав человека, утверждённой ООН в Декларации прав человека 1948 года, рассматриваемой как первый шаг к созданию «политико-юридической организации мирового сообщества». Об этом говорилось в последней энциклике Иоанна XXIII Расет in Terrs (1963). Папа отказался от открытого антикоммунизма и демонстрировал терпимость в отношении социалистических стран. Последнее сделало возможным установление контактов с Советским Союзом в ноябре 1961 года, что открыло путь к привлечению к экуменической деятельности Русской православной церкви.

В связи с провозглашением экуменического курса стало появляться множество литературы, посвящённой франкмасонству. Историки, философы, писатели, политики, журналисты каждый по-своему ратовали за примирение его с Католической церковью[263]. По их утверждению, главным фактором, который должен был этому способствовать, как и прежде, было наличие общего врага — коммунизма, только теперь в лице социалистического лагеря, хотя о связях коммунистов и масонов было хорошо известно. Как уже говорилось выше, судя по всему, это была хорошо управляемая международная кампания, опиравшаяся на значительные материальные ресурсы, центр которой находился во Франции. И на этот раз прогрессисты уже не рассуждали абстрактно, а преследовали совершенно определённую цель: добиться от Ватикана пересмотра традиционного поведения Церкви в отношении франкмасонства и удаления обвинительных утверждений[264].

Наиболее активную роль в этом деле играли Р.П. Рике, католический писатель Алек Мелёр и член ложи Вольней (Volney) Мариус Лепаж. Алек Мелёр был почти официальным представителем прогрессистов в масонской среде. Его две главные книги — «Наши разделённые братья» (1961) и «Франкмасонство в час выбора» (1963), излагавшие наиболее полные аргументы прогрессистов в поддержку франкмасонства, были изданы уважаемым католическим издательским домом Marne de Tours с санкции епископа, что придавало им особую важность и вес. Интересно, что излагаемые в них доводы были идентичны доводам Жюля Исаака в защиту изменения иудейско-христианских отношений и заключались в том, что вся вина за ту ожесточённую борьбу, которая противопоставляла на протяжении веков церковь и франкмасонство, лежит на церкви или, по крайней мере, на её традиционалистских кругах — интегристах. Церковь, указывалось там, абсолютно ошибается по поводу масонства, из которого она сделала антирелигиозное пугало. Поэтому для соглашения между противоборствующими сторонами необходимо, чтобы Ватикан признал ошибочность обвинений в адрес масонства и отказался от них, тем более что мотивы масонства никогда им ясно не формулировались, а само франкмасонство претерпело изменения и стало духовным течением, преследующим филантропические, гуманитарные и про-грессистские цели и работающим над материальным и нравственным улучшением и интеллектуальным совершенствованием человечества[265].

Эти положения были, естественно, ложными[266], но они отражали мнение достаточно большого числа прелатов-прогрессистов и были в русле того нового курса, который стал утверждаться при понтификате Иоанна XXIII. Это, например, хорошо выразил венский иезуит Р.П. Але Шротт в своём заявлении австрийскому журналу Die Wochen Press: «Методы полемики уже не те. Франкмасонство сегодня не является больше таким строго антирелигиозным, но ищет сближения с Церковью. И сама Церковь, хотя и продолжает исходить из того, что принадлежность к Ложе влечёт отлучение, стала намного гибче». Это дало повод авторам «Масонской переписки», опубликованной тогда же Великой объединённой ложей Германии, написать, что «между католицизмом и франкмасонством наведены мосты»[267]. В Нидерландах эти «мосты» оказались настолько крепкими, что в апреле 1962 года высокопоставленный член Великой ложи Нидерландов выступил в Большой семинарии Ойршота на тему о масонстве через несколько дней после того, как католический священник прочитал лекцию в ложе Наард в Брюссюле, носившей имя «Яна Амоса Коменского».

Иоанн XXIII совершил всё, что планировала стоящая за ним группа, подготовил и открыл II Ватиканский собор, который продолжался уже не при нём. Показательно, что написавший хвалебную биографию Иоанна XXIII известный модернист и экуменист митрополит Никодим Ротов следующим образом оценил деятельность папы: «За последнее столетие ни один понтификат не был таким коротким. Но трудно назвать хоть один понтификат, который был бы более оригинальным по своему характеру и своим намерениям и более определяющим для Католической церкви. За эти неполные пять лет ей был указан новый путь, по которому отныне невозможно было не следовать. Возможно, сегодня многое было бы иначе, если бы осенью 1958 года на конклаве, неожиданно для многих, папой не стал полный улыбающийся человек, о котором многие говорили, что он будет «переходным» папой, а его понтификат будет как бы перерывом в деятельности Церкви после столь плодотворного понтификата папы Пия XII. Вспоминаются слова немецкого богослова Карла Ранера, который говорил приблизительно так: «Папа переходного периода к новому заставил Церковь перейти на пути будущего»»[268].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Павел VI


После смерти Иоанна XXIII в июне 1963 года новым папой, как и планировалось, был избран Джованни Мартини, взявший имя Павла VI (1963–1978).

Как и в случае с Ронкалли, его избрание было обеспечено одними и теми же кругами, связанными с франкмасонством. Не случайно решение о нём было принято за несколько дней до конклава на встрече кардиналов в Вилле Гротаферрата, принадлежавшей известному масону Умберто Ортолани, которого Павел VI в благодарность за его гостеприимство назначил «Рыцарем Его Святейшества»[269].

На конклаве повторилась та же история, что и в 1958 году. Папой вновь был избран кардинал Сири, вынужденный отказаться от тиары, о чём сохранилось не одно свидетельство. Это утверждал его друг, уже упомянутый аббат Луиджи Билля[270]. Об этом написал и князь Скортеско, двоюродный брат председательствующего на конклаве Боргезе, утверждавший, что во время конклава из Сикстинской капеллы вышел один из кардиналов, чтобы встретиться с представителями Бнай Брит, и сообщил им об избрании кардинала Сири. В ответ на это те заявили, что теперь начнётся травля Церкви. Именно после этого был избран Монтини[271].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Малачи Мартин


О конкретной причине отказа кардинала Сири поведал непосредственный участник этого события ирландский иезуит Малачи Мартин (1921–1999). В 1958 году он стал профессором Папского Библейского института в Риме, а в 1958–1964 годах работал ассистентом и помощником кардинала Беа. Будучи широкообразованным человеком, специалистом в области семитских языков, он присутствовал в качестве переводчика на II Ватиканском соборе и на конклавах, где избирались папы, консультировал Иоанна XXIII и Павла VI по вопросам иудаизма и выполнял деликатные миссии по их заданию. Он, таким образом, имел доступ к конфиденциальной информации и был очень хорошо осведомлён о том, что происходит в высших эшелонах церковной власти[272].

В 1965 году он вышел из Ордена иезуитов и перестал служить, поскольку не принял решений Собора и оставался верен католической традиции. Всё, что знал, он описал в своих книгах, подробно рассмотрев процесс проникновения франкмасонства в Ватикан и установления им контроля над церковным руководством, приведшим к разложению христианского учения, извращению морали и нравственности. Всего он издал 16 книг, 3 из которых написаны в художественной форме, однако 85 % упомянутых персонажей и 95 % изложенных в них фактов — реальны. Как объяснял Мартин, «художественная форма была единственным способом сделать доступной эту информацию. Внутри Ватикана существует клика сатанистов… Они стремятся подорвать Церковь, чтобы втянуть верных в проект нового мирового порядка»[273].

В своём интервью от 1996 года публицисту Луи-Юберу Реми Мартин утверждал, что имеются все доказательства принадлежности Иоанна XXIII к франкмасонству и что они хранятся в архивах Ватикана, за которые тогда отвечал кардинал Содано, видевший фотографии, сделанные его водителем и изображающие понтифика во время его посещения парижских лож. Мартин сказал, что речь идёт о Специальной ложе, куда входят только кардиналы, тесно связанные с Великим Востоком и великим мастером Италии. Туда входил и Монтини, что подтвердил мексиканский франкмасон Хайме Айала Понсе[274].

В другом интервью, посвящённом его роману «Дом, открытый всем ветрам» (Windswept House), Мартин, в частности, рассказал следующее: «Кризис Церкви должен иметь источник. Каков он? Как вы знаете, когда кто-то говорит о конспирации, его принимают за психически больного. Но у нас есть доказательства, что до II Ватиканского собора существовал план, который мы когда-нибудь полностью опубликуем. Теперь мы знаем, что существовал план, под влиянием которого Иоанн XXIII собрал Собор. А когда Собор был созван…, такие кардиналы, как Сюненс из Бельгии, Кёниг из Вены, вошли в сговор, чтобы превратить этот католический собор в то, чем он стал. Он превратился в нечто, что разорвало традицию Церкви и произвело документы, которые стали основой всеобщей апостасии Римско-католической церкви. Это был план, тщательно подготовленный и имевший, в конечном счёте, не католические корни…»

«Почему эти некатолики выбрали в качестве мишени Католическую церковь? Рассмотрим ситуацию перед Собором такой, какой она представлялась им. В 50-е годы Римско-католическая церковь была наиболее сильным институтом международной сферы… Она является большим препятствием для реализации ваших планов. Что вы будете делать? Вы её разрушите изнутри. Вы проникните в неё, вовлекая многочисленных кардиналов в среду франкмасонства. Эти кардиналы станут уважаемыми членами Ложи. Вы также примите в Ложу епископов и священников. Затем вы превратите гомосексуализм в образ жизни, приемлемый для всех, включая священников. Вы будете делать это очень осторожно. Именно так всё и произошло»[275].

Кардинал Сири был избран папой, но сразу же после этого получил записку от архиепископа Вийо (замсекретаря II Ватиканского собора — см. о нём ниже) следующего содержания (перевёл её сам Мартин): «Если Вы согласитесь на понтификат, мы расправимся с вашей семьёй». Эта угроза исходила от уже упомянутой Специальной ложи кардиналов, связанной с Великим Востоком. Сири вновь отказался от тиары, теперь уже в пользу Монтини. Сам он в беседе с Л-Ш. Реми говорил следующее: «Я связан тайной. Эта тайна ужасна. Я мог бы написать целые книги о разных конклавах. Произошли очень серьёзные вещи. Но я не могу ничего сказать»[276]. Аббат Билля также говорил, что враги Сири угрожали убить его и уничтожить всю его семью.

Об этих фактах Мартин рассказал в своей книге «Ключи от этой крови». А в романе «Дом, открытый всем ветрам» им описаны два особо важных для этого периода события.

Первое — это интронизация «падшего ангела, Люцифера», тайно организованная в Ватикане в часовне св. Петра 29 июня 1963 года, то есть через неделю после избрания Павла VI, группой кардиналов высокой степени посвящения. Проходила она параллельно (через телефонную связь) с сатанинским обрядом, состоявшимся в одном из монастырей в американском штате Южная Каролина, и была совершена по иницативе той самой Чарльстонской ложи, во главе которой стоял когда-то Альберт Пайк[277]. Провести это ритуальное действо в полной тайне было невозможно, и Мартин настаивал на том, что это событие действительно имело место[278]. А цель его была психологически подчинить нового папу указанной ложе, поставив его в полную зависимость. Второе событие — это проведённое в Нью-Йорке собрание «Совета тринадцати» (называемого также «Советом высших неизвестных», или «Комитетом X»), куда входят 12 священников-люцифериан — тринадцатое пустое место предназначено для дьявола.

Давая оценку произошедшему, Мартин писал: «Католическая церковь как институт увядает… Институт святой Римской церкви будет скоро невидим. Института больше не будет. В начале 60-х гг. произошло событие, которое знаменует начало саморазрушения Церкви. 29 июня произошла интронизация Люцифера в Ватикане… В некотором смысле Люцифер обладает отныне некоторой властью в Риме. Он ещё не обладает Римом полностью, но я уверен, что он ждёт того дня, когда у него будет его собственный викарий в лице папы — тогда, когда он будет единственным хозяином в Доме… Эта интронизация дьявола объясняет неэффективность усилий, предпринятых традиционалистами, чтобы преодолеть силы зла»[279].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Павел VI возлагает тиару на алтарный престол собора св. Петра


В свете этих событий более понятным становится значение торжественного события, состоявшегося 13 ноября 1964 года. В этот день понтифик в присутствии 2000 епископов снял с себя тиару и положил её на алтарный престол собора св. Петра, после чего ни он, ни его преемники больше никогда тиару не носили. И хотя в 1975 году понтифик выпустил апостольскую конституцию, в которой рекомендовал использовать её в следующих папских коронациях, такие церемонии больше не состоялись, а тиара была передана в дар Базилике Национальной Святыни Непорочного зачатия в Вашингтоне. Тиара, которую папы римские носили с XIV века и которая имела три венца, являла собой символ власти понтифика и трёх уровней его полномочий: духовную власть в мире, светскую власть в Риме и верховенство над всеми христианскими правителями (папа — отец Церкви, земной правитель, викарий Христа). Поэтому отказ от неё был глубоко символическим жестом, который консерваторы расценили как знак того, что Павел VI не был истинным понтификом[280]. А некоторые вспоминали слова Альберта Пайка: «Французская революция поклялась низвергнуть Корону и Тиару на могилу Жака де Моле… Когда Людовик XVI был казнён, половина работы была сделана; с тех пор храм должен был направлять все свои усилия против папства».

Глава 12. Второй Ватиканский собор: «Вы будете проповедовать революцию в тиаре и сутане»

Второй Ватиканский собор — это 1789 г. в Церкви

Кардинал Сюненс

В октябре 1962 года открылся II Ватиканский собор, который стал самым многолюдным собранием в истории Католической церкви — на нём присутствовали 2 тысячи священников и представители 18 некатолических церквей. Вступительная речь Иоанна XXIII была составлена Монтини, который контролировал и повестку дня, и ход Собора. Ещё накануне события Миланский университет опубликовал написанную Монтини книгу, в которой он описал судьбу Собора, подчеркнув, что миссия последнего заключается в исправлении веры путём сокращения сверхъестественных элементов, чтобы сделать её более приемлемой для современного мира и современного человека[281]. Когда Монтини станет папой, он сформулирует следующие цели Собора: «реформа» в терминах самоисправления; постановка вопроса о единстве христиан; «наведение мостов» с современным миром. Уже в сентябре 1963 года Монтини обратился с просьбой о прощении к «разделённым братьям» и призвал к взаимной терпимости, начав фактически ревизию католицизма[282].

Естественно, далеко не все были несведущими относительно разыгрываемой политической интриги и теологической диверсии. Так, уже осенью 1962 года вышла предупреждавшая об этом книга Мориса Пинэ «2000-летний заговор против Церкви»[283]. Однако на Соборе царило такое чувство эйфории, что большинство участников не видели серьёзной опасности.

Важно отметить, что, объявив Собор «пастырским», то есть не догматическим, оба папы заведомо как бы снимали с себя ответственность за происходящее, предоставляя видимую свободу решений собравшимся. Между тем, на Соборе сразу возникла острая дискуссия между консерваторами и либералами, и, хотя либералы представляли меньшинство, им удалось занять ведущие позиции и добиться решающего влияния на ход событий. Почему и как это произошло, хорошо и подробно описано в книгах Ральфа М. Вильтхена «Рейн впадает в Тибр. Неизвестный собор»[284], архиепископа Марселя Лефевра, не признавшего решения Собора, «Они предали Его. От либерализма к отступничеству»[285], а также в двухтомном исследовании «II Ватиканский собор. Церковь на перепутье»[286].

Рассказывая о механизмах манипулирования и «нейтрализации» участников Собора, применяемых обновленцами, Лефевр выделил три, как он пишет, «ключевых манёвра»: во-первых, установление полного контроля за соборными комиссиями; во-вторых, эффективную деятельность Института документации (ИДОС), готовившего либерально-модернистские материалы для участников заседаний, по сравнению с которой активность епископов-консерваторов ничего не значила; в-третьих, умелое составление соборных документов, противоречивость формулировок которых позволяла скрыть их истинный смысл. Как пишет Лефевр, «документы написаны нудно и беспорядочно, поскольку сами либералы практиковали следующую систему: едва ли не каждые заблуждение, двусмысленность или опасная тенденция сопровождаются, перед ними или следом, обратным утверждением, призванным успокоить делегатов-консерваторов»[287].

Благодаря использованию данных методов крайне активное либеральное меньшинство быстро превратилось в большинство, проведя в жизнь нужные им решения так, что мало кто из консервативно настроенных участников смог осознать, что речь идёт о реальном либеральном перевороте.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Марсель Лефевр


В декабре 1965 года Собор завершил свою работу, приняв 16 документов, наиболее важными из которых были Догматическая конституция о Церкви, Пастырская конституция о Церкви в современном мире, Декрет об экуменизме, декларации о религиозной свободе и об отношении Церкви к нехристианским религиям. Специальные документы были посвящены литургии, Библии, епископам, священникам, монашествующим, апостольству мирян, духовному образованию, воспитанию, восточным католическим церквям, миссионерству, средствам массовой коммуникации.

Содержание этих документов означало, что Собор явился разделительным рубежом в истории католичества. Продемонстрировав гибкую приспособляемость к миру сему, он изменил саму суть христианского учения, придав ему экуменическую направленность. При этом надо ещё раз подчеркнуть, что тексты были составлены таким образом, в таких двусмысленных выражениях, чтобы явные отступления не были слишком очевидны. Отсюда вольность толкований, которые позволили себе в постсоборные времена многие служители культа.

Поставив перед собой в качестве одной из центральных задач добиться лидерства католицизма в «достижении христианского единства», Собор сформулировал свою собственную экуменическую концепцию, альтернативную протестантскому пути, позволившую ему открыться к диалогу с другими религиями, сохранив в неприкосновенности положение о власти понтифика. В Догматической конституции о Церкви Lumen gentium подтверждалось, что Церковь Христова, «установленная и устроенная в мире сём как общество, пребывает в католической Церкви, управляемой преемником Петра и Епископами в общении с ним», но теперь добавлялось, что и «вне её состава обретают многие начала освящения и истины, которые, будучи дарами, свойственными Церкви Христовой, побуждают к кафолическому единству»[288]. Таким образом, Собор определил два основополагающих момента в отношениях с другими церквями. Он подтверждал, что «всю полноту спасительных средств» можно получить лишь через Католическую церковь, но вместе с тем признавал, что другие «церковные сообщества», связанные с ней в силу крещения, «могут разнообразно, согласно особому положению каждой Церкви или общины, действительно порождать жизнь благодати» и «они способны открыть доступ к спасительному общению». Хотя последние и «страдают некоторыми недостатками, тем не менее, они облечены значением и весом в тайне спасения». Главный поворот в экуменическом сознании заключался в выводе, что «те, кто верует во Христа и должным образом принял крещение, «находятся в известном общении» с Католической церковью, «пусть даже неполном», а полное общение возможно только с признанием власти преемника Петра, то есть понтифика Рима.

Не ограничиваясь задачей единения христиан, а стремясь к обеспечению своего духовного лидерства во вселенском масштабе, Собор в той же Догматической конституции о Церкви Lumen gentium даёт новую формулировку Народа Божия (т. е. Вселенской Церкви), которая допуская различные толкования, позволяла Католической церкви оправдать своё активное общение и с нехристианскими религиями. В Конституции признавалось, что к «кафолическому единству Народа Божия, предзнаменующему и укрепляющему всеобщий мир, призваны все люди. Ему по-разному принадлежат или предназначены и верные католики, и другие верующие во Христа, и, наконец, все люди в их совокупности, призванные Божией благодатью ко спасению»[289]. Другое положение утверждало, что «те, кто ещё не принял Евангелия, определены принадлежать к Народу Божию в силу различных причин. Прежде всего это — тот народ, которому были даны заветы и обетования, от которого Христос был рождён по плоти… Но спасительный Промысел объемлет и тех, кто признаёт Творца, и среди них прежде всего мусульман, которые, исповедуя свою приверженность вере Авраама, вместе с нами поклоняются Богу единому, милосердному, Который будет судить людей в последний день. Но и от прочих, взыскующих неведомого Бога через тени и образы, Бог недалеко, ибо Он Сам дарует всему жизнь и дыхание и всё прочее (ср. Деян 17, 25–28), и потому, что Спаситель хочет, чтобы все люди спаслись» (ср. 1 Тим. 2, 4)[290].

Это положение фактически исказило истину о Народе Божием как Церкви Христовой, поскольку оно позволяет сделать вывод, что к нему «по-разному» принадлежат и те, кто не принимал крещения и исповедовал другую веру. Данный вывод, в свою очередь, был возможен в силу новой оценки значения мировых религий, включая анимистические и другие языческие культы, которая была дана в Декларации об отношении Церкви к нехристианским религиям» Nostra aetate. В ней говорилось: «Католическая Церковь не отвергает ничего из того, что истинно и свято в этих религиях. Она с искренним уважением рассматривает тот образ действия и жизни, те предписания и учения, которые, во многом отличаясь от того, чего она придерживается и чему учит, всё же нередко доносят луч Истины, просвещающей всех людей»[291]. О необходимости уважения традиций других народов («в той мере, в какой они не противоречат евангельским принципам») говорилось и в Декрете о миссионерской деятельности Церкви Ad Gentes, в котором миссионеры призывались «с радостью и уважением вскрывать заложенные в них семена Слова».

А это было уже чуть ли не прямое воспроизведение положения Э. Бенамозега, который писал: «Мы не смогли бы лучше резюмировать то, что мы говорили об использовании языческих имён, нежели, напомнив здесь один принцип каббалистов, в соответствии с которым все иностранные боги, о которых идёт речь в Писании, содержат в себе искру святости».

Признав «частичную истинность» и в других религиях, Собор пошёл дальше, заявив, что истина является вообще предметом поиска: «…Истину следует искать… посредством свободного исследования…, общения и диалога. Такими путями одни люди излагают другим ту истину, которую они нашли (или полагают, что нашли), чтобы оказать друг другу взаимную помощь в поисках истины; познанной же истины следует твёрдо держаться по личному согласию»[292]. Таким образом, верующих призывали вместе с неверующими искать истину, а это означало отвержение традиционных принципов миссионерства, исходящих из наказа Иисуса Христа: «Идите, научите все народы» (Мф. 28:19).

Интересно, что данное положение, означающее фактически призыв к религиозному синкретизму (т. е. объединению различных элементов в единую систему), воспроизводит ключевую идею неоплатонизма — религиозно-философского учения, крайне популярного среди образованных слоёв Римской империи в III веке по Р.Х. Заключается она в том, что откровение высшего Божества присутствует во всех традиционных религиях и что за всеми обрядами и легендами скрывается единый глубокий таинственный смысл. Но если у неоплатоников главным средством прийти к истинному пониманию этого откровения является философия, то в католицизме гарантом безошибочности учения является папа. Поэтому, допуская такую широкую открытость в отношении других религий, Собор вместе с тем надёжно «подстраховался», чётко подтвердив в Догматической конституции о Церкви Lumen gentium учение о непогрешимости папы — носителя полной и универсальной власти в Церкви, сформулированное на I Ватиканском соборе.

В ней говорится: «Это учение об установлении, непрерывности, значении и смысле священного Первенства Римского Понтифика и о его безошибочном учительстве Священный Собор вновь излагает всем верным, дабы твёрдо в него веровать, и, продолжая это начинание, постановляет исповедать и провозгласить перед лицом всех учение о Епископах, преемниках Апостолов, которые с Преемником Петра, Наместником Христа и зримым Главой всей Церкви, управляют домом Бога Живого». «Его определения по праву называются непреложными сами по себе, а не по согласию Церкви».

При этом, в отличие от декретов I Ватиканского собора, в Конституции Lumen gentium говорится и о власти «коллегии епископов», но сформулировано это положение таким образом, чтобы ни в коем случае не затронуть власть понтифика. Так, здесь утверждается, что «чин Епископов, преемствующие собору Апостолов в своём учительстве и пастырском управлении… со своим Главой Римским Понтификом, и никогда без этого Главы, также является субъектом верховной и полной власти во всей Церкви, однако эта власть не может осуществляться без согласия Римского Понтифика». Прописано, что «коллегия, или состав, Епископов обладает властью лишь совместно с Римским Понтификом, преемником Петра, в качестве её Главы, причём в неприкосновенности остаётся первенство его власти в отношении всех: как пастырей, так и верных. Ибо в силу своей должности, то есть как Наместник Христа и Пастырь всей Церкви, Римский Понтифик обладает в Церкви полной, верховной и универсальной властью, которую он всегда вправе свободно осуществлять»[293].

Таким образом, непреложность папской власти гарантирует ему сохранение его идентичности, даже в случае растворения Католической церкви в «частичных истинах» других культур, правда, тогда уже это будет действительно всемирная церковь римского понтифика.

Значительное количество новых идей в духе «аджорнаменто» содержали Декларация о религиозной свободе Dignitas humanae и Пастырская конституция о Церкви в современном мире Gaudium et Spes, в которых утверждалось право человека на беспрепятственное осуществление любого избранного им вероисповедания, если только оно не угрожает общественному спокойствию и морали, а тем самым была поддержана классическая доктрина терпимости и религиозного плюрализма.

Собор совершил решительный поворот, следуя духу «интегрального гуманизма» Маритена и стараясь угодить во всём современному человеку. Это ярко проявилось в Пастырской конституции о Церкви в современном мире Gaudium et spe, в которой говорилось о «тесной связи Церкви со всей семьёй народов» и «о необходимости служения человеку» и о том, что «Сын Божий, через Своё воплощение некоторым образом соединился с каждым человеком»[294].

Наиболее же радикальный пересмотр учения Собор допустил в отношении иудаизма, содержащийся в Декларации об отношении Церкви к нехристианским религиям Nostra aetate. При этом иудейские организации сыграли решающую роль в формулировании основных положений по этому вопросу.

Ещё до открытия Собора в феврале 1962 года Всемирный еврейский конгресс представил кардиналу Беа декларацию, в которой выделял в качестве основной задачи борьбу с антисемитизмом, и именно эту мысль, но другими словами выражал меморандум Беа, адресованный папе Иоанну XXIII в декабре 1962 года. В нём говорилось о необходимости признания греха христианского антисемитизма, об ответственности Церкви за его распространение посредством учения и пастырской практики, а тем самым и за те преследования, которым подвергались евреи, и о необходимости отдельно рассмотреть эту тему. Ответ Иоанна XXIII был позитивным, и данный вопрос был внесён в повестку дня.

Иудейские лидеры настойчиво добивались устранения из католического учения утверждения об иудеях как о богоубийцах, лишённых своего избранничества, а из литургических текстов — любых неодобрительных в отношении них слов. Однако обсуждение этих вопросов вызвало острые дискуссии, в ходе которых верные христианским традициям участники Собора, понимавшие опасность происходящего (хотя они и не были столь многочисленны), делали всё возможное, чтобы не допустить принятия данных положений. Это заставило руководителей еврейских организаций активизировать свои усилия по оказанию давления на руководство Церкви.

О закулисных переговорах, которые они вели в этих целях в Нью-Йорке и Риме с кардиналом Беа и представителями Секретариата, а также с самим папой Павлом VI, подробно рассказывается в статье Джозефа Родди «Как иудеи изменили католическое мышление», опубликованной в январском номере американского журнала Look от 25 января 1966 года[295]. Дело в том, что руководство журнала поддерживало тесные отношения с Бнай Брит и АЕК, представители которых и передали ему материалы для публикации. В частности, там говорилось, что в марте 1963 года в Нью-Йорке руководители АЕК в глубокой тайне встретились с кардиналом Беа, а затем была организована встреча папы Павла VI с представителем ООН Артуром Гольдбергом (судьёй Верховного Суда), получившим соответствующие инструкции от раввина Хешеля, а некоторое время спустя папа принял и самого Хешеля в сопровождении Захарии Шустера (АЕК) при условии, что об этой встрече никто не узнает[296].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Тайная встреча в Нью-Йорке кардинала Беа с представителями АЕК


Папа вёл тайные переговоры и с другими представителями иудейских организаций, что, как пишет Дж. Родди, «заставило консерваторов говорить о том, что американские евреи сформировали новую власть, действующую внутри Церкви». Об активной роли Бнай Брит писала и французская газета Le Monde 19 ноября 1963 года: «Международная еврейская организация Бнай Брит выразила желание установить более тесные связи с Католической церковью. Она представила Собору проект декларации, утверждающей ответственность всего человечества в смерти Христа. Как утверждает Лабель Кац, президент Международного совета Бнай Брит, «если эта декларация будет принята Собором, еврейские сообщества рассмотрят пути и средства сотрудничества с Церковью для реализации её целей и проектов»»[297].

Тогда же, в 1963 году, в целях оказания психологического давления на католиков немецкий драматург Рольф Хоххут представил публике театральную постановку «Викарий», в которой был изображён папа Пий XII, трусливо молчащий перед лицом массового уничтожения евреев. Изданная в виде книги драма была сопровождена комментарием, представленным в качестве исторического труда. Пьеса была настолько тенденциозна, что вызвала протесты даже со стороны самих евреев. Так, член ассоциации «Антидиффамационная лига» Иосиф Лихтен написал памфлет в защиту папы («Пий XII и евреи»), а генеральный консул в Милане, еврейский дипломат Эмилио Лапиде опубликовал статью, в которой утверждал, что папа спас от смерти от 700 до 850 тысяч евреев. Тем не менее, именно эта пьеса и сопровождавший её комментарий положили начало устойчивому представлению, господствующему в наше время в иудейской среде о Пие XII как о папе, враждебном евреям[298].

Первый вариант текста декларации о нехристианских религиях, в которой глава об иудаизме являлась основной, была поставлена на голосование в сентябре 1964 года и получила одобрение. Однако положения об иудаизме были настолько революционны и опасны, что даже столь либеральный понтифик, как Павел VI, не решился в итоге утвердить данный вариант и перенёс его рассмотрение на следующее заседание. Текст полностью отрицал ответственность иудейских лидеров за смерть Христа, отвергал выражение «народ-богоубийца», обвинял Церковь в антисемитизме, ставил под вопрос достоверность писаний евангелистов (в особенности св. Иоанна и св. Матфея), дискредитировал учения Отцов Церкви и крупных католических теологов. Документ в итоге был переписан уже в более осторожных выражениях, и, хотя его обсуждение не переставало вызывать острые дискуссии, 15 октября 1965 года за него проголосовало большинство участников Собора. 28 октября декларация Nostra aetate была утверждена.

Игнорируя различия между религией Древнего Израиля и современным талмудическим иудаизмом, авторы декларации, исказив тексты Евангелия, пошли на отрицание лишения иудеев Царства Небесного («идеи вытеснения» по иудейской терминологии) и на признание истинным Богом нетриипостасного бога Иеговы, которому поклоняются современные иудеи, утвердив тем самым духовное родство последних с христианами.

В документе говорилось: «Хотя иудейские власти и их приверженцы настояли на смерти Христа, однако то, что было совершено во время Его страстей, не может быть огульно вменено в вину ни всем живущим тогда иудеям, ни иудеям современным». Это положение Декрета игнорирует Евангелие, где приведены слова самих иудеев: «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших (Мф. 27:25).

Далее, в Декларации говорится, что, хотя Церковь и есть Народ Божий, однако иудеев не следует представлять ни отверженными Богом, ни проклятыми, как будто бы это вытекало из Священного Писания». «Иудеи в большинстве своём не приняли Евангелия, а многие из них даже воспротивились его распространению (Рим. 11:28). «Тем не менее, согласно Апостолу, ради своих отцов иудеи доныне остаются любезными Богу, Чьи дары и призвание непреложны» (Рим. 11:28, 29).

Данный отрывок был типичным примером манипуляции сознанием, поскольку слова апостола Павла, на которые ссылаются авторы, были вырваны из контекста его послания, а в нём говорилось: «Но не то, чтобы слово Божие не сбылось: ибо не все те израильтяне, которые от Израиля; и не все дети Авраама, которые от семени его… не плотские дети суть дети Божии, но дети обетования признаются за семя» (Рим. 9:6–8), и далее, со ссылкой на пророка Осию: «Не Мой народ назову Моим народом, и не возлюбленную — возлюбленною… вы не Мой народ; там названы будут сынами Бога Живаго» (Рим. 9:25–26). Св. Павел говорит не только то, что язычники стали наследниками Авраама по обетованию, но и то, что не верующие во Христа иудеи лишились Царствия Божия: «Некоторые из ветвей отломились, а ты, дикая маслина, привился на место их… Они отломились неверием, а ты держишься верою» (Рим. 11:17, 20).

Далее в документе Собора говорилось: «Церковь верует, что Христос, мир наш, примирил иудеев и язычников на кресте и из обоих сотворил Себе одно», и что «вместе с Пророками и с тем же Апостолом Церковь ожидает дня, ведомого одному лишь Богу, когда все народы единогласно призовут Господа и будут служить Ему единодушно». Между тем, в послании к ефесянам (Еф. 2:14–15) апостол Павел говорит, что Христос примирил на кресте Плотию и Кровию Своею верующих в Него язычников и иудеев, т. е. всех христиан, а о примирении неверующих нет ни слова.

Фальсифицируя, таким образом, суть Евангелия и Божественного откровения в целом, данные положения фактически отрицают учение о Церкви Христовой.

В этом отношении значение декларации Nostra aetate трудно переоценить. Один из иудейских авторов назвал её «теологическим землетрясением», приведшим к возникновению нового мира[299]. Как писал член Всемирного еврейского конгресса Жан Гальперин, она «действительно открыла путь к совершенно новому диалогу и положила начало новому взгляду Католической церкви на иудеев и иудаизм, продемонстрировав её готовность заменить учение презрения учением уважения»[300]. Ему вторит иудейский исследователь Поль Жиньевски, заявивший в своей книге «Христианский антииудаизм. Мутация»: «Схема об иудеях, которую можно было рассматривать как завершение, напротив, оказалась очень быстро началом новой стадии в успешном развитии иудейско-христианских отношений»[301]. Дверь иудеям была открыта, и теперь можно было переходить к «очищению христианского пространства».

В декларации Nostra aetate было сказано и о духовной близости в отношении мусульман, которые, как указывал Собор, «с нами поклоняются Богу единому, милосердному, Который будет судить людей в последний день», хотя мусульмане, поклоняющиеся Аллаху, отрицают Триединого Истинного Бога и Иисуса Христа как Бога, рассматривая Его в качестве пророка. Не были забыты и язычники: признавая, что некоторые из них могли «достичь наивысшего озарения собственными усилиями или с помощью Свыше», Собор приравнивал воздействия их божества к благодати Святого Духа.

Революционное значение имело и принятие Декрета об экуменизме Unitatis redintegratio, который не только положительно оценил экуменическое движение, но и, признав спасительное значение других христианских сообществ, разрешил католикам сотрудничество с ними и даже общение в таинствах (соединение с ними в молитвах).

Утверждение экуменизма предполагало модернизацию всех сторон церковной жизни и «непрестанное преобразование», особую роль в котором призвано было сыграть апостольство мирян, которому был посвящён специальный декрет. Утверждению его призван был способствовать и пункт 10 Декрета о служении и жизни священников Presbyterorum ordinis, в котором говорилось, что для осуществления «особых форм пастырских начинаний на пользу различных социальных групп в пределах какой-либо области, страны или целой части света» среди прочих организаций могут создаваться особые епархии или персональные прелатуры. Это создавало возможность для формирования нового юридического лица, которое, будучи очень гибким образованием, могло внести особый вклад в распространение католического учения. Позже, в 1966 году, папа Павел VI специальным документом подтвердит возможность объединения мирян в персональные прелатуры посредством двустороннего договора между желающими и прелатурой.

Решения Собора вносили изменения в процесс богослужения и в литургию, о которых говорилось в Конституции о Священной литургии Sacrosanctum Concilium, которая стала первым документом, рассмотренным на Соборе. Над ней трудилась подготовительная Комиссия по литургии во главе с Аннибалом Буньи-ни. Она предусматривала преобразования «применительно к потребностям нашего времени» обрядов таинств и сакраменталий, природа и назначение которых с ходом времени «стали не столь очевидны». Говорилось о полезности применения в совершении таинств и сакраменталий местного языка; о возможности принятия в миссионерских странах элементов посвящения, имеющихся у местного народа; о пересмотре обрядов крещения, миропомазания, покаяния, бракосочетания (право церковной территориальной власти выработки собственного обряда сообразно с местными и национальными обычаями), а также текстов чина рукоположения. В особых обстоятельствах и по усмотрению Ординария предусматривалась возможность того, чтобы некоторые сакраменталий преподавались мирянами, наделёнными соответствующими качествами.

Как указывалось в издании «Документы II Ватиканского собора» 2004 года, «новое понимание тайны и миссии Церкви, данное Собором, обязывало ко глубокому аджорнаменто (обновлению применительно к современным условиям): не новые догмы, а новые перспективы церковной жизни, требовавшие настоящей реформы, обращение в мышлении и в жизни, новый стиль экуменической деятельности и диалога с современным миром… Павел VI непосредственно после Собора (1963–1978 гг.) и Иоанн Павел II (1978 г.) в последующие годы воплощают на деле его идеи и, придерживаясь учения, изложенного в документах, намечают путь, по которому должна идти Церковь, «всегда подлежащая обновлению» (semper renovanda)»[302].

Глава 13. «Постсоборная церковь»

Обновленческие решения Собора и последовавшая за ним практика имели для Католической церкви самые серьёзные последствия. Главным результатом их стало утверждение религиозного плюрализма и терпимости, приведших к тому, что католическое учение стало приобретать всё более размытый характер, а среди большой части католиков начал распространяться религиозный индифферентизм. Заявленные попытки «приблизиться» к обществу обернулись для церкви потерей авторитета и уважения с его стороны, падением её общего влияния. Крайне обострились внутрицерковные разногласия, и усилилась поляризация между модернистами и традиционалистами как в области теологии, так и в области политики.

Многие модернисты восприняли решения Собора как возможность создать «новую церковь», считая, что произошёл, наконец, разрыв с традицией, в том числе и с доктринальной. Часть верующих, напротив, считала, что церковь со своими реформами зашла слишком далеко — так оценивали ситуацию около 40 % католиков[303]. В церковном руководстве многие даже опасались, что ситуация выйдет из-под контроля. Так, кардинал Йозеф Ратцингер, внёсший свою лепту в революционную перестройку, в связи с этим писал: «Принесённые Собором результаты, как сегодня можно об этом судить, жестоко обманули ожидания всех… Папы и отцы-делегаты Собора надеялись достичь нового католического единства, однако вместо него начались конфликты, переходящие, говоря словами самого Павла VI, от самокритики к саморазрушению… Вместо ожидавшегося прорыва мы, напротив, имеем дело с процессом постепенного упадка…»[304] Упорно замалчивая истинную причину этой «лавины» ухудшений, он отмечал: «Я убеждён, что вред, который мы на себя навлекли за эти двадцать лет, произошёл не из-за Собора, а из-за того, что внутри Церкви были спущены с привязи скрытые полемические центробежные силы, а снаружи Церкви из-за того, что на Западе произошла культурная революция, успех в которой одержала верхушка среднего класса, новая буржуазия с её либерально-радикальной идеологией индивидуализма, рационализма и гедонизма»[305].

Такова же была и позиция Павла VI, пытавшегося отвести внимание от себя и возложить ответственность за происходящее на некие внешние силы. Так, в своей проповеди 29 июня 1972 года он заявил: «В той ситуации, в которой находится Церковь сегодня, мы чувствуем, что через какие-то щели сатанинский дух просочился в народ Божий. Мы видим сомнение, неуверенность, проблематичность, волнение, неудовлетворённость, столкновения. Нет больше доверия Церкви… Сомнение вошло в наше сознание… В Церкви тоже господствует эта неуверенность. Мы проповедуем экуменизм, но мы всё больше отделяемся друг от друга. Мы думали, что после Собора над историей Церкви будет светить солнце. Но вместо солнца появились тучи, шторм, мгла, поиски, неуверенность… Произошло вмешательство враждебной силы, имя которой — дьявол, это то таинственное существо, о котором говорит Святой Пётр в своём послании. Сколько раз в Евангелии Христос говорит нам об этом враге людей! Мы верим в действие Сатаны, которое совершается сегодня в мире, чтобы затуманить, заглушить плоды экуменического Собора и чтобы помешать Церкви радоваться тому, что она полностью осознала себя»[306].

Поскольку его слова вызвали большой скандал, то позже, в ноябре того же года, он произнёс уже целую речь о дьяволе, используя более крепкие выражения. В одном из выступлений он заявил: «Демон решил сформировать небольшую группу людей, которая управляла бы миром за спиной официальных правительств, чтобы помешать плану Бога и ввергнуть как можно больше душ в ад»[307].

Что же касается католиков-традиционалистов, то часть из них не только осудила, но и отказалась принять решения Собора. Радикальность либерального переворота, совершённого Собором, вызвала у многих из них такое возмущение, что Павла VI стали называть еретиком, раскольником и отступником, а некоторые считали, что понтифик не отвечал за свои действия, будучи заложником окружения. В любом случае, понятие «Соборная церковь» («église Conciliaire») для них стало означать отход от основ христианского учения и предательство Христа. Тут надо разъяснить, что речь идёт не о «Соборной Церкви» в понимании православных, а о церкви, реформированной Собором, так что правильно называть эту церковь «постсоборной». Соответственно, понтификов они стали называть «антипапами», считая последним «истинным» папой Пия XII. Отсюда и название консервативного религиозного движения седевакантизм, происходящее от латинских слов sedes — «престол» и vacans — «пустующий» и означающее «при незанятом престоле».

Принципиальным противником реформ и нового чина мессы, как мы уже писали, выступил архиепископ Марсель Лефевр. В 1970 году он основал Священническое братство св. Пия X и семинарию в Эконе (Швейцария) для священников-традиционалистов, начав открытую борьбу с Ватиканом за сохранение прежних устоев. После того, как Лефевр рукоположил в священники 12 своих семинаристов, Ватикан приостановил его религиозные полномочия, запретив ему совершать богослужения и таинства. Однако Лефевр продолжал свою деятельность, не прекращая критику обновленчества. При этом братство всегда признавало себя частью Римско-католической церкви, и на службах поминаются папа и местные епископы. Численность его росла, и, сохраняя наиболее сильные позиции во Франции, оно распространило своё влияние и на другие страны[308].

В уже упомянутой нами книге Марсель Лефевр определил Собор как «смуту» и «либеральный переворот», которому присутствовавшие на нём папы не оказали сопротивления. Он откровенно указывал, что Собор, движимый либеральным духом отступничества, «совершил измену, подписав мировое соглашение со всеми врагами Церкви», что он выражал «безграничное сочувствие» к мирскому человеку, к человеку без Бога. Как указывал Лефевр, «пусть бы ещё целью его было пробудить этого падшего человека, открыть ему глаза на его смертельные раны…исцелить его… Но нет! Целью было провозгласить мирянам: как видите, Церковь тоже исповедует культ человека»[309].

В ответ на слова Ратцингера «Я оправдываю Собор!» Лефевр писал: «Я обвиняю Собор! Поясню: я утверждаю…, что кризис Церкви, по сути своей, сводится к постсоборным реформам, исходившим от высочайших официальных властей Церкви и предпринятым во исполнение доктрины и директив II Ватиканского собора. Поэтому в причинах случившейся после Собора катастрофы нет ничего постороннего или таинственного. Не будем забывать, что одни и те же люди и, что ещё важнее, один и тот же Папа — Павел VI — организовали Собор и затем как нельзя более последовательно и официально, пользуясь своим иерархическим положением, осуществляли его решения»[310].

Принципиально важную роль, сыгранную папами, Лефевр выделял особо. Описывая более ранние времена, предшествовавшие зарождению модернизма в Церкви, он писал: «Проникновение либерализма во всю церковную иерархию вплоть до папской курии, ещё два столетия назад немыслимое, было-таки задумано, предсказано и спланировано в начале прошлого века масонами. Достаточно привести документы, доказывающие реальность этого заговора против Церкви, этого «высшего покушения» на папство». В качестве доказательства М. Лефевр приводил те самые отрывки из переписки «Великой венты» карбонариев, в которых говорилось о методах самоуничтожения Церкви.

Как бы ни оправдывался понтифик, его зависимость от теневых структур, как это хорошо показал М. Мартин, была настолько сильна, что он последовательно шёл уже проложенным курсом. Показательно, что он не только отказался от тиары, а затем и от митры, но после поездки в Иерусалим в 1965 году и встречи с главным раввином Израиля стал носить вместе с нагрудным крестом ещё и наперсник (хошем), который надевали иудейские первосвященники. Он представляет собой четырёхугольный нагрудник с 12-ю различными драгоценными камнями, на которых выгравированы названия 12-ти колен Израилевых. Поскольку хошем носил и первосвященник Каиафа, в доме которого решилась судьба Христа, он стал символом отрицания Его божественной природы. Поэтому седевакантисты и рассматривали подобное действие Павла VI как глубоко антихристианский шаг[311].

Понтифик поменял и папский крест: он стал первым носить посох с изогнутым распятием и искажённой фигурой Христа — такие кресты использовались чёрными магами Средневековья для представления библейского термина «начертание зверя» и рассматриваются исследователями как древний сатанинский символ. Он был возрождён Павлом VI и передавался последующим папам, включая Франциска[312].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Павел VI с наперсником


Зловещими изображениями отличается и Ватиканский зал аудиенций (названный залом Павла VI), сооружённый по поручению папы архитектором Пьером Луиджи Нерви в 1964–1971 годах и имеющий 6500 сидячих и 25000 стоячих мест. Здание из монолитного железобетона характерной изогнутой формы предназначено для проведения общих аудиенций папы римского и прочих массовых мероприятий. Интересно, что сцена с троном понтифика находится ещё на ватиканской территории, а основная часть зала — на итальянской, при этом последняя имеет экстерриториальный статус. В зале Павла VI отсутствует христианская символика; криволинейная форма его свода напоминает морду змеи, а на сцене расположена скульптурная композиция под названием «Воскресение», сделанная в 1977 году, символизирующая воскресение Христа из вспышки ядерного взрыва, которая больше похожа на изображение ада.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Изогнутый крест на посохе Павла VI


Сразу после Собора принятые на нём решения стали активно проводиться в жизнь, и особое внимание было уделено литургической реформе, которой занималась теперь постсоборная Комиссия по применению Конституции о Священной литургии (1964–1969 гг.) во главе всё с тем же Аннибалом Буньини. Она разработала «новый чин мессы» (novus ordo), который папа представил 3 апреля 1969 года и который заменил классическую Тридентскую мессу. В изменении литургии участвовало восемь консультантов, шестеро из которых были протестантами, что явно не случайно, поскольку «новый чин» формировали по протестантскому образцу. Павел VI даже не скрывал своих планов. Как писал его близкий друг Жан Гитто, «намерением Павла VI в отношении того, что обычно называют новой мессой, было реформировать католическую литургию таким образом, чтобы она почти совпадала с протестантской литургией. При папе Павле VI было экуменическое стремление упразднить, или, по крайней мере, исправить или ослабить то, что было слишком католическим в традиционном смысле мессы и, повторяю, получить мессу, близкую к кальвинистской»[313].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Сцена Ватиканского зала аудиенций — зала Павла VI


О том же откровенно заявил и сам Буньини 15 марта 1965 года в l’Osservatore Romano: «Мы должны очистить католические молитвы и католическую литургию от всего, что может быть хотя бы тенью камня преткновения для наших отдалённых братьев, т. е. протестантов»[314]. Как он позже пояснял, реформа его была разделена на четыре этапа: переход от латыни к современным разговорным языкам; реформа богослужебных книг; перевод богослужебных книг; адаптация римской формы литургии к ментальности каждой отдельной церкви. Мыслилась реформа как непрерывный процесс, направленный на полную ликвидацию римского обряда[315].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ватиканский зал аудиенций — зал Павла VI


Литургические «реформы» привели не только к разрушению традиционной мессы, но и к искажению каждого аспекта литургической жизни, таинств, молитв, песнопений, освящений, понтификальных обрядов, церковного календаря и других. Как писали консервативные кардиналы Оттавиани, Баччи и ещё несколько теологов в письме Павлу VI по поводу латинской версии новой мессы, считающейся «более чистой», «новый чин представляет и в целом, и в деталях значительный отход от католической теологии мессы, которая была сформулирована на 22-й сессии Тридентского собора». Один из экспертов в связи с этим заметил: «Степень удаления нового чина от теологии Тридентского собора может быть лучше всего оценена в сравнении молитв, которые были изъяты из литургии Собором (II Ватиканским. — О.Ч.), и тех, что были изъяты еретиком Томасом Кранером. Это совпадение не просто поразительно, оно ужасно. И фактически это не может быть совпадением»[316].

Так, из 12 молитв традиционной мессы, читаемых во время проскомидии, 10 были изъяты, как это сделали протестанты. Всего из 1182 молитв традиционной мессы 760 были убраны полностью, а часть оставшихся были изменены, и только 17 % прежних молитв остались нетронутыми. В итоге у «нового чина мессы» оказалось очень много совпадений с англиканской Книгой молитв 1549 года. Как указал один из авторов-традиционалистов, новая месса оказалась лишена знаков уважения к Телу и Крови Христовым и допускала святотатство: «религия, практикуемая в церквях, где присутствует новая месса, — это полная профанация и пустое возвеличивание человека». Даже ярый сторонник II Ватиканского собора Дитрих фон Гильдебранд по этому поводу заявил: «По правде говоря, если бы одному из бесов из Тактики дьявола К.С. Льюиса было доверено разрушение литургии, он не смог бы сделать ничего лучше»[317].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Новая месса


Действительно, изменилось всё. Если раньше священник стоял лицом к алтарю и спиной к прихожанам, как бы возглавляя общину в её молитве, то теперь он стоял лицом к верующим. На некоторых службах вместе со священниками стали сослужить все присутствующие в храме, либо молитвы стали заменяться общением клириков с мирянами, которым разрешили прикасаться к чаше. По примеру голландских священников начали распространять обычай преподавать причастие в руку.

В новой мессе не сохранилось фактически ни одно из требований в отношении алтаря. Согласно новым указаниям, алтари могут быть покрыты тканью и не иметь изображения распятия. Либо, как у протестантов, они просто заменяются переносным столом в центре зала, а в храмах нет ни икон, ни статуй.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Представление в католическом соборе


Более того, стали практиковать мессы с участием музыкантов, танцоров, акробатов, клоунов, с установкой статуй Будды в алтаре и присутствием буддистов, индуистов и мусульман, с исполнением языческих обрядов. В связи с этим даже одна из организаций — защитниц новой мессы вынуждена была признать: «Большинство новых месс, на которых мы присутствовали…, представляют собой фестивали хэппи-клэппи, музыка ужасна, проповеди лишены какого-либо смысла и просто дерзки…»[318]

В 1968 году папой был утверждён новый чин рукоположения священников, а в 1969 году — учреждён новый богослужебный календарь, из которого были вычеркнуты имена 40 святых. Были отменены многие религиозные праздники, из обряда крещения изъяли торжественное отречение от сатаны, была устранена традиционная пятничная молитва об обращении иудеев, перед мессой перестали служить вечерню и утреню. Был отменён пятничный пост; затем практически отменили все посты, за исключением поста в Страстную Пятницу. Специальным декретом к евхаристии стали допускать протестантов.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Вийо


Активную роль в навязывании новой мессы играл не только Буньини, но и госсекретарь Ватикана (1969–1979 гг.), член масонской ложи с 1966 года кардинал Жан-Мари Вийо (его родители также состояли в розенкрейцерской ложе), под чьим контролем, в частности, находились подслушивающие устройства в личных апартаментах понтифика. Позже, в 1975 году, фламандский бюллетень Mededalingsblad Maria van Nazareth опубликует письмо одного из прелатов, близкого к Курии, раскрывавшего истинную роль Вийо, которую он играл в Ватикане, и, в частности, утверждавшего: «Вийо, заклятый враг Церкви и масон высокого градуса, управляет Церковью с помощью своего собственного административного аппарата, который состоит, с одной стороны, из группы епископов-франкмасонов также высоких градусов, а с другой — из епископского персонала, присутствующего во всех службах Ватикана»[319].

Вийо и Буньини распространяли неправильные и фальшивые переводы на иностранные языки текстов богослужебных книг, катехизиса и даже Библии. В этих условиях стало возможным появление и распространение еретического голландского катехизиса, на который папа смотрел сквозь пальцы. Как пишет Б. Мейер в своей книге «Церковь в опасности», к 1969 году только эти два деятеля, а также Секретариат по единству были в курсе целей и методов экуменической операции, но не обмолвились об этом ни словом»[320]. Аннибал Буньини был отстранён понтификом от его обязанностей в 1975 году и послан пронунцием в Иран после того, как ему были представлены очевидные доказательства его принадлежности к франкмасонству. Но на процесс «реформирования» это уже никак не повлияло, поскольку он был запущен и зашёл очень далеко.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Ещё одна новая месса


Оценивая происходящее, седевакантисты констатировали, что франкмасонская курия осуществила настоящее устранение церковных таинств, которое стало страшным ударом по церкви. Месса, как утверждают они, стала недействительной: «Иисус Христос не присутствует в новой мессе, так как она изменила молитву на освящение»[321]

Одновременно с литургической реформой происходит и крайняя либерализация нравов. Под влиянием многочисленных заявлений от клириков Павел VI создал специальную комиссию, в материалах которой было прописано, что он допускает освобождение священников от обета безбрачия и разрешает им церковные браки. Такое состояние стали называть «сведение к состоянию мирянина»: священник сохранял свой сан, но больше не служил и жил мирской жизнью.

Также под давлением «общественности» ещё при Иоанне XXIII в 1963 году по настоянию Монтини в Ватикане была создана ответственная исключительно перед понтификом специальная Комиссия для изучения вопроса о регулировании рождаемости и демографии. Эту тему стала активно поднимать ООН, и её невозможно было игнорировать. После того, как Монтини стал папой, он создал новую, расширенную комиссию, которая в 1966 году представила ему неопределённый отчёт. В итоге, когда в 1968 году вышла папская энциклика Humanae vitae («Важнейший дар передачи человеческой жизни»), то, хотя она и закрепила традиционный взгляд Католической церкви на регулирование рождаемости, для многих католиков она уже стала «мёртвой буквой» в соответствии с принципом «сомнительное право не обязывает». Более того, так как среди самих священников и профессоров католических университетов и школ эта энциклика встретила сопротивление, понтифик не стал навязывать запрет на контрацепцию, что породило среди верующих большие сомнения в способности церкви безошибочно высказываться по вопросам морали и веры[322].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Священник в эстрадном оркестре


Последствия реформ, проведённых в соответствии с решениями Собора, оказались разрушительны. Уже в конце 60-х годов церковь впала в состояние внутреннего кризиса и обмирщения, ускоривших дехристианизацию общества, обусловленную его экономической модернизацией. Это проявлялось в первую очередь в таких показателях, как сокращение числа священников («кризис призвания») и верующих, а также уменьшение религиозной практики.

Так, в Италии число назначений священников сократилось с 872 в 1961 году до 388 в 1977 году. Численность организации «Католическое действие», которая была главным гражданским оплотом итальянского католицизма, упала за те же годы с 3 миллионов до 650 тысяч человек. Уже в начале 70-х годов только меньшинство итальянцев регулярно ходили в церковь[323]. Даже в католической Испании только 20 % населения регулярно присутствовало на воскресной службе. Во Франции в 1972 году число семинаристов сократилось на треть по сравнению с 1962 годом, и в силу старения священников и сокращения притока молодёжи крайне остро встала проблема нехватки духовенства. В итоге только 3 % священников имели возраст менее 30 лет.

Результатом постсоборных реформ стали многочисленные просьбы со стороны священников об освобождении от службы. В 1977 году Конгрегация доктрины веры выдала 4 тысячи освобождений, в то время как в священники были рукоположены 2800 человек. Всего за 15 лет понтификата Павла VI 32358 священников были освобождены папой от обета безбрачия и обратились к светской жизни — это стало самым большим исходом священства с периода Реформации[324]. Чтобы решить проблему нехватки клира, в приходах стали прибегать к новой практике — поручать управление группам мирян, которые занимались не только катехизацией, но и подготовкой верующих к литургии и принятию таинств. Но и это уже не могло остановить угасания приходской жизни, уменьшения её духовной наполненности и живой веры, которые постепенно подменялись чисто внешним следованиям ритуалам и обрядам.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Педро Аррупе, генерал ордена иезуитов


Особенно катастрофичными последствия реформ стали для Нидерландов. В 1970 году здесь не было ни одного рукоположения в священники и закрыли почти все семинарии. Миллионы голландцев покинули церковь, значительное число перестало ходить на службы и исповедоваться в своих грехах. В США падение числа практикующих католиков с 1972 по 1973 год стало самым драматичным за всю историю христианства. В 70-е годы около 2 тысяч священников и 50 тысяч мирян ушли из церкви.

Половина из 500 семинарий были закрыты, а средний возраст священников стал 60 лет. Пресса объясняла это тем, что современный «взрослый» католицизм «достиг такого уровня автономии и зрелости, что он больше не может и не должен терпеть никакого контроля за своей свободой», а между тем, для священства сохраняется принцип целибата, а для мирян — запрет на искусственный контроль за рождаемостью[325].

Серьёзные изменения стали происходить в Ордене иезуитов, особенно после смены руководства в 1965 году, удивительным образом совпавшей с обновленческим переворотом: вместо умершего Янсенна «чёрным папой» становится Педро Аррупе (1965–1981). Он приступил к обновлению ордена в соответствии с требованиями II Ватиканского собора, мысля его как авангард реформации. Особое внимание при этом иезуиты сконцентрировали на работе в Латинской Америке, где стали распространять новую форму христианского социализма — «теологию освобождения», испытавшую большое влияние новейших направлений социологической и экономической мысли.

Однако вследствие реформ в ордене, как и во всей Католической церкви в целом, началось серьёзное расслоение. В нём проявились различные тенденции, начиная от крайних интегристов и кончая сторонниками открытого подхода к вопросам современной культуры и цивилизации. В силу этого орден перестал представлять собой монолитное сообщество. Немецкие, французские, американские и бельгийские иезуиты выступили как новаторы-прогрессисты, в то время как испанские и итальянские продолжали придерживаться традиционалистских взглядов. В связи с этим появилось и новое, ранее немыслимое в ордене явление: консерваторы стали критиковать «чёрного папу», что свидетельствовало о начале кризиса послушания.

Что касается модернистов, то многие из них стали обращаться в Римскую курию с просьбой освободить их от обета безбрачия — если в 1963 году таких было только 3, то в 1968 году — 129 человек. Немало иезуитов стало покидать орден — по нескольку сотен человек в год. Численность ордена, до этого постоянно растущая, начала падать[326]. В 1982 году в ордене было всего 26622 члена по сравнению с 35968 в 1964 году (это был максимум за все годы). Значительно уменьшилось число новициев: в 1960 году их было 2004, в 1965 году — 1931, в 1970 году — 856, а в 1972 году — всего 632[327].

Более того, недовольные частичной, с их точки зрения, модернизацией церкви, иезуиты стали готовить реформу внутри самого ордена, о которой в полный голос заговорили на XXXI орденской Конгрегации, состоявшейся в 1965–1966 годах. XXXI Конгрегация выявила уже существенные разногласия между орденом и понтификом по поводу системы внутренней градации — иезуиты предложили её изменить, объединив профессов и коадьютеров и уравняв всех иезуитов в правах. Папа категорически не согласился с этим, заявив, что орден должен сохранить свою уникальную миссию: «новшества современного мира не должны оказывать влияния на мораль иезуитского легиона… Дабы соответствовать своему предназначению, все иезуиты должны заботиться о том, чтобы в мыслях, знаниях, сочинениях, трудах и делах не брать примера из посюстороннего мира, не поддаваться влиянию каких-либо идей и не руководствоваться сверх меры собственным суждением, ибо должны идти не за собственным разумом, а следовать поучениям и взглядам иерархии»[328].

Показательно, что духовником Павла VI был иезуит Педро Децц, возглавлявший тогда Папский Григорианский университет, и понтифик делал всё, чтобы сохранить прежние отношения подчинённости иезуитов. Однако именно при нём начинает назревать конфликт, связанный с тем, что иезуиты, со свойственной им способностью к приспособлению, главное внимание стали уделять социальному прогрессу. Приступив к пересмотру системы подготовки кадров, они начали изменять учебные планы в целях соединения классического образования с научно-техническим прогрессом, а схоластики — с современными социальными науками. Для установления более тесного контакта с светскими профессорами и студентами они стали располагать свои учебные заведения вблизи университетских центров. Большие изменения произошли и в деятельности Папского Григорианского университета, всегда отличавшегося строгим режимом. С конца 60-х годов из его программ исчезла латынь, среди преподавателей появились протестанты и иудеи, а учиться разрешили и женщинам. Изменился и внешний облик студентов, которые раньше должны были носить цветные сутаны и плоские шляпы, а в создававшихся киноклубах стали показывать фильмы современных режиссеров, включая и представителей сюрреализма[329].

Показателен и такой факт, что в конце 70-х годов в одной из голландских публикаций было представлено исследование американского иезуита Винсента О’Кифа, одного из четырёх заместителей генерала Аррупе, в котором тот призвал идти в ногу со временем и отменить запрет на аборты, гомосексуализм и возведение женщин в священнический сан.

Конфликт руководства ордена с Павлом VI принял в результате такой характер, что в 1978 г., чтобы избежать кризиса, понтифик потребовал от генерала Аррупе оставить свой пост. Однако Аррупе отказался подчиниться, что было первым случаем в истории ордена, когда его глава взбунтовался против папской власти. Единственное, он дал понять понтифику, что соберёт Генеральную конгрегацию и тогда уже решит, какие принять меры. Однако решит эту проблему в итоге не Аррупе, а преемник Павла VI[330].

Реформа открыла шлюзы, в которые хлынула мощная волна «религиозной свободы», и остановить её было уже невозможно. Новое священство отличалось изнеженностью, равнодушием, нетребовательностью, а новый стиль их жизни воплощал собой полную открытость обществу «массовой культуры» со всеми его слабостями и пороками.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Обложка книги Рэнди Энгель «Содомский ритуал»


В связи с этим обнажилась ещё одна проблема, которая в дособорной церкви никогда не поднималась: речь идёт о гомосексуализме священников и церковных иерархов, который стал распространяться именно при понтификате Павла VI и особенно активно в Американской католической церкви. Эта тема хорошо раскрыта в книге американской исследовательницы Рэнди Энгель «Содомский ритуал. Гомосексуализм и Римско-католическая церковь»[331], в которой, в частности, утвеждается, что этот порок был присущ и самому Павлу VI, что не могло не сказаться на изменении отношения к этому явлению в целом.

Имя понтифика встречается почти во всех списках известных содомитов в многочисленных Интернет-ресурсах гомосексуалистов. Причём эта информация появилась задолго до того, как данная тема стала привычной для общественного сознания Запада, и в первую очередь США. Так, во время учредительной ассамблеи «Североамериканской ассоциации за любовь между мужчинами и мальчиками» (NAMBLA), состоявшейся в декабре 1978 года в штаб-квартире Объединённого общества Церкви Бостона, было заявлено следующее: «Церковь осуждает сексуальные отклонения, но она лицемерит, так как терпит и даже вознаграждает личное сексуальное лицемерие на высшем уровне своей иерархии, тем более что заинтересованные лица внешне хранят верность центральной власти: примером этого являются кардинал Спеллман и Павел VI»[332].

На этот счёт имеется много свидетельств. Ирландский писатель Робин Брайянс, открытый содомит, в своей биографии утверждает, что его друг Хайг Монтгомери, входивший в гомосексуальную «элиту» Лондона, в период его дипломатической службы в Ватикане под началом английского представителя при Св. Престоле Алека Рэндала, был любовником Монтини. Позже протестант Монтгомери обратился в католицизм и стал священником. О пороке понтифика рассказал в своём интервью французской газете Lui в 1976 году французский писатель и посол Франции Роже Пейрефитт, также открытый содомит, боровшийся в защиту «прав геев». Он заявил, что ему это стало известно от представителей итальянской аристократии, которые его хорошо знали. Интервью было перепечатано римским еженедельником Tempo.

Эти обвинения были поддержаны бывшим корреспондентом New York Times в Риме Полем Гоффманом, приведшим свидетельства известного итальянского актёра Паоло Карлини и показавшим, какие тесные связи поддерживал Монтини с мафией и масонством, будучи архиепископом Милана. Ссылаясь на него, в 1993 году аббат Георгий Нантский, основатель Лиги католической контрреформы в Труа, обвинил Павла VI в гомосексуализме в летнем номере журнала La Contre-Réforme Catholique au Xxème Siècle. Он заявил, что комментарии его были сделаны в связи с подготовкой канонизации понтифика, осуществляемой Иоанном Павлом II. Аббат Нантский процитировал также и других авторов, подчеркнув, что после избрания Монтини папой немыслимо повысилось число гомосексуалистов среди семинаристов и священников в США и Нидерландах, но Рим при этом ничего не предпринял. В заключение он обратился к Иоанну Павлу II со словами: «Таким образом, после того, как избрание признанного гомосексуалиста на Трон святого Петра отравило Церковь, Вы, Пресвятейший Отец, хотите его обессмертить, возведя этого жалкого Павла VI на алтарь… Нет, это невозможно, и этого не будет!»[333].

О данном пороке Павла VI также пишет в своей книге «Никитаронкалли — другая жизнь Папы» итальянский журналист и режиссёр Франко Беллегранди, работавший корреспондентом в l’Osservatore Romano и служивший в Швейцарской гвардии. Он был свидетелем зловещих перемен, прозошедших в Ватикане после интронизации Павла VI, порок которого был «секретом Полишинеля», поскольку о его похождениях было хорошо известно миланской полиции, заведшей на него целое досье. Наконец, эту тему поднимает в своём исследовании в 2002 году «II Ватиканский собор: гомосексуализм и педофилия» бразильский писатель, католик-традиционалист Атила Синке Гимарайнш. Он описал процесс «гомосексуальной колонизации», которая началась ещё при Иоанне XXIII, ускорилась при Монтини и стала уже привычной для современного читателя. При Монтини старые и достойные служащие Ватикана были уволены и заменены его фаворитами, имевшими такой же порок.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Джозеф Бернардин


Показательно, что Беллегранди также указал, что, как только Монтини был избран папой, он подвергся серьёзному шантажу со стороны итальянских франкмасонов. В обмен на их молчание о его тайном пребывании в Швейцарии в бытность его архиепископом, где он встречался со своим любовником-актёром, они потребовали от папы снятия запрета на кремацию, что тот и сделал. В связи с возможностями шантажа некоторые исследователи предполагают, что во время войны американская и английская разведки УСС и МИ6 могли быть в курсе наклонностей Монтини и использовали эту информацию для обеспечения его сотрудничества при управлении сетью каналов, по которым уходили нацисты. То же относится и к послевоенному периоду, когда давление осуществлялось со стороны мафии и ЦРУ.

Распространение информации о порочности Павла VI, безусловно, способствовало изменению отношения общества к гомосексуализму, который набирал силу как в Католической церкви США, так и в Ватикане и в целом в западном мире. Сам факт того, что во главе Св. Престола стоит содомит, породила у части гомосексуалистов желание не только стать священниками, но и сформировать свой собственный религиозный орден.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Джон Райт с Павлом VI


Роль понтифика была решающей в продвижении многочисленных членов этого «сообщества» в американской иерархии, в частности таких деятелей, как кардиналы Джозеф Бернардин и Джон Райт, архиепископ Ремберт Уиклэнд и их последователи. Так, Джозеф Бернардин, архиепископ Цинциннати (штат Огайо), стал генеральным секретарём Американской конференции епископов и совместно со своим заместителем Джоном Рошом и священником Джоном Джэдотом (апостольским делегатом в США) не только следил за подбором постсоборных кадров, но и поддерживал «коллектив гомосексуалистов», прикрывая местные педофильные скандалы, связанные со священниками[334].

К ним же принадлежал Джеймс Кук, которого в 1967 году понтифик назначил архиепископом Нью-Йорка на место кардинала Спеллмана. Он покровительствовал созданному в Бруклинском диоцезе «Сообществу св. Матфея» — римско-католическому религиозному обществу гомосексуалистов, входившему в свою очередь в «Католическую коалицию за гражданские права геев». В 1976 году масонская печать с удовлетворением сообщила, что кардинал Кук присутствовал на большом банкете, в котором участвовали 3 тысячи франкмасонов Великой ложи Нью-Йорка, и что в своей речи он сожалел о «прошлых размолвках» и выразил надежду, что они не помешают «сближению между Церковью и франкмасонством».

Особенно же прославился на этом поле кардинал Джон Райт, который начинал как личный секретарь Бостонского кардинала О’Коннэла, а затем его преемника Кушинга, прославившегося тем, что Бнай Брит избрал его «Человеком года». Сам Райт также был награждён Вустерским отделением Бнай Брит премией «За заслуги в сообществе». Показательно, что Райт был хорошо знаком с Маритеном, с которым общался во время пребывания того в США и которого даже убеждал не возвращаться после войны во Францию, заявляя: «Ваше дело должно совершаться здесь»[335].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Архиепископ Ремберт Джордж Уиклэнд


В силу своих модернистских взглядов Иоанн XXIII в ходе подготовки II Ватиканского собора ввёл Райта в теологическую комиссию, в которой он сыграл важную роль в продвижении «религиозной свободы» и экуменизма. Его педерастические и педофильные наклонности не были секретом, однако никто не осмелился его в этом обвинить. Когда он стал епископом Вустерским, этот диоцез, в котором действовала обширная оккультная сеть каббалистов, приобрёл репутацию «рая» для священников-педерастов. Позже он стал епископом Питтсбургским, а в 1969 году Павел VI поставил его во главе Конгрегации по делам духовенства и назначил кардиналом.

Свой вклад в работу II Ватиканского собора в качестве консультанта теологической комиссии внёс и архиепископ Ремберт Джордж Уиклэнд. В 1973 году благодаря папе его избрали аббатом-примасом Бенедиктинской конфедерации, а затем он возглавил архиепархию Милуоки, где стал первым защитником «гомосексуального сообщества» Католической церкви США, выступая в поддержку легализации гомосексуализма.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Обложка книги Атилы Синке Гимарайнш


Среди членов этого сообщества много других протеже Павла VI: епископ Бруклинский Фрэнсис Мугаверо, автор пасторского послания «Сексуальность — дар Божий», являющегося апологией гомосексуализма, в которой христиан призывают найти новый способ доносить истину до «геев и лесбиянок»; епископ епархии Шайенна Джозеф Хаберт Харт; епископ епархии Олбани Деймс Хаббард, при котором прошли громкие скандалы, связанные с сексуальными извращениями, и другие.

Долгое время церковная иерархия скрывала эту сторону жизни Павла VI и хранила молчание по поводу вопиющих извращений, практикующихся представителями американского священства. Однако в 90-е и 2000-е годы это явление приобрело такой масштаб, что вышло наружу и превратилось в одну из ключевых проблем Католической церкви в США (см. ниже).

Глава 14. Последствия экуменической открытости

Изменения, которые происходили в богословской сфере под влиянием утверждавшейся экуменической открытости и религиозной терпимости, привели к серьёзным отступлениям от христианской веры, приняв крайне опасный характер.

Глобалистское видение в духе «всемирного братства» Маритена пронизывало всё мышление и речи Павла VI. Так, в своей энциклике Populorum progression 1967 года, говоря о роли ООН, наблюдателем при которой Св. Престол стал с 1964 года, он, в частности, написал: «Это международное сотрудничество мирового масштаба требует институтов, которые его подготавливают, координируют и определяют, вплоть до учреждения всеми признанного порядка. Всем сердцем мы поощряем организации, которые взяли в свои руки это сотрудничество в целях развития, и желаем, чтобы их авторитет возрастал. «Ваше призвание, — говорили мы представителям Организации объединённых наций в Нью-Йорке, — примирять не отдельные народы, а все народы… Кто же не видит необходимости постепенно добиваться таким образом установления всемирной власти, способной действовать эффективно в юридическом и политическом плане?»»[336].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Папа Павел VI перед выступлением в ООН


Более того, он фактически сакрализует эту власть, что хорошо проявилось в его вступительной речи в октябре 1965 года в ООН: «Мы осмеливаемся сказать, что ООН является отражением Божественного замысла о прогрессе человеческого общества на Земле, отражением, в котором мы видим евангелическое послание, которое из земного должно превратиться в небесное»[337].

Глубоко символическое значение имело посещение Павлом VI находящейся в здании ООН «Комнаты медитации» — «храма» богу, которому человечество поклоняется под разными именами. Создание этого «храма» было пролоббировано неогностической нью-эйджевской организацией «Люцис Траст», основанной последовательницей Е. Блаватской Алисой Бейли, привлёкшей к участию в этом Всемирный совет церквей и Движение христиан-мирян. Комната построена в форме усечённой пирамиды, интерьер которой разрабатывал тогдашний генеральный секретарь ООН швед Дат Хаммаршёльд. И содержание фрески, и расположенный в центре магнитный камень имеют чисто эзотерическое значение: последний представляет высокого посвящённого, кульминационный момент «трансмутации человека-животного в человека-бога», происходящую в результате его «просвещения» Люцифером[338].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

«Комната медитации» в здании ООН


В «Комнате медитации» дважды в неделю для своих «молитв» собирались «Граждане Планеты», являющиеся фактически передовым отрядом движения «Нью-Эйдж». Интересно, что тогдашний президент их ассамблеи Дональд Кейс рассказывал о предназначении ООН почти такими же словами, как папа римский: «ООН является инструментом Бога; быть инструментом Бога означает быть божественным посланником, который несёт знамя внутреннего видения и внешнего проявления Бога. Однажды, когда-нибудь мир воспользуется этим и с огромной гордостью будет поклоняться душе ООН действительно как своей собственной, и в силу достоинства этой души он станет вселюбящим и все-успокаивающим»[339].

Мессиански-глобалистские идеи Павла VI, абсолютно несовместимые с христианским пониманием смысла истории, особенно ярко прозвучали в его послании в 1970 году в честь «Дня Мира»: «Граждане мира, пробуждающиеся на заре 1970 года! Задумайтесь на мгновение: куда ведёт путь человечества? Сегодня возможен общий взгляд, профетический взгляд. Человечество движется, оно стремится ко всё большему господству над миром… А к чему ведёт такое завоевание? К лучшей жизни, к более интенсивной жизни. Человечество, ограниченное во времени, стремится к полноте жизни и достигает этого… Оно стремится к единству, справедливости, равновесию и совершенству, которые мы называем Миром… Мир — это логический итог современного мира, это судьба прогресса; это конечный порядок, к которому ведут огромные усилия цивилизации… Мы провозглашаем Мир как главный итог сознательной жизни человека, который хочет видеть перспективу своего ближайшего и будущего маршрута. Ещё раз, мы провозглашаем Мир, так как он является одновременно и с разных точек зрения принципом и целью развития человечества». Чуть позже понтифик скажет: «Готовится и совершается что-то великое и новое, что может изменить лицо мира!»[340].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Курт Бареш


Воспроизводя положения «интегрального гуманизма» Маритена (церковь должна стремиться «делать религию приемлемой» для всего человечества), понтифик превратил «права человека» в одну из главных тем своих посланий и выступлений: «Церковь твёрдо верит, что продвижение «прав человека» является завоеванием Евангелия и что она должна занять центральное место в содействии этому»; «В своём желании полностью слиться со своим Господином и ещё лучше выполнять свою миссию Церковь намерена проявлять своё уважение и свою заботу о «правах человека» внутри неё самой»; «Мир и права Человека: вот предмет размышления, с которого мы хотели бы, чтобы люди открыли наступивший год…»; «Это здание, что вы строите, господа (обращение к представителям в ООН. — О.Ч.), опирается не на материальные, земные основы; это было бы здание, построенное на песке. Но оно опирается на наше сознание… Сейчас, в эпоху такого человеческого прогресса, как никогда прежде, необходимо призывать к нравственному сознанию человека»; «Что же хочет выразить это сознание с такой силой? «Права Человека»! Сознание человека становится всё сильнее. Люди раскрывают ту неразрывную часть внутри них самих, которая их всех связывает: человеческое начало в человеке».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Франьо Шепер


Такое совпадение взглядов понтифика с планами оккультных организаций лежало в основе его открытого доброжелательного отношения к масонству, проявившегося в подготовке к отмене канона 2335 об отлучении масонов от Церкви. Эта работа началась ещё при Иоанне XXIII, а Павел VI её просто продолжил.

Как шёл этот «братский диалог», описал в своей книге «Католическая церковь и франкмасонство» доктор философии, великий мастер Великой австрийской ложи Курт Бареш. В ней приведена масса документов и писем, составленных в ходе 15-летних переговоров, длившихся с 1968 по 1983 год, имевших целью пересмотр оценки и поведения Католической церкви в отношении масонов.

У истоков этого процесса стояли оба понтифика, всё тот же кардинал Беа, архиепископ Загреба и примас Хорватии кардинал Шепер и кардинал Кёниг, который, как и некоторые другие участники, ясно дал понять, что соглашение между католиками и масонами является велением времени. Кардинал Франьо Шепер, возглавлявший тогда Конгрегацию доктрины веры и стоявший во главе двух комиссий (библейской и международной теологической), уполномочил австрийца Кёнига вступить в контакт с Барешем, который потом вспоминал о встрече: «Я никогда не смогу забыть, как уже через несколько минут этой беседы у меня сложилось убеждение, что Католическая церковь должна пересмотреть свою позицию, подвергнуть полной ревизии свою доктрину в отношении нас и что в будущем инициативы должны исходить исключительно с её стороны. Это произвело на меня большое впечатление»[341].

Большинство из Римской курии было тогда не готово к такому радикальному повороту, и в этом плане деятельность Шепера и Кёнига была определяющей, а опирались они на полностью поддерживавшую их Конференцию католических епископов Германии. Уже в 1969 году франкмасоны были проинформированы о том, что готовится отмена отлучения католиков — членов лож. Причём больше всего их удивило, что для Рима разница между регулярным и нерегулярным масонством является второстепенной (регулярное масонство требует от своих членов веры в Верховное Существо и не враждебно по отношению к Церкви или к светским властям, а нерегулярное, например Великий Восток Франции, не требует от своих членов заверения в собственной вере и допускает агрессивное неприятие христианства или светских властей).


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Обложка книги Курта Бареша «Католическая церковь и масонство»


Созданная для переговоров специальная Комиссия по диалогу[342] уже 5 июля 1970 года опубликовала «Лихтенауэрскую декларацию», которую подписали все участники и которая должна была оставаться тайной. Начиналась она такой фразой: «Воздавая должное почитаемому нами Великому Архитектору Вселенной, мы заявляем: масоны не имеют общего представления о боге, так как масонство — это не религия и никого не обучает религии», то есть подписавшие её кардиналы отдали должное Великому Архитектору. Далее говорилось, что масонство требует этической жизни без соблюдения догматов, чего можно достичь символами и ритуалами, а в заключении говорилось: «Мы считаем, что папские буллы, касающиеся масонства, сохраняют лишь исторический интерес и лишены своего значения в нашу эпоху. В соответствии с тем, что было написано выше, мы также считаем, что осуждения франкмасонства, содержащиеся в священнических канонах, не находят оправдания в Церкви, которая учит, по слову Божьему, что надо любить своего ближнего»[343].

Позже Комиссия провела ещё три заседания, но уже без швейцарцев и австрийцев, и в силу определённых разногласий по техническим вопросам проблема эта была окончательно решена уже при Иоанне Павле II[344].

Однако, не дожидаясь формальных разрешений, отдельные епископы стали, с молчаливого согласия Ватикана, разрешать обращённым в католичество франкмасонам оставаться масонами. Так, в 1967 году в официальном бюллетене норвежского епископата Sankt Olaw был опубликован текст, в котором указывалось, что «Конференция католических епископов Скандинавии решила, после долгих и внимательных раздумий, что епископы могут индивидуально разрешать членам Масонского одена наших нордических наций, желающим присоединиться к католицизму, быть принятыми в Церковь без отречения от активного членства во франкмасонстве». А в июле 1974 года кардинал Шепер отправил письмо тогдашнему главе Конференции католических епископов США кардиналу Кролю, в котором, сообщив о готовящемся изменении канонического права, призвал американских епископов следовать примеру их скандинавских и финских собратьев[345].

Так осуществлялась ползучая революция в сфере отношений между католицизмом и франкмасонством.

При Павле VI Католическая церковь, так и не войдя во Всемирный совет церквей (ВСЦ), установила с ним отношения, став посылать туда своих наблюдателей и участвовать в работе отдельных его комиссий. А в июне 1969 года вместе с кардиналом Виллебрандсом понтифик участвовал в «общей молитве» ВСЦ.

В 1966 г. состоялась первая в истории со времён раскола встреча понтифика с главой англикан, архиепископом Кентерберийским Майклом Рамсеем, после чего в Риме был открыт Англиканский центр и начали устанавливаться тесные контакты между общинами. А в 1970 году была создана Англикано-Римско-католическая международная комиссия, члены которой стали работать над достижением согласия по спорным вопросам в целях совместного сближения. В 1973 году такая же комиссия была сформирована и для обсуждения вероучительных положений со Всемирной лютеранской федерацией.

Настойчиво внедряя в своих выступлениях экуменические взгляды, папа способствовал не только «межхристианскому», но и общему межрелигиозному «братанию»: «Экуменизм начался, таким образом, как уважение к нехристианским религиям» (1972 г.); «Также мы не можем не упомянуть о нехристианских религиях. Действительно, они не должны больше рассматриваться как соперники или как препятствие для евангелизации…» (1974 г.). Он демонстрировал своё глубокое уважение и к буддизму, и к исламу, к которому проявлял особое расположение. Обращаясь к мусульманам, он заявлял: «Мы хотели бы также, чтобы вы знали, что Церковь признаёт богатство мусульманской веры — веры, которая соединяет нас с одним Богом»; «Мусульмане… вместе с нами обожают единого милосердного Бога, который в последние времена будет судить человечество».

Самые же серьёзные последствия имел утверждавшийся «диалог» с иудаизмом, который был не чем иным, как началом реализации программы Эли Бенамозега. Он обернулся дальнейшими уступками со стороны католицизма, который под давлением крайне наступательной позиции иудаизма начал создавать новую теологию иудейско-католических отношений, требовавшую дальнейшего пересмотра основополагающих положений христианского учения.

Общий тон этому диалогу задал сам папа, который ещё в августе 1965 года, говоря о христианстве, исламе и иудаизме, заявил, что «речь идёт о трёх выражениях, которые исповедуют одинаковый монотеизм, идя тремя самыми правильными путями». И после этого задался вопросом: «Не является ли возможным, что имя одного и того же Бога, вместо того чтобы разделять, порождает возможное согласие… без ущерба для теологических дискуссий?»[346].

О том, кстати, какие методы использовались определёнными кругами для навязывания нового взгляда на иудаизм, красноречиво свидетельствует, в частности, история с молитвой за иудеев, якобы сочинённая Иоанном XXIII незадолго до смерти.

Первая версия её на французском языке была опубликована в швейцарском журнале La Liberté 9 сентября 1966 года. В ней говорилось: «Милосердный Боже! Ныне мы осознаём, что на протяжении веков наши глаза были слепы и мы не в состоянии больше увидеть красоту Твоего избранного народа и узнать в чертах его лица наших привилегированных братьев. Мы понимаем, что клеймо Каина начертано на наших челах. На протяжении веков наш брат Авель лежал в крови и слезах по нашей вине, так как мы забыли Твою любовь. Прости нам, что мы ошибочно присоединяли проклятие к имени Евреев. Прости нам, что мы второй раз распяли Тебя в их лице. Так как мы не ведали, что творили…»[347]

2 октября 1966 года этот текст перепечатал журнал La Documentation Catholique (№ 1479, кол. 1728), в котором утверждалось следующее: «Ватиканские круги подтвердили 7 сентября существование и подлинность молитвы, сочинённой Иоанном XXIII за несколько дней до его смерти, в которой папа просит прощения у Бога за все страдания, причинённые евреям Католической церковью. О существовании этой молитвы, которая в соответствии с намерениями её автора, должна была читаться во всех церквях, сообщил недавно в ходе выступления в Чикаго монсеньор Джон С. Куинн, который был одним из экспертов Ватиканского собора».

Однако через месяц тот же журнал опубликовал опровержение, ссылаясь на госсекретаря Ватикана кардинала Джованни Чиконьяни. Позже выяснилось, что La Liberté перепечатала текст молитвы из голландской газеты De Tide, которая в свою очередь взяла его из статьи некого Ф.Е. Картуса, опубликованной в чикагском журнале American Commentary (январь 1965 г.) — официальном органе Американского еврейского комитета (АЕК), — и в которой даже не было дано никакой ссылки на источник. Однако вскоре стало известно, что под псевдонимом Картус скрывался Малачи Мартин, который в качестве личного секретаря кардинала Беа по поручению последнего во время II Ватиканского собора передавал представителю АЕК в Европе Шустеру секретную информацию из Секретариата. На этом история должна была бы закончиться, однако и после официального опровержения «молитва за иудеев» не раз появлялась в различных изданиях. В последний раз это произошло в 2008 году, когда её опубликовала итальянская газета la Repubblica[348].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Заседание МКИКС


Итак, приравняв к ветхозаветной религии современный иудаизм, Ватикан стал последовательно проводить политику сближения принципиально разных религиозных воззрений и этических норм, осуществляя одностороннюю ревизию Нового Завета и истории христианства в угоду представителям талмудического иудаизма, для которого единственно приемлемым христианством является христианство без Христа, Сына Божия. Как писала активная участница иудейско-католического «диалога» и составительница соответствующей хрестоматии Хелен Фрай, «иудаизм может прекрасно обойтись и без Иисуса: существует богатая иудейская раввинистическая традиция, которая развивалась параллельно христианству и свидетельствует о возможности иного, нехристианского использования библейского наследия. Но вместе с тем иудеи могут принять и принимают Иисуса как человека, через которого язычники узнали Бога Израиля»[349].

Для обеспечения активного «диалога» в 1970 году был создан Международный комитет по иудейско-католическим связям (МКИКС), или кратко — Комитет по связям[350], который проводит свои собрания каждые два года[351]. С иудейской стороны участников диалога представляет Международный иудейский комитет по межрелигиозным консультациям[352], который объединил представителей всех трёх ветвей иудаизма (ортодоксальной, консервативной и либеральной), а также различных национальных и международных иудейских организаций, Главного раввината Израиля и Посольства Израиля при Св. Престоле. А со стороны Католической церкви за «диалог» отвечает образованная в 1974 году Понтификальная комиссия по религиозным отношениям с иудаизмом[353] при Секретариате по содействию христианскому единству[354]. Главной задачей МКИКС стало формирование новой теологии иудейско-католических отношений, или, как назвал её католический деятель Йохан Баптист Мет, «теологии после Освенцима», которая стремится избегать любой анти-иудейской формулировки и призвана «обогатить христианское мышление с помощью лучшего понимания значения того или иного термина или той или иной реальности в иудаизме»[355]. Обе стороны договорились, что новое понимание отношений должно отражаться в основах катехизиса и догматического образования в университетах. Как написал исследователь иудейско-католических отношений А. Валь, в идеале «образование должно быть таким, чтобы евреи могли в нём присутствовать, не чувствуя себя плохо понятыми»[356].

Этот новый взгляд был подтверждён на встрече Павла VI с официальной делегацией Бнай Брит в июне 1971 года, в ходе которой понтифик обратился к её членам со словами: «Мои дорогие друзья!»[357].

Естественно, формирование новой теологии осуществлялось поэтапно, постепенно подготавливая католиков к принятию положений, не соответствующих церковному учению. Первое, что полагалось сделать, — это добиться более ясного признания того, что Ветхий Завет сохраняет полную силу и что иудеи остаются избранным народом.

И вот в апреле 1973 года французская Епископальная конференция, ссылаясь на Nostra aetate, опубликовала революционный документ — декларацию «Отношение христиан к иудаизму» (или «Пастырские наставления по случаю иудейской пасхи»), подготовленную Епископальным комитетом по отношениям с иудаизмом. Здесь уже чётко было заявлено, что «нельзя вывести из Нового Завета заключение, что иудейский народ лишился своего избранничества», что «первый Завет… не был отменён Новым», что доктрина фарисеев не противоположна христианству, и утверждалось неизменное призвание иудейского народа, который и сегодня является «благословением для всех народов Земли». Более того, в документе впервые утверждалось, что иудейский народ имеет всемирную миссию в отношении народов, в то время как собственная миссия Церкви «может лишь входить в этот самый вселенский план о спасении». В связи с этим авторы документа задавали такой риторический вопрос, который фактически объединял христиан и иудеев в ожидании мессии: «Хотя иудеи и христиане совершают своё призвание, идя различными дорогами, их пути постоянно перекрещиваются. Их общая забота не касается ли мессианских времён?»[358].

Наконец, признавая, что «историческая ответственность за смерть Иисуса была поделена между некоторыми иудейскими и римскими властями», документ категорически осуждал «обвинение иудеев в богоубийстве», что можно толковать как отказ признавать Христа Богом. Как писали по этому поводу архим. Серафим (Алексиев) и архим. Сергий (Язаджиев), «тут скрыта кощунственная хитрость, равносильная отрицанию Христа как Богочеловека: раз признаётся исторический факт, что евреи — убийцы Христа, но при этом отрицается, что они БОГОубийцы, то сие равносильно отрицанию Божественного достоинства Спасителя со стороны французского епископата в полном согласии с раввинатом!»[359]. Об этом проговорилась и уже цитированная нами Хелен Фрай, написавшая во введении к составленной ею хрестоматии по иудейско-католическому диалогу: «В 1965 г. Католическая церковь сняла с иудеев обвинение в «богоубийстве»: ранее считалось, что, совершив убийство Иисуса, иудеи убили самого Бога»[360].

Следует подчеркнуть, что раввинат Франции высоко оценил данную декларацию, указав, что «Пастырские наставления…» французского епископата совпадают с учением величайших иудейских богословов, согласно которым происшедшие из иудаизма религии имеют миссию подготовить человечество к наступлению мессианской эры, возвещённой Библией. Однако в действительности иудейские богословы не позволяли себе никакой двусмысленности относительно понимания истинного мессианизма. Как писал духовный лидер иудаизма Джошуа Иехуда в своей книге «Антисемитизм — зеркало мира», «христианство претендует на то, чтобы нести миру «настоящий» мессианизм. Оно стремится убедить всех язычников, включая и иудеев. Но пока существует монотеистический мессианизм Израиля, который присутствует, даже не выявляя себя открыто…мессианизм христианский предстаёт тем, что он есть на самом деле: только имитацией, которая исчезает при свете истинного мессианизма». Он же утверждал: «Ваш монотеизм является ложным монотеизмом; это побочная имитация и фальсифицированная версия единственного истинного монотеизма, каковым является еврейский монотеизм, и если христианство и вернётся к своим еврейским корням, оно будет окончательно осуждено»[361].

В январе 1975 года Понтификальная комиссия по религиозным отношениям с иудаизмом подготовила известный документ «Направления и добавления для применения примирительной Декларации Nostra aetate», опубликованный по случаю 10-летия этой декларации. Он подтвердил новый подход к иудаизму и стал своего рода хартией диалога между католиками и иудеями, наметившей уже практические шаги для его реализации. В нём шла речь о необходимости «уважения к партнёру такому, каков он есть», которое даёт возможность постичь богатства другой религиозной традиции и идёт вплоть до предложения «совместной встречи перед Богом в молитве и молчаливом созерцании там, где это будет возможно». Документ особо выделил ценность иудаизма, перечислив объединяющие две религии положения (вера в единого Бога, иудейская Библия и др.) и подчеркнув необходимость проповедовать миру Христа с осторожностью: «Чтобы своим свидетельством не оскорбить иудеев, католики, исповедуя в жизни и распространяя христианскую веру, должны с предельным уважением относиться к религиозной свободе… Они также должны постараться понять, насколько трудно для души иудея — в которой самым верным образом укоренилась необыкновенно возвышенная и чистая идея божественной трансцендентности — воспринять тайну воплощённого Слова»[362].

Особое внимание в документе было уделено значению соответствующего преподавания и подготовки богословов, которые уже по-новому должны были освещать историю отношений между католиками и иудеями. Именно после этого во многих университетах стали создаваться кафедры по иудаике, а иудаизм вошёл в программы религиозного обучения в школах и семинариях. Началась самоорганизация иудейского сообщества, создававшего свои институты и учреждения, включая организации постоянного обучения, открытые и для христиан, которые могут воспользоваться этой возможностью и углубить свои познания в области иудаизма.

В тех же целях в ноябре 1977 года состоялась конференция католических епископов и Антидиффамационной лиги Бнай Брит, которая объявила о формировании рабочей группы для изучения проблем, касающихся веры иудеев и католиков. А в мае 1978 года было объявлено, что вскоре состоится ещё одна встреча папы с представителями Бнай Брит, которые должны передать ему 16-страничный документ, касающийся Холокоста[363].

Глава 15. «Наведение мостов»

Епископ, или пресвитер, или диакон, с еретиками молившийся токмо, да будет отлучен. Аще же позволит им действовать что-либо, яко служителям Церкви: да будет извержен.

Правило 45-е Святых Апостолов

Внутрь церковной жизни нельзя прорваться. Прийти со стороны и начать заправлять в Церкви — так не бывает. Предательство рождается из тесного круга единомысленных. Великая измена вышла из самой внутренней части народа Церкви

Авдеенко Е.А.

Другим следствием новой политики открытости католицизма стал «диалог» с Православной церковью. Это направление было искусно согласовано с новым гибким внешнеполитическим курсом американского руководства, направленным на реализацию тактики разложения изнутри социалистических стран через вовлечение их руководства в международный закрытый «круг избранных» и внедрение западной системы ценностей. Поэтому, если в случае с иудаизмом «диалог» означал фактически односторонние уступки со стороны католицизма, то сближение с Православием, напротив, мыслилось Ватиканом, в соответствии с решениями Собора, как процесс введения его в лоно Католической церкви.

Сближение с РПЦ стало возможным в силу той антицерковной политики, которую стало проводить хрущёвское руководство после смерти И.В. Сталина в рамках борьбы против «сталинского наследия». Направлена она была, по сути, против РПЦ, мировоззрение которой мало согласовывалось с тем вариантом общества «массового потребления», который строила новая власть в стремлении «догнать и перегнать» Америку и который требовал формирования человека, «свободного от религиозных предрассудков». Новый курс, означавший полный отказ от прежних взвешенных церковно-государственных отношений с Церковью, обернулся массовыми антицерковными актами и репрессиями, которые проходили в два этапа: с 1958 по 1961 год они проводились силами госструктур, ас 1961 по 1964 год были широко задействованы уже собственно церковные органы управления[364].

Начавшаяся в 1958 году «всесоюзная» кампания против религии привела к массовым закрытиям православных храмов и монастырей (в основном на территории РСФСР, причём одновременно с ликвидацией «неперспективных» русских деревень), ликвидации целых епархий, увольнению верующих и членов их семей с гражданской работы, чистке гражданских библиотек от литературы религиозной тематики, изъятию у церквей колоколов и высокоценных предметов культа. Всего в 1958–1964 годах было закрыто более 5400 церквей[365] (причём 70 % их них были открыты только в 1941–1954 гг.), а с 1960 по 1970 год из 13007 их осталось 7338. Было закрыто 32 монастыря и 5 семинарий из 8. В 1986 году в СССР было 6794 прихода.

Патриарх Алексий заявил тогда, что «над Церковью нависла угроза»[366], а тогдашний председатель ОВЦС митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) назвал это наступлением на Церковь, равнозначным походу на неё до Великой Отечественной войны, а позже поставил вопрос о «фактах физического уничтожения Православной церкви… В настоящее время ведётся явная линия на уничтожение Церкви и религии вообще, и более глубоко и широко, чем это было в 1920-х годах…»[367]

Одновременно и из Московской патриархии, и из Совета по делам РПЦ стали удалять тех, кто противостоял гонениям, а в целом с 1959 по 1964 год РПЦ потеряла около двух третей от своего организационного состава[368].

Однако, как писал об этом времени историк В. Палецкий, «основной удар по Православию был в России, потому что прежде всего русские были недовольны его политикой. В то же время мало обращалось внимания на «неофициальное» возрождение униатско-католической конфессии в Западной Украине, баптизма и иудаизма, а энергичные протесты мусульман вынудили власти почти прекратить, во избежание реставрации басмачества, закрытие мечетей в Средней Азии и Повольжье. Зато в тех же регионах чуть ли не массовым образом закрывались учреждения православного, в том числе старообрядческого культа»[369]. Кстати, об особом отношении Н. Хрущёва к униатам, в частности, говорит тот факт, что в ноябре 1944 года он присутствовал на похоронах униатского митрополита Андрея Шептицкого, известного пособника «Третьего рейха»[370].

Вместе с тем чётко выявились и другие планы власти в отношении РПЦ. С 1959 года, после приезда в Москву вице-президента США Р. Никсона и посещения Н. Хрущёвым США, началось его сближение с американским руководством, действующим, в том числе, и через ВСЦ. Так что в условиях намечающейся «разрядки» РПЦ стали рассматривать как непосредственный канал для выстраивания отношений с Западом, а экуменический «диалог» стал пониматься как часть внешнеполитической стратегии. Он позволял активно использовать ещё одну важную международную площадку и одновременно отвлечь внимание от гонений на Церковь (участвовавшие в международных мероприятиях епископы должны были отрицать наличие этих гонений). При этом, как задокументировал автор книги «Ватикан и Москва» Андреа Риккарди, каждое проявление гибкости хрущёвского руководства в отношении Запада сопровождалось внутри страны соответствующим ожесточением репрессивных мер, направленных против религии[371].

Это означало, что вновь, как и в 20-е годы, наряду с наступлением на РПЦ власть навязывала ей обновленческий проэкуменический курс, ставший условием её выживания. Поэтому, как и в послереволюционные годы, Ватикан, будучи в курсе гонений на Церковь, не только не осудил их, но использовал ситуацию в своих целях.

Поскольку патриарх Московский Алексий и глава ОВЦС митрополит Николай (Ярушевич) занимали антиэкуменическую позицию, то, по настоянию председателя Совета по делам РПЦ при Совмине В. Куроедова и председателя КГБ А. Шелепина, была осуществлена смена руководства. В июне 1960 года митрополита Николая (Ярушевича) освободили от должности председателя ОВЦС, в сентябре его отправили на покой, а в декабре 1961 года он скончался, и, как пишут исследователи, обстоятельства его смерти до конца не выяснены и поныне[372]. На его место назначили подходящую фигуру — ученика лицемерно покаявшегося обновленца епископа Дмитрия (Градусова) архимандрита Никодима (Ротова)[373], возведённого в сан епископа и вошедшего в состав новоучреждённой Комиссии по межхристианским связям при Священном Синоде. После чего Совет по делам РПЦ перешёл к открытой войне с Патриархией, превратив ОВЦС в инструмент «диалога» с инославными, что противоречило первоначальной роли отдела, который создавался для обеспечения межправославных связей в целях укрепления позиций РПЦ и Православия в противоборстве с Ватиканом.

Важным фактором изменений стало то, что с открытием контактов с Западом определяющую роль стали играть священники зарубежных приходов РПЦ, имевшие богатый опыт общения с протестантами и католиками, находившиеся под большим влиянием экуменических идей и разрабатывавшие модернистское богословие. Среди них — митрополит Антоний (Блум), архиепископ Василий (Кривошеин), протоиереи A. Шмеман, А. Мейендорф и другие. Так, эмигрант и выпускник Парижского богословского института Василий (Кривошеин), служивший в Великобритании, а затем в Бельгии, был активным участником экуменического «диалога» с англиканами и давнишним другом братии Шеветоньского монастыря «восточного обряда» [374].

Придя к руководству, Никодим начал переговоры с генеральным секретарём ВСЦ B. Виссерт-Хоофтом, членом штаба Всемирного комитета УМКА и одновременно почётным доктором целого ряда закрытых западных университетов, в том числе Йельского[375]. В июне 1961 года представители Совета по делам РПЦ, рассматривавшие Никодима как лояльного к мероприятиям государства, потребовали от патриарха Алексия I повысить его в архиепископы, что в итоге после возражений и было сделано (в таком молодом возрасте архиепископов ещё не было). В июле 1961 года власть навязала однодневный Архиерейский собор, о котором не было заранее объявлено и на котором без обсуждения было принято решение о вступлении Московской патриархии в ВСЦ в нарушение решений Московского всеправославного совещания 1948 года.

Особое значение для властей имело участие РПЦ во II Ватиканском соборе, которое позволило бы установить непосредственную связь с Ватиканом, с которым у СССР не было дипломатических отношений. Однако ещё в 1959 году патриарх Алексий I заявил, что «по существующим законам Православная церковь не имеет права участвовать в этом Соборе, а также направлять своих представителей в качестве гостей или наблюдателей. Кроме того, у патриарха, как и у всей Русской православной церкви, нет стремления к участию в Соборе, возглавляемом католиками»[376]. А в опубликованном официальном заявлении Священного Синода подчёркивалось, что «Московская патриархия рассматривает предстоящий католический собор как чисто римско-католический акт и, со своей стороны, не имеет никаких оснований, тем более намерений, вмешиваться в это дело»[377].

Поэтому, когда кардинал Беа заявил о возможности участия наблюдателей от Православной церкви в работе Собора, в Журнале Московской патриархии», № 5 за 1961 год появилась редакционная статья Non possimus, в которой говорилось, что за словами о христианском единстве стоит «не что иное, как стремление распространять власть Рима на Православную церковь», и был изложен отрицательный ответ[378].

Однако после активного вмешательства советской дипломатии и спецслужб, после обмена благожелательными посланиями между понтификом и Хрущёвым ситуация изменилась. Во время пребывания делегации Московской патриархии во главе с Никодимом в Нью-Дели в ноябре-декабре 1961 года в рамках Генеральной ассамблеи ВСЦ её представители провели несколько встреч с секретарём понтификального Секретариата по содействию христианскому единству, которым являлся теперь Йохан-нес Виллебрандс[379]. Переговоры Никодима с Виллебрандсом продолжились в Париже, и там же в апреле 1962 года он встретился с настоятелем Шеветоньского монастыря Фомой Бекке, который должен был убедить его прислать наблюдателей из Москвы. А в августе при участии шеветоньского монаха Фёдора Штротманна в пригороде французского города Меца русский эмигрант, богослов Сергей Большаков организовал на квартире своих друзей тайную встречу Никодима Ротова и архиепископа Брюссельского и Бельгийского Василия (Кривошеина) с кардиналом Тиссераном[380]. С тем самым Тиссераном, который, напомним, во время войны руководил заброской папских миссионеров из Шеветоньского монастыря и иезуитского «Руссикума» на временно оккупированные территории СССР. Так что его участие было не случайным.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Архиепископы Никодим (Ротов) и Василий (Кривошеин)


Именно здесь, в ходе переговоров в Меце, как пишет в своих воспоминаниях архиепископ Василий (Кривошеин), и было согласовано, что РПЦ пошлёт на Собор двух своих наблюдателей при условии, что на нём не будет критики коммунизма и советского строя[381]. Об этом в итоге стало известно и католической, и коммунистической прессе, в частности еженедельнику Французской компартии France nouvelle, который сообщил: «Католическая церковь… во имя диалога с Русской православной церковью обязалась не допускать никаких прямых нападок на коммунистический режим»[382]. Католическая пресса назвала это тайное соглашение «Мецским пактом».

Затем последовал визит Виллебрандса в Москву, и по итогам переговоров Московская патриархия изменила свою позицию[383]. 10 октября 1962 года, за день до открытия II Ватиканского собора, на заседании Священного Синода было принято решение послать туда двух наблюдателей от РПЦ. Это положило начало первым прямым контактам между иерархами РПЦ и Католической церковью, что, по словам католического историка В. Пери, представляло собой «абсолютную историческую новизну»[384].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Визит Йоханнеса Виллебрандса в Москву


После открытия Собора начались и советско-ватиканские переговоры об установлении дипломатических отношений. Это была вторая попытка «нормализовать» отношения с Ватиканом за годы Советской власти. Сама перспектива такой нормализации стала рассматриваться хрущёвским руководством уже в первые годы после смерти Сталина. Наиболее заметным эпизодом тут стал визит в Москву в 1955 году люксембургского иезуита о. Рединга, многократно высказывавшегося за «диалог» христиан с марксистами. Он встретился с вице-премьером Анастасом Микояном и сообщил ему, что изучает возможность достижения договорённости между Ватиканом и СССР. Однако после событий в Венгрии в 1956 году выяснение позиций было прервано, и контакты прекратились[385].

Теперь же ситуация была другой, и атмосфера последних месяцев понтификата Иоанна XXIII благоприятствовала возобновлению переговоров о придании взаимоотношениям между двумя сторонами официального характера. Тем более что произошли перемены и в научных кругах СССР: представителям антиватиканской группы исследователей, хорошо разбиравшимся в тонкостях политики Св. Престола (в первую очередь, И.Р. Григулевичу), отныне противостояли молодые проватикански настроенные специалисты новой, «послесталинской формации», некоторые из которых после выпуска книг о Ватиканском соборе были приняты папой Павлом VI.

Переговоры были организованы при посредничестве главы Правительства Италии А. Фанфани, а участвовал в них всё тот же кардинал Беа. К началу января 1963 года в МИД СССР уже были подготовлены необходимые материалы, и в феврале состоялась первая рабочая встреча, в которой участвовали посол СССР в Италии С.П. Козырев и кардинал Беа. Поскольку стороны не смогли прийти к взаимопониманию (кардинал исходил из необходимости обсуждать в первую очередь религиозные проблемы, а посол — политические, связанные с совместной борьбой за мир и безопасность), переговоры не имели успеха[386].

Тогда, в целях установления крайне доверительных контактов с Иоанном XXIII и зондирования возможности визита Н. Хрущёва в Ватикан и его встречи с понтификом, Хрущёв послал к нему с секретной миссией свою дочь Раду, работавшую главным редактором журнала «Наука и жизнь», и её мужа, главного редактора газеты «Известия» Алексея Аджубея. Это была первая с царских времён встреча высокопоставленных деятелей страны с папой римским. Готовила её резидентура советской разведки в Италии, а официальным прикрытием стало участие советских журналистов в церемонии вручения понтифику премии «За мир и гуманизм».

Встреча состоялась 7 марта 1963 года, а в проведении её участвовал иезуит Кулик. Вот как описывала сама Хрущёва это событие: «Мы с мужем некоторое время оставались одни, потом открылась дверь, и появился Кулик. Он повел нас по коридору, рассказывая, как мы должны себя вести, что мы должны преклонить колени». Рада тогда сказала иезуиту, что её муж никогда не делал этого и боится выставить себя в плохом свете. Кулик проконсультировался с присоединившимся к ним главой протокола и, вздохнув, прошептал: «Всё будет, как захочет Господь». Маленькая группа подошла к двери личной библиотеки папы. «В комнате находился только папа, поэтому нам удалось избежать формальностей, — вспоминает Рада. — Мой муж передал ему письмо Хрущёва. Иоанн XXIII вручил ему своё письмо для моего отца, которое написал на кириллице в нашем присутствии. Он сказал, что ничто не должно разделять народы и страны, что все должны стремиться к миру. После чего он пригласил главу СССР в Рим. При этом понтифик уточнил: «Пусть приезжает, для него всегда будет открыта дверь, что бы ни произошло. Надеюсь, что когда господин Хрущёв посетит Рим, мы оба найдём время, чтобы побеседовать с глазу на глаз»»[387].

Речь шла о подготовке подписания межгосударственного соглашения между СССР и Ватиканом, но этому помешала смерть Иоанна XXIII, и хотя данный вопрос был готов обсуждать и Павел VI, этого не произошло в силу того, что в октябре 1964 года Н. Хрущёв был снят со своих постов.

После указанной встречи Иоанн XXIII издал в апреле 1963 года свою последнюю энциклику Расет Меш («Мир на Земле»), в которой говорилось, что нельзя идентифицировать ложные философские теории о природе, происхождении и смерти природы и человека с историческими движениями, основанными в экономических и политических целях, даже если эти последние черпают своё вдохновение в указанных теориях. В отличие от доктрины, которая остаётся неизменной, движения приспосабливаются к конкретным условиям и подвергаются изменениям. В силу этого понтифик призывал не только к сотрудничеству различных религий, но и к установлению диалога между верующими и социальными движениями, борющимися за мир и справедливость, указывая: «…в той мере, в которой эти движения согласуются со святыми принципами разума и отвечают справедливым стремлениям личности, кто же откажется признать в них позитивные элементы, достойные одобрения?»[388].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Павел VI принимает министра иностранных дел СССР


Этот документ позволил активизировать понтификальную дипломатию в Восточной Европе. Следуя начатому Иоанном XXIII курсу, Павел VI расширил и укрепил «диалог» с руководителями СССР и восточноевропейских стран, который стали называть «восточной политикой». В 1965 году состоялась встреча понтифика с Министром иностранных дел СССР А.А. Громыко, а в 1967 году он пригласил в Ватикан В.П. Подгорного, маршала И.Б. Тито, Я. Кадара и Э. Терека. Советско-американские отношения были переведены на «постоянный рабочий уровень» и осуществлялись через закрытые контакты, местом которых стал особняк нунциатуры Ватикана в Риме. С ватиканской стороны их осуществлял член Масонской ложи епископ Агостино Казароли, бывший тогда секретарём Священной Конгрегации чрезвычайных церковных дел (фактически — Министерства иностранных дел), преобразованной затем в Совет по общественным делам Церкви. А.А. Громыко во время всех своих официальных визитов в Италию регулярно посещал Ватикан. Целью этих встреч было использование возможностей Ватикана для оказания дополнительного воздействия на Италию и другие западные страны в нужном для советского руководства направлении[389].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Епископ Агостино Казароли


В итоге Ватикан присоединился к Договору о нераспространении ядерного оружия, в подписании которого в Москве в 1971 году участвовал епископ Агостино Казароли. В 1975 году он же подписал Заключительный акт Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинки) для «внесения католической лепты в достижение уважения фундаментальных прав человека, включая религиозную свободу»[390]. Однако постоянно передаваемые Ватиканом обращения к советским властям с просьбой решить ключевые для него проблемы (восстановление церковной католической иерархии в Западной Украине и Белоруссии, признание прав униатов, облегчение контактов, встреч и обмена информацией в религиозной области и др.) так и остались без ответа.

Хотя политическое соглашение между Ватиканом и СССР не состоялось, главное произошло: отношения между РПЦ и католицизмом переходят в новое качество, соответствующее линии Ватикана на вовлечение Православия в сферу своего влияния и внедрение криптокатолицизма. Ключевую роль в этом играл Никодим Ротов, который в августе 1963 года был возведён в сан митрополита, затем был назначен митрополитом Ленинградским и Ладожским (с 1967 г. — митрополит Ленинградский и Новгородский) и возглавил Комиссию Священного Синода по вопросам межхристианского единства, в которую была преобразована Комиссия по межхристианским связям. Хотя позже его последователи будут утверждать, что его деятельность была направлена на спасение РПЦ, на самом деле речь шла не о спасении, а о такой перестройке Церкви, которая сделала бы возможным её полноценную интеграцию в экуменическое движение и единение с Римом на его условиях.

Для этого нужно было перейти запретную черту — сделать нормой общение с еретиками, строго запрещённое каноническими правилами Церкви (сам Никодим не раз лично встречался с Павлом VI). Такое общение должно было породить безразличие в отношении последующих канонических преступлений. Главной особенностью экуменических деяний Ротова стал их волюнтаристский характер — он действовал либо скрытно, либо явочным порядком, ставя всех перед фактом. При нём сложилась эта порочная практика — прикрывать и оправдывать недопустимые новшества и отступления в церковной жизни политической целесообразностью и интересам «борьбы за мир и безопасность», которые были объявлены главной задачей христианина. Эта концепция мирологии стала служить идейным обоснованием экуменизма, в результате чего чистоту веры стали приносить в жертву богословскому, социальному и политическому «диалогу» с инославием.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Никодим Ротов на Ассамблее ВСЦ в Нью-Дели


«Диалог» этот осуществлялся в форме двусторонних и многосторонних богословских собеседований, международных богословских конференций, семинаров, обменов делегациями и публикациями, которым предшествовали личные переговоры представителей разных исповеданий. После вступления РПЦ в ВСЦ, объединявший тогда 160 протестантских «церквей», Никодим, став членом его ЦК, участвовал во всех его заседаниях и в составлении документов, касающихся как политической ситуации, так и вероучительных вопросов. Он инициировал богословские собеседования с Национальным советом церквей США, с евангелистами-лютеранами, англиканами, реформатами-кальвинистами на темы о единстве христиан, о понимании крещения, евхаристии, спасения, о правах человека и миротворчестве. При нём в 1971 году Ленинградская и Московская духовные академии, а также Ленинградская, Московская и Одесская духовные семинарии стали членами модернистской и экуменической молодёжной организации Синдесмос (Всемирного братства православной молодёжи), занимающейся подготовкой кадров для православных и монофизитских церквей.

Однако определяющей в деятельности Никодима была его устремлённость на единение с католиками. Насколько сильно было его восхищение обновленческим курсом Ватикана, свидетельствует его магистерская диссертация, посвящённая понтификату Иоанна XXIII и защищённая им в Московской духовной академии в 1970 году (отрывок из неё мы приводили). Об особом отношении Никодима к Риму Василий (Кривошеин) писал следующее: «Увлечение это было во многом иррациональным, почти патологическим. Началось оно не сразу и с каждым годом всё более развивалось. Думаю, что вначале на него повлиял А.Л. Казем-Бек. Помню, как ещё в 1960 году в Москве, в разгар хрущёвского гонения на Церковь, он развивал мне мысль, что нам не нужно искать сближения с ВСЦ (это несерьёзная организация), а вот католики — это другое дело, они нам могут помочь, и с ними нужно объединяться». И ещё: «Его знание католицизма было тоже скорее дипломатически-экуменическим, чем богословским или духовным»[391].

19 декабря 1969 года под влиянием Никодима Священный Синод принял анти-каноническое постановление, допускающее католиков к причастию (там, где нет католических храмов или священников). Однако, по рассказам очевидцев, во время своего пребывания в Риме Никодим стал причащать католиков широко и без разбора[392]. Более того, он стал открыто сослужить с католиками — так, по его приглашению, ксендз Иосиф Павилонис ежегодно присутствовал за пасхальным богослужением в алтаре Николо-Богоявленского кафедрального собора в Ленинграде и приглашался к причастию[393].

Особые отношения он поддерживал с иезуитами, неоднократно посещал иезуитский центр «Руссикум», в церкви которого в октябре 1969 года служил Архиерейскую литургию. В свою очередь и ректор «Руссикума» Павел Майё не раз бывал в СССР. Никодим высоко оценивал «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы и даже перевёл их на русский язык. Он общался с генералом Ордена иезуитов Педро Аррупе, на вилле которого летом 1978 года жил в качестве личного гостя в течение целого месяца. Никодим прибыл тогда в Рим на похороны Павла VI, участвовал в его отпевании и находился там вплоть до выборов Иоанна Павла I, у ног которого и умер во время частной аудиенции. Ротов встречался в Риме также с униатским священником Иоанном Блашкевичем и даже, по свидетельству Арранца, в день своей смерти — с главой униатов Иосифом Слипым[394]. Интересно, что и отец нынешнего Московского патриарха Кирилла, священник Ленинградской епархии Михаил Гундяев, тоже встречался с Аррупе и, по словам Кирилла (как их передаёт посетивший Москву и беседовавший с патриархом иезуит М. Жуст), «увидел в нём по-настоящему духовного человека»[395].

Благодаря Никодиму и Василию (Кривошеину) в России стал известен Шеветоньский монастырь, который в разные годы посещали многие епископы и другие представители РПЦ, в частности митрополит Ювеналий (Поярков), служивший здесь литургию в рамках встречи с организацией Рах Christ Internationalis, митрополит Кирилл (Гундяев), митрополит Антоний (Блум), митрополит Владимир (Слободан) и другие. В свою очередь шеветоньские монахи были приглашены в Москву, и один из них рассказывал о Никодиме: «На самом же деле, за десять дней он сделал больше, чем мы были способны сделать за десять лет. На протяжении всего нашего пребывания — даже на сугубо официальных встречах — мы не могли не ощущать, что нас объединяют крепкие узы подлинного братства, узы, выкованные в терпении за 50 лет нашего существования, в доверии друг к другу и в общей вере в единство»[396]. Гости получили частную аудиенцию у патриарха Пимена, и, более того, он разрешил им отслужить Литургию «византийского обряда» в Свято-Троицкой Сергиевой лавре (в храме Смоленской иконы Божией Матери) и в церкви Ленинградской духовной академии. С этого времени установились их продолжительные дружеские связи с преподавателями этой академии.

Такое интенсивное общение (а в 1974 г. Никодим стал также Патриаршим экзархом Западной Европы) создало условия для формирования новых кадров. Это была целая программа, включавшая в себя, во-первых, подготовку новых, верных экуменизму, епископов и священников и замену ими прежних, стоящих в истинной вере, и, во-вторых, изменение программ обучения в духовных учебных заведениях путём перевода их на экуменическое богословие, имевшее долгосрочную перспективу.

Преобразованный Никодимом ОВЦС становится важнейшим институтом РПЦ, куда постепенно переместился центр церковного управления («центр легитимности остаётся в Патриархии, а центром эффективности становится ОВЦС»[397]). Он превратился в разветвлённый, чётко действующий аппарат, где сконцентрировались интеллектуальные силы, а сформированный при нём филиал аспирантуры Московской духовной академии стал ковать кадры специалистов по «диалогу» с инославными. В отделе работали богословы-экуменисты высокого уровня (например, прот. Виталий Боровой), участвовавшие в международных форумах и конференциях, благодаря чему ОВЦС стал своеобразной «экуменической лабораторией».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Епископ Кирилл (Гундяев) на встрече с папой Иоанном Павлом I


В силу своего реального влияния Никодим лично занимался подбором кадров на ключевые посты (особое внимание уделялось епархиям, находящимся вокруг Москвы), в результате чего он вырастил собственное поколение архиереев и церковных деятелей, большинство которых прошло стажировку за рубежом. Важную роль играла Ленинградская духовная академия (ЛДА), во главе которой Никодим поставил известного модерниста, сторонника обновленческих реформ, архиепископа Михаила (Мудьюгина), изменившего лицо Академии. При нём, в частности, при богослужении часто стали читать Священное Писание на русском языке. В результате ЛДА настолько проникла прокатолическим духом, что когда в 1991 году была разрешена деятельность грекокатоликов, её выпускники составили более половины униатских священников Галиции. Для повышения статуса ЛДА (как международной «кузницы» кадров) здесь был создан факультет для африканской христианской молодёжи, выпускников которой в целях повышения квалификации посылали учиться в западные протестантские и католические институты.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Никодим Ротов и иезуит Мигель Арранц


Под предлогом недопустимости изоляции нашего богословия от продвинутой западной теологической науки и повышения уровня богословского образования в наших духовных школах Никодим организовал обмен преподавателями и студентами из инославных учебных заведений. Студенты православных духовных школ стали обучаться в таких известных иезуитских учебных заведениях, как иезуитские Папский Григорианский институт и «Руссикум», а также в Экуменическом институте в Боссэ, основанном в 1946 году по инициативе генсека ВСЦ Виссерт-Хоофта на средства Джона Рокфелллера-младшего[398].

Одновременно западные инославные богословы стали приезжать в Россию; привозились сюда и новые богословские издания. Особое значение имело приглашение Никодимом на преподавательскую деятельность в ЛДА вице-ректора «Руссикума», испанского иезуита и одного из самых известных в мире знатоков восточной литургики и истории богослужения Мигеля Арранца. Шесть лет, с 1969 по 1975 год, он читал здесь лекции по богословию и литургике, получив статус ординарного профессора, допускался к причастию и служил литургию «восточного обряда» в домовой церкви ЛДА. Никодим был очень хорошо знаком с Арранцем. Тот участвовал в качестве переводчика в его встречах с Павлом VI и называл митрополита «одной из самых значимых фигур в истории экуменизма». Как вспоминал этот иезуитский богослов, «роль преемника Петра была тогда признана епископами Востока без деклараций, на практике… Связь преемника Петра с христианами этих земель, наверное, нашла бы свой путь к укреплению. Может быть, это была просто иллюзия, но в какие-то моменты возвращение к единству казалось таким лёгким…»[399] Не случайно Арранц тогда предлагал руководству РПЦ осуществить литургическую реформу (с переходом на русский язык), которая, по его мнению, уже назрела.

Подводя итоги деятельности Никодима (Ротова), надо выделить следующее. В силу того, что в те годы власти поставили в качестве условия выживания Церкви её открытость к внешнему диалогу, Московская патриархия стала вести активную экуменическую деятельность, подчинённую политическим интересам государства. Однако тесное сотрудничество с инославным миром на международном уровне привело к разделению внутри РПЦ. В самой России происходило угасание церковной жизни, рядовые священники и миряне брали на себя все тяготы гонений и угнетения, в то время как церковное руководство оказалось расчленено, и отдельные его органы, решавшие не стратегические, а локальные задачи, стали работать на себя и своё руководство, а не на благо Церкви[400]. При этом аппарат «эффективного» церковного управления в лице ОВЦС укреплял свои позиции по мере расширения его присутствия на международной арене и всё более глубокого втягивания в «диалог» с еретическими сообществами. Ликвидируя и разоряя храмы и приходы, власть «прикармливала» ОВЦС, создавая самые благоприятные уловия для его активной международной деятельности. В результате со временем эта деятельность во многом ослабила пресс государства, но интересы отдела оказались настолько тесно связаны с заграницей, что он стал тяготеть к внешнему центру силы. Всё это дало себя знать в конце 80-х и 90-е годы).

После смерти Никодима и в связи с изменением международной обстановки в условиях нового витка «холодной войны» экуменическая активность ослабла. Поскольку монолитность никодимовского поколения архиереев держалась на личности Никодима, с его уходом оно не могло действовать так же эффективно. Тем более что в широких слоях церковного народа их политика не встречала сочувствия, против неё было и большинство архиереев, что проявилось в том, что в 1986 году было отменено антиканоническое постановление о допущении католиков к причастию.

Однако сформированное при Никодиме Ротове внутри РПЦ влиятельное экуменическое сообщество продолжало жить своей жизнью, временно затаившись, чтобы уже в наше время проявить себя с новой силой и абсолютно открыто. Как отметил уже в наши дни митрополит Иларион (Алфеев), «…созданный в послевоенные годы для контактов с зарубежными приходами и епархиями Отдел со временем превратился в важнейшую структуру Московской патриархии, не имевшую аналогов по широте и важности решаемых ею задач. И когда появились возможности для возрождения церковной жизни, именно потенциал сотрудников Отдела позволил воспользоваться этими возможностями в полной мере»[401].

Глава 16. «Диалог любви» — иезуитская ловушка для православных

Несмотря на успехи в «сотрудничестве» с РПЦ, для Ватикана это были лишь первые шаги в следовании стратегическому курсу на достижение полного общения с Православием, понимаемого только как абсолютное подчинение лично папе. То есть его цель — перевод Православия под власть понтифика. А в качестве главного средства вовлечения православных церквей в лоно католицизма стала рассматриваться встреча понтифика с патриархом. Сам факт этой встречи означал бы для понтифика признание его в качестве главы Церкви.

Полезно вспомнить, как прошла первая со времён отпадения католиков от Православия (1054) встреча, состоявшаяся в Ферраре в 1483 году, для проведения переговоров о заключении унии. Патриарх Константинопольский Иосиф II пошёл на это только потому, что на ней категорически настоял византийский император. Уния была той ценой, которую император должен был заплатить за поддержку со стороны католического мира в защите Византии от мусульманского государства турок-османов.

На Ферраро-Флорентийском соборе (1438–1445 гг.) православные члены делегации, которым император запретил покидать заседание, подверглись прямому давлению со стороны понтифика. Шаг за шагом православные сдавали свои позиции, пока не признали, что учение Римской церкви является православным, и не подписали унию (за исключением епископа Марка Эфесского). На следующий день совершился акт, о котором папы 400 лет назад могли только мечтать: византийский император Иоанн VIII Палеолог прилюдно преклонил колени перед наместником св. Петра и поцеловал ему руку. Так произошло «воссоединение» восточной и западной церквей.

Духовенство всех церквей Православия единодушно отвергло эту унию как чуждую отеческой вере. Сама же Византия, заключившая сделку с еретиками-католиками, именно после этого пала под натиском турок-османов.

Теперь папа начал готовить вторую встречу. Прекрасно понимая, что тогдашний патриарх РПЦ на это не пойдёт, Св. Престол выбрал самое слабое звено в православном мире — Константинопольский патриархат. Используя зависимое положение Фанара, Ватикан ставил двуединую цель: навязать ему унию и вместе с тем, поддерживая его в претензиях на лидерство в Православной церкви, осуществлять через него реформацию Православия. То есть прежняя стратегия по формуле Рим — Константинополь — Москва реализовывалась теперь уже на новом историческом витке и в условиях нового геополитического противостояния, важнейшим игроком в котором был Вашингтон. И Ватикан, и Вашингтон делали ставку на Афинагора, который стоял тогда во главе Константинопольского патриархата, и, хотя каждый из них преследовал свой собственный интерес, суть их политики была одна — разрушение Русской православной церкви. Константинополь тут рассматривался только как инструмент их религиозно-политической игры.

Личность Афинагора как раз подходила для реализации указанной миссии. Он начал свою активную деятельность, будучи секретарём экумениста Мелетия Метаксакиса, когда тот был Афинским архиепископом. В начале 20-х годов он участвовал в процессе создания экуменического движения «Вера и церковное устройство». В 1922 году, после избрания его митрополитом Керкирским и Паксийским, он вступил в тесный контакт с римо-католиками и монофизитами, жившими на Корфу. В 1926 году принял активное участие в Хельсинской всемирной ассамблее УМКА, а в 1930 году был наблюдателем на Ламбетской конференции Англиканской церкви[402]. С 1931 по 1948 год Афинагор был экзархом Северной и Южной Америки и архиепископом Нью-Йоркским и здесь, в США, глубоко проникся американскими идеалами и ценностями.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Патриарх Константинопольский Афинагор (Спиру)


В Нью-Йорке с Афинагором вошёл в контакт представитель американского президента в Ватикане М. Тейлор, который по поручению американского руководства налаживал связи с Константинополем. В Ватикане и Вашингтоне знали, что готовится замена тогдашнего патриарха Константинополя Максима, и кандидатура Афинагора рассматривалась ими как наиболее подходящая для нормализации отношений между Грецией и Турцией и для противостояния Московской патриархии. Как писал в мае 1948 года председатель Совета по делам РПЦ Г.Г. Карпов в письме к К. Ворошилову, «…начиная с 1946 г. американцами при содействии греческого правительства разными путями ведётся подготовка к тому, чтобы на Вселенский патриарший престол в Константинополе поставить своего человека, враждебного Советскому Союзу, тогда как Вселенский патриарх Максимос высказывался в своё время в пользу сближения с Русской церковью. На его место намечается архиепископ Нью-Йоркский Афинагор, грек по национальности, американский подданный»[403].

Действительно, патриарх Максим лояльно относился к Москве и, главное, был противником экуменизма, поэтому со стороны турецких властей, находившихся под влиянием американцев, он постоянно подвергался клеветническим нападкам за русофильство и совето-фильство. В итоге он был вынужден уйти на покой, и его как якобы «умалишённого» поселили под надзором в Швейцарии, где он был лишён права совершать богослужения и действовать в качестве архиерея. Путём сильнейшего давления на греческие и турецкие власти Вашингтон «помог» иерархам Фанара сделать правильный выбор, и в ноябре 1948 года Афинагор стал Константинопольским патриархом. В январе 1949 года он прибыл в Стамбул на борту личного самолёта президента Трумэна, который проводил его перед вылетом из Нью-Йорка, и установил тесные контакты с американскими дипломатическими службами. Американское руководство теперь не только было в курсе происходящего в Константинопольской церкви, но и могло соответственным образом контролировать Константинопольский патриархат, используя его для борьбы против укрепления позиций Московского патриархата.

Демонстрируя свою глубокую верность и восхищение американскими идеалами (о чём он неоднократно заявлял), Афинагор представлял себя ярым борцом с коммунизмом, необходимостью противостояния которому он оправдывал союз с другими религиями. В одном из интервью в декабре 1948 года он заявил: «Мы, православные, простираем руку дружбы всем религиям, христианским, мусульманским и другим, желающим бороться против коммунизма и других сил, которые борются против свободы совести и основных прав человеческой личности. Если я поеду через Лондон, я переговорю с главой Англиканской церкви. Я был бы весьма счастлив, если бы глава римского католицизма папа тоже протянул руку дружеского сотрудничества нам и принял бы нашу руку»[404].

После избрания Ронкалли папой Афинагор начал налаживать активное сотрудничество с Ватиканом. Он послал к понтифику архиепископа Американского Иакова, который засвидетельствовал устно своё почтение Иоанну XXIII и сравнил его со «вторым предтечей»: «Ваше Святейшество, мой Патриарх поручил мне сообщить Вам, что шестой стих первой главы Евангелия от Иоанна написан для Вас и что он верит в то, что Вы и есть тот человек, который послан Богом и имя которого Иоанн, и седьмой стих касается Вашей миссии. Так же как Он пришёл для свидетельства, чтобы свидетельствовать о свете, дабы все уверовали через него, так же для той же цели и Вы избраны. Сами Вы не свет, но подняты на Римский Трон, чтобы «свидетельствовать о свете (Иоанн 1, 6–8)»»[405].

Придерживаясь последовательно экуменических взглядов, Афинагор в 1955 году открыл представительство Константинопольского патриархата при ВСЦ в Шамбези. Для оправдания экуменизма он разработал теологию «единства церквей», в соответствии с которой между различными «христианскими церквями» нет существенной разницы, и поэтому не существует препятствий для объединения католиков и православных: «этих препятствий мы не видим, потому что их просто не существует». Чтобы избежать богословских споров, Афинагор предложил объединяться через «диалог любви», который предполагает просто не касаться теологических проблем. В одном из выступлений Афинагор прямо сказал, что в качестве средства объединения они предлагают общую Чашу, которую они имели «на протяжении тысячелетия до 1054 года. У нас и тогда были расхождения, поскольку и тогда были теологи, но, тем не менее, мы имели святотаинское общение»[406].

Понятно, что эта новая «теология примирения» требовала серьёзной ревизии православного учения, и в первую очередь его экклезиологии (учения о Церкви), исключающей признание видимого главы Церкви на Земле, которым провозгласил себя римский понтифик. Но в том-то и заключалась «инновация» Афинагора, что он не собирался признавать папский примат формально, рассчитывая, что таким образом можно будет привлечь к единению все православные поместные церкви. Его гибкая экуменическая теология позволяла вступить в «диалог…», абстрагируясь от факта ереси папизма.

Так был сформулирован главный лозунг Афинагора: «Оставить в прошлом теологические проблемы, которые нас разделяют» и «Пребывать вместе в любви Христовой». Этот подход полностью совпадал с планами Ватикана.

В 1964 году в Иерусалиме состоялась первая за 526 лет (с момента встречи патриарха Иосифа II и папы Евгения IV в Ферраре в 1438 г.) встреча глав Рима и Царь-града, в ходе которой патриарх Афинагор прочитал совместно с Павлом VI молитву «Отче наш» и обменялся с ним поцелуем мира. А 7 декабря 1965 года одновременно в Риме и Фанаре состоялась церемония подписания отмены анафемы 1054 года. В ней не говорилось о главенстве папы, в ней просто осуждались «обвинительные слова» и «печальные прецеденты», приведшие к непониманию, которые и были представлены в качестве главной причины разрыва отношений[407].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

«Историческая встреча» патриарха Афинагора и папы Павла VI


Вот что пишет иеромонах Савва (Янич) о последствиях этого шага: «Вслед за этим в обращении Константинопольского патриарха и его митрополитов к папе появляется некоторое смущение. Используются все титулы и выражения, обычные для отношений между двумя сестринскими православными церквями. Мало этого. Имя папы вносится в диптих Константинопольской церкви, что является одним из основных показателей признания Православия за теми, кто исповедует ересь, осуждённую Святыми Отцами и Святыми Соборами»[408]. Римско-католическая церковь после этого была объявлена «сестринской» (понятие «Церкви-сёстры» ввёл Павел VI), что имело самые серьёзные последствия. Имя папы было внесено в диптих (последовательность поминовения предстоятелей православных церквей во время богослужений) Константинопольского патриархата: папа стал «первым епископом Христианства», а патриарх — «вторым по очереди братом его»[409].

Как мы видим, Декларация о взаимном прощении оказалась в итоге более эффективным средством «единения», чем формальная уния, поскольку исключила необходимость разрешения богословских противоречий. Это просто новая форма унии, которая стала образцом для введения и других православных церквей в лоно католицизма.

Важно подчеркнуть, что снятие анафемы было сделано за спиной всей полноты Православной церкви. Лишь небольшой телеграммой предстоятели поместных православных церквей были уведомлены о свершившемся факте. Патриарх Афинагор представлял только 1 % православных верующих, так что совершённый им акт был неканоническим и не обязывал православных принимать его. О его неканоничности и незаконности тогда говорили все видные богословы, канонисты и иерархи. Абсолютно все подчёркивали, что снятие анафем 1054 года было бы возможно только после отказа Рима от своих заблуждений и только на Вселенском православном соборе. Но эти два обязательных условия не были выполнены. Наиболее жёсткая и принципиальная позиция среди православных была в то время занята Архиепископом Афинским Хризостомом II, который назвал действия патриарха Афинагора дерзким вызовом Православию. Не признал этот шаг и Патриарх Московский Алексий (Симанский), который в своей ответной телеграмме предстоятелю Элладской церкви указал на невозможность даже говорить о каком-то соединении с Римом по причине многочисленных догматических отступлений католицизма[410].

В 1967 году состоялись две встречи папы с патриархом. Первая в Стамбуле, а в октябре Афинагор посетил Рим, где провёл совместную службу с Павлом VI. Обращения Афинагора к папе и высказывания о нём, сделанные в 1967–1970 годах, говорят сами за себя:

«Мы испытываем особую радость по поводу нашего приезда в Рим к достойному Архиерею, носителю апостольской благодати и последователю целой плеяды святых и мудрых мужей, которые удостаивались чести занимать первый Престол во всём сообществе христианских церквей мира».

«Находясь подле Вас, Ваше Святейшество, я с особым чувством вспоминаю Вас и Вашу Святую Римско-католическую церковь в молитве, во время святой литургии во всечестном патриаршем храме».

«Будем надеяться, что вскоре осуществится мечта христиан всех времён об объединении церквей… Этот диалог приведёт к объединению христианских церквей, что станет первым шагом на пути всеобщего единения».

«Мы живём в то время, когда Папа Римский идёт впереди всех нас. Возлюбленный брат мой Павел VI — мы называем его Вторым, а не шестым, потому что он должен был бы родиться сразу вслед за апостолом Павлом — продемонстрировал столько дальновидности и смелости, что мы можем называть его величайшим Папой в истории».

«Мы очень заблуждаемся, если думаем, что православная вера сошла с неба, а другие конфессии ничего не стоят. Триста миллионов людей избрали ислам, стремясь достичь своего Бога; существуют сотни миллионов протестантов, католиков, буддистов.

Цель любой религии — обогатить человека».

«Говорят, у нас много различий. Каких? Примат и непогрешимость? Какое нам до этого дело? Пусть каждая Церковь придерживается своих обычаев. Если Католическая церковь хочет — пусть придерживается этого. Но я спрашиваю вас: где эта непогрешимость сегодня, когда папа имеет при себе Совет, состоящий из пятнадцати членов? Кроме того, мы все считаем себя непогрешимыми. В своей работе, во всём. Разве спросит тебя твоя жена, сколько ей соли сыпать в суп? Конечно, нет. Она имеет свою непогрешимость. Пусть имеет её и папа, если хочет. Мы этого не ищем. Теологический диалог не даст результатов. Мы к нему не готовы, и на это потребуются сотни лет. Только один диалог возможен — диалог любви».

Как пишет иеромонах Савва (Янич), «перед нами настоящий апофеоз плюрализма: нет экклезиологии, нет святоотеческого учения, нет церковного Предания, нет, наконец, даже истории Церкви! Всё это сводится, в конце концов, к одному — нет Истины — нет Христа!»[411].

Зато в экуменических кругах патриарха Афинагора считали «пророком нового времени», «духовным отцом православного ренессанса». Так что именно на него и на его преемников Ватикан стал возлагать основные надежды в стремлении добиться реформирования православных церквей и признания ими примата понтифика. И поскольку, за редчайшим исключением, официальные церкви хранили молчание по поводу действий и заявлений Афинагора, сложилась странная ситуация. Константинопольский патриарх, оставаясь своим в православном мире, стал проводником чуждых этому миру идей.

Сосредоточившись на международной деятельности, Афинагор последовательно реализовывал свою программу, которая заключалась в том, чтобы, во-первых, закрепить своё лидерство в Православной церкви и, во-вторых, осуществить реформирование Православия по модели II Ватиканского собора, для чего он стал настойчиво добиваться созыва Всеправославного собора. Собор должен был сплотить поместные церкви под началом Константинополя и закрепить экуменизм в качестве официальной доктрины.

Что касается лидерства, то, ещё начиная с патриаршества Мелетия Метаксакиса, международная деятельность Константинопольской церкви осуществлялась с позиций «исключительного права» Константинополя на распространение своей юрисдикции на православную диаспору вне границ автокефальных церквей. Это обосновывалось «особым положением Вселенского престола»..

Корни этой позиции уходят в глубь истории. Дело в том, что на уровне Вселенской церкви первенство определяется в соответствии с традицией священных диптихов и является первенством чести. Традиция эта восходит к правилам вселенских соборов и подтверждается на протяжении церковной истории в деяниях соборов отдельных поместных церквей. Порядок диптихов исторически менялся: в течение первого тысячелетия первенство чести принадлежало Римской кафедре, но после разрыва евхаристического общения между Римом и Константинополем в середине XI века первенство перешло к Константинополю как «первому среди равных». И если источником первенства чести является каноническое предание Церкви, зафиксированное в священных диптихах и признаваемое всеми поместными церквями, то содержание его не определено на вселенском уровне канонами вселенских и поместных соборов. Однако те канонические правила, на которые опираются священные диптихи, не наделяют первенствующего какими-либо властными полномочиями в общецерковном масштабе.

В эпоху Османской империи падишахи повысили статус Константинопольского патриарха, наделив его особыми властными полномочиями с особым титулом «главы Православного вероисповедания» (рум миллет баши). Патриарх отвечал теперь перед падишахом своей головой за лояльность всех патриархатов на территории Османской империи. Так, греческое восстание 1821 года против османских властей послужило причиной казни через повешение патриарха Григория V.

Когда в 1589 году был утверждён Московский патриархат, материальная и политическая помощь России и Русской церкви помогали Вселенскому патриарху сохранять свой статус перед султаном и османским правительством. Но распад Османской империи после Первой мировой войны привёл к утрате его статуса и властных прерогатив, которые не были признаны новыми светскими властями. Однако претензии на власть сохранились, и первенство стало толковаться в нужном Фанару смысле. Более того, именно с тех пор Константинопольский патриарх попал под влияние западных государств — сначала Великобритании, а после Второй мировой войны — США, что и предопределило его проэкуменическую позицию. В результате, когда при И.В. Сталине советское руководство поддержало, исходя из возросшего авторитета СССР и веса РПЦ в православном мире, проведение в Москве совещания глав автокефальных православных церквей в 1947 году для подготовки Вселенского собора в целях решения вопроса о присвоении Московской патриархии титула «Вселенской» и перемещения его с пятого по диптиху на первое место, именно американское руководство разработало контрмеры, чтобы нейтрализовать эти планы. Они попытались сорвать созыв Вселенского собора и перенесение Вселенской патриархии в Москву, в результате чего на Совещание не приехали патриархи Константинопольский, Александрийский и Иерусалимский. Претензии на властные полномочия Фанара, поддерживаемые США, стали основной причиной его сложных отношений с Московским патриархатом.

В феврале 1950 года Афинагор опубликовал послание ко «всем членам Православной церкви», в котором называл Константинопольскую церковь «Матерью-Церковью» для других поместных церквей и рассчитывал на «покорную преданность её детей и на полное и добровольное исполнение ими своих обязанностей по отношению к ней». Позиция РПЦ в отношении этих идей была однозначна. Давая оценку посланию, митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) в интервью Болгарскому телеграфному агентству заявил: «В ней мы усматриваем лишь повторение давних попыток константинопольских патриархов установить вместо первенства чести первенство власти Константинопольского престола над всеми другими православными патриархатами, то есть воскресить отвергнутые Православной Вселенской церковью идеи папизма, против которых всегда боролась Русская церковь. Матерью-Церковью всех церквей являлась и является Иерусалимская православная церковь, а не Константинопольская. Для Русской церкви Константинопольская церковь является такой же братской церковью, как и прочие братские автокефальные церкви. Что касается титула «Вселенский», то этот титул никогда не имел в прошлом и не имеет в настоящем своего прямого значения и в прошлом был лишь почётным титулом по праву чести для патриарха столичного города и по традиции сохранился до настоящего времени»[412].

РПЦ считала претензию на «исключительное право» Фанара на юрисдикцию неканонической и исторически неоправданной. Она часто приводила к проблемам во взаимоотношениях РПЦ с Константинополем, которые касались, в частности, русских приходов в Западной Европе, юрисдикции РПЦ в Финляндии, автокефалии православных церквей в Польше и Чехословакии, канонического урегулирования православной жизни в Америке, положения русского монашества на Афоне. Естественно, всё это препятствовало сближению РПЦ с Константинопольским патриархатом и делало невозможным обсуждение вопроса о Всеправославном соборе.

Но ситуация изменилась опять-таки в конце 50-х — начале 60-х годов, когда с переходом руководства Московского патриархата к экуменической деятельности началось активное сотрудничество в рамках межхристианских и межправославных встреч. В декабре 1960 года Московский патриарх впервые за 500 лет автокефального существования РПЦ посетил Константинополь (Стамбул) и встретился с патриархом Афинагором, и тогда же было принято решение начать подготовку к созыву Всеправославного собора. Важную роль в этом процессе стал играть Никодим Ротов, которого вместе с патриархом Афинагором можно считать «главным архитектором» этого «проекта».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Делегация РПЦ МП во главе с Никодимом Ротовым на первом Предсоборном совещении на Родосе (Греция) в 1961 г.


Об истории подготовки Всеправославного собора и его значении для Православия лучше всех написал преп. Иустин (Попович) в своей работе «По поводу «Великого собора Православной церкви»»[413]. Вот что он пишет:

«Вопрос подготовки и созыва нового Вселенского собора Православной церкви не нов и не из последних в нашем веке истории Церкви. Этот вопрос был уже поставлен при жизни несчастного патриарха Константинопольского Мелетия Метаксакиса, известного тщеславного модерниста и реформатора, создателя раскола в Православии на его так называемом «Всеправославном конгрессе» в Константинополе в 1923 году… Позже, в 1930 году, в монастыре Вато-педе состоялась так называемая «Подготовительная комиссия православных церквей». Она определила «каталог тем будущего православного Просинода» который в дальнейшем должен был привести к созыву Вселенского собора.

После Второй мировой войны пришёл черёд Константинопольского патриарха Афинагора с его Родосскими Всеправославными конференциями (опять исключительно на территории Константинопольской патриархии). Первая из них, в 1961 году, вызывала подготовку Всеправославного собора с тем, чтобы сначала был созван «Просинод», и подтвердила заранее подготовленный Константинополем «каталог тем» для «Просинода»: 8 крупных глав, около сорока главных тем и вдвое больше параграфов и подпараграфов. После II и III «Родосских конференций» (1963 и 1964 гг.) в 1966 году состоялась Белградская конференция. Сначала она была названа «Четвёртой Всеправославной конференцией»…, а затем деградирована со стороны Константинопольской патриархии до степени «Межправославной комиссии», в то время как следующая конференция, состоявшаяся на «константинопольской территории» (в «Православном центре Вселенской патриархии» в Шамбези-Женеве) в 1968 г., была провозглашена «Четвертой Всеправославной конференцией». На этой IV Конференции, очевидно, нетерпеливые её организаторы спешили сократить путь до Собора, так как из огромного Родосского каталога… они взяли только «шесть первых тем» и определили новую «процедуру» работы. Одновременно было создано новое учреждение: «Межправославная подготовительная комиссия». Она необходима для «координационных работ над темами». Кроме того, был создан «Секретариат по подготовке Собора», т. е. на самом деле назначен для этого константинопольский епископ с пребыванием в вышеназванном центре в Женеве, в то время как предложения о принятии других православных членов в «Секретариат» были отвергнуты».

«Вся сегодняшняя «проблематика» вокруг тем будущего Собора, неуверенность и изменения в их подготовке, определении, искусственной «каталогизации», все новые изменения и «редакции» истинной православной совести доказывают только одно: что в данный момент не существует ни одной серьёзной и неотложной темы для созыва и проведения нового Вселенского собора Православной церкви. Даже если и существует тема, заслуживающая быть предметом для созыва и проведения Вселенского собора, она не известна сегодняшним инициаторам, организаторам и редакторам всех вышеупомянутых «конференций», с их прежними и нынешними «каталогами». Ибо если бы это было не именно так, то как объяснить, что со времени Константинопольского собрания 1923 года через Родосское 1961 года до Женевского 1976 года всё изменялась «тематика» и «проблематика» будущего Собора: изменялось количество, порядок, содержание и сами критерии «каталога тем», который должен был быть предметом работ такого великого и уникального церковного тела, каким был и каким должен быть всякий Святой Вселенский собор Православной церкви? На самом деле, всё это выявляет и подчёркивает не только самую обыкновенную непоследовательность, но и явную неспособность и непонимание Православия со стороны тех, кто сейчас, в данной ситуации и таким образом навязывает православным церквям свой «Собор», незнание и неспособность почувствовать и осознать, что значил и что значит настоящий Вселенский собор для Православной церкви и для полноты её верных во Христе. Ибо если бы они это почувствовали и осознали, то они, во-первых, знали бы, что в истории и жизни Православной церкви никогда ни один Собор, а тем более столь исключительно благодатное и духовное явление, каким является Вселенский собор, не вызывались искусственно, придумывая темы для его работы и заседаний; что никогда так нарочито не созывались «конференции», «конгрессы», «просиноды» и разные искусственные собрания, неизвестные и чуждые православной соборной традиции, перенятые на самом деле от западных организаций, чуждых Церкви Христовой»[414].

Однако не только тема, но и сам принцип «представительства» церквей на этих собраниях, выдвинутый Константинопольским патриархатом и принятый другими православными, противоречит соборному преданию Православия. Как пишет Иустин Попович, Православная церковь по своей природе епископальна и епископоцентрична, ибо епископ и собрания верных вокруг него являются выражением и проявлением Церкви. «Остальные, исторически более поздние и непостоянные формы церковной организации Православной церкви: митрополия, архиепископия, патриархия, пентархия, автокефалия, автономия и другие, сколько бы их ни было и ни будет, не могут иметь решающего голоса в соборной системе Православной церкви. Более того, они могут быть помехой для правильного функционирования соборности, если они маскируют собой и ущемляют епископальный характер и структуру Церкви и церквей. В этом, несомненно, главная разница между православной и католической (папской) экклезиологией».

Фанар (резиденция Константинопольского патриархата) добился, чтобы поместные церкви посылали на встречи не епископов, а свои «делегации». Этот порядок крайне важен для Фанара в силу малочисленности его приходов в Турции (3 тыс. человек). Главная его паства за рубежом. Но на встречи он посылает представителей из Турции. Иустин Попович отмечал по этому поводу: «Константинопольская иерархия почти на всех всеправославных собраниях состоит, главным образом, из титулярных митрополитов и епископов; из пастырей без паствы и без конкретной пастырской ответственности перед Богом и перед своей живой паствой… В последнее время Константинопольская патриархия произвела множество епископов и митрополитов, главным образом всё титулярных и фиктивных. Это, вероятно, подготовка к тому, чтобы на будущем «Вселенском соборе» множеством титулов обеспечить большинство голосов для неопапистских амбиций Константинопольской патриархии… Где тут соборность Православия?»[415].

Глава 17. «Мирская церковь» Павла VI: прелаты, мафия и масонство

Наряду с идейным обновлением в Католической церкви происходили и организационные изменения, коснувшиеся всей системы управления.

Павел VI реформировал нелюбимую им Римскую курию путём укрепления Госсекретариата и преобразования или создания новых ведомств (конгрегаций, комиссий и советов) в соответствии с духом «аджорнаменто»: по средствам массовой коммуникации; по диалогу между религиями; по литургической реформе (этот Совет вошёл позже в Конгрегацию богослужения); по делам мирян; по справедливости и миру; по толкованию текстов II Ватиканского собора; по пастырскому попечению о переселенцах. В 1965 году вместо Священной канцелярии — символа инквизиции — была создана Конгрегация по делам доктрины веры, во главе которой был поставлен известный своими обновленческими взглядами югославский кардинал Франциск Се-пер, заменивший консервативного итальянского кардинала Оттавини. А в 1966 году был отменён и Индекс запрещённых книг — осталось только моральное обязательство католика не продавать и не читать книг, которые могут подвергнуть опасности веру или мораль.

Понтифик осуществил замену кадров, поменяв состав ведущих ведомств и назначив за время своего понтификата 140 новых кардиналов. При этом по достижении 80 лет кардиналы лишались права участия в конклавах, а епископы увольнялись после 75 лет, что позволило устранять консервативно мыслящих иерархов.

Вместе с тем больше прав было передано национальным Конфренциям католических епископов, внутри которых ведущие позиции занимали деятели, разделявшие модернистские идеи Собора. Появился и новый орган — Синод епископов, официально учреждённый на 4-ой сессии II Ватиканского собора в качестве информационно-совещательного органа при папе (в целях реализации Положения о «коллегии епископов», о которой говорилось в Догматической конституции о Церкви Lumen gentium). Он представляет собой группу епископов, которые, избираясь из различных регионов мира, собираются папой в определённые сроки либо на ординарные, либо на чрезвычайные ассамблеи для рассмотрения и обсуждения вопросов, касающихся деятельности церкви. При этом Синод не решает эти вопросы и не выносит по ним постановления, если только в определённых случаях понтифик не наделит его решающей властью. Первая Генеральная ассамблея Синода состоялась в 1967 году. А в 1970 году понтифик создал Совет генерального секретариата Синода епископов, состоящего из 15 членов, 12 из которых выбираются ассамблеей, а 3 назначаются папой.

Однако более важные изменения коснулись скрытого уровня управления Св. Престолом, что стало отражением нового характера отношений между руководством Ватикана и политической элитой. Речь идёт о тесном союзе, установленном между церковными иерархами и представителями влиятельных итальянских и международных масонских и мафиозных кругов. Через итальянскую мафию правящие церковные круги были тесно связаны с американскими финансами. Важную роль в укреплении этих отношений играл Священный альянс (СА), получивший при Павле VI второе дыхание.

Действовавшее внутри Ватикана масонское лобби, вовлёкшее в себя в эти годы значительное число новых членов, епископов и кардиналов, как никогда усилило свои позиции. Павел VI был хорошо информирован об их деятельности. Как пишет исследователь Е.Фратинни, по его поручению, в течение трёх лет начиная с 1968 года, внутренняя контрразведка понтифика вела активное расследование об агентах масонских лож, собрав к 1971 году объёмный материал, воссоздавший полную картину всех связей масонов в различных отделах Ватикана, после чего понтифик лично попросил главу контрразведки прекратить следствие по этому делу и распорядился поместить материалы в Тайный архив[416]. В итоге, если раньше сбор такого рода информации осуществлялся в целях противодействия масонской деятельности, то теперь задачи изменились на противоположные и о масонстве больше не говорили.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Личо Джелли


Однако в 70-е годы в прессу стали просачиваться списки прелатов-масонов[417], наиболее полными из которых считаются два: один был опубликован в августовском номере журнала Panorama за 1976 год; другой — в сентябрьском номере Osservatore Politico за июль 1978 года в статье журналиста Мино Пекорелли «Великая ложа Ватикана» и содержал имена 133 священнослужителей и 8 влиятельных деятелей из католической среды. Этот материал подробно проанализирован в книге Карла Альберто Аньоли «Масонство на пути к покорению Церкви»[418].

Сам Мино Пекорелли был членом масонской ложи «Пропаганда-2» (П-2), представлявшей собой одну из самых жестоких тайных неофашистских организаций, ставящей целью уничтожение в стране парламентской демократии. Она включала в себя политиков, финансистов, юристов, военных деятелей и вплоть до 1976 года относилась к Великому Востоку Италии, пока стоявший во главе неё Личо Джелли не перевёл её в разряд так называемых «диких лож» (не обладающих статусом масонских и действующих подпольно) и не превратил фактически в подпольное «государство в государстве». В 1980 году в отношении Личо Джелли было начато следствие по обвинению в серии подлогов, а на следующий год, после обнаружения документов о деятельности П-2 в Италии, разразился один из крупнейших скандалов. Для расследования этого дела была создана специальная Парламентская комиссия, в соответствии с заключением которой деятельность П-2 подпала по действие ст. 18 конституции страны, запрещающей «секретные организации, преследующие, хотя бы и косвенно, политические цели путём создания структур военного характера». Из-за многочисленных убийств причастных к делу лиц следствие так и не было доведено до конца, но П-2 была закрыта решением масонского трибунала Великой ложи Италии в 1981 году за слишком вольное поведение Джелли. Однако профессор Альдо Моля, признанный специалист по масонству, утверждал, что ею пожертвовали, чтобы скрыть информацию о более влиятельных масонских организациях[419].

Действительно, затем будет признано, что П-2, несмотря на своё кажущееся влияние и могущество, являлась структурой, контролируемой ещё более влиятельной закулисной силой, которая передавала Ложе инструкции через Джелли. Согласно данных всё той же Парламентской комиссии, «организация, стоявшая за П-2, находилась за пределами Италии». Одни утверждали, что речь идёт об американской мафии, другие — что о ЦРУ Сам Мино Пекорелли в начале 1979 года обвинил во всём ЦРУ, а через два месяца после этого заявления он был убит. Опубликованную им информацию так никто и не опротестовал[420].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Паскуале Макки


Позже, в 1987 году, будет опубликовано исследование журналиста Пьера Карпи, также члена масонской ложи, который утверждал, что большая часть священников принадлежит ложе П-2, которую называют священнической, что она действует в Ватикане с 1971 года и находится в прямом контакте с великим магистром Объединённой ложи Англии графом Майклом Кентским[421].

В соответствии с опубликованными списками среди членов масонских лож оказались, кроме тех, кого мы уже называли (кардинал Беа, кардинал Вийо, епископ Агостино Казароли и др.), личный секретарь Павла VI, священник Паскуале Макки (член Великой ложи Италии с 1958 г.); заместитель директора l’Osservatore Romano Вирджилио Леви (с 1958 г.); префект Конгрегации по делам епископов кардинал Себастьяно Барджио; ректор Ломбардской семинарии Луиджи Беллоли; капеллан Павла VI и госсекретарь Латеранского понтификального университета Франко Биффи (с 1959 г.) и многие другие[422]. Они занимали ответственные посты и активно сотрудничали с представителями теневых структур светской власти.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Банкир Микеле Синдона


Так, во главе Священного альянса понтифик поставил своего личного секретаря Паскуале Макки, который работал с ним ещё в Милане и которого прозвали «Матерью Монтини Паскуаленой». Он осуществлял активное взаимодействие разведывательных органов Ватикана с мафиозными кругами финансистов, самым влиятельным из которых был член ложи П-2 банкир Микеле Синдона по прозвищу «акула». Последнего папа назначил своим советником по финансовым вопросам. Он был знаком с банкиром ещё в свою бытность архиепископом Милана. Синдона, родом из Сицилии, воспитанник иезуитов, имел крепкие связи с сицилийской мафией и рано вошёл в закрытый круг миланских финансистов. Ещё в 1960 году он основал свой собственный Частный банк (Banca Privata), куда были помещены вклады ИДР, которыми он пользовался для спекуляций и отмывания денег. Финансовые дела связывали его и с известной преступной американской семьёй Гамбино, занимавшейся наркотрафиком, рэкетом и прочим.

Начав «сотрудничество» с Банком Ватикана, Синдона получил почти полный контроль над программой иностранных инвестиций Банка. Активы ИДР составляли более миллиарда долларов, но эта сумма была второстепенной по сравнению с тем, сколько получал Банк от отмывания грязных денег, идущих от торговли наркотиками, проституции и незаконных политических сделок. В 1964 году Синдона создал брокерскую компанию Мопеугех, которая имела в качестве клиентов 850 банков и ежегодный денежный оборот в 200 миллиардов долларов. Очень многие обитатели Латеранского дворца и известные и богатые люди Рима пользовались услугами этого общества, чтобы освобождать свои богатства от уплаты налогов, переводя их на офшорные нелегальные счета. Фамилии и секретные номера счетов высокопоставленных членов ХДП, соцпартии и социал-демократической партии хранились у Синдоны[423]. В конце 60-х годов «группа Синдоны» включала 6 банков в Италии и за рубежом и более 500 гигантских обществ. Один из них, Franklin National Bank, 18-й из списка крупнейших банков США, обладавший активами более чем в 5 миллиардов долларов, был частично куплен на деньги, которые Синдона перевёл из итальянских банков. Кроме того, Синдона приобрёл фонды своих хозяев — сицилийской мафии, а затем и ложи П-2.

В 1967 году понтифик произвёл изменение в управлении финансами Ватикана, объединив Специальную администрацию Св. Престола, возглавляемую до 1954 года Ногарой, с Администрацией имущества Св. Престола и создав Администрацию наследия Св. Престола, которая является ведомством Римской курии и признаётся Международным валютным фондом центральным банком Ватикана (в своё время её возглавляли кардинал Вийо, кардинал Казароли и др.). Упростив управление внешним финансовым институтом, Св. Престол закрыл информацию о Банке Ватикана, который стал головным финансовым учреждением.

В 1967 году Павел VI создал Генеральное бухгалтерское бюро, которое получило название «Ватиканская префектура Св. Престола по экономическим вопросам», руководителю которой было запрещено говорить на любые касающиеся её темы. Отвечавший за работу Префектуры обнаружил, что в Банк Ватикана каждую неделю без каких-либо объяснений поступали миллионы долларов неизвестного происхождения, направлявшиеся на номерные счета в швейцарских банках и в учреждения, принадлежавшие Синдоне. Из этих денег финансировались мятежи и государственные перевороты, подобные тому, что произошёл в Греции в апреле 1967 года, в результате которого был установлен режим «чёрных полковников»[424]. Банк стал в итоге причиной бесчисленных скандалов, будучи замешан в продаже оружия конфликтующим сторонам, учреждении обществ-призраков в фискальных райках и прочего.

Одним из главных протеже Синдона был Роберто Кальви — директор банка «Амброзиано», главного католического банка Италии, конкурента светских банков, во главе которых стояли франкмасоны.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Глава Банка Ватикана, «папский банкир» Пол (Казимир) Марцинкус


Со временем операции Банка Ватикана становились всё более опасными и начали угрожать уже стабильности экономики и Ватикана, и Италии. Ситуация особенно осложнилась после того, как в 1969 году во главе ИДР был поставлен бывший начальник охраны Павла VI, гражданин США[425] (по отцу — литовского происхождения), франкмасон с 1967 года, епископ Пол (Казимир) Марцинкус. Он стал ярким воплощением проатлантистской ориентации Курии, стремившейся в своей мировой политике заручиться надёжной поддержкой американских спецслужб. Марцинкус находился под крылом Центрального разведывательного управления и был тесно связан с находящимся в контакте с ЦРУ кардиналом Спеллманом [426]. Павел VI установил личные связи с кардиналом, ещё не будучи папой, во время своего визита в США в 1951 году и тесно общался с ним и во время заседаний II Ватиканского собора в ходе обсуждения документа об отношении католицизма к иудаизму. Кроме Синдоны руководителями Банка стали уже упомянутые Личо Джелли (которого папа впервые принял в Ватикане в 1965 г.) и Умберто Ортолани[427], также член ложи П-2.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Спеллман в окружении Р. Кеннеди и Р. Никсона


Особенно активно финансовыми махинациями занимался банк «Амброзиано», возглавляемый банкиром Робертом Кальви, тесно связанным с Марцинкусом. Созданный в 1896 году, этот главный католический банк Италии, «банк священников», названный по имени св. Амвросия Миланского и созданный в противовес светским банкам, управляемым франкмасонами, при Кальви превратился фактически в «прачечную» по отмыванию денег мафии, а Банк Ватикана, как было установлено позже в ходе судебного расследования, владел в нём крупным пакетом акций.

В 1974 году Franklin National Bank Микеле Синдоны разорился, в результате чего Ватикан потерял, по некоторым данным, от 240 миллионов до 1 миллиарда долларов[428]. После этого ИДР стали подозревать во всевозможных преступлениях. В одном из докладов ЦРУ, попавших в руки Священного альянса и уничтоженных им, говорилось о тесных связях Микеле Синдоны с американскими семействами Гамбрино, Коломбо и другими, замешанными в приобретении, транспортировке и продаже героина, кокаина и марихуаны. Синдона занимался прикрытием части их доходов от торговли наркотиками, проституции, банковских махинаций, порнографии и использования тайных банковских счетов в Швейцарии, Лихтенштейне и Бейруте[429]. Вместе с тем, как указывают надёжные источники, Синдона оказывал услуги и ЦРУ, переводя на счета этой организации деньги с доходов от продажи героина[430].

Характерно также, что, когда в 1974 году руководство Священного альянса и внутренней контрразведки по личному указанию Павла VI начало операцию Nessun Dorma («Никому не спать») по сбору информации о недостатках в департаментах и актах коррупции чиновников Ватикана, собранный в связи с этим обширный материал был похищен неизвестными лицами. Однако папа приказал всем участвовавшим в проведении расследования хранить по этому поводу обет «понтификальной тайны», нарушение которого влекло за собой отлучение и изгнание из лона Католической церкви. С тех пор к этой теме больше не возвращались, а подобных расследований уже никогда не проводилось.

После смерти Павла VI в августе 1978 года на состоявшемся через несколько дней после этого конклаве главными кандидатами на папство оказались опять-таки кардинал Джузеппе Сири и архиепископ Флоренции, кардинал Джованни Бенелли, известный своими либеральными взглядами, франкмасон, любимец Павла VI, занимавший важный пост в Государственном секретариате. Папой вновь был избран кардинал Сири, но, как и в прошлые разы, под давлением угроз (угроза исходила от самого Бенелли, и речь шла о возможном расколе церкви) он вынужден был отказаться[431], и в итоге в качестве компромисса папой был избран Альбино Лучани, взявший имя Иоанн Павел I. Его понтификат стал одним из самых коротких за всю историю Св. Престола — он продлился 33 дня.

Придя к власти, Иоанн Павел I начал расследование деятельности ИДР, имея планы реформировать финансовые структуры Ватикана. К 23 сентября 1978 года у него имелись уже почти все материалы следствия по делу Банка Ватикана, собранные Священным альянсом, среди которых был и доклад «ИДР — Банк Ватикана: положение дел, ход дел», принадлежавший к категориям «Совершенно секретно» и «Понтификальная тайна». Однако в ночь с 28 на 29 сентября Иоанн Павел I внезапно скончался, и, хотя в медицинском заключении говорилось о «естественной смерти от инфаркта», много вопросов, связанных с обстоятельствами его ухода, остались без ответа, так как материалы расследования получили статус «Понтификальной тайны», а Священному альянсу был дан приказ не проводить никакого расследования силами секретных служб Ватикана[432].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Кардинал Джованни Бенелли


Между тем, желавший тогда добиться правды аббат Луиджи Билля, публично объявивший о подозрении на убийство, обратился к одному из близких ему кардиналов с просьбой осуществить аутопсию умершего. Результаты всех трёх проведённых аутопсий подтвердили, что это было отравление[433]. Сегодня имеется уже немало исследований, доказывающих, что Иоанн Павел I умер не своей смертью, что он был убит и непосредственное отношение к этому имели ложа П-2 и такие деятели, как кардинал Вийо, епископ Марцинкус, Кальви, Джелли и Синдона[434].

Со временем вскрылись и некоторые подробности относительно масонского списка Пекорелли. Это произошло на одном из коллоквиумов традиционалистов, где один докладчик заявил, что данный список содержал фамилии «всех людей» Августино Казароли, который возглавлял четыре масонских ложи в Ватикане. И список этот был опубликован самими франкмасонами, чтобы остановить продвижение Казароли к папскому трону. Он был настолько могущественной фигурой в Ватикане, что остановить его могли только «братья». Показательно, что список был опубликован за две недели до смерти Иоанна Павла I. В итоге кандидатура Казароли была отметена, и на состоявшемся следующем конклаве папой был избран истинный фаворит кардинальской ложи — Кароль Войтыла, ставший Иоанном Павлом II[435].

Однако Казароли останется влиятельным и при новом папе, который возведёт его в кардиналы, а после смерти Бенелли в 1982 году станет самым могущественным человеком Ватикана.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Памятник Павлу VI с масонской символикой


Говоря об итогах правления Павла VI и его окружения, уместно привести слова того же аббата Билля, сделавшего следующее обобщение: «Можно сказать, что с политической точки зрения он был левым, с точки зрения интеллектуальной — он модернист, а в религиозном плане — это франкмасон. Действительно, при нём вера была разрушена с помощью экуменизма, евангелизация была заменена диалогом, Царство Божье было заменено «Царством Человека» во имя светскости и так называемых «прав человека». Похоронив веру и первичность личности Иисуса Христа, католическая мораль, переставшая рассматривать последствия «первородного греха», растворилась, а единственной легитимной формулой отношений между Церковью и государством был объявлен диалог. Это продвижение «диалога» было на протяжении веков фактическим осуждением доктрины и практики Церкви. Божественная религия почти исчезла перед лицом свободы человека, которая берёт верх над данной в Откровении истиной, христианская религия превратилась в одно из мнений. Рай, Ад, Милость, проклятие, набожность, нечестивость потеряли своё значение»[436].

Не случайно, когда Павел VI умер, итальянский «Масонский журнал» (Rivista Massonica. № 5, 1978. Vol. LXIX) написал: «Для других это смерть папы: событие, к счастью, редкое, но происходящее с разницей в годы и десятилетия. Для нас же это смерть Того, кто положил конец осуждению Клемента XII и его последователей. Впервые в истории современного франкмасонства глава самой крупной религии Запада умирает не в состоянии вражды к франкмасонству. И впервые в истории франкмасоны могут недвусмысленно почтить память на могиле папы (Павла VI)»[437].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Барельеф на вратах базилики св. Петра с изображением Павла VI


В 1986 году по инициативе Паскуале Макки в Сакро-Монте-ди-Варезе под Миланом в честь Павла VI был поставлен памятник, на открытии которого присутствовали Джулио Андреотти, кардинал Казароли и другие. Особенностью его является то, что он содержит масонскую символику, которая подробно описана в книге Франко Адресса «Масонский памятник Павлу VI»[438]. Масонская пентаграмма изображена и на тыльной стороне руки понтифика на его барельефе на бронзовых вратах базилики св. Петра, которые были установлены при Павле VI. Этот барельеф посвящён II Ватиканскому собору и сохранялся он, пока аббат Билля не обратился к одному из влиятельных кардиналов и не добился его замены.

Глава 18. Смена вех: «Опус Деи», Вашингтон и Кароль Войтыла

Понтификат Иоанна Павла II (Кароля Войтылы), избранного в октябре 1978 года, стал одним из самых долгих: он длился 26 лет и 5 месяцев (с 1978 по 2005 г.).

За всю историю католической церкви это был первый случай, когда папой был избран славянин, поляк, что стало возможным в силу ряда причин. Связано это было и с началом перехода американского руководства к новому, жёсткому внешнеполитическому курсу в отношении стран социализма, в противоборстве с которыми главная ставка делалась на Польшу и Польскую католическую церковь, и с личными качествами и идейными взглядами самого Войтылы. Важным фактором являлось то, что Ватикан встраивался в новую реальность второй половины 70-х годов — периода становления постиндустриальной эпохи, характерными чертами которой стал переход западного правящего класса к неолиберальной социально-экономической стратегии, постепенный демонтаж государства «всеобщего благоденствия», для чего требовалась глубокая перестройка сознания элит. В этих условиях на ведущие позиции в Католической церкви начинает выдвигаться орден «Опус Деи». Именно Вашингтон и «Опус Деи», считается, сыграли ведущую роль в обеспечении прихода к власти Войтылы.

С начала 70-х годов транснациональные корпорации и банки открыто заявляют о себе как о субъектах мировой экономики и политики, причём более влиятельных, чем сами государства[439]. Осуществляя экспансию, они стали связывать в единую сеть разбросанные по всему миру и подчинённые им анклавы, и в этих условиях границы и сама государственная власть стали выступать уже в качестве препятствия для функционирования транснационального бизнеса. Именно тогда в недрах ТНК и ТНБ разрабатывается стратегия, направленная на слом системы национально-государственного регулирования и перехода к открытому «глобальному» обществу. Приоритетное значение приобретает пропаганда «единого человеческого общества», «мира без границ», единого глобального денежного обращения, свободы движения народов, идей, товаров и услуг. Стали поддерживать всё, что давало возможность оправдать необходимость глобализации и одновременно дискредитировать государство в качестве эффективного регулятора хозяйственной и социально-политической жизни.

На это начали работать соответствующие мозговые центры, главную роль среди которых играл созданный в 1968 году Римский клуб. Своей деятельностью он совершил радикальный поворот в управлении сознанием западного человека, перейдя к обоснованию необходимости глобальной системы управления с помощью «научно обоснованных» положений, в основе которых в реальности лежало оккультно-пантеистическое мировоззрение движения «Нью-эйдж» с его культом «глубинной экологии»[440].


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Джимми Картер и Збигнев Бжезинский


Спровоцированный в начале 70-х годов самими западными элитами экономический и финансовый кризис вверг западного человека в состояние психологического шока, которое было использовано для начала жёсткой критики неокейнсианства и созданного на его основе «социального государства». В этих целях в 1973 году формируется ещё одна структура теневой власти под контролем Дэвида Рокфеллера и под руководством Збигнева Бжезинского — Трёхсторонняя комиссия, направленная на преодоление разногласий и консолидацию правящих элит трёх регионов (США, Европы и Японии) в отстаивании и проведении неолиберального курса[441]. Главной тематикой подготавливаемых Трёхсторонней комиссией документов стали глобализация и освобождение элит из-под контроля государства и гражданского общества.

Меняется и внешняя политика США.

В 1977 году президентом становится Джимми Картер, в администрации которого одну из ключевых ролей стал играть Збигнев Бжезинский, назначенный помощником по национальной безопасности. Бжезинский был крупнейшим и лучшим специалистом по СССР и странам Восточной Европы, членом многочисленных организаций, влияющих на ход мировых событий, и напрямую определял характер и стратегию американской внешней политики. Положив в основу своей внешнеполитической деятельности защиту «прав человека», американское руководство развернуло мощную пропагандистскую кампанию против Советского Союза, начав переход от разрядки к новому этапу «холодной войны». И в силу того что Польша рассматривалась как слабое звено в социалистическом лагере, именно здесь велась главная работа, направленная на подрыв политической системы, а ключевая роль в этом отводилась Польской католической церкви, в руководстве которой доминировали антисоветские настроения. Работа с Польской церковью облегчалась тем, что Бжезинский является поляком, католиком и всегда крайне негативно относился к России и русским.

Задолго до появления движения «Солидарность» США финансировали католические организации Польши и укрепляли отношения между Римской курией и епископатом в целях ослабления контроля со стороны государства, а через Американское посольство с конца Второй мировой войны осуществлялась переписка польских епископов. Фактически все послевоенные годы Польская церковь, бывшая для американцев основным источником информации об общем состоянии страны, готовила заговор против власти под руководством Ватикана и распорядителя «золотого дна» кардинала Спеллмана[442]. Особое же место в этом «сотрудничестве» занимала курия архиепархии Кракова, во главе которой в 1964 году встал Кароль Войтыла.


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Молодой Кароль Войтыла


Войтыла, родившийся в Вадовице, недалеко от Кракова, получил филологическое и философское образование в Ягеллонском университете. Во время немецкой оккупации он работал на химическом заводе компании Solvey. В 1942 году записался на курсы подпольной Краковской духовной семинарии, решив принять сан, и с 1944 года до конца войны работал в Епархиальном управлении под началом краковского кардинала Стефана Сапеги. В 1946 году он был рукоположен в священники, затем учился в Папском университете св. Фомы Аквинского (Ангеликум) и после защиты диссертации в Ягеллонском университете преподавал в Краковской духовной семинарии и Люблинском католическом университете.

Войтылу активно продвигали и Пий XII, и Павел VI, оказывавший ему особое покровительство, рассматривая его как своё доверенное лицо в Польше. Он был единственным из иностранцев, которого папа принял 11 раз. Объяснялось это тем, что Войтыла рассматривался как «свой», и не только из-за его антикоммунизма, но и в силу его откровенно модернистских взглядов. В Польше Войтылу знали как прогрессиста, либерала и антитрадиционалиста, не чурающегося активной светской жизни (увлечение турпоходами, спортом, современными рок- и джаз-оркестрами).

Уже будучи рукоположенным в епископы, Войтыла принял участие в четырёх сессиях II Ватиканского собора, выступив горячим сторонником перемен. Он сыграл важную роль в подготовке Пастырской конституции о Церкви в современном мире и Декларации о религиозной свободе. В 1964 году его возводят в сан архиепископа, митрополита Краковского, а в 1967 году назначают кардиналом.

Особую симпатию он проявлял к иудаизму, что некоторые исследователи, в частности специалист по еврейской генеалогии Яков Вайс, объясняют его происхождением, утверждая, что его мать Эмилия Качоровски принадлежала к иудейской семье[443]. Как вспоминал Жак Маритен, после заседаний Собора Войтыла рассказывал ему: «Созыв Собора и его подготовка имели неожиданный результат… Дух Христов, действительно, не отказывается пользоваться ими (другими религиями. — О.Ч.). Новая концепция идеи народа божьего (так в тексте. — О.Ч.) приняла эстафету у старой правды о возможности искупления вне границ видимой Церкви… Церковь хочет вести диалог с представителями этих религий. И здесь иудаизм занимает совершенно особое место»[444].

Надо сказать, что даже на фоне тогда уже широко распространённого модернизма взгляды Войтылы выглядели крайне радикальными. Они основывались на феноменологии Макса Шелера и Эдмунда Гуссерля, увлечение которой привело Войтылу к настолько глубокому искажению христианского учения, что оно означало фактически переход к чисто антропоцентричному мировоззрению, масонскому гуманизму, что ясно отразилось в книге Войтылы «Личность и действие», выпущенной в 1969 году и вызвавшей серьёзную критику теологов Краковского университета. Вот только некоторые из изложенных в ней тезисов:

— Бог не является историческим существом, которое соработничает с человеком, и человек не соработничает с Богом, но действует только в сотрудничестве с другими людьми. Религия происходит не из Божественного откровения, но является только плодом человеческого воображения. Католическая религия не отличается от других культов;

— единственное реальное значение Нового Завета находится в объяснениях философского характера;

— чисто человеческое, солидарное и универсальное сообщество — вот настоящая христианская церковь, как её раскрывает Евангелие, толкуемое новым образом, отличным от существующей тоталитарной церкви;

— любую божественную тайну нужно рассматривать как вариант системы чистой мысли. Традиционное догматическое христианство является одной из таких ошибочных систем;

— спасение-самореализация человечества не имеет вечной природы. Оно не принесёт человеку никакого воскресения плоти. Наивную надежду на вечную жизнь, как и веру в Вознесение и пришествие Господа во Плоти нужно понимать не иначе, как символически;

— в другом мире, после смерти, мы не будем ни вознаграждены за наши добрые дела, ни наказаны за грехи;

— человек — это видимый Бог. Видеть человека — значит видеть Бога[445].

Взляды Войтылы полностью вписывались в «новую теологию» Постсоборной церкви, которая исходит из масонского понимания спасения. В своей работе 1970 года «Признак противоречия» он пишет, что Христос умер за всех людей, а значит, каждый человек спасён, «знает он об этом или нет, принимает ли он это в силу своей веры или нет». То есть Искупление спасёт всех. На основе этого Войтыла формулирует «новую экклезиологию» и «новое Откровение» веры, в соответствии с которыми единственная задача Христа — «полностью раскрыть в человеке его самого», то есть человек — это не грешник, нуждающийся в Искуплении, которое он получает через веру и крещение, но человек самообожествляющийся. Этот подход размывает границу между «естественной религией» и христианством и уравнивает вообще все религии. Традиция трактуется уже не как верность Истине, открытой Богом, но как субъективный религиозный опыт, переживаемый любым индивидом[446].

Анализировавшие работы Войтылы исследователи-традиционалисты указывали, что в них ясно прослеживается теософское и антропософское влияние, которое шло от последователя Р. Штайнера Мечислава Котларчик, большого друга Войтылы, основателя Рапсодического театра, в котором будущий папа играл во время войны[447].

Такой же новый взгляд был у Войтылы и на литургию. В 1965 году в беседе со своим другом о проблеме восприятия культуры он говорил: «Конечно, мы оставим основные элементы — хлеб, вино, но всё остальное будет изменено в соответствии с местными традициями: слова, жесты, цвета, одежда, пение, архитектура, декорации… Проблема литургической реформы огромна!».

Религиозный синкретизм Войтылы обеспечил ему поддержку масонского ядра церковной иерархии и дружбу с одним из влиятельных его представителей, уже упомянутым нами архиепископом Вены, кардиналом Кёнигом, у которого он всегда останавливался во время своих поездок в Италию. Через Кёнига поддерживал связь с Войтылой и орден «Опус Деи», связывавший с ним особые надежды.

Деятельность «Опус Деи» приобрела в эти годы чрезвычайную активность, что стало возможным в силу уникальных особенностей данной организации, до такой степени засекреченной, что в Испании, откуда она родом, её называют «белой мафией» или «белым массонством».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Эскрива де Балагер обращается к мирянам


Созданный в 1928 году испанским священником Хосемарией Эскрива де Балагером (1902–1975) в условиях франксистской Испании, «Опус Деи» явил собой принципиально новый тип орденского объединения.

Кроме духовенства орден включает в себя и мирян, которые могут «обрести святость» в мирских, будничных делах, выполняя совершенным образом свои профессиональные обязанности в определённой общественной сфере. Эскрива ставил своей целью формирование «духовности мирян», которая фактически воспроизводила протестантскую этику с её сакрализацией мирской деятельности, в которой человек призван полностью реализовать себя, добившись успеха и процветания. Эскрива называл это «материализацией духовной жизни». Выполнение любого дела рассматривается здесь как религиозное служение и неразрывно связано со стремлением к лидерству и установкой на принадлежность к элите. Но прежде нужно закалить железную волю, на что направлена вся система воспитания в ордене под началом его главы. В своём главном труде «Путь», содержащем 999 максим, Эскрива наставлял своих учеников следующим образом: «Ты — как все? Как баран из стада?.. Ты же родился лидером! Среди нас нет места теплохладным» (16 пост.). «Воля… Да, без неё не обойтись. Не презирай малых дел. Неустанно смиряй себя в малом (которое не стоит сравнивать с пустяками) — и ты с помощью Божией укрепишь свою волю. Так ты научишься владеть собой и станешь лидером, чтобы убеждать, вдохновлять и увлекать личным примером, а именно: словом, знанием, силой своего духа» (19 пост.)[448].

Эта устремлённость на успех в миру обусловила изначальный интерес ордена к экономике, банковскому делу, к участию в государственных органах власти (при формально декларированном аполитизме), а также то особое внимание, которое он уделяет школам, университетам, центрам по подготовке менеджеров, экспертов по финансам и прочим. Именно технократы и политики, связанные с «Опус Деи», сыграли решающую роль в трансформации экономики и государственных структур Испании в 60-70-е годы, после выхода страны из международной изоляции, приспособив её к западноевропейским стандартам. Так что использование современных технологий для «всеобщей мобилизации мирян» (как выразился преемник Эскрива Альваро де Портильо в 1982 г.) стало главным новшеством ордена, разработавшим стратегию, исходящую из старого принципа: «Кто управляет страной, определяет её религию». Поэтому главными объектами интереса ордена являются аристократы, интеллектуалы и деньги[449].

Другая особенность «Опус Деи», обеспечивающая крайнюю эффективность его работы, заключается в том, что он создан по модели секты, в которой жёсткая структура управления, централизованное иерархическое устройство и железная полувоенная дисциплина (полное подчинение духовному руководству) сочетаются с сетевым типом организации. Орден основан на строго клерикальной и иерархичной конституции, в которой священники, объединённые в Священническое общество Святого Креста, играют определяющую роль и заняты просвещением мирян. В результате члены «Опус Деи» оказываются в закрытом, замкнутом мире, будучи абсолютно уверены, что именно здесь они достигают полной свободы в самореализации[450]. Дисциплина выражается в строгом подчинении своему начальнику в соответствии с постулатами Эскрива, напоминающими наставления Игнатия Лойолы: «Слушайтесь, как слушается орудие в руках мастера. Оно ведь не остановится, чтобы спросить: «А зачем то?», «А зачем это?» Так и вы твёрдо верьте, что вам не велят ничего, что было бы дурным и не служило славе Божьей» (617 пост.), «Послушание должно быть немым» (627 пост.), «Миряне могут быть только учениками» (61 пост.), «Священник — каким бы он ни был — всегда второй Христос» (66 пост.)[451].

Все члены общества подразделяются на три ступени: нумерарии (священники и миряне) — штатные, являющиеся полными членами организации и выполняющие руководящие функции, обладающие университетским образованием, живущие в целибате, соблюдающие все обеты и правила, отдающие весь заработок в пользу организации ордена (20 % членов); аггрегати — штатные члены, которые также холосты и отчисляют часть своего заработка (25 %); супернумерарии — сверхштатные, могущие состоять в браке (50 %). Наконец, в ордене существует также категория «сотрудников», которые официально не являются членами организации, а числятся её сторонниками. В 1950 году орден получил согласие Ватикана на то, чтобы в списки этих «сотрудников» включались не только нехристиане, но даже неверующие, что резко расширяет круг его охвата.

В соответствии с этой структурой строится вся деятельность ордена, представляющая собой также трёхуровневую систему. Главную роль играют официальные центры и учреждения, представляющие духовную прелатуру. Несмотря на то что число священников не превышает 2,1 % членов, они играют определяющую роль и выполняют главные управленческие функции.

Затем идут организации, создаваемые правоверными мирянами, как членами, так и сочувствующими и симпатизирующими ордену. К ним относятся университетские центры, центры профессионального обучения, часто регистрируемые как фонды, культурные центры, ассоциации, институты, где и происходит рекрутирование основной массы молодёжи. В названиях этих организаций не присутствует название «Опус Деи», но они связаны с ним теснейшим образом на религиозном уровне. Часто «Опус Деи» берёт на себя ответственность за духовные аспекты их деятельности, что указывается в соответствующих проспектах этих организаций («духовное воспитание доверено «Опус Деи», личной прелатуре Церкви»).

И наконец, третий уровень. Он включает в себя различные финансовые, политические и идеологические учреждения, также создаваемые людьми «Опус Деи», но не связанные с орденом на религиозном уровне. К ним относятся личные фонды, работающие на международном уровне и связанные с банками и промышленными предприятиями, политические клубы и семейные ассоциации. Эти учреждения, создаваемые и в тех странах, где «Опус Деи» не имеет своего представительства, настолько скрытно внедрены в структуру ордена, что их очень трудно распознать. Руководители этих организаций действуют как частные лица, и орден не несёт никакой ответственности за их действия. Так что, когда «Опус Деи» утверждает, что он служит лишь духовным целям, то с формально-юридической точки зрения это так, а на практике дело обстоит совсем иначе[452]. Данная система позволяет ордену осуществлять проникновение в различные сферы и вовлекать в свою деятельность широкий круг людей. Так что, если, по данным самого ордена, в 2010 году число его членов достигало более 88 тысяч человек[453], то в деятельности связанных с ним организаций участвовало около 900 тысяч человек[454].

Надо сказать, что многие исследователи, религиозные и общественные деятели рассматривают «Опус Деи» как секту. Характерно, что когда в 1986 году Св. Престол опубликовал материал «Сектантский феномен, или Новые религиозные движения: вызов священникам», посвящённый анализу протестантских евангелических организаций, Американская ассоциация бывших членов «Опус Деи» (ОБАИ) заявила, что критерии, установленные Ватиканом для определения сект, полностью применимы к ордену Эскрива. Показательно, что об этом писал и один из основателей ордена Раймундо Паниккар: «То, что вначале представляло собой небольшую более или менее харизматическую группу, постепенно, в силу обстоятельств и того, что было скрыто в самом духе основателя, превратилось в то, что социологи называют сектой»[455]. Именно так оценивают «Опус Деи» и известный французский исследователь сект, бывший главный викарий Жак Трусляр[456], и парламентские комиссии Франции и Бельгии, утвердившие эту оценку в специальных докладах (1996 и 1997 гг. соответственно).


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Президент Bсемирного совета синагог, сотрудник «Опус Деи» Анхель Крейман


В этом нет ничего удивительного, так как Эскрива де Балагер в самом начале своего пути восхищался двумя организациями: орденом иезуитов и масонством.

Как пишет исследователь Ивон ле Вайан, при изучении масонства и «Опус Деи» бросается в глаза их полное соответствие, они выглядят как копии друг друга. Похоже всё: вербовка с помощью прозелитизма, посвящение, несколько разрядов членства, постепенное приобщение к «тайне», поведение членов в отношении друг друга, техника проникновения в разные круги, и в первую очередь — в среду интеллектуалов и бизнесменов, создание и контроль за параллельными структурами[457].

Что касается учения Эскрива, то его можно определить как католический вариант кальвинизма. Вместе с тем сами еврейские источники указывают на его близость к иудаизму. Так, бывший главный раввин Чили и вице-президент Всемирного совета синагог Анхель Крейман, являющийся сотрудником «Опус Деи», в своём выступлении на посвящённом Эскрива конгрессе, состоявшемся в Риме в 2002 году, заявил: «Многие идеи Хосемарии Эскрива вызывают в памяти талмудические традиции и демонстрируют его глубокое знание мира евреев, а также его страстную любовь, о которой он открыто говорил, к двум евреям — Иисусу и Марии… Более всего его учение уподобляется иудаизму в призыве к людям служить Богу своей созидательной работой, каждый день совершенствовать мироздание (в каббалистической доктрине — Tikkun Olam — «восстановление мира» путём совершенствования работы»)[458].

Ряд исследователей, говоря об этой близости орденского учения к талмудической традиции, не только выявляют иудейские корни ордена, но и видят в нём яркое проявление тайного иудаизма. Наиболее полно эта проблема была исследована в книге Opus Judei (автор взял псевдоним Хосе Мария Эскрива), изданной в 1994 году колумбийским издательством Orion Publications[459].

Автор рассматривает деятельность де Балагера как одно из проявлений криптокатолицизма, широко распространённого в Испании в силу исторических и политических причин. Крещёные иудеи активно проникали в священническое сословие, тайно распространяя свою идеологию и привнося сюда чуждые христианству взгляды и принципы. Одним из таких, по утверждению автора, является и Эскрива, чья настоящая фамилия была Эскриба — по-испански Escriba, что значит «книжник», то есть «учёный и толкователь законов для иудееев» (так указано в академическом издании Словаря испанского языка). Как известно, именно книжники разрабатывали тайную герметическую науку каббалу, являясь носителями эзотерической традиции, продолжателями которых были раввины, из рода которых и вышел де Балагер, чьей любимой фразой была: «Мы являемся остатком народа Израиля. Мы то, что осталось от народа Божия».


Оборотни, или Кто стоит за Ватиканом

Эмблема «Опус Деи»


Соответственно, свой орден он создавал по модели иудейской общины, закрытой для чужих, со своим тайным уставом, определяющим внутренние нормы поведения.

Показательно, что и главный труд де Балагера «Путь» написан в виде кратких нравоучительных правил, максим, воспроизводящих литературные традиции крещёных иудеев XVI и XVII веков. Открытая им при резиденции ордена в Мадриде часовня была украшена каббалистическими и масонскими знаками, так же, как роза в эмблеме ордена, присутствующая и в логотипе орденского издательства Ediciones Rialp, взята из каббалистической традиции и в книге «Зоар» означает «Собрание Израиля» — малхут. Поскольку, по указанию де Балагера, на крестах никогда не изображалось тело Христа, всё это перекликалось с розенкрейцеровской символикой[460]. Интересно, что полное название ордена — «Священническое общество Святого Креста и Опус Деи», а в Барселоне было принято, что если крещёный иудей говорил «сегодня мы идём в церковь Святого Креста», имелась в виду тайная синагога[461].

Внутреннее устройство ордена, его структура и принципы также воспроизводят религиозную и гражданско-правовую жизнь иудейской общины, регулируемую Талмудом и раввинистическими законами кагала. Фактически члены ордена живут по нормам кагала, только выражаются они христианским языком по принципу — говорить по-христиански, а думать и чувствовать по-иудейски. И так же, как кагал в любом государстве оставался автономной, замкнутой единицей со своей жёсткой системой управления, так и «Опус Деи» действует как закрытая секта. Его руководство полностью подчиняет себе своих членов, контролируя каждый аспект их жизни, идёт ли речь о политике, экономике или религии, не допуская какого-либо неповиновения и в то же время внушая чувство превосходства над другими, не принадлежащими к «избранному народу». Орден использует хорошо разработанную технику контроля за сознанием, добиваясь проникновения в различные сферы общественной жизни.

То же относится и к теологии ордена, которая, как пишет автор Opus Judei, представляет собой «иудейскую теологию в христианских одеждах. Его концепции и понятия имеют двойную семантику, двойной смысл и с помощью христианских аргументов и терминов воспроизводят иудейские смыслы и опыт, имеющие противоположное значение». Как говорил сам Эскрива, «Опус Деи» «является одеждами для народа Израиля»[462]. При этом Эскр