Book: Контрразведчик



Контрразведчик

Юрий Корчевский

Сатрап: Контрразведчик

© Юрий Корчевский, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

***

Настанет год,

России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон…

М. Ю. Лермонтов «Предсказание», 1830

Глава 1

ВОЙНА

На германском фронте после первых успехов русских войск наступило неустойчивое равновесие фронтов. Да по-другому и быть не могло, с начала века появились новые виды оружия. Тот же Хайрем Максим снабдил воюющие стороны пулеметами, этими косами смерти. Сколько атак захлебнулось, едва солдаты выбрались из траншей! Два-три пулемета вполне могли сорвать наступление батальона. А еще появились бронированные монстры. На Западном фронте англичане применили танки, которых у немцев не было. Против них пулеметы бессильны. Немцы в панике бежали. У всех воюющих армий сразу появились броневики. Казалось – найден легкий выход. На шасси грузовика поставить бронированную коробку и вооружить пулеметом, а то и двумя. Да не вышло виктории. У броневиков проходимость по полю боя скверная – воронки от снарядов, траншеи, окопы, грязь после дождя. И с танками они бороться не могут, пушка нужна.

Потому воюющие армии закопались в землю. Блиндажи, траншеи, окопы, да зачастую с бревенчатыми накатами. А перед передовыми позициями колючая проволока, от одного до пяти рядов. Попробуй, пехотинец, их преодолеть! Однако позиционная война ни одной стороне преимуществ не давала. Воюющие стороны стали применять массированные артиллерийские обстрелы неприятеля, причем на ведущее место вышли гаубицы крупного калибра, которых в русской армии остро не хватало. Да еще немецкий рейхсвер применил впервые в новейшей истории химическое оружие – газообразный хлор и иприт. Сначала на французских позициях – реке Ипр, потом хлор у русской крепости Осовец.

Стратегия генералов, закончивших академии и военные училища, не поспевала за развитием техники и технологий. Кто мог предполагать еще несколько лет назад применение авиации всеми сторонами? Первоначально использовали самолеты и дирижабли для разведки. Когда пилоты противоборствующих сторон встречались в воздухе, палили друг в друга из пистолетов. Довольно быстро на аэропланы установили пулеметы, и появилась истребительная авиация. Русский инженер Сикорский сконструировал еще перед войной многомоторный самолет «Илья Муромец» и приспособил его под военные нужды, как бомбардировщик, хотя и слова такого не существовало еще.

Петр Великий еще в начале восемнадцатого века пригласил в страну иноземцев, сведущих в морских, воинских делах, а также в производстве. Многие переселились – немцы, голландцы, шведы, да всех не перечесть. Мирно жили, приняли подданство российское. А как война с немцами началась, пошли погромы и фабрик и домов, которыми немцы владели. Да еще русские монархи в жены брали принцесс немецких. При первых неудачах на фронте слухи поползли – измена в верхах. Дескать – немецкая императрица германским шпионам все замыслы российского Генштаба передает. Хотя не было такого, иначе бы Охранное отделение в курсе было. Либо люди глупые эти слухи распускали, либо иностранные деньги отрабатывали.

Европа, особенно англичане, спали и видели, как обескровить главных конкурентов – Германию и Россию. Чем больше они друг друга перебьют, тем лучше Британии. У Англии положение лучше, чем у Франции, ее от континента пролив Ла-Манш отделяет. А Соединенные Штаты вообще за океаном и ни одна мировая война до их территории не докатилась. Для американцев любая война выгодна. И в первую мировую промышленность их в полную силу работала, продавала вооружение и боеприпасы, в том числе и России.

Безусловно, германская шпионская сеть в России была. Возглавлял германскую разведку Вальтер Николаи. В России один из центров немецкой разведки располагался в гостинице «Астория». Здесь были штаб-квартира Зигфрида Рая, барона Лерхенфельда и Канцельбогена. Они собирали информацию и переправляли ее в германское посольство в Швеции, оттуда она попадала в фатерланд.

Многие компании и заводы в России принадлежали немцам, либо владели акционеры, а управляющим был немец. Как пример – компания «Сименс и Хальске», «Сименс Шуккерт», «АЕГ» были русскими филиалами немецких фирм. Делали электрооборудование, в том числе электродвигатели для кораблей и подводных лодок Российской империи. Германская компания «Книп и Вернер» имела филиал в Риге, и ее директор Рудольф Цизе передавал головной компании все планы о работе на верфи.

Российско-американская компания «Треугольник» и обувная фабрика «Скороход» принадлежали немцам. Заводы открыто поставляли через Швецию в Германию шины, резиновые изделия, обувь. Немцы владели контрольными пакетами акций или были управляющими во многих банках.

Внешнеторговый, Сибирский, Петроградский международный, Дисконтный, Азово-Донской. Банкам на правах собственности принадлежали крупные заводы – Коломенский, Исетский, Сормовский, многие шахты. И банкиры тормозили финансирование, как могли. Хуже того, начали спекулятивные сделки с продовольствием. Скупали крупные партии подешевле, взвинчивали цены и поставляли на оптовые склады. Либо поставляли окольными путями продовольствие в Германию. Высокие цены вызывали недовольство населения, зрели бунты, недовольство властью. Мало того, поражения русской армии весной и летом 1915 года, потери значительных по площади и населению территорий вызывало недовольство в среде буржуазии.

А еще почти все революционно настроенные до начала войны партии раскололись. Например, эсеры, прежде идейные и непримиримые враги царизма, стояли за продолжение войны до победного конца, на время военных действий прекратили всяческие действия против царя и государственного аппарата. Напротив, большевики провозгласили лозунг «За превращение войны империалистической в гражданскую!». Либералы пугали всех надвигающейся революцией, но боялись ее и старались не допустить.

Царь же делал шаги непродуманные, во многом по советам своего окружения. Например – распустил Государственную Думу.

Партия большевиков по численности невелика, к концу 1916 года было всего двадцать четыре тысячи членов. Но сосредоточены они были в Санкт-Петербурге и Москве, самых промышленно развитых городах. Перед началом войны, в 1914 году рабочих было 18 млн 238,9 тыс. человек. С мобилизацией в армию ушли немногим больше 400 тысяч. Нагрузка на оставшихся увеличилась, рабочий день удлинился до 11,5 часа. Рабочие стали получать больше, но инфляция съела покупательную способность рубля.

С началом войны были запрещены стачки, за участие в них установили уголовную ответственность. Активистов судили, а рядовых участников заносили в «черные списки», увольняли, призывали в действующую армию.

Недовольство в тылу было вызвано не только подстрекательством активистов разных партий, но и реально ухудшившимся снабжением. После первого года войны потребление упало на 25 %, на второй год на 43 %. Покупательная способность рубля за три года войны упала вдвое. Несмотря на указы о запрете стачек с 1914 года по конец 1916-го произошло 5794 стачки, но из них с политическими требованиями 1904, треть. Народ хотел хлеба, ему было не до политических игрищ.

Труднее всего пришлось селу. Рабочие на заводах имели бронь от призыва. Забери их – и все военное производство встанет. В армию мобилизовывали сельских мужиков. Привыкшие к тяготам, они составляли костяк армии. Малограмотные, с трудом осваивающие воинские специальности, требующие знаний на уровне хотя бы начальной школы – артиллеристов, механиков. А уже флотские специальности зачастую требовали хотя бы семи классов – дальномерщики, наводчики, торпедисты, турбинисты машинных отделений. Без мужиков урожаи упали, усугубив продовольственную ситуацию. До войны Российская империя успешно торговала зерном, пенькой, медом, лесом на заграничных рынках. С 1915 года нуждалась в этих товарах сама. Правительство не сидело сложа руки. Делегации посещали Англию, Францию, Соединенные Штаты, делали заказы на порох и взрывчатые вещества, винтовки и пулеметы, грузовики, броневики, пушки, корабли и артиллерию. Европейцы и американцы золото российское брали охотно, но заказы выполнять не торопились. В первую очередь выполняли заказы для своих армий. А когда в России грянула февральская революция, поставки затормозили, после большевистского переворота их заморозили вовсе, но золото не вернули. Десятки и сотни тонн растворились в банковских хранилищах.

Для Охранного отделения служба в чем-то стала проще и легче, в чем-то труднее. Одно то, что самая многочисленная и боевая партия эсеров на время войны прекратила политическую борьбу, покушения на чиновников, экспроприации, уже сняло много забот. Часть большевиков с мобилизацией ушла на фронт, но оставшиеся вели активную подрывную деятельность. Преувеличивали мнимые и реальные ошибки правительства и военного министерства, нагнетая обстановку в столице и крупных городах. Их соратники на фронте разлагали солдат. Обещаний со стороны большевиков было много. Для селян главный вопрос о земле. Народ простой, легковерный, на пустые обещания купились, пошли под знамена большевиков и были жестоко обмануты. Но это позже.

А вот немцы, работавшие в стране легально, сильно усложняли жизнь. Чтобы их арестовать и выслать, требовались серьезные доказательства вины. Если завербованную агентуру немецкой разведки еще можно было поймать на «горячем», то сами резиденты вели себя осторожно. У Германии был Вальтер Николаи и сеть разведывательных школ, чего не было еще в Российской империи. Сотрудники Охранного отделения из бывших армейских офицеров, прошедшие краткосрочные курсы. Училищ по подготовке контрразведчиков не было, хотя потребность была великая. Вся тяжесть борьбы с германской агентурой легла на Охранное отделение, Отдельный корпус жандармов, полицию. Даже в армии не было структуры контрразведки. Как итог – ни кадров, ни канцелярии, ни структуры, ни денег. Получалось – драка растопыренными пальцами против опытного кулачного бойца.

Первого немецкого шпиона Матвей арестовал в феврале 1915 года. Оказался русским, завербованным немцами, предал родину за деньги, как Иуда Христа. Вышел на него Матвей случайно. По служебным делам был на Адмиралтейских верфях. Обратил на себя внимание человек. Мужчина средних лет, судя по одежде, не рабочий, а служащий. В сухом доке стояла на ремонте подводная лодка. Они были еще не совершенные, практически ныряющие, поскольку долго находиться в подводном положении не могли. Тем не менее имели на борту торпеды, оружие грозное даже против больших кораблей. Мужчина воровато оглянулся, прошелся от носа лодки до кормы, причем не прогулочным шагом, а явно измеряя длину субмарины. Матвею поведение мужчины показалось подозрительным. Если он имеет допуск к работам, у него есть чертежи, зачем тогда измерять? Выходит – либо посторонний, либо из сотрудников, не имевших допуск к чертежам. На верфи вполне могли попасть не сотрудники. Проходили по пропускам поставщики комплектующих, представители некоторых государственных организаций.

Матвей решил проследить за гражданином. Филеров вызывать – так они явно не успеют, придется самому. Благо – он в цивильной одежде. Жандармская униформа привлекает излишнее внимание, Матвей старался ее лишний раз не надевать. Следил, держась на расстоянии. Да мужчина и не проверялся, ни разу не обернулся. Обычно, чтобы не показать, что опасается «хвоста», объект делает вид, что завязывает развязавшийся шнурок на ботинке. Тогда полуоборот назад естественно выглядит. Женщины же смотрятся в карманное зеркальце. Кто заподозрит в чем-то предосудительном даму, которая проверяет – в порядке ли макияж? Не размазалась ли губная помада, не растрепал ли ветер волосы? А этот, с верфи, шел как ледокол. И прямым ходом в гостиницу «Астория». Для Матвея не секрет, что там гнездо немецкой разведки. Только человек уж совсем наивный или глупый прямиком пойдет в немецкое посольство. Тем более, с началом войны сотрудники посольства уехали через нейтральную страну, в данном случае в Швецию. Снаружи охрану посольства несла русская полиция. Аналогично поступили немцы. Все же тогда еще действовали традиции и неписаные правила. Перед началом войны страна-агрессор вручала ноту за три дня, давая время вывезти дипломатов, завершить какие-то срочные дела. Позже Гитлер презрел все традиции, его примеру последовали другие.

Ждать объект пришлось около получаса. В центре города укрыться от внимательных взглядов негде. В Санкт-Петербурге стена одного дома примыкает к другому. Ни деревьев, ни лавочек. Фланировал неспешно в сотне метров. Опасался, как бы ни упустить объект. Кто знает, на какие заводы и фабрики имеет доступ этот тип. Даже если сведения его незначительны, то вкупе с данными других могут дать полную картину. Как говорится – курочка по зернышку клюет и сыта бывает.

Все же уловил момент, когда мужчина вышел. Явно повеселевший, он направился в ресторан на Казанской. Видимо, не в первый раз. Потому как бросил подошедшему официанту.

– Как всегда!

Матвей слышал через приоткрытую дверь из вестибюля. По случаю войны часть персонала сократили – гардеробщика, метрдотеля. Да и меню стало значительно короче, а цены выше.

В зале всего два человека, и обращать на себя внимание объекта не хотелось. Вышел на улицу. И был бы один, да в Казанском соборе закончилась служба, высыпал народ.

Матвей злился. Что можно делать в ресторане целый час? Оркестр не играет, танцев нет. Впрочем, в зале ресторана женщин нет, танцевать не с кем.

Объект вышел, физиономия довольная, сытая. А Матвей есть хотел, да устал, с утра на ногах. Объект пересек Екатерининский канал по Мучному мосту и зашел в парадное дома по Москательному переулку. Матвей забежал в парадное следом, успел увидеть, как объект мелькнул на лестнице перед третьим этажом, потом щелчок дверного замка и хлопнула дверь. Немного выждав, Матвей поднялся на третий этаж. Ага, квартира номер девятнадцать. Спустившись, нашел дворника, показал жетон.

– Слушаю, ваше благородие.

– Кто в девятнадцатой квартире живет?

– Так мещанин Иванов.

Мещанином называли человека, имевшего свою недвижимость – квартиру или дом и живущего работой – либо ремеслом, либо торговлей, либо промыслом. То есть не наемный работник, продающий свои руки владельцу фабрики или мастерской. Обычно это человек, твердо стоящий на ногах, по наблюдениям Матвея, обычно они в политических партиях не состояли и тем более не участвовали в акциях, вроде маевок или, упаси господи, в экспроприациях. По мировоззрениям обычно монархисты, желавшие спокойной, размеренной жизни без потрясений. Тем удивительнее для Матвея видеть в мещанине германского шпиона. Или алчность, возможность заработать на предательстве своей Родины деньжат, перевесила порядочность, патриотизм, да даже здравый смысл.

– А чем занимается господин Иванов?

– Не могу знать.

– Семейный ли человек?

– Вдовец, о прошлом годе супружница преставилась, а детишков Господь не дал.

– Выпивает?

– Исключительно по большим праздникам. Видел как-то, бутылку «Смирновской» покупал в магазине. Но чтобы пьяным – никогда. И табаком не балуется.

– Друзья-приятели к нему захаживают ли?

Дворник задумался.

– Не припомню, вроде нет.

– Ладно, благодарю за службу. О нашем разговоре – никому!

– Нешто мы не понимаем?

От дома Иванова Матвей сразу в полицейский участок. Здесь на Иванова учетная карточка. Уроженец Пскова, образование – гимназия, вдовец, владеет двумя магазинами, один по продаже швейных машин, другой – по торговле велосипедами. Под следствием не находился, в компрометирующих действиях не замечен, в политических движениях не участвует, благонадежен. Характеристика почти полная, только последний пункт о благонадежности вызвал у Матвея сомнения. Да и то их подтвердить надо фактами. На верфи был? Еще не преступление, как и визит в «Асторию».

Может, приятель у него там работает или знакомый из другого города приехал и там остановился. Служба научила не делать поспешных выводов.

В Охранном отделении под наблюдением данный гражданин не состоял. Тем не менее Матвей оформил заявку на наружное наблюдение филерами. Выудят что-нибудь интересное, надо будет объект разрабатывать.

Несколько дней занимался повседневными делами – отчеты, подчиненных заслушивал, давал указания, Иванов на второй, а то и на третий план отошел. Как вдруг вечером телефонный звонок из службы наружного наблюдения.

– Матвей Павлович, по вашему объекту кое-что интересное есть. Мне зайти или вы заглянете?



– Сейчас буду.

Начальник наружной службы недавно сменился, но штабс-ротмистр опыт работы имел изрядный. Поздоровались, Матвей на стул уселся.

Главный филер ему несколько листков протянул.

– Рапорты агентов о наблюдении.

Три листка за три дня. Первый день наблюдения – ничего предосудительного. Занимался магазинами. Зато на второй день к полудню, подошел в столовую, что напротив Путиловского завода. Завод один из крупнейших в городе, выпускает и пушки, и броневые плиты, и много чего еще. Завод не казенный, а частный, но, к примеру, выпускал трехдюймовых полевых пушек больше, чем все остальные пушечные заводы – Обуховский, Пермский.

У Матвея сразу интерес к Иванову. Что торговцу велосипедами надо на Путиловском заводе? А интерес у мещанина был, поскольку филер зафиксировал встречу объекта с сотрудником завода. Причем Иванов передавал сотруднику деньги. Старался сделать передачу незаметной, да сотрудник неловким оказался, несколько купюр уронил, наклонился доставать, потом сложил и в карман сунул. Конечно, деньги могли быть карточным долгом, но обычно такой долг отдают не в обеденный перерыв, а вечером, за игральным столом.

В общем, подозрения усиливались. Да еще в обществе ходили разговоры об измене, о предательстве в верхах. Весной 1915 года обнаружились просчеты Генштаба при планировании запасов вооружения и боеприпасов. Так, мощности трех оружейных заводов страны – Сестрорецкого, Тульского и Ижевского – позволяли до войны выпускать по 525 тыс. винтовок в год. Но быстрыми темпами наращивали производство и к началу 1917 года выпускали уже 1 млн 600 тыс. винтовок в год. В первый же год войны дефицит винтовок составлял 7 млн и сокращался медленно из-за потерь на фронте, из-за необходимости вооружать все более возрастающее количество мобилизованных.

Пулеметы выпускал только Тульский оружейный завод, до 700 штук «максимов» в год. В войсках и на складах имелось 4157 штук. За годы войны выпуск пулеметов вырос в 25 раз, до 28 тысяч. Но потребность армии была 110 тысяч. Из Америки было доставлено по закупкам 33 808 штук. Перед началом войны, в 1914 году Российская империя имела в армии 7088 орудий, из них крупного калибра только сорок. В войсках же Германии и Австро-Венгрии пушек было 14 446, в том числе тяжелых крупнокалиберных 996.

Заводы бы и рады увеличить производство, однако испытывали острый недостаток в металлообрабатывающих станках, инструментах, качественной стали. Станки и инструменты почти все заграничные – немецкие, французские, английские.

На флоте ситуация была не лучше. Например, на Балтике у России была бригада подводных лодок из двух дивизионов. Лодки первого дивизиона имели «рыбные» имена – «Минога», «Акула», «Макрель», «Окунь». Создавались под руководством полковника И. Г. Бубнова еще во время русско-японской войны, уже безнадежно устарели. Самое скверное – на лодках стояли немецкие двигатели, которые выработали свой ресурс, нуждались в капитальном ремонте. Только одна лодка – «Акула» – могла двигаться самостоятельно. Другие выводились на позиции буксирами. Кроме того, торпеды были несовершенны, имели конструктивные недостатки, не выдерживали погружения, тонули. Потому в 1914–1915 годах дивизион не смог одержать ни одной победы, не был потоплен ни один корабль.

Конечно, отсутствие громких побед на фронте и на море порождало разговоры о предательстве в царском окружении, о бездарности генералов. Большую лепту вносили большевистские агитаторы на фронте и в тылу. На фронте они разлагали армию изнутри, в столице множили слухи о предательстве, в том числе военного министра В. А. Сухомлинова. Генерал от кавалерии участвовал в боевых действиях, имел множество наград. Решения принимал быстро, но к глубокому анализу событий и выводам был не способен. Со 2 декабря 1908 года занимал пост начальника Генштаба, а с 11 марта 1911 года пост военного министра. Его трудами был создан императорский военно-воздушный флот, автомобильные части, пулеметные команды и военная контрразведка, пока довольно слабая.

Из-за множащихся слухов, да еще нашептываний государю почти ежедневно, царь обвинил Сухомлинова в неспособности руководить армией и 12 июня 1915 года уволил генерала с поста министра. Началось расследование, 21 апреля 1916 года он был арестован, находился в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Потом был выпущен под домашний арест, снова арестован, его осудили и поместили в «Кресты». В возрасте семидесяти лет по амнистии был освобожден большевиками, сразу выехал с женой в Финляндию, откуда в Веймарскую республику. Умер второго февраля 1922 года и похоронен на русском кладбище Тегель в Берлине.

Филер попался опытный, со стажем. Довел Иванова до дома, а к окончанию смены на Путиловском заводе подошел к проходной. Стоял в сторонке и высматривал второго участника встречи. Завод огромен и проходных несколько, неизвестный мог выйти в другом месте. Но филеру повезло, объект его интереса вышел здесь. И филер благополучно проследовал за ним до дома, через дворника вызнал фамилию, имя и отчество.

Матвей одобрил действия филера.

– Толковые у тебя люди, Константин Васильевич!

Дальше – проще. Конечно, пришлось походить. Зато по адресу и фамилии получил в полиции данные, наведался на завод. Оказалось – интересующий его объект работает инженером на пушечном производстве. Конечно, трехдюймовка для немцев не секрет, они уже не одно орудие смогли захватить в ходе боевых действий, изучить и отстрелять, изучив характеристики. Но инженер знал возможности завода, его мощность. По числу выпущенных пушек можно было определить количество формируемых артиллерийских батарей и бригад. Так что, непрост продавец велосипедов, имеет двойное дно, и чем скорее обезвредит его Матвей, тем меньше сведений дойдет до немцев. Будь его воля, пристрелил бы предателя в подворотне сам и рука не дрогнула. Но торопиться нельзя, необходимо выявить всю сеть, собрать улики. Чтобы одним ударом уничтожить всех, да еще с убедительными доказательствами для трибунала. Дела об измене Родине велись не в судах, а трибуналах и наказания следовали жесткие, вплоть до смертной казни.

Матвей оценил возможную угрозу со стороны Иванова. Предатель мог иметь не одного информатора, а несколько, до десятка. И надо выявить всех. Потому требовалось плотное наружное наблюдение, да не одним филером, чтобы Иванов не обнаружил, наблюдатели должны меняться хотя бы два раза в день. Начальник Охранного отделения заявку подписал, но Константин Васильевич за голову схватился.

– Где я тебе столько людей возьму? Из старых сотрудников кто на пенсию вышел, а кого и мобилизовали в армию.

– Да ты пойми, вышли на целую сеть. Каждого надо выявить, а как это сделать без филеров?

Любую информацию – письмо, инструкцию, чертеж, можно передать только при личной встрече. Радиостанции уже существовали, но были громоздки и применялись в основном на кораблях. Там их габариты и вес были не критичны. Потому в разведке распространение получили позже.

Иванов оказался человеком общительным. Причем не в плане дружеских отношений. Встречался с мужчинами, короткий разговор максимум на четверть часа и расходятся. Разговор явно деловой. И филерам, согласно указаниям Матвея, приходилось следовать за контактером. Их круг рос, за десять дней наблюдения двенадцать встреч. Каждого из мужчин надо отследить, выявить – кто такой, где работает, чем интересен Иванову? Следственное дело на столе у Матвея росло на глазах. Доклады филеров о встречах в самых разных местах города, следом рапорты о них, с кем встречался. Удача, если кроме адреса и фамилии филеру удавалось узнать место работы. Ни одного безработного или мелкого лавочника среди контактеров не было. Сплошь список военных заводов, казенных и частных. Однобокий интерес у Иванова! Надо полагать, что у германских агентов, окопавшихся в гостинице «Астория», такой Иванов не один. Тогда получается – весь город окутан разведывательной сетью. Что самое занятное – все заинтересованные службы империи об этом шпионском гнезде знали. Но германцы работали под прикрытием журналистов известных австрийских газет, и арестовать их без веских на то доказательств такой деятельности, стало быть, вызвать бурю протестов либеральной общественности даже среди стран-союзников, в первую очередь Франции и Англии. А пока для Матвея неясно даже было, с кем из немцев конкретно встречается Иванов, кто дает ему задания и деньги? Руки иной раз чесались пристрелить Иванова в подворотне. А если у него есть заместитель, который станет руководить сетью? Надо сначала выявить всех, кто поставлял Иванову военно-промышленные секреты, кто предал интересы страны за деньги. К сожалению, в годину катаклизмов в любой стране находились изменники, которые за деньги продавали все известные им секреты. Всегда есть отщепенцы, ненавидящие свою страну, свой народ, причем иной раз занимающие не рядовые посты.

Иванова обложили, как могли. На телефонной станции посадили прапорщика. При звонках из квартиры Иванова или на квартиру телефонистки сразу подключали сотрудника для прослушки, фиксировали номера. После каждого дежурства прапорщик писал рапорт – с какого номера телефонировали, адрес звонившего, содержание разговора. На первый взгляд разговоры безобидные, даже нелепые.

«Купил восемь мешков ржи и два мешка пшеничной муки. Сверх того двенадцать картофелин».

Ну кто в здравом уме отчитывается о покупке двенадцати картофелин? Тогда уж в фунтах или пудах. Да и не мужской разговор, если только предположить – зашифрованное сообщение. Под мешками может подразумеваться что угодно – корабли, пушки, вагоны со снарядами, аэропланы. И таких странных звонков было несколько. Обычно телефонировали в семь часов вечера, время явно обусловленное.

Адреса некоторых абонентов совпадали с адресами контактеров, с кем встречался Иванов. Некоторых в списках Матвея не было. Но в целом размах размеров сети Иванова оказался большим. Матвея оторопь брала и душило негодование – утекают военные и промышленные секреты. И поражения русских войск не только и не столько следствие бездарности генералов, сколько неготовность промышленности к войне, абсолютно недостаточные складские резервы и предательство. И, борясь в тылу с германской агентурой, Отдельный корпус жандармов, Охранное отделение, полиция делали все, что могли, вносили свою лепту в борьбу с врагом.

Обычно Иванов посещал гостиницу «Астория» раз в две недели, как по расписанию. Подходило время, когда он должен был идти на встречу с немцами. И явно не с пустыми руками. Самый удобный момент для его ареста, потому как какие-нибудь компрометирующие его бумаги могут быть при предателе. А такие записи – улики, являющиеся вещественными доказательствами. Матвей направился к начальнику Охранного отделения за санкцией на арест. Все же в разработке группы Иванова задействованы офицеры группы Матвея, а еще значительный состав отдела филеров, они менялись ежедневно, чтобы не примелькаться. А где же еще их столько взять? Это еще хорошо, что не уменьшилась численность сотрудников Охранного отделения. Шеф Отдельного корпуса жандармов понимал важность борьбы с немецкой агентурой и врагами внутренними, в первую очередь с большевиками. Эсеры и меньшевики, другие партии, на время войны, как патриоты Отечества, от политической борьбы отказались.

Полковник пролистал пухлое следственное дело.

– Если арестуем, не вытащим пустышку? Вдруг он пустой?

– За время наблюдения филерами не перепроверялся ни разу. Полагаю – чувствует себя в полной безопасности.

– Хорошо, арестовывайте, только в малолюдном месте. Вдруг окажет вооруженное сопротивление, могут быть случайные жертвы.

Когда речь шла о пустышке, имелось в виду наличие при себе у Иванова компрометирующих записей. В том, что он посещал гостиницу «Астория», ничего предосудительного нет. Скажет – посещал любовницу.

В течение нескольких лет в Охранном отделении столицы сменилось несколько руководителей. Кто на повышение пошел, как Герасимов, кто убит был, но такая начальственная чехарда на пользу делу не шла. Для того, чтобы вникнуть в детали, войти в курс, надобно не менее года. А новый руководитель – полковник Константин Иванович Глобачев был назначен 11 февраля 1915 года и успел прослужить всего пару месяцев. Боялся совершить ошибку, осторожничал. Забегая вперед – уже первого января 1916 года высочайшим указом произведен в генерал-майоры.

В этот же день Матвей сформировал группу захвата. Сам он собирался с поддержкой двух нижних чинов захватить Иванова. Офицеры из его группы с приданными фельдфебелями должны арестовать всех контактеров Иванова. Причем их надо было взять раньше Иванова и за один день. Иначе, случайно узнав об аресте Иванова, скроются в губерниях. Поди их потом, сыщи.

Матвей подробно проинструктировал каждую группу. Нагрузка на них большая. Сотрудников мало, а произвести аресты за день каждые должны по три предателя.

С утра начались аресты. Некоторых взяли утром на заводской проходной. Других у дома, где проживали, третьих на трамвайных остановках. Их привозили в Охранное отделение, Матвей вел допросы, затем отправлял во внутреннюю тюрьму. Кто-то все отрицал, другие сразу начинали давать показания. И уже были основания для ареста Иванова.

Допросы шли до полуночи. Когда человек из обычной обстановки попадает под арест, да еще с перспективой трибунала, да серьезным приговором, бывает шок. Уже в камере переосмыслит, начнет все отрицать.

Даже первоначальных допросов Матвею хватило, чтобы понять – Иванов, а от него и германская разведка, сведения получили ценные, объемные. Злоба в душе поднималась, да не только она, целая гамма чувств – ненависть и презрение к предателю, желание самому, своими руками, удавить гада. Чтобы мучился, подыхая, пытался сделать еще вдох, чтобы уделался от страха за свою ничтожную жизнь. Предателей Матвей ненавидел даже сильнее, чем врагов. Неприятель не скрывается, действует открыто. А предатель наносит удар в спину, сообщает врагу секретные данные, ослабляет свою армию и способствует победе врага. Он хуже врага!

Рано утром на служебной пролетке подъехали к дому Иванова, остановились в десяти шагах от арки, ведущей во двор. Вся группа из трех человек в штатском, чтобы не насторожить Иванова. Что-либо заподозрив, он может выкинуть записи и утверждать, что эти бумажки не его и он их видит впервые и записи подбросили жандармы с целью провокации.

Прошло около часа, пока из арки вышел Объект. В шляпе-котелке, пальто, в руке саквояж. На стоящую пролетку внимания не обратил. Упущение с его стороны, беспечность! Да это и понятно, каких-либо специальных учебных заведений по профилю разведки еще не существовало ни в одной стране, а поднатаскать агента у германцев не было ни времени, ни желания. Матвей, а за ним оба фельдфебеля сразу покинули пролетку и бегом за Ивановым. Тот услышал топот ног, обернулся, отбросил саквояж и попробовал убежать. От крепких фельдфебелей не уйдешь! Один из служак догнал, сбил с ног, тут же подбежал другой, заломили руки за спину, поставили на ноги. Матвей обыскал его лично. Оружия нет, в кармане пиджака обнаружил портмоне, но в нем кроме денег ничего, никаких записей. Открыли саквояж. Иванов сразу кричать стал, что саквояж впервые видит и это провокация.

– Это ты трибуналу расскажешь! На содержимом наверняка отпечатки твоих пальцев найдем. А сейчас я объявляю вас арестованным по подозрению в измене Родине!

Уже в Охранном отделении раздели донага, тщательно осмотрели одежду, прощупали каждый шов. Потом сняли отпечатки пальцев, отдали саквояж с содержимым специалисту по дактилоскопии. Пока специалист в своем кабинете выявлял отпечатки на содержимом, Матвей начал допрос. Иванов отрицал всё – визиты в «Асторию», встречи с информаторами. Отрицать очевидное было бессмысленно, уже были протоколы допросов за вчерашний день контактеров Иванова, имелись рапорты филеров. Трибунал примет их во внимание. А отказ Иванова сотрудничать со следствием лишь усугубит вину. Впрочем, что может быть хуже смертного приговора через повешение? К военнослужащим применяли расстрел.

Допросы всех фигурантов дела, очные ставки, шли две недели. У Матвея уже глаза уставали от постоянной писанины. Все показания надо задокументировать.

Причем с каждым днем количество фигурантов множилось. Те, кто контактировал с Ивановым, получал от него деньги, выдавали своих знакомых или сослуживцев, которые вольно или случайно выдавали какие-либо секреты. Уже и следственная тюрьма при Охранном отделении переполнена. Счет арестованных перевалил за три десятка, так это только по одному делу, которое вел Матвей. У других офицеров свои следственные дела и свои арестованные.

Потом начались заседания трибунала. Германские агенты, свившие гнездо в гостинице «Астория» под прикрытием журналистов, представителей промышленных компаний, почувствовали, что запахло жареным. Начали поодиночке, чтобы не привлекать внимание, покидать Россию. Выезжали в Финляндию, на территории которой боевых действий не велось, оттуда в нейтральную Швецию, пароходом в Германию. Совместными усилиями Охранного отделения и Генерального штаба удалось выдворить всех германских подданных, свивших шпионское гнездо в «Астории». Однако Матвей сомневался, что немцы не оставили агентуру. Слишком долго и безнаказанно действовали.



Сводки с фронтов не радовали. После первых успехов русской армии фронт вначале замер, потом стал откатываться. Больницы и госпиталя в городе были переполнены. И почти каждый день в столицу приходили санитарные поезда, привозили тяжелораненых. Легкораненые, кого можно было быстро поставить в строй, лечились в лазаретах на небольшом удалении от линии фронта. Победные реляции газетных статей сменились. Журналисты и представители партий вопрошали: в чем причины поражений? Нет ли измены или продажности командования? Как всегда, журналистам хотелось «жареных» фактов, в корень проблем никто из них не вникал. Для этого нужен ум аналитический и точное знание тактики, предпринятых генералами действий, наличия планов и резервов. Матвей, как и другие офицеры жандармерии и армии, журналистов не любил, слишком вольно обращались с фактами.

В Петербурге с продуктами становилось напряженно, и Матвей отправил жену на дачу к родителям. И мама ее рядом живет. Местность сельская, прожить легче, деревенские приносят дачникам на продажу молоко, масло, сметану, картошку и прочие овощи. В такой ситуации Матвей, как и другие офицеры, предпочел бы получать продовольственный паек, а не деньги.

Матвей принял правильное, как потом оказалось, решение. Перевез жену Александру в Ольгино, на дачу к родителям. Тем более ее мама в соседнем доме жила. Вместе выжить легче. Да и многие коренные петербуржцы, у кого была родня в деревне, покинули город. Но позволить себе переезд могли только те, кто не работал – жены и дети рабочих, ремесленников.

Да и не Петербургом город ныне именовался. Матвей родился и вырос в этом городе, закончил военное училище, служил в жандармерии, свыкся с этим названием. Но с началом войны все немецкое – названия, продукты, фамилии – стали народу ненавистны. И Государственная Дума приняла решение переименовать Санкт-Петербург в Петроград, на русский манер. Город Петербургом наименовал его основатель – Петр Великий, и Матвей нового наименования душой не принял. Однако название продержалось десять лет. И только после смерти В. И. Ленина большевики дали городу название Ленинград. Но и оно продержалось немногим более шестидесяти лет, город вновь принял историческое имя.

Немцы на фронтах давили, нанося ущерб в живой силе массированным артиллерийским огнем. На южном фланге русские войска вынуждены были отступить за реку Сан. С 24 мая по 2 июня немцы наступали под Перемышлем и вернули контроль над городом, который до войны представлял собой пограничную австро-венгерскую крепость. А с 7 по 15 июня начались ожесточенные, кровавые бои за Лемберг (ныне Львов). Не в силах отстаивать город, неся потери, императорская армия 9 июня оставила город, а в июле и вовсе ушли из Галиции и остановились на рубеже Холм – Владимир-Волынский.

Матвея снова направили в командировку в действующую армию. Надо было допросить одного из командиров батальона пехотного полка. До войны полк стоял в Самаре и недавно, при ревизии, открылись хищения с полковых складов. Офицер мог быть свидетелем или соучастником. Дело расследовал не Матвей, другой офицер, но тот был загружен, а Матвей только закончил дело Иванова и передал в трибунал. В жандармерии, как и в армии, приказы не обсуждают. Получил документы, вечером уже выехал. Полк располагался на передовой недалеко от Владимира-Волынского. Казалось бы, чего проще? Допросил под протокол и был таков. Дольше добираться.

Батальон в обороне, два ряда траншей, впереди частокол деревянных ежей, натянутая колючая проволока. С обеих противостоящих сторон изредка постреливают из винтовок. Только Матвей начал допрашивать комбата, как немцы открыли огонь из пушек. Сначала разрывы пришлись по проволочным заграждениям, потом по окопам. Солдаты забились в блиндажи. При попадании снарядов крупного калибра наспех сделанные блиндажи с накатом из бревен в три-четыре слоя не помогали. При точном попадании блиндаж становился братской могилой. Не более четверти часа велся огонь, а траншеи обрушились на десятки метров. То и дело слышались крики: «Санитара!»

Огненный вал дальше пошел, на ближние тылы. Пехотный капитан обеспокоился.

– Сейчас немцы в атаку пойдут! Всегда так. Сначала огонь из пушек, потом наступление.

И выбежал из блиндажа. Матвей за ним. Осторожно приподнял голову над бруствером, а уже видны наступающие цепи германцев. В полусотне метров справа заработал «максим». Матвей подосадовал – рано! До немецких цепей еще далеко и огонь неэффективен. А кроме того, пулеметчик выявил свою огневую точку. Наступающая цепь залегла. Матвей подумал: пулеметному расчету самое время сменить позицию. Обычно в обороне для пулеметов готовились две-три позиции и в бою, при небольшой передышке, расчеты меняли позицию. То ли промедлили, не получив приказа ротного командира, то ли другая причина была? А только немцы позицию засекли, раздались два разрыва, накрытие точное, пулемет смолк. Немцы снова поднялись в атаку, подгоняемые офицерами. С нашей стороны только винтовочные выстрелы. А где же пушки? Почему молчат?

Матвей побежал по полуразрушенной траншее вправо. Одна стрелковая ячейка, другая. Солдаты в них ведут огонь. До германцев метров пятьсот. Точно поразить цель из трехлинейки на такой дистанции может только опытный стрелок. А откуда им в полку взяться, если половина новобранцы, по большому счету пороха не нюхавшие и стрелявшие в учебной команде всего несколько раз. Подобрался к месту, где пулеметный расчет был. Все три бойца наповал. Пулемет цел и даже лента заправлена. Матвей оттащил тело наводчика в траншею, освобождая место. Встал за пулемет, прикинул дистанцию, внес в прицел поправку, опустив на пару делений.

Немцы бегут молча, экономят силы. Все ближе, уже виден шишак на шлеме германского офицера. Винтовочная стрельба от русских траншей усилилась. К пулеметному гнезду прибежал комбат, которого допрашивал Матвей. Увидел и убитых и Матвея за пулеметом.

– Очень кстати, господин ротмистр. А-то я обеспокоился – почему пулемет молчит?

– Мне бы второго номера. И еще – где запасная позиция?

– Справа, полсотни шагов. А помощника подошлю.

Комбат убежал. Ему сейчас надо организовать отпор сильно поредевшего батальона. И Матвей ему не завидовал. После интенсивного артобстрела людей в батальоне стало меньше. Кто-то убит, другие получили ранения или контузии. Протяженность оборонительного участка для батальона и так была велика, а после артналета ситуация складывалась почти катастрофическая. Но и Матвей знал, что имея три-четыре пулемета, можно остановить наступление пехоты. Пока пулеметы молчали. Либо наводчики, которые именовались первыми номерами расчета, люди опытные и подпускают вражескую пехоту поближе, чтобы потом расстрелять наверняка, с наименьшим расходом боеприпасов и с наибольшим эффектом. Либо, о чем думать не хотелось, расчеты погибли, а пулеметы повреждены. Пожалуй, пора!

Матвей поймал в прицел фигуры германцев, в первую очередь офицера, дал короткую очередь. Офицер и двое солдат по соседству упали. И он открыл интенсивный огонь. Стволом влево и вправо, выкашивая цепь. Когда германцы не выдержали, залегли, немного опустил ствол и снова прошелся железной метлой по лежащим. Лента закончилась. За своей стрельбой не слышал, что слева и справа вели огонь еще два пулемета. Причем стреляли точно, ибо вся наступающая цепь залегла, понеся потери. Матвей откинул крышку ствольной коробки, вставил новую ленту, дернул на себя рычаг мотыля. Пулемет к стрельбе готов. Протянул руку, потрогал кожух ствола. «Максим» имел водяное охлаждение, без перерыва мог выпустить две полные ленты по двести пятьдесят патронов каждая. Потом следовало или сменить воду или дать остыть. Осмотрелся в ячейке. Оцинкованная цилиндрическая канистра есть. Приподнял, полная. Решил сменить позицию. Эту немцы уже пристреляли, не зря влепили по ней два снаряда. Да еще и Матвей стрельбой себя демаскировал. Одному сложно. Обычно пулемет снимают два человека, вес щита, тела и станка больше семидесяти килограммов. Да еще и размер велик, одному неудобно. Все же поднатужился, снял пулемет, поставил на дно траншеи. Дальше легче. Станок Соколова образца 1910 года имеет два колеса, перекатывать его легко. Покатил вправо, как говорил комбат. Здесь и вправду оказалась оборудованная ячейка. Сзади топот ног. Матвей выхватил револьвер, а это оказался солдат, посланный комбатом на помощь.

– Берись, боец, за пулемет, надо установить на бруствер.

Поднатужились, подняли.

– Тебя как величать, солдат?

– Тимофей, тверской я, второго года службы.

– Идем, Тимофей, в другую ячейку, надо поднести коробки с патронами.

Сходили к старой пулеметной позиции, нагрузились коробками, перенесли. Оставался еще деревянный ящик, в котором еще патроны в обойме. Такие поставлялись с завода для заряжания винтовок. Но из-за нехватки боеприпасов поставлялись и в пулеметные команды. Тимофей отправился за ящиком, Матвей взялся за ручки пулемета, повел стволом вправо – влево, оценивая сектор обстрела. Послышался нарастающий свист снаряда. Матвей присел в ячейке. Взрыв! Сразу за ним еще один. Первый снаряд лег с недолетом от первой пулеметной позиции, второй с перелетом. Классическая артиллерийская «вилка» при пристрелке цели. Сейчас наблюдатель будет дробить и третьим снарядом угодит по цели. Матвей приподнялся.

– Тимофей, беги оттуда!

Свист снаряда. Матвей присел на дно ячейки. Взрыв! Несколько минут тишины.

– Тимофей, ты жив?

Матвей спросил еще раз, безответно. Побежал к первой позиции. Тимофей лежал в траншее рядом с пулеметной ячейкой. Рядом с ним разбитый осколками патронный ящик. Гимнастерка солдата в крови, сам не дышит. Эх, Тимофей! Надо было бросать ящик, бежать в любое укрытие. Засекли немцы пулеметное гнездо, подавили. Матвей вовремя поменял позицию, а то лежал бы сейчас вместо Тимофея.

Снова нарастающий свист снаряда. Матвей бросился за поворот траншеи, упал на дно. Взрыв совсем рядом, Матвея подбросило, на какое-то время заложило уши. Когда траншеи копают, специально не делают их прямыми, а зигзагами. При попадании мины или снаряда в траншею осколки тогда не летят далеко и могут поразить только тех, кто на маленьком участке. Правила фортификации выстраданы кровью и потерянными солдатскими жизнями.

Матвей поднялся, потряс головой. Слух стал возвращаться. Частую винтовочную стрельбу услышал на русских позициях. За бруствер выглянул – немцы снова поднялись и наступают. И цель уже недалеко, сто метров, фактически один бросок. Кинулся к пулемету, открыл огонь. Стволом влево-вправо, не снимая больших пальцев с гашетки.

Огонь его оказался неожиданным, кинжальным. Для пулемета сто метров – не дистанция. Немцам укрыться негде. Сначала залегли, потом заметались, пытаясь найти хоть какое-то укрытие – воронку от снаряда, бугорок, даже за труп убитого камрада залечь. Лента закончилась, Матвей заправил другую. Минуту-другую пулемет молчал, немцы осмелели, начали поднимать головы. Потом поднялись и жиденькой цепью к русским траншеям. Матвей отчетливо видел, что офицеров среди германцев уже нет, командовали фельдфебели. Форма у них такая же, как у солдат, но оружием личным не винтовка служит, а пистолет. Как раз перед Матвеем один такой. Пистолетом взмахивает, кричит что-то. Звуков не слышно, еще далеко, но видно, как широко разинут рот.

Матвей прицелился, дал короткую очередь в три-четыре патрона. Фельдфебель упал, Матвей короткими очередями по солдатам. Залегли германцы. Погонять их на русские траншеи некому, все командиры убиты. Ситуация шаткая. Сейчас бы поднять батальон в атаку, отбросить немцев, а если удачно получится, то на их плечах ворваться на немецкие позиции. Правда, батальон далеко неполного состава, хорошо, если половина штатной численности осталась.

Глава 2

ГЕРМАНСКАЯ АГЕНТУРА

Матвей повернул голову влево-вправо. Из наших окопов и траншей редкая стрельба. Чего медлит комбат? Самое время поднять солдат, отбросить германцев. И понял – надо брать инициативу на себя. Он офицер и давал присягу. Что из того, что он числится за Охранным отделением? Сейчас он на передовой и должен исполнять свой долг. С револьвером бежать несерьезно, это оружие ближнего боя, для стрельбы на 10–15 метров. Лучше винтовку с примкнутым штыком. Вернулся на первую пулеметную точку, где убитый Тимофей. Снял с него трехлинейку. Теперь не страшно и в штыковую атаку. Германцы их боялись, считали приемом варварским. Вдохнул пару раз глубоко, полной грудью. Страшно подняться первому на бруствер. На него будут смотреть и германцы и русские. Немцы откроют огонь. Первому тяжелее всех, а второму, пятому, десятому уже проще. Все поднялись в атаку, и ты бежишь. И стреляют не только в тебя. И уже не так страшно, когда слева и справа твои товарищи.

Взобрался на бруствер, встал во весь рост, в правой руке вскинутая винтовка.

– Батальон! Слушать мою команду! В атаку – вперед!

И побежал. Некоторое время, показавшееся Матвею вечностью, ничего не происходило. Не стреляли немцы, не поднимались из траншеи русские. Никто не ожидал, не был готов. Первыми очухались немцы. В сторону Матвея прозвучали выстрелы. В бегущего человека попасть не просто, это не ростовая мишень на стрельбище, где обстановка спокойная. Матвей слышал, как рядом посвистывали пули. Наконец из русских окопов донеслось:

– Ура!

И нестройная стрельба. Полуобернулся. Из траншей и окопов неловко выбирались солдаты, бежали на германскую цепь, выставив винтовки. Поблескивали заточенные острия четырехгранных штыков. С каждой секундой русских солдат все больше и крик громче.

– А-а-а!

Когда кричишь, не так страшно. И уже несколько солдат Матвея догнали. Сапогами топочут, дышат тяжело. До немцев еще полсотни метров, потом тридцать. Не выдержали нервы у немцев. Вскочили и убегать бросились к своим позициям. Их командиры, если в бинокли наблюдали, рады бы помочь артиллерийским огнем или пулеметным, а своя же цепь мешает. А русские гонят, с коротких остановок стреляют в спины. А коли кто догнал врага – колет. Штыки на трехлинейках длинные, острые, одна беда, кольнул и быстро винтовку со штыком назад. Ибо если не успел, немец, падая, штык согнет. Гнулись, был такой врожденный недостаток.

Уже немецкие траншеи рядом, перед ними проволочные заграждения, в которых сделаны проходы. Через них и ворвались на вражеские позиции. Здесь схватились врукопашную. Крики немцев, густой русский мат, звуки ударов, стоны раненых, хрипы умирающих – звуки жуткие. Уже на чужих позициях Матвей винтовку бросил. В траншее с ней неудобно, длинна, мешает. На коротких дистанциях револьвер куда сподручнее, стрельба накоротке. Из-за поворота траншеи немец выбежал, Матвей почти с ним столкнулся, выстрелил в упор. Немец упал. Траншея узкая, двоим не разойтись, Матвей прямо по телу убитого им германца пробежал дальше. В пулеметной ячейке борьба. Наш солдат с германским сцепился, не на жизнь, а на смерть борьба идет. В руке немца плоский штык от винтовки, наш боец в эту руку вцепился мертвой хваткой. Матвей выстрелил в немца дважды, потом подал руку солдату, помог встать с земли. Тот дышал тяжело, как будто после тяжелой работы.

– Спа… си… бо, ваш бродь!

– Одно дело делаем, не благодари.

Солдат отдышался, подобрал свою трехлинейку со дна окопа. Матвей откинул дверцу барабана, удалил стреляные гильзы, снарядил патронами.

– За мной!

И вперед по траншее. За ним солдат бежит. Оба-два вместе чувствуют себя увереннее. В траншее несколько трупов – наши и немцы. Рядом пулеметная точка, пулемет стоит, немецкий «максим». Тогда многие страны покупали у Хайрема Максима патент, выпускали его пулемет, но под свой национальный патрон. В России это 7,62х54R, в Германии 7,92х57.

Со стороны второй линии немецких траншей слышна стрельба. И, судя по звукам, приближается. Выглянул Матвей из траншеи. От второй линии, отстоящей от первой, где сейчас схватка идет, метров на триста, немцы бегут своим на подмогу.

– Братец, помоги!

Вдвоем переставили пулемет на другую сторону траншеи. Плохо, бруствера нет, а это все же земляное прикрытие от пуль. И на немецком пулемете отсутствует броневой щиток, как на русском «максиме». Но выбора нет.

– Поглядывай по сторонам, как бы по траншее германцы не подобрались, – приказал Матвей.

Сам за пулемет. Фортификационные сооружения у немцев по всем правилам сделаны. Линия обороны состоит из двух отстоящих друг от друга траншей, причем траншеи глубокие, можно в полный рост ходить. Стенки траншей досками обшиты. Немцы сгоняли на рытье окопов и траншей местных жителей, а на доски разбирали заборы или сараи аборигенов. При сопротивлении – стреляли. В общем, вели себя жестко, даже жестоко.

Матвей прикинул на глаз дистанцию, выставил прицел, открыл огонь. Немцы не ожидали интенсивного отпора. Пробежали еще немного, неся ощутимые потери, и залегли. Видимо, кто-то из солдат, знакомых с пулеметом, обнаружил на немецких позициях еще пулемет и открыл огонь. Позже оказалось – не рядовой, а подпрапорщик четвертой роты. Два пулемета – уже сила. Не выдержали немцы, стали отползать, оставляя убитых и раненых. Еще звучали редкие винтовочные выстрелы с обеих сторон, но активные действия прекратились.

– Братец, как тебя?

– Рядовой Финогенов! – встал во фрунт солдат.

– Охраняй пулемет, чтобы не подобрался враг. Я пройду по траншее, надо посмотреть, сколько русских осталось.

– Слушаюсь, ваш бродь!

Матвей взял в руку револьвер. В траншее могли остаться раненые немцы. Да и просто здоровые остаться, спрятавшись в землянке. Будут выжидать удобный момент, чтобы к своим перебежать.

Трупов в траншее полно – и наших, и германцев. В одной из стрелковых ячеек сидел раненый немец, прижимал руки к животу. Мундир и живот разодраны – то ли осколком снаряда, то ли штыком, либо тесаком, которые выдавались артиллерийским расчетам. Немец еще был в сознании, но явно не жилец, из раны обширной кишки вылезли, раненый их рукой придерживал. А руки в грязи, в земле. Добил его Матвей выстрелом в голову, чтобы не мучился. Никакая медицинская помощь раненого не спасет, да и где он, госпиталь? Можно сказать – милосердие проявил. Наши солдаты в траншее есть, но мало, один на десять-пятнадцать метров. Очень жиденькая оборона. Фактически вместо роты – взвод, если по численности смотреть. И всего два офицера – прапорщик и подпрапорщик. Матвей прапорщика попросил послать солдата в тыл, в полк, с просьбой о подмоге – людьми, боеприпасами. Иначе захваченную с трудом, с потерями, траншею немецкую не отстоять. Немцы подтянут из тылов резервы и отобьют потерянные позиции, если не вечером, так утром.

До сумерек немцы атак не предпринимали. Все же потери их велики. А к полуночи в захваченную траншею пришел полнокровный батальон, прямо с марша. И солдаты, и офицеры необстрелянные, пороха не нюхавшие. К Матвею, как старшему, подполковник подошел, поприветствовал.

– Вы комбат, ротмистр?

– Никак нет, господин полковник. Из столицы в командировку направлен, а попал в переплет. Так вышло – командовал остатками батальона.

В армии было принято подполковника называть полковник, считалось хорошим тоном, знаком уважения. Точно так же с подпрапорщиком, его именовали прапорщиком.

Так что официальной передачи батальона с передачей имущества, вооружения, боеспособных солдат, находившихся на излечении, находившихся на гауптвахтах и прочая не получилось. Матвей батальон не принимал, не расписывался в акте и сдавать не собирался. Однако с обстановкой подполковника ознакомил – два трофейных пулемета с запасом патронов показал, пояснил, где немцы и какова предположительная численность.

– Полагаю – ждите утром атаки. Желаю удержать позиции. Честь имею.

Козырнул, выбрался из траншеи и зашагал через бывшее нейтральное поле. Уже через двое суток приехал в столицу. Первым делом в Охранное отделение, доложил, что допросить свидетеля не удалось, началось наступление германцев и подполковник погиб.

– Сдай отчет и двое суток отдыха.

– Есть!

На свою квартиру заходить не стал, сразу поехал на дачу. Там родители, там жена. А в квартире пусто, даже еды нет. На даче дровяная водогрейная колонка, можно ванну принять. Именно помыться хотелось больше всего, а еще поесть и спать. В реальных боевых действиях Матвей участвовал первый раз. Стрелять в людей приходилось и раньше, тех же боевиков. Но это была перестрелка из личного оружия – револьверов, пистолетов. А в сражении и под артиллерийский огонь попал и сам не один десяток германцев из пулемета положил. Было все же чувство морального удовлетворения, тоже внес свой вклад, пусть и небольшой, в кровопролитную войну. Батальону помог не только позиции удержать, но и немецкую траншею контратакой взять. Даже некоторая гордость была, полученные в военном училище знания не пропали даром, пригодились.

Поезда пришлось ждать два часа. Да и то повезло, по случаю войны расписание пассажирских и пригородных поездов не соблюдалось. А ведь до войны по отправлению или прибытию поезда можно было часы проверять.

И пассажиров в вагоне немного, большей частью в военной форме. Сошел, и чем ближе к даче подходил, тем шаг ускорял.

Домашние сидели в кухне-столовой на первом этаже, ужинали. Чай пили из самовара, вприкуску с кусочками пиленого сахара и кусочками хлеба. Нет ни баранок, ни ситного хлеба, ни конфет – как прежде.

Увидев Матвея на пороге, все вскинулись. Жена Александра кинулась обнимать, мама стала доставать чашку, блюдце, ложечку. Отец осмотрел сына внимательно. Не ранен ли, не хромает?

– Мой руки, сын, поснидаем. Не ожидали тебя в такую пору. Так вроде и не выходной?

– Начальство дало два дня отдыха. Помыться бы мне.

– Сейчас колонку затоплю. Чайку отопьешь. Или покрепче желаешь?

– Не хочу.

Мама расстаралась, вытащила варенье из запасов, масленку с деревенским маслом. Матвей на даче не был больше месяца, как-то бросилось в глаза, насколько постарели родители. Отец совсем седой, у мамы морщинок прибавилось. На себя подосадовал – мало времени родителям уделял. Все набегами, все дела. А жизнь проходит. Да и жена его вниманием обделена. Отец, тот понимает – служба такая. А женщинам как объяснить? То террористы, то война. Жить-то по-человечески когда? Впрочем, сам избрал дорогу. Служить царю и отечеству – что может быть полезнее и нужнее?

Попили чай, поговорили неспешно. Родители об обстановке в столице расспрашивали, о положении на фронтах. Газеты на дачи доходили редко, чаще пользовались слухами. Приехал кто-нибудь из Петрограда, привез новости, поделился.

Матвей на карте отцу показал, где ныне линия фронта проходит. Об участии в бое благоразумно умолчал, зачем беспокоить отца?

Когда вода в бойлере согрелась, в ванну залез. Наслаждение какое! Тер себя мочалкой докрасна. Было ощущение, что не только пыль и пот смывает, но и воспоминания не самые приятные. Все же война – грязное дело. Политиков бы в вагоны, да на передовую, глядишь – и войн поубавилось.

После бани в спальню, почти сразу отец зашел, бросил взгляд. Матвей понял – смотрит, нет ли следов от ранений?

– Папа, я не ранен и не контужен. Успокойся.

– А что-то последнюю неделю душа не на месте.

Наверное, душа все же есть, почувствовал отец, что сын в опасности. Подошел Матвей к отцу, обнял крепко. Потом отпрянул, вроде как устыдился проявления чувств. В их семье не принято было делиться переживаниями, телесными ласками. Насколько помнил Матвей, отец один раз погладил его по голове, когда он поранил ногу и не заплакал. Погладил и сказал.

– Молодец, мужчиной растешь!

И сейчас старого сыщика не обманешь.

– Как там на фронте? Опять в командировке был?

– С чего ты взял?

– Помыться ты бы мог и в городе. Стало быть – возможности не было. А ты в ванне полчаса откисал. Да и запах от тебя окопный.

– Правда? – удивился Матвей. Не знал, что такой бывает.

– В городе от тебя может пахнуть потом, самогонкой, ваксой, одеколоном, даже порохом, учитывая профессию. А окопники пахнут землей, страхом.

– И как же страх пахнет?

– Не объяснить. Сам позже узнаешь, хотя лучше бы и не знать.

– Отец, ты меня удивил.

– Поживешь с мое, сам таким станешь. Так что на фронте?

– Скверно. В батальонах некомплект, пулеметов не хватает. А еще не слышал, чтобы наши пушки стреляли. Держимся на стойкости и упорстве, на верности воинскому долгу.

– Это ты верно подметил. Однако долг на хлебушек не положишь и сыт им не будешь. Офицерство не подведет, воспитаны так. А с солдатами проблемы быть могут.

– С чего ты взял?

– Крестьянин на сладкие речи падок. В батальонах и полках жандармы нужны. Не пьянки пресекать, это дело взводных да ротных командиров. А крамолу выводить каленым железом. Появился пропагандист из любой партии, к стенке его сразу.

– Жестко!

– Солдат разложить проще, чем ты думаешь. Пообещает им жизнь спокойную и сытую, поверят. Сначала откажутся приказы командиров исполнять, потом и на штыки их поднять могут.

– Прямо апокалипсис. Не верится.

– Сын, я тебя никогда попусту не пугал. И лучше быть жестоким к сотне-другой пропагандистов, чем потом миллионы потерять. Велика Россия, но и она покачнуться может. На жалкую помощь Антанты внимания не обращай. Европейцы, даром что просвещенными кажутся, кичатся хорошими манерами, да каждый сам за себя. И помочь России могут, если им выгодно. Главный, вековечный враг наш – саксы, а вовсе не германцы. С немцами мы то воюем, то дружим против кого-нибудь.

Такого откровенного разговора с отцом не было никогда. Матвей поразился. Отец так говорит, как будто точно знает, видит будущее. Но это никому не дано. Или отец настолько серьезный аналитик, что способен делать выводы даже из малых исходных данных? Отцу Матвей всецело доверял. Это была не слепая вера в родителя. Просто все действия отца, все его советы, прогнозы – всегда оказывались удивительно точными.

В комнату вошла мама.

– Павел, ты совсем сына заговорил. У него жена есть, тоже соскучилась. Завтра наговоритесь. Сын, ты же завтра не уедешь?

– Послезавтра вечерним поездом.

– Ну вот, видишь. Идем, Павел.

Только родители вышли, вошла Сашенька. Она любила, когда Матвей называл ее так. Александра – уж очень официально, а Шура – как-то по-деревенски, говорила она. Матвей по жене соскучился. Уже полгода они женаты, а Сашенька до сих пор не беременна. Это беспокоило. А с другой стороны – встречи редки. С началом войны Матвей бывал на даче не каждый выходной. Полагал – рано или поздно война закончится, тогда Сашенька вернется в Петроград, заживут они счастливой жизнью. На лето детей будут отвозить к родителям на дачу. Родителям внуки будут в радость, а детям на даче раздолье – море, лес, чистый воздух, продукты свежайшие. Но война шла с переменным успехом, затягивалась, и конца ей не было видно. Да еще слова отца из головы не шли. При женщинах он прогнозы свои не высказывал, зачем их расстраивать, пугать? Плохих новостей и так с избытком.

А как обнял жену, поцеловал, ощутил запах ее волос, тела – все мысли покинули голову. Любимая и желанная женщина стоила того, чтобы на какое-то время забыть обо всем на свете, хотя бы на одну ночь.

Утром Матвей спал почти до полудня и проснулся от запаха чего-то вкусного. Домашние вели себя тихо, давая Матвею возможность отдохнуть. Он умылся, надел пижаму, спустился на первый этаж. Мама и жена уже пирожков напекли с луком, рисом и яйцом, какие любил Матвей. На столе уже исходил паром самовар.

– Ну, наконец-то, – улыбнулся отец. – Я думал – пирожки остынут, хотел будить.

Эх, до чего же спокойно и уютно дома! Война, агитаторы, шпионы – так далеко, где-то в другой жизни, и возвращаться туда очень не хочется.

Чай с пирожками пили не спеша. Фактически не завтрак получился, а обед, судя по времени на настенных часах. После еды Матвей с Сашенькой прогуляться вышли на берег. Солнце светит, на море полный штиль, искупаться захотелось. А попробовал рукой воду – холодная. Это не Черное море, не Крым.

В общем, получилось почти двое суток безмятежного отдыха, без войны, без тревог. Светлая отдушина, жаль только – очень короткая.

Вечером на поезд, который пришел с запозданием, чего прежде не бывало. А с утра на службу. Выслушал доклады офицеров своей группы, почитал отчеты информаторов. С началом войны их число убавилось, многих забрали в действующую армию. Особо интересного в информации не было.

Через несколько дней Матвея вызвали к начальнику Охранного отделения полковнику Глобачеву. Матвей вошел, доложился.

– Садитесь, ротмистр. Что же вы, Матвей Павлович, о своих действиях в командировке умалчиваете? Рапорт в Отдельный корпус жандармов пришел. Писано командиром полка. Помогал отбить германскую атаку, умело ведя огонь из пулемета.

Полковник последние слова уже зачитывал из рапорта.

– Потом лично возглавил контратаку батальона, выбил германцев из первой линии траншей, удержал до подхода резервов. Было?

– Так точно. Я выполнял свой долг.

– Похвально.

Полковник походил по кабинету в раздумьях.

– Хорошо, вопрос прояснили. Вдруг ошибка? Не смею задерживать.

Матвей у дверей развернулся, кивнул, щелкнул каблуками. Своего рода офицерский шик. А через месяц полковник вызвал снова.

– Поздравляю вас, Матвей Павлович, с заслуженной наградой. Государь подписал Указ о награждении отличившихся в боях офицеров. И вы по заслугам попали в их число. В пятницу быть на службе в парадной форме.

– Есть!

Приятно, если твою добросовестную службу отмечают. Не всегда так бывает. Чаще за упущения ругают, а отличную работу считают чем-то само собой разумеющимся.

В назначенный день Матвей на службу явился при полном параде, при шашке. В повседневной жизни офицеры Охранного отделения шашку не носили. Она нужна кавалеристам в конном бою, а пешему только мешает. Матвей даже не помнил, когда кто-то из офицеров ее применял за последние годы. Револьвер куда как сподручнее, надежнее, любого убегающего остановит быстрее шашки.

На пролетке подъехали к Орденскому капитулу, куда прибыл и шеф Отдельного корпуса жандармов. Кроме трех жандармских офицеров награждали два десятка армейских офицеров и десяток флотских. Матвей получил орден Святого Владимира третьей степени. По случаю военных действий отметили скромно, по бокалу шампанского.

Ордена было принято носить при парадной форме. Следующим днем Матвей пришел на службу в повседневном голубом мундире, но сослуживцы о награде уже знали, поздравляли, намекали: обмыть бы надо. Пришлось заказывать столик в ресторане.

А еще через неделю после награждения Матвей увидел на столе у полковника Глобачева свое личное дело. Интересно было бы в него заглянуть. Туда подшивались ежегодные характеристики, сведения о наградах, как и выговорах, продвижении по службе. Личное дело на столе у начальства свидетельствовало о грядущих переменах по службе. Наказывать вроде бы не за что, об упущениях в службе Матвей не припоминал.

Обычно все специальные службы имели привычку все бумаги на столе – следственные дела, уголовные, личные на сотрудников – переворачивать лицевой стороной вниз, чтобы никто из посетителей не мог увидеть, к кому проявляется интерес. Причем так действовали не только царская полиция или жандармерия, но и ЧК, НКВД при большевиках, КГБ и ФСБ в позднее время.

Гадать – зачем его личное дело на столе у полковника, не стал. Надо будет – Глобачев сам сообщит. Он и сообщил следующим днем о повышении Матвея в должности, он отныне начальник отдела. Подчиненных прибавилось, как и ответственности, небольшая ступенька вверх по карьерной лестнице. Жаль только, что денежное довольствие не повышалось, оно привязано к званию офицера, что в армии, что в гвардии, что в жандармерии. Кабинет Матвей менять не стал, к прежнему привык. Да и на короткие совещания все офицеры вмещались. До повышения в его подчинении три офицера было, сейчас семь.

Отдел занимался борьбой со шпионажем. И конкретные задачи, направление действия, получил впервые. Фактически до 1915 года все подразделения Охранного отделения были направлены на борьбу с внутренними врагами – террористами, боевиками различных партий, как и партиями, действия которых были направлены на дестабилизацию положения, на свержение царского режима, изменение строя, но изменилась ситуация. Многие партии с началом войны проявили патриотизм, на время отказались от политической борьбы, осознавая, что нависла над страной внешняя угроза. И народ попросту отвернется от партий, косвенно помогающих немцам, действующим против установленного порядка. Да еще часть прежде активных членов партий попала на фронт, ослабив позиции партий в тылу. На первое место выдвинулись другие опасности. Шпионаж со стороны немцев и австрийцев, экономический саботаж промышленников с целью задрать цены на военную продукцию. Всегда находились люди, как по поговорке. «Кому война, а кому мать родна!». Ничего личного, только прибыль.

Были и диверсии, явные и скрытые, они тоже забота Охранного отделения.

То есть с началом войны поменялось направление деятельности и методы работы. Подстраивались под изменившиеся условия, жизнь заставляла. Жандармы проходили по военному министерству, финансировались из бюджета армии. Потому вновь создаваемое городское контрразведывательное отделение, созданное в 1910 году, возглавил полковник Отдельного корпуса жандармов Василий Ерандаков. Отделение было малочисленным, десяток человек, но занималось только контрразведкой в армии.

Жителями города гражданскими, как и иностранцами, должен был заниматься Матвей и его подразделение.

Как назло, Сенат девятого февраля 1915 года принял решение, по которому подданным Германии, Австро-Венгрии было отказано в судебной защите. Немного раньше, одиннадцатого января Указом обязали закрыться предприятия, владельцами которых были немцы или австрийцы. До первого июля 1915 года закрыли 3050 фирм, более тысячи перешло к другим владельцам. Еще 479 были принудительно закрыты государством.

С началом войны в России запретили говорить и писать на немецком языке, за неисполнение следовал штраф до трех тысяч рублей или три месяца тюремного заключения. Также запрещалось исполнение музыкальных произведений немецких композиторов. Все населенные пункты, имевшие немецкие названия, должны быть переименованы. В пылу антигерманских деяний даже сменили название столицы. Изначально Петр I именовал город на голландский манер – Питербурх.

Все антигерманские меры привели к росту ненависти ко всему немецкому. Еще при Петре и Екатерине на службу в Россию переехали многие немцы. Кто-то служил в армии, дослужился до генеральских чинов, причем служили честно, отважно, не изменяли присяге, данной государю. Довольно много немцев занялись сельским хозяйством, образовав колонии на Поволжье. А еще были промышленники, торговцы. Колонистам досталось больше всех. Законом от 13 декабря 1915 года введена была конфискация 6,2 млн десятин пахотной земли.

Наиболее выраженные выступления против обрусевших немцев произошли в Москве. С 27 мая, за три дня, произошли массовые погромы. Было зверски убито пять немцев, раненых было сотни, их не считали. Разгромили 732 магазина, склада, дома. Причем содержимое разграблено, а 60 объектов сожжено. Убытков на 50 млн рублей.

Губернатор был вынужден ввести в город воинские части, задействовать конный дивизион жандармов. К концу мая череда погромов стихла, зачинщиков, ежели находились такие, арестовали.

Все это российских немцев испугало. Кто-то стал покидать страну, перебираясь через Петроград в Финляндию, затем Швецию и в Германию. Нашлись такие, которые остались, затаили злобу, начали сотрудничать с германской агентурой.

В Петрограде с началом войны насчитывалось 2 073 800 жителей, из них русских 82 %, белорусов 3,7 %, поляков 3,4 %, немцев 2,5 %. Причем 11 % жителей имели двойное гражданство России и Германии.

В Петрограде, по примеру Москвы, псевдопатриотические силы тоже попытались устроить погромы немцев. Однако полиция и жандармерия жестко пресекли. Во время войны устраивать погромы, волнения – чревато. Полиция задержала несколько наиболее активных погромщиков, после допросов выявили подстрекателей, завели следственные дела и передали в суд.

На волне антигерманской истерии граждане стали строчить доносы на соседей, подозревая их в шпионаже на Германию или вредительстве. Времени и сил Охранного отделения на проверку доносов уходило много, а в результате – пшик. Работа есть, а итоги нулевые. Весь отдел перелопатил груду руды, а ни грамма ценного материала. Обидно впустую трудиться. И плюнуть на доносы нельзя. Иной раз они давали информацию.

Несколько доносов решил проверить сам, его сотрудники были перегружены реальными делами. Выбрал адреса, чтобы поближе друг к другу, дабы времени меньше тратить на переходы. В столичном Охранном отделении одна легковая автомашина на приколе из-за отсутствия бензина, его почти весь отправляли на фронт. Еще была служебная пролетка, но ее оставляли для экстренных вызовов – взрыва или пожара на оборонном предприятии, теракта в отношении чиновника или полицейского, офицера армии или гвардии. Правда, с началом войны они почти прекратились, так как все партии сочли их антипатриотичными. Потому приходилось пешком, либо на трамвае, которые ходили с перебоями. Электроэнергия была нужна в первую очередь заводам.

Первый адрес на Моховой. Не центр, но рядом, до Фонтанки рукой подать. Нашел дом, поднялся на этаж, постучал в дверь, которую открыл преклонного возраста мужчина. Одет в потертый сюртук коллежского регистратора, видимо для солидности. Матвей вытащил из папки лист бумаги с доносом.

– Вы писали?

– Я, не отрицаю.

– Так в чем ваши подозрения в отношении гражданина Савичева выражаются?

– Сосед он по дому и на чердаке голубятню устроил. Давно, года за два до войны.

Матвей молчал, ждал продолжения. И хозяин молчал.

– Так в чем крамола?

– Как? Вам невдомек? Он же германцам голубиной почтой шпионские донесения доставляет.

– До немецких позиций далеко, голуби не доберутся. А где сосед работает или служит?

– На пенсионе, как и я.

Тьфу ты! Если бы трудился на оборонном заводе или чиновником в серьезном ведомстве, мог иметь доступ к информации, интересной противнику. Скорее всего – старые разногласия с соседом, неприязнь.

– Мы проверим, – поднялся Матвей. – Впредь прошу писать, имея более серьезные основания.

Второй адрес недалеко, в Саперном переулке. Донос написал сосед на соседа. Доносчик работал в магазине приказчиком. И магазин в соседнем доме. Дома доносчика не оказалось, но жена подсказала, где его можно найти. Матвей в жандармской форме был. При беседах с информаторами или на допросах форма оказывает определенное психологическое воздействие.

Матвей в магазин вошел. Ни одного покупателя, только сам приказчик за прилавком. Магазин мужской одежды, во время войны товар не самый востребованный. Матвей поздоровался, попросил:

– Мне бы гражданина Федосова.

– Я Федосов и есть.

– Мы можем поговорить приватно?

– Я в магазине один.

– Вы давали информацию на соседа?

– Писал, не скрою. Шпион германский, арестовать его надо и к стенке.

– В чем вы его подозреваете конкретно?

– Он же немец! Готлиб его фамилия.

– И что?

– На чугунке служит в начальственных чинах.

С началом войны немцы перекрыли Финский залив минными заграждениями, а Балтику блокировал кайзеровский флот. Уже с осени 1914 года вся тяжесть снабжения громадного города легла на железную дорогу. И то, что сосед немец и служит на чугунке, ни о чем не говорит. Однако Матвей записал все данные на соседа – фамилию, имя и отчество, в каком депо или на каком направлении железной дороги служит? Оказалось – на Царскосельском, в паровозном депо. И должность незначительная – нарядчик, по уровню немногим выше бригадира ремонтников. По определению не мог знать секретов. Не поленился, сходил в полицейский участок. Никаких проступков, поведение образцовое, примерный муж и семьянин. И этот донос отправил в архив. Если человека подозревать только из-за фамилии, то в столице полсотни тысяч изменников наберется. О таком массовом предательстве помыслить невозможно.

На третьем адресе оказался человек психически ненормальный. Весна, время обострения. Начал о видениях, о вибрациях земли и дальше чушь полная. Уже через пять минут словесного извержения Матвей понял – нужен психиатр, а донос на заговор всех царских чиновников можно отправить в архив. Служебное время потрачено впустую. Почти три часа бредовой говорильни. А ведь это время можно было провести с пользой. Утверждать, что немецких агентов в городе нет, нельзя. Их вычислить и задержать, обезвредить – его задача и его подчиненных.

Зато на следующий день дежурному звонок с железной дороги.

– Охранное отделение? Говорит начальник станции Ржевка. Мои сотрудники задержали вредителя.

– Чем же он вредил?

– Песок в буксы вагонов подсыпал.

– Ждите, подъедем.

Станция Ржевка это в районе Пороховых заводов, по Приморской железнодорожной ветке. Матвей в Ольгино на дачу по этой линии ездил. Ржевка – станция в основном промышленная. Сюда приходят и отправляются грузы с близлежащих заводов.

Прихватив фельдфебеля для конвоирования задержанного, на служебной пролетке выехали. Добирались долго, Ржевка на окраине города. Вокруг заборы заводов и фабрик, вид унылый, прохожих почти нет. Здание вокзала невелико, возле кабинета начальника станции несколько железнодорожных рабочих. Их всегда можно узнать по черной униформе, в петлицах скрещенные молоточки, штаны в области колен замаслены мазутом.

– Поймали ирода! – зашумели рабочие при виде жандармов.

Матвей с фельдфебелем вошли, поздоровались. На полу в углу кабинета сидел задержанный, рядом двое рабочих, явно охраняли. У задержанного лицо в синяках, левый глаз заплыл, губа припухла, на подбородке кровь, рубаха на груди порвана.

– Кто это его так? – спросил Матвей.

– А пусть не гадит! – откликнулся рабочий.

– Доложите подробно, – попросил Матвей. – Разрешите присесть?

– Да, пожалуйста. По приходе на станцию рабочие-вагонники осматривают ходовую часть, где надо, заливают мазут в буксы, иначе расплавятся подшипники, букса на ходу загорится, будет крушение.

– Это понятно.

– Рабочие увидели, как этот человек открывает крышки букс, хватает песок и землю с насыпи и бросает в буксы.

– Не было, напраслину возводите, – прошепелявил разбитым ртом задержанный.

– Тогда что вы делали у грузовых вагонов? – спросил Матвей.

– Мимо проходил.

Идти мимо невозможно, за станцией голое поле. Это Матвей сразу уяснил, как подъехали. Матвей заполнил сразу протокол допроса начальника станции.

– Кто из рабочих сам видел, как посторонний сыпал в буксы песок?

– Я и видел, – отозвался рабочий.

И его под запись допросил Матвей. Получалось – не случайность и не оговор.

– Мы забираем у вас Анисимова. Спасибо за проявленную бдительность.

Фельдфебель за локоть поднял задержанного.

– Ступай. Не вздумай бежать, застрелю!

Для убедительности фельдфебель похлопал рукой по кобуре с револьвером. Добрались до Охранного отделения. Матвей завел уголовное дело, подшил протоколы свидетелей, допросы арестованного. Тот все отрицал, как часто бывает. Кому охота брать на себя статью, где не срок, а смертный приговор. В войну за вредительство, саботаж положены меры суровые и судит трибунал, а не суд присяжных.

Арестованного после допроса отправил в следственную тюрьму, а дело – в трибунал. Для Матвея это дело было знаковым, первым о вредительстве. Вот этого он понять никогда не мог. Как русский человек вредит своей стране в тяжелый период военных действий. Причем не вражеский агент. Германцы не будут толкать на явную глупость. Одно дело добыть важные сведения военного и промышленного значения, и другое – так мелко пакостить. Кроме презрения и брезгливости Анисимов никаких чувств не вызывал. Простой рабочий с фабрики кожаных изделий, ремни поясные, подсумки делал. Не партийный функционер, деньги не получал от германцев. Необъяснимо! Совершил бы вредительство обрусевший немец, либо поляк, у ляхов спесивость в крови, про Лжедмитрия и Мнишек благоразумно забыли. Это было бы понятно. ХотяНемцы все время поляков гнобили, а ляхи раболепствовали.

Но перед начальством отчитался. Во все времена начальству дай результат.

Через несколько дней Матвея вызвал начальник Охранного отделения столицы полковник Глобачев.

– Матвей Павлович, поручаю вам съездить в Сестрорецк, на оружейный завод. По звонку майора Рдултовского в опытно-промышленном цеху пропали несколько новейших дистанционных трубок. Дело срочное.

– Слушаюсь, господин полковник!

Уже за полдень Матвей входил через проходную завода. Сам завод основал еще Петр I, как оружейный и инструментальный. Выпускали мушкеты и фузеи, затем и трехлинейные винтовки. Рядом был полигон, где испытывали новое оружие. Подчинялся завод ГАУ – Главному артиллерийскому управлению. На заводе и полигоне зачастую трудились конструкторы – Рощепей, Федоров, Токарев. Там же часто испытывал свои образцы Владимир Иосифович Рдултовский, личность легендарная. Закончив Михайловскую артиллерийскую академию, с 1909 года в чине капитана стал конструировать дистанционные трубки, взрыватели, артиллерийские снаряды и гранаты. Номенклатура артиллерийских снарядов в период русско-японской войны 1904–1905 года в полевой артиллерии была скудной. Не было фугасных или бронебойных снарядов, превалировал выпуск снарядов шрапнельных. При выстреле из пушки такой на определенном расстоянии срабатывал вышибной заряд, выбрасывая вперед стальные шарики. Эффективность поражения пехоты или кавалерии очень высокая. Но стоило живой силе укрыться в блиндаже, за забором деревянным, глиняным дувалом, толку от шрапнели не было. Японцы фугасные снаряды, называемые «шимозой», по имени создателя взрывчатки, применяли с успехом.

В России новые снаряды стали создавать с опозданием. В головной части таких снарядов ставились дистанционные трубки. Перед выстрелом специальным ключом поворачивалось кольцо на трубке, и снаряд после выстрела взрывался на определенном удалении. Рдултовский создал дистанционную трубку, которая могла срабатывать от 5 до 22 секунд. Снаряд трехдюймовой пушки за это время мог пролететь 5100 метров. Шло негласное соревнование конструкторов разных стран. Европейские страны перестали начинять снаряды мелинитом, при длительном хранении пикриновая кислота выпотевала и могла самопроизвольно взорваться при легком прикосновении. Только перед Первой мировой войной наша оборонная промышленность перешла на снаряжение снарядов расплавленным тротилом. Технология опасная. Тротил плавился при температуре 82,4 градуса, а взрывался на два градуса выше температуры плавления. Зато безопасно мог храниться десятилетиями. Для страны свойство важное, можно было создать большие стратегические запасы на складах.

Матвей, сам закончивший Михайловское артиллерийское училище, хорошо представлял и устройство, и технологию производства. При встрече с Рдултовским на заводе подробно объяснять предназначение деталей не пришлось. Конструктор был расстроен.

– В каждом ящике было упаковано по тридцать штук, каждая трубка в отдельной ячейке, как положено, обернута вощеной бумагой. Трубки уже были испытаны, приняты Главным артиллерийским управлением, образцы изделий и чертежи приготовлены для отправки на Самарский трубочный завод. Перед отправкой открыли ящик, а там двух трубок не хватает.

Про Рдултовского в армии ходили легенды. Умел и смел. При испытаниях бывали случаи, когда трубка в снаряде не срабатывала. Тогда Владимир Иосифович просил всех удалиться на безопасное расстояние, вывинчивал трубку из снаряда и разбирал, пытаясь определить причину дефекта. В любой момент мог произойти взрыв. И в то же время Рдултовский панически боялся начальства, до дрожи в коленях, потел, заикался.

– Пожалуйста, предоставьте мне список всех сотрудников, имевших доступ к месту хранения продукции. Фамилии, адреса. Еще комнату мне для работы.

– Уже приготовили.

– Отлично!

Рдултовский сам провел Матвея, положил список на стол. Всего пять человек имели доступ в кладовую. В цеху собирали дистанционные трубки два десятка рабочих, причем опытных, имевших большой стаж и нареканий не вызывавших. Да их Матвей и не подозревал. Каждый из них обрабатывал определенную деталь, после сборки они проверялись контролером, ставился штамп, и деталь шла на склад. Доступ в само хранилище был у кладовщика, мастера цеха, старшего мастера, технолога и самого Рдултовского. Конструктора из ряда подозреваемых лиц Матвей сразу исключил. Зачем ему воровать собственное изделие? Уж если хотел продать секрет дистанционной трубки, мог это сделать в чертежах, не поднимая шума. Да и украсть один образец он мог на стадии изготовления первых образцов.

Плохо, что неизвестно было, когда произошла кража. По документам – ящик с дистанционными трубками поступил в кладовую семь дней назад и завтра должен был отправляться со специальным курьером в Самару. Кража обнаружилась вчера вечером. То есть украсть могли в любой из шести дней. Учитывая близость Сестрорецка к финской границе, изделия уже могли быть в Финляндии, а то и переправлены в Швецию. Задача Матвея была не только найти вора, который мог быть подкупленным, но и агента германской разведки. А лучше – перехватить изделия, вернуть их на завод. Насколько знал Матвей, германские дистанционные трубки страдали врожденным дефектом, при попадании снаряда при выстреле во влажную землю – болото, грязь, не взрывались, в отличие от трубок Рдултовского. Поэтому конструкторы заводов Круппа хотели знать, в чем секрет?

Сейчас бы филеров из службы наружного наблюдения. Матвей в штатском, но подозреваемых четверо. Поселок небольшой, статус города Сестрорецк получит только в 1917 году. Многие жители друг друга в лицо знают, и начни Матвей следить, вор насторожится. Тем не менее телефонировал в Охранное отделение, попросил выслать в помощь хотя бы двух человек, опытных. Были такие в службе наружного наблюдения. Абсолютно неприметные, пройдет мимо и не вспомнишь, в чем был одет и лицо. Это особый дар – средний рост и среднее телосложение, серые глаза и никаких особых примет – шрамов, усов, лысины.

А пока начал допрашивать подозреваемых. Попросил каждого вспомнить последние пять дней буквально поминутно – где был, сколько времени, с кем встречался, по какой надобности был в кладовой, кто может подтвердить? Не всегда возможно установить точно, по работе мастер не один раз за день может заходить в кладовую. Проще всего украсть кладовщику. Он почти все время в кладовой, зачастую один. Возможность открыть ящик и вытащить трубки есть. Они невелики по размерам – с кулак, да и весом в половину фунта. Положи в карман – и особо выделяться не будут. А только очевидное – вовсе не вероятное. Кладовая – фактически склад, полсотни шагов в длину, двадцать в ширину, где в четыре ряда стоят металлические стеллажи. Кладовщик может находиться за столом, а мастер либо другой человек пройти в глубь кладовки, вытащить детали. Это дело нескольких секунд. Человек посторонний на завод не пройдет, на проходной бдительная охрана. Да и лишние люди – слесари, токари, кузнецы и прочий ремесленный люд в кладовую доступа не имеют.

Кладовщика допрашивал дольше всех. Не заходил ли кто-нибудь из приятелей? Чай попить в обеденное время, поболтать? Ах, Прокопий Семенов заглядывал? Кто таков? Зачем заходил? Сколько времени пробыл? За два часа допроса вымучил кладовщика, но круг заходивших в кладовую вырос до семи. Правда, кладовщик божился, что ни один дальше его стола в кладовую не проходил, все были на глазах, а сам он не отлучался, бросив дверь склада открытой.

– Не первый год работаю, порядок знаю! И никогда ничего не пропадало! – утверждал кладовщик.

Почему-то Матвей склонен был верить. Мужчина сорок лет на заводе работал и без нареканий.

Двух филеров прислали, оговорив, что через три дня они должны вернуться. Одного Матвей сразу приставил за мастером цеха, другого за старшим мастером. Самое скверное, что работа филерам короткая – только вечером. Утром рабочие спешат на завод, в рабочее время за ними следить нет смысла, и охрана не пустит, завод военный, оборонного значения.

Сам же Матвей тоже времени не терял, навестил полицейского урядника, побеседовал неспешно. Обо всех, имеющих возможность бывать в кладовой, побеседовал. И ничего компрометирующего не услышал. Урядник знал всех жителей поселка, ни в какую картотеку не заглядывал. Конечно, за десять лет службы на глазах урядника прошла значительная часть жизни обитателей. Матвей уже собирался уходить, как урядник обмолвился, что видел старшего мастера Сергеева четыре дня назад, в воскресенье, на железнодорожной станции.

– Встречал кого-нибудь?

– Говорил – в столицу ездил, к врачу. Зрение стало падать.

– Бывает.

Но насторожился Матвей. Ежели бы Сергеев посещал врача неделю назад, то это его дело. Но как раз в эти дни пропали эти чертовы дистанционные трубки. Отметил себе в памяти, решил спросить следующим днем.

Вечером филеры доложили о слежке. Объекты после работы вели себя спокойно. Мастер Игольников зашел в магазин, купил хлеба и отправился домой. Технолог Барыбин зашел в чайную, где официант налил ему из чайника в чашку водки.

– Почему водки? – сразу спросил Матвей.

– В чай заварку наливают, подают сахар либо карамельки. А еще пряники либо баранки. Объект выпил залпом и ушел. Я подошел к столу, чашку понюхал, водка!

С началом войны в империи объявлен «сухой закон». Ни водка, ни коньяк или вино не продавались. Нарушение несерьезное, к Охранному отделению никаким боком, ну зашел человек после трудового дня усталость снять, это же не измена родине.

Этого филера Матвей перенацелил на Сергеева. А сам с утра перехватил Сергеева у проходной и к себе, во временный кабинет. И сразу вопрос в лоб:

– Вы отлучались из Сестрорецка в последние десять дней?

– Не упомню, вроде нет.

– Вот лист бумаги и карандаш. Каждый день, начиная с двадцатого июня, запишите коротко – где были, с кем встречались.

– Прямо сейчас?

– Именно.

– Мне на службу надо.

– Много времени ваши воспоминания не займут.

Сергеев закатывал глаза, вздыхал, всячески изображая потуги мысли. Наконец протянул листок. Матвей пробежал взглядом. Все дни как под копирку. И в воскресенье – находился дома.

– Как же так? А полицейский урядник утверждает, что видел вас в воскресенье на станции выходящим из вагона поезда.

– Ох, запамятовал! В столицу ездил, глаза плохо видеть стали.

– Ай-яй-яй! Наверное, возраст сказывается. А к какому врачу?

– На Казанской улице, там еще Мучной мост через Екатерининский канал.

– А как фамилия доктора?

– Не помню. У него свой кабинет на втором этаже. Еврей.

– Ладно, не смею задерживать.

За Сергеевым филер проследит. А сейчас Матвей заторопился на станцию. По военному времени поезда из Сестрорецка шли в столицу четыре раза в день. Два пассажирских вагона и десяток грузовых, вывозили продукцию в столицу, винтовки были на фронте чрезвычайно востребованы. Если бы не завод, поезда и вовсе отменили бы.

С вокзала Матвей сразу на Казанскую улицу. От Невского проспекта, мимо Казанского собора, да пешком. На вывески на домах поглядывал. В том месте, где Казанская улица близко к Екатерининскому каналу подходит, где Мучной мост, в самом деле вывеску увидел.

«Лечение глазных болезней. Новейшее оборудование из Парижа. Офтальмолог Герберштейн».

По фамилии не ясно – немец ее носитель или еврей. Впрочем, для Матвея без разницы. Поднялся по лестнице, позвонил в дверь. Открыла средних лет медсестра, в халате и накрахмаленном чепчике.

– Вы на прием? Вы записаны?

– Нет.

– Тогда доктор вас не примет.

– Бьюсь об заклад, примет. Я из Охранного отделения.

– Самуил Яковлевич, я давно говорила, надо написать объявление, доктор – еврей. Как другие делают. К вам важный посетитель.

В приемную вышел доктор. На вислом носу пенсне, картавит. Семит. Из них хорошие врачи и юристы получаются.

– Добрый день, доктор. Я не по вашу душу. Меня интересует некий Сергеев. Утверждает, что лечится у вас.

– Фимочка, посмотри картотеку! Вы пока присядьте.

Пара минут и карточка нашлась. Доктор взял ее в руки.

– Сергеев Трофим Иванович. Сестрорецк, близорукость. Я назначал…

– Мне не нужен диагноз, доктор. Когда он был?

– Последнее посещение три месяца назад.

– Не может быть! Вы не могли пропустить?

– Разве вы налоговый инспектор, чтобы я лгал? Какой смысл?

– То есть пять дней назад, в воскресенье, он у вас не был?

– Таки не был! Я еще не выжил из ума, не смотрите на мои седые волосы.

– Большое спасибо, вы мне помогли.

Матвей вышел. Сергеев врет. В столице был, но у кого и зачем? Значит – есть что скрывать!

Глава 3

ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ КОРПУС

Надо задерживать Сергеева, проводить дома обыск. Матвей посмотрел на часы. Поезд в Сестрорецк через сорок минут. Если поторопиться, можно успеть. Матвей перехватил извозчика, успел на вокзал за десять минут до отхода поезда. На Сестрорецк вагоны водил небольшой паровоз-танк, без тендера с углем. Баки для воды по обе стороны котла. Уголь за будкой машиниста в небольшом бункере. Очень своеобразного вида, позже такие работали только на маневровой работе.

Добрался до Сестрорецка и пешком на завод. У проходной его филер перехватил.

– Господин ротмистр! Сергеев исчез.

– Как исчез?

– С завода после окончания смены не вышел.

– Стоять здесь!

Матвей в цех прошел, Сергеева в самом деле нет. Поинтересовался у начальника цеха. Тот удивился.

– Рабочее время у него закончилось. Ушел, наверное, дома.

Адрес старшего мастера у Матвея записан в блокноте. Вместе с филером направился домой. Дверь на навесной замок заперта. Матвей к соседям постучал.

– Простите, Сергеева не видели?

– Недавно со смены пришел.

– А дверь заперта.

– Да, может, в магазин человек пошел?

– Спасибо.

Да ни в какой магазин он не пошел. Если бы вышел через проходную, его бы филер засек.

Или вышел через ворота для грузов, либо через заводские железнодорожные пути. На завод вела ветка, продукцию грузили в вагоны прямо на заводе и вывозили в сопровождении охраны, причем армейской, а не заводской. Сергеева знали, вполне могли пропустить, на заводе он работает давно, все сотрудники завода его знают в лицо, даже пропуск не спросят. Сейчас важно перехватить Сергеева. Он если решил сбежать, то в первую очередь задерживать его надо на подходе к Петрограду. Пассажирский поезд идет через станцию через час. Это время Сергеев может пересидеть у знакомых. Даже билет они могут ему в кассе купить, а Сергеев появится в последний момент. Но предатель может отправиться по шоссе, наняв извозчика. Матвей почти побежал к проходной и сразу к филеру.

– Быстрее на вокзал. Думается мне, Сергеев в Петроград поедет. Садись в поезд, тщательно осмотри все вагоны. Учти, фигурант хитер, может парик нацепить, одежду сменить.

– Раскусим, не впервой.

– Встречаемся в отделении.

А сам в заводоуправление, к главному инженеру. В его распоряжении был автомобиль «Рено», Матвей видел темно-красный кабриолет.

Коротко и четко доложил, что срочно нужен автомобиль.

– Только до Петрограда и сразу шофер может ехать назад. Крайне важно.

– Коли так, автомобиль и шофер в вашем распоряжении.

Матвей передал распоряжение шоферу, тот опустил очки-консервы на глаза и поехали. По случаю войны шоссе пустынное. Редкие экипажи, машины вообще единичные, да велосипедист один. Велосипед считался забавой, как и мотоцикл. Когда обогнали велосипедиста, Матвей обернулся и посмотрел на чудака. Лобовое стекло автомобиля низкое и встречный ветер выжимал из глаз слезы, шофер на зря надел очки. И у Матвея глаза слезятся, однако показалось, что лицо знакомое. Да не Сергеев ли?

– Остановись! – приказал Матвей.

Шофер затормозил, съехал на обочину, Матвей сидел в машине, ждал, пока велосипедист подъедет. Выходить не торопился, если велосипедист Сергеев, он сразу насторожится, а то и свернет с дороги на тропинку. Машина не проедет, бегом велосипед не догонишь. Когда велосипедист уже рядом был, Матвей открыл дверцу, выскочил на дорогу. Ба! Какая неожиданность! Сергеев сосредоточенно педали крутит. Матвей вскинул руку.

– Сергеев! Остановитесь, иначе буду стрелять!

Как же! Сергеев вильнул в сторону, объехал Матвея по другой стороне дороги, налег на педали. Шофер закричал:

– Господин офицер! В машину! Моментом догоним.

Матвей вскочил на подножку, шофер тронул «Рено». Сергеева догнали быстро, он крутил головой по сторонам, высматривая съезд, тропинку, поперечную дорогу.

– Сбей его! – приказал Матвей.

Аккуратно притер велосипедиста шофер, легонько ударил краем бампера, столкнул в кювет. Упал Сергеев, а Матвей спрыгнул с подножки.

– Что же это вы, Сергеев, убегать вздумали? Нам побеседовать надо.

– Не имею желания!

Сергеев встал, начал отряхивать костюм от придорожной пыли.

– Руки поднимите, я вынужден вас обыскать!

– Это произвол, я буду жаловаться!

– Имеете право.

Матвей осмотрел карманы, задрал пиджак. Имеющие оружие зачастую прятали его под пиджаком сзади, заткнув за ремень. Оружия не было, но записную книжку изъял, там могут быть адреса и телефоны контактов предателя. А еще было толстое портмоне, набитое ассигнациями. Тоже изъял, иначе задержанный может выбросить. Как правило, любое преступление имеет финансовый след, в том числе предательство, зачастую предатель ищет финансовую выгоду. Матвей деньги не считал, прикинул приблизительно, выходило – годовое жалованье. Кто с собой такие деньги носит? Человек, который хочет сбежать, почуяв угрозу. Как только жандармерия начала проявлять интерес к работе завода, обеспокоился. Почувствовав, что запахло жареным, решил сбежать.

Матвей выдернул из брюк Сергеева ремень, стянул им руки, заведя за спину.

– Садитесь в машину.

Матвей еще и велосипед погрузил, в машине места хватало. Надо еще его досмотреть попозже. Сам уселся рядом с Сергеевым, шоферу приказал:

– В Петроград, на Мойку!

Уже в Охранном отделении фельдфебель тщательно обыскал, прощупал каждый шов одежды. Заграничная агентура – это не доморощенные террористы, сталкивались уже жандармы с хитроумными тайниками, когда послания писали на шелковой ткани, прятали за подкладку одежды. И даже был случай вовсе уникальный. Агенту выбрили голову, написали шифровку химическим карандашом, подождали, пока волосы отрастут и отправили через кордон, строго наказав не мыть голову. Уже прибыв на место, волосы обрили, шифровку прочли. «Почтальона» смогли задержать на следующий день, кепку он натянул, чтобы надпись не была видна, а только надо было хорошо вымыть, с мочалкой и мылом, тогда и текст смылся. Оплошность австрийца, не предупредившего «почтальона», вышла ему боком.

И велосипед осмотрели, в инструментальной сумке только ключи, трубки рамы заводской сварки, ранее не вскрывались.

Матвей к допросу приступил. Сергеев свое участие в хищениях отрицал. И про то, что в Петроград ездил, не отрицал, якобы к врачу-окулисту. Матвей тут же на стол протокол допроса Герберштейна.

– Были вы у доктора на приеме, но давно. Можете почитать.

– Мне неудобно говорить, каюсь – солгал. Был у любовницы. Она замужем, не хочется бросать тень на женщину.

– Адрес, фамилия?

– Не скажу.

– Надеюсь, вы понимаете, что вас подозревают в хищении дистанционных трубок? По нынешним временам это серьезное преступление. За него под трибунал и виселица.

– Не скажу, – уперся старший мастер.

– В камеру его, – распорядился Матвей.

А сам взял ключи от дома Сергеева и ближайшим поездом вернулся в Сестрорецк. Поздно уже, обыск на квартире решил провести утром, при дневном свете. Успел предупредить полицейского урядника, чтобы нашел двух понятых. Хоть и военное время, без соблюдения закона нельзя.

Обыск провел тщательнейшим образом, не только квартиры, но и дворовых построек. Похищенных деталей не обнаружили, зато несколько интересных писем Матвей изъял. Сначала подумал – ничего особенного. Письма короткие, от женщины, судя по подписи – Мария. И сам текст от женского лица, но почерк твердый, скорее мужской и содержание деловое, не любовное. И обратный адрес на конверте, на Васильевском острове. Самый центр города. Матвей вместе с филерами, которым делать уже было нечего, отправился в Петроград ближайшим поездом. Вместе с филерами, наняв извозчика, добрался до адреса, нашел дворника.

– Кто у вас живет в двадцать второй квартире?

– Франц Заубер, солидный господин.

– А семья?

– Он один. Еще приходящая домработница, три раза в неделю. Истинно так.

– А где он служит?

– Не могу знать, ваше благородие! Вроде слышал я – в каком-то банке.

Судя по фамилии, немец, не семит. Вот тебе и подпись – Мария. Маскировка, не более. Во время войны все письма перлюстрируются цензурой. Особенно тщательно подозрительных лиц – неподходящая фамилия, участие в партиях, осуществлявших теракты или проводивших антимонархическую деятельность. Для цензора подпись Мария никаких подозрений не вызовет и в «черный список» отправителя не занесут. На это был расчет. Стало быть – есть чего скрывать. Честному человеку бояться нечего. Надо учинять обыск, ждать возвращения хозяина квартиры, искать двух понятых. Впрочем – один уже есть, дворник. Филеры, как сотрудники жандармерии, люди заинтересованные, понятыми быть не могут.

Одного из филеров Матвей отправил в Охранное отделение, здесь он не нужен, а несколько человек посторонних Заубера могут насторожить. Даже если немец с жильцами не приятельствует, многих знает в лицо. Филера Матвей поставил во внутреннем дворе недалеко от арки, чтобы отрезать путь отступления, если попробует сбежать. Сам Матвей занял место в дворницкой, у окна сидел дворник. Он должен подать сигнал, когда появится Заубер. Пока ждали, Матвей расспрашивал дворника – как поздно появляется Франц, да часто ли бывают гости, мужчины или женщины? Не торопясь, обстоятельно. И дворник отвечал после раздумий. За полчаса, а то и больше Матвей многое выяснил. В числе гостей никогда не было женщин, только мужчины, причем одиночки. Если бы приятели, задерживались надолго. А уж коли содомиты, то и подавно. А визитеры уходили через десять-пятнадцать минут. Похоже, встречи явно деловые. Пришел, доложил результат, получил вознаграждение и новое задание. Да и гости были регулярно, ежедневно, по два-три визитера. Если Франц германский или австрийский разведчик, то преуспел, много агентов завербовал. Даже если на незначительных должностях работают или служат, приносят не самую секретную информацию, то в целом картина может складываться объемной. В таком случае успех Франца это недоработка Охранного отделения. Не провал, но досадная и серьезная ошибка.

Дворник вскочил со стула.

– Заубер прошел!

– Тихо! Я за ним, ты бери кого-нибудь из жильцов понятым и к его квартире.

– Есть такой, истопник Егор.

Матвей вышел из служебной квартиры дворника. Он был в штатском, внимания не привлекал, как и филер. Тот вообще смотрелся приказчиком третьеразрядной лавки. Матвей вошел в подъезд следом за фигурантом. Тот уже был на третьем этаже. Поднимался легко, чувствовалось – в хорошей физической форме. Матвей побежал, перепрыгивая через ступеньку, через две. Ему хотелось попасть в квартиру вместе с Заубером, пока тот не войдет в квартиру и не запрет дверь. Матвей уже видел ее – из дубовых досок, такую сломать только тараном можно. Видимо, обратил на себя внимание фигуранта топотом, хотя старался бежать бесшумно. В отличие от многих, на каблуках не было металлических подковок, и подошва была не кожаная, она скользит, а резиновая. Такая изнашивается быстро, но не скользит и не стучит.

Вот позади третий этаж, слышен щелчок замка, громыхание связки ключей. Заубер уже второй замок открывает. Секунда и он войдет, захлопнет дверь. Матвей на ходу выхватил табельный наган, закричал:

– Полиция! Стоять!

Он решил стрелять по дверному замку, если Франц успеет закрыть дверь. Если опередит, то пока Матвей будет рваться в квартиру, успеет уничтожить все улики, если они имелись. Франц посмотрел на бегущего Матвея, сразу понял – за ним, да и не полиция. Каким-то седьмым чувством угадал. Улыбнулся широко, прыгнул к перилам, перегнулся и полетел вниз. Четвертый этаж, каждый этаж высота метра по четыре. Глухой удар! Матвей замер. Вот это номер! Заубер понял, что разоблачен, и решил покончить с собой, унеся в могилу все секреты. В тюрьме могут сломать любого, это вопрос времени.

Переиграл его немец, из-под носа ушел! Сильный противник, Матвей таких уважал. Дворник вошел в подъезд с истопником, увидел тело Франца, вокруг головы которого расплывалась кровавая лужица.

– Пусть мой человек вызовет судебного врача! А истопник пусть тело охраняет! – приказал Матвей.

Дворник кивнул, видимо, не впервой. А Матвей решил по-быстрому квартиру осмотреть. Дом доходный, комнаты меблированы владельцем, стандартно. Матвей быстро просмотрел шкафы, тумбочку, ящики письменного стола. В ящике шкатулка, попробовал крышку открыть – не поддается. Ладно, с этим позже разберется. Хуже другое. Жильцы дома стали возвращаться со службы, с работы. О смерти одного из жильцов сразу станет известно всем. Сбежал вниз.

– Снимай картуз! – приказал истопнику.

И картузом прикрыл лицо погибшего.

– Барин, да как же это? Картуз-то один, весь в крови будет, убыток!

Матвей достал портмоне, выудил три рубля купюрой. Этих денег и на шляпу хватит. Протянул.

– Благодарю, ваше благородие!

– Никому не говори, кто таков! Спросят ежели – неизвестный, был пьян!

– Слушаюсь.

Матвей вышел из подъезда, подождал немного. Через арку уже въезжала полицейская пролетка с полицейским в форме и судебным врачом в цивильном платье. Следом закрытая черная карета – труповозка. Матвея знали, поздоровались.

– Чего тут приключилось?

– Бросился в лестничный пролет с четвертого этажа.

– Бывает.

Полицейский и судебный врач стали осматривать тело. Им еще протокол писать. А Матвей, прихватив дворника и истопника, поднялся в квартиру. Обыскивал методично, слева направо. Немного личных вещей, стопка чистых листов, пачка денег в кармане плаща, висевшего в шкафчике. Деньги российские, шесть тысяч. Сумма изрядная, многие люди таких денег в руках никогда не держали. Не истопник, с ним понятно, а чиновники небольшого ранга или лавочники. Матвею понятно, зачем деньги. Рассчитываться с агентурой. Люди, изменившие Родине, не бывают альтруистами, за свои труды просят деньги. Еще оставалась шкатулка. На столе связка ключей, которые были в замочной скважине двери. Матвей решил их осмотреть. Один ключ маленький, на дверной не похож. Ключик подошел, после поворота внутри щелкнул замок, заиграла мелодия. С одной стороны – занятная безделица, а с другой – всегда даст хозяину знак, что шкатулку открывает прислуга, либо излишне любопытный гость. В шкатулке несколько открыток с видами Парижа, штемпелями и рукописным текстом на французском.

«Мой дорогой друг! Рад …»

Надо позже изучить, не шифровка ли? Иначе с чего бы Зауберу хранить их в шкатулке? А главное – был пакет из плотной бумаги. Матвей обратил внимание понятых.

– Попрошу подойти!

Аккуратно развернул. Вроде пакет невелик, а тяжел. Перед ним две дистанционные трубки, похищенные с Сестрорецкого завода. Вещественное доказательство, которое поставит Сергеева на эшафот. Письма-то с подписью «Мария» с этого адреса шли. Жаль, что Заубер оказался быстр и решителен, успел покончить с собой и унес в могилу многие тайны. Если был осторожен, хранил в каком-то укромном месте адреса завербованных агентов. Как-то же они назначали друг другу даты и время тайных встреч, обмена информации на деньги. Может быть, при тщательном изучении бумаг погибшего кое-что станет известным. Было бы большой удачей по адресам задержать других предателей.

Провозились на квартире Заубера до вечера. Когда вышел, труп уже увезли, а кровь замыли, и ничего не напоминало о разыгравшейся трагедии.

Утром доложил о расследовании начальнику Охранного отделения, Глобачеву.

Константин Иванович выслушал, действия Матвея одобрил. А потом огорошил:

– Следственное дело по Сергееву с документами по Зауберу сдайте Замятину.

Матвею обидно стало. Он раскрыл предателя, арестовал, вышел на предводителя ячейки, обнаружил новейшие дистанционные трубки, а теперь дело забирают, когда остается бумажная работа. Несправедливо! Только собрался спросить – почему? В армии, жандармерии, гвардии и прочих структурах обсуждать приказы начальства не положено. Но хотелось бы узнать причину. Упущение он совершил, так в чем оно, либо его перебрасывают на более важное дело, тогда не обидно. Все же он не мальчик для битья. А полковник уже сам объясняет.

– Формируется экспедиционный корпус для отправки на помощь союзникам во Францию. Положение там сложилось очень тяжелое. Немцы от Парижа совсем рядом. Солдат на передовую везли на парижских такси.

Матвей слушал внимательно. О таких подробностях в газетах не писали. Видимо, в самом деле ситуация скверная, когда не поезд солдат везет, не грузовик, а такси. И второй вывод – немцы от столицы недалеко.

– Вы назначаетесь в пехотную бригаду для целей контрразведки. Даю день на передачу следственных и прочих дел сотрудникам и еще три дня уладить личные дела. Прибыть согласно предписанию, имея трехдневный запас продовольствия с личным оружием на Московский вокзал к восьми утра, к генерал-майору Лохвицкому. Он назначен командиром первой бригады.

Полковник помолчал, походил по кабинету.

– Моих сотрудников четверо с формируемым корпусом отбывают. Не рискуйте попусту, мне хотелось бы видеть вас всех живыми и здоровыми по возвращению. Удачи!

– Спасибо, господин полковник!

Как понял Матвей, Глобачев получил приказ свыше, либо от шефа Отдельного корпуса жандармов, а то и от Министерства внутренних дел.

Русский экспедиционный корпус был направлен во Францию по просьбе союзников. Фронт во Франции трещал по швам, немцы активно напирали, применяя запрещенные методы ведения войны – боевые отравляющие вещества.

Корпус сформировали из четырех особых отдельных пехотных бригад, каждая двухполкового состава. Всего 750 офицеров и 45 тысяч унтер-офицеров и нижних чинов. Прибыли во Францию кружным путем. Бригады 1-я и 3-я направлены на фронт в Шампани, 2-я и 4-я на Салоникский фронт, в Македонию. Весной 1917 года на помощь корпусу были направлены еще артиллерийская бригада и инженерно-саперный батальон.

Первой бригаде путь достался самый тяжелый и длинный. Поездами Петроград – Москва – Самара – Уфа – Красноярск – Иркутск – Харбин – Далянь. Здесь погрузка на французские пароходы и плавание маршрутом Далянь – Сайгон – Цейлон – Аден – Суэцкий канал – Марсель, где следовала выгрузка и поездом до Парижа. Фактически без малого кругосветное путешествие. Прибыли 20 апреля 1916 года, через полгода после отправки. В июле 1916 года была отправлена вторая бригада под командованием генерал-майора М. К. Дитерихса. В августе 1916 года третья бригада под командованием генерал-майора В. В. Марушевского отправилась морем через Архангельск. Такой маршрут оказался значительно короче и быстрее.

По нему же отправилась и четвертая бригада во главе с генерал-майором М. Н. Леонтьевым на пароходе «Лютеция», который уже 10 октября прибыл в Македонию на Салоникский фронт.

Первая бригада была брошена на оборону Реймса. Находился он на северо-восток от Парижа, в 140 км от столицы и в 99 км от Вердена, входил в регион Шампань – Арденны. Знаменит был собором Нотр-Дам-де-Реймс, где проходили коронации французских королей. Кстати, Квазимодо и Эсмеральда, герои знаменито романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», жили именно в Реймсе.

Город был еще славен как родина французской авиации, здесь летал Блерио, здесь появилась первая летная школа и самолетостроительный завод.

Русские сменили в окопах потрепанные французские части, которые отвели на отдых. Немцы главный удар нанесли по Вердену. Бои начались 21 февраля и продолжались десять месяцев. С французской стороны под Верденом убито было 162 тысячи воинов, с немецкой – 143 тысячи. Битва получила у французов наименование «Верденская мясорубка».

Германия впервые в истории войн применила боевые газы и ранцевые огнеметы. К французским фортам и укреплениям подбирались под прикрытием ночи или днем под защитой пулеметов команды огнеметчиков, пускали в амбразуры огненные струи, выжигая защитников. Немцы наращивали усилия, пользуясь преимуществом в личном составе. Положение спасли два момента. По многократным просьбам французов русские предприняли Брусиловский прорыв на широком участке фронта. Немцы вынуждены были экстренно перебрасывать на Восточный фронт резервы. И второе – Антанта силами англичан предприняла атаку на реке Сомме, где они применили танки. Бронированные монстры легко преодолели оборону, немцы отступили и были изрядно напуганы. У немцев танков не было, и они опасались, что если британцы перебросят на фронт еще танки, немецкая пехота побежит. Противопоставить английским «Марк I» было нечего.

Русским бригадам, сформированным спешно, приходилось туго. В первую очередь из-за просчетов. В штатах не были предусмотрены медики. Раненых в боях было много, но ни санитаров, ни перевязочных материалов не было. Раненые погибали от кровотечений. А кого успевали доставить во французские госпитали в Реймсе, помощь от врачей получали во вторую очередь, после французов. Многие раненые умерли от ран и были упокоены на кладбище в Мурмелоне, недалеко от Реймса.

Для Матвея, как контрразведчика, работы не было. Братания были только на Восточном фронте, да и то год спустя начались. Французы в бригаде не появлялись, если только маркитанты, как назывались снабженцы продовольствием.

В отличие от французов, положение бойцов русской бригады было хуже, в немалой степени из-за отсутствия артиллерии. Иной раз наши наблюдатели засекали пулеметные гнезда или позиции немецких батарей, а подавить их не могли. Первое время даже с патронами для винтовок было плохо. Потом французские заводы наладили производство русских боеприпасов. У каждой армии свои обозначения патронов – у французов 8 мм, у англичан .300, у немцев 7,92 мм. Очень близкие по характеристикам, но использовать другой армией их невозможно. Такая же картина со снарядами для пушек.

Офицеры, свободные от службы, собирались по вечерам, делились впечатлениями о боевых действиях прошедшего дня. А Матвею и сказать нечего. Французы бошей не любили, хотя предатели были среди гражданских. А офицеры и солдаты почти все время проводят в траншеях, на виду друг у друга. И контакт с посторонним лицом сразу заметен будет. Но не было таких, к чести первой бригады. В каждом пехотном полку были контрразведчики в звании поручиков, Матвей над ними старший. Без дела сидеть плохо. С офицерами на вечерних посиделках сдружился, периодически в траншеи первой линии ходил.

Осмотреться, с солдатами поговорить, выяснить настроения. Письма с родины приходили нерегулярно. Месяц-два-три нет, потом сразу несколько, с прибытием судна. Писали отец с матерью, жена. Если женщины больше о чувствах – скучали, беспокоились за Матвея. То отец чаще письма деловые – о недовольстве граждан всех сословий войной. Одни монархисты и черносотенцы требовали продолжать войну до победного конца. Писал о том, что большевики сильно мутят воду, в запасных полках в городе устраивают митинги, требуют штыки в землю и по домам. А еще лучше свергнуть царя и избрать новое правительство, ибо не хватает продовольствия. Можно подумать, после смены царя или правительства появится вдосталь хлеба, масла и мяса.

Новости расстраивали. Причем подобного рода письма приходили и солдатам, и патриотизма они не добавляли.

Отношения России и Германии всегда были сложными. То воевали жестоко, то мирились и торговали. И сейчас солдаты иной раз задавали офицерам вопросы – почему мы здесь, во Франции, а не у себя в России воюем. Конечно, экспедиционный корпус оттягивал на себя силы немцев, косвенно облегчая ситуацию на Восточном фронте. Но в первую очередь облегчал критическую ситуацию французам. Они, чувствуя вероятное падение Парижа, молили о помощи и русского царя и английский двор. В глубине души Матвей осознавал, что на родине солдаты корпуса оказались бы нужнее и полезнее, но он человек военный и привык подчиняться приказам. Совсем рядом, в сотне километров от Реймса, под Верденом, шли тяжелейшие бои. Но и под Реймсом не было спокойно. Немцы прощупывали оборону, искали слабые места. Матвей декабрьским вечером был на передовой. Десять вечера, темно, немцы в темное время суток не воевали. Артиллеристы не видят целей, а без поддержки пушек немцы в атаку не ходили. Их дежурные пулеметчики периодически постреливали, а нынешней ночью и они молчали. Только позже Матвей понял, почему. Посидел в землянке командира батальона. Оба земляки, есть что вспомнить, нашлись общие знакомые. Немного выпили водки, комбат ее с собой из России привез, во Франции вина да коньяки. Потом перебросились в картишки немного.

Комбат на часы посмотрел.

– Полночь. Пойду, проверю караулы. Что-то неспокойно мне.

– Так тихо, вон даже немцы не стреляют.

– Не к добру затишье, не иначе как пакость готовят.

И точно. Прошли по траншее полсотни метров, пару поворотов минули, наткнулись на солдата, лежащего на дне. Комбат нагнулся.

– Эй, солдатик! Так-то ты службу несешь?

Молчит солдат. Майор схватил за плечо, развернул, а солдат мертв, кровью грудь залита. Майор рванул за борта шинели, а на гимнастерке линейный прорез. Не случайной пулей караульный убит, а ножом. Выдохнул комбат:

– Немцы! Лазутчики, за пленным пришли.

Комбат достал из кармана свисток, дунул три раза, подавая сигнал тревоги. Через минуту еще повторил. Матвей из кобуры револьвер достал. Из землянок и блиндажей уже солдаты бегут под командованием фельдфебелей. Солдаты без шинелей, опоясываются на бегу.

Комбат уже командует:

– Занять стрелковые ячейки!

Подбежал ротный, козырнул.

– Господин штабс-капитан, возьмите отделение солдат, обыщите пространство между первой и второй линией траншей. Сдается мне – в ближнем тылу лазутчики немецкие. Уничтожить!

– Есть!

Матвей подошел к приятелю.

– Левандовский, у тебя на этом участке сколько караульных было?

– Четверо.

– Один убит, сколько осталось?

– Ты думаешь…

– Да, друг мой! Убивают тогда, когда уже взяли пленного и караульный мешает уйти группе лазутчиков.

– Черт! Я не подумал.

– Скорее всего немцы на нейтральной полосе. Надо бы и пленного вызволить, и немцам отомстить за убитого.

– Предлагаешь вылазку сделать?

– Именно. Дай трех солдат из старослужащих, да поразворотливее, посильнее. Лучше из числа фельдфебелей, у них револьверы, с ними сподручнее.

– Понял, сейчас.

Уже через несколько минут майор вернулся с двумя фельдфебелями и одним рядовым.

– Предупреди всех, чтобы не стреляли, а то нам задницы продырявят. Парни, за мной!

И первым полез на бруствер. За ним нижние чины, причем тихо, ни стуков, ни бряцания железом. Матвею это понравилось. Он пополз первым. Черт! Метрах в пятнадцати от линии траншей колючая проволока идет в качестве заграждения. Разрезана, концы в стороны отведены, сделан проход. Именно в этом месте немецкая группа проползла. Сколько их? Должно быть не менее четырех, как думалось Матвею. Далеко ли уползли немцы? Если они взяли в плен солдата, то отход их затруднен, пленный – как балласт. Руки связаны, вполне может быть, что оглушен, без сознания, его приходится тащить, а это потеря времени. Матвей в душе удивлялся. Зачем немцам пленный? Если солдат, так он ничего не знает о планах командования, знаком с унтером, командиром взвода, роты. Тогда какой смысл в таком пленном? Если офицера пленили, то Левандовский уже должен был знать, все ли офицеры заняли места по тревоге.

Сложно в темноте определиться, какое расстояние преодолел, если еще и ползешь. А только впереди шорохи. Матвей руку поднял. Как ее узрели фельдфебели, непонятно, но замерли на месте. Четко стали слышны приглушенные голоса, причем на немецком. Сколько до немецких позиций? Пятьсот метров, двести? Вероятно, притомились немцы, отдыхают. Обычно пленного тащил наиболее физически сильный лазутчик, и он впереди, остальные члены группы прикрывают отход. Смутно видны темные фигуры на земле.

Матвей решился, прошептал в ухо ближайшему унтер-офицеру:

– Как только вскочу, стреляете по два выстрела. Дальше по моей команде действовать. Передай другому.

Шепоток, потом слегка хлопнули по голенищу сапога. Заранее о сигналах не договаривались, а понадобилось, и понимают друг друга. Матвей вскочил, направил револьвер в едва различимые в ночи силуэты. Два выстрела один за другим и мгновенное падение. Тут же рядом захлопали выстрелы унтеров. Впереди отчетливые стоны, ругань. Тут уж тихариться не приходится.

– Ползем вперед.

По-пластунски метров восемь-десять одолели. Убитый в немецкой униформе, мертвее не бывает. Немного дальше и в стороне еще один. Когда идут за «языком», в группу стараются взять человека, а то и двух со знанием языка противника.

Матвей решил попробовать, громко крикнул:

– Солдаты, бросайте гранаты!

Один из унтеров шепнул:

– Ваше благородие, нет гранат, звиняйте.

– Я не тебе, для немцев кричал.

Немцы на обманку купились. Тут же послышался голос:

– Найн гранатен! Не бросайт!

– Встали, подняли руки! Оружие оставить на земле и три шага в нашу сторону.

Встали, подняли руки. Оказалось – до них метров десять-двенадцать. Подняли руки, два человека. А пленный где?

– Хенде хох! Форвертс! – скомандовал Матвей.

Немецкий он знал неважно. Сотню обиходных слов. Но их в сложной ситуации хватило. Немцы четко сделали три шага вперед.

– Солдат, – повернулся Матвей. – Подойди, обыщи. Только прошу – стой в стороне, чтобы под пулю не попасть.

– Понял, ваш бродь!

Поднялся и направился к немцам. Хорошо встал, сбоку, не перекрывая линию возможного огня. Обыскал, тихо выматерился, звякнуло железо. Потом обыскал второго.

– Можно!

Матвей подошел, осмотрелся. Впереди человек лежит, недвижим. Матвей нагнулся, понюхал. Свой, русак. От человека махоркой пахнет и ваксой для сапог. Немцы сигареты курят, запах не такой ядреный, и сапоги чистят гуталином.

– Унтеры, берите нашего, несите. Вроде жив, но без сознания.

Сам расстегнул на немцах брючные ремни, завел руки за спину, связал.

– Дранг нах… – и рукой махнул.

Не знал, как по-немецки окопы. Уже почти дошли, как немцы заподозрили неладное, открыли пулеметный огонь. Пришлось всем залечь в огромную воронку от снаряда. С наших позиций тоже стали стрелять. Через четверть часа стрельба прекратилась. Стрелять, не видя цели, только патроны попусту переводить. Но дальше уже ползли. Медленно, потому как наш солдат и связанные немцы ползти не могли, их тащили.

Из траншеи окликнули:

– Кто?

– Свои.

Навстречу, пригнувшись, метнулись два солдата. Оба подхватили уже бывшего пленного, понесли к траншее, передали на руки товарищам. Потом вернулись еще раз, протащили немца. Остальные уже сами смогли добраться. В траншее Левандовский зажигалкой чиркнул, осветил лицо русского, побывавшего в коротком плену.

– Из второй роты, старослужащий. Как же он так неосторожно?

– Придет в себя, расспросим.

Для Матвея это нужно. Либо сам виноват – уснул на посту, либо есть уязвимости, которые надо ликвидировать. По рассказам бывалых солдат, кто ходил в атаки на немецкие позиции, у них кроме проволочных заграждений еще мусор. Немцы выбрасывали впереди траншей пустые консервные банки, бутылки, цинковые коробки из-под патронов. Если кто-то ночью полезет, заденет, шум получится. А осколки бутылок и банок могут серьезно поранить руки. У Матвея служба такая – противостоять утечке информации из расположения бригады, препятствовать разлагающей агитации, коли таковая случится, не допускать захвата немцами наших военнослужащих. Это как сегодня. А еще надо допросить захваченных немцев. У Левандовского такие же мысли. Солдаты завели в его блиндаж пленных. Довольно крепкие ребята, как рассмотрел их при свете карбидной лампы Матвей. С такими в рукопашной устоять сложно. Но струхнули, сдались, увидев бесславную смерть камрадов. А все потому, что мотивации нет. Что забыл во Франции рядовой солдат рейхсвера? Окопная грязь, вши, смерть товарищей. Если и достанется чужая земля, так два метра на могилу. Война нужна правителям, а не простому народу. Один из немцев сносно говорил по-русски, но с большим акцентом, слова выговаривал жестко, однако понять можно. Сначала допрашивал комбат. Вопросы предсказуемые – какая дивизия противостоит русским, каков моральный дух солдат, где расположены пулеметные гнезда, где батареи полевой артиллерии.

Немец отвечал правдиво, ибо его показания совпадали с показаниями других. Второй немец молчал, потому что русского языка не знал. Когда Левандовский выспросил, что хотел, свои вопросы стал задавать Матвей. Его интересовало – кто занимается разведкой, с какой целью посылали группу, зачем убили одного караульного, а пленили другого? Вопросы практические, чтобы в дальнейшем предотвратить захваты. Для этих двух немцев война уже закончена, и они это понимали. Отправят в лагерь для военнопленных, а после окончания войны вернут в фатер-ланд.

Матвей устал. Вылазка на нейтралку, потом допрос, а времени… Он посмотрел на часы. Пять часов по европейскому времени, фактически утро. Спать охота.

– Честь имею!

Матвей откланялся и отправился к себе.

Штаб бригады на окраине Реймса, в доме, который покинули хозяева. А отделение контрразведки, в котором начальником Матвей, в соседнем доме. Хозяева, которые покинули дом при приближении линии фронта, забрали только самое ценное. В доме и мебель на месте, и ковры, и даже кое-какие запасы в погребе – вина, овощи. И Матвей с сотрудниками припасами пользовался. Коли русских обязали воевать за французов, так пусть не жмутся на угощение. Видел уже Матвей, как отсиживаются в тылу, прикрываясь медицинскими справками, наверняка купленными, здоровые и крепкие на вид мужчины.

Русское воинство воевало честно, осознавали, что на них Европа смотрит. И государя подвести было бы последним делом.

Французы русским не очень рвались помогать. Мало того, пытались еще завербовать или подставить. Зачем это надо было спецслужбам Франции – непонятно. Правда, назывались они тогда не специальные, а секретные. И военная контрразведка была, но это объяснимо, страна ведет войну с сильным противником, каким являлась Германия, и немцы вели военный и промышленный шпионаж. Вальтер Николаи создал в Германии мощнейшую службу, начал массово готовить агентуру, на подкуп информаторов денег не жалели.

Проживание в соседнем со штабом доме сыграло с Матвеем злую шутку. Ходил он в военной форме, как и другие военнослужащие экспедиционного корпуса. Видимо, его приняли за штабного офицера, устроили провокацию. Однажды в январе к нему на улице подошел мужчина в гражданском. Матвей хоть и жандарм, но прикомандирован был в армию. Впрочем, жандармерия набиралась из армейских или гвардейских офицеров и отставных нижних чинов и финансировалась из бюджета военного министерства, хотя была в подчинении Министерства внутренних дел. Запутанно. И форма на Матвее была полевая армейская.

Мужчина подошел, извинился, посмотрел на погоны. Говорил по-русски, но русским не был, говорил с французским акцентом, делая ударения в словах на последнем слоге.

– Э… господин капитэн?

– Именно так. Чем могу быть полезен?

– У меня для вас интересное предложение.

– Слушаю.

– Наш разговор не для улицы, не для посторонних глаз.

В общем, договорились встретиться в кофейне «Шарлотта», и визави предложил прийти в цивильной одежде. Матвею занятно стало. Неужели через него решили провернуть какую-то махинацию? Сыщик взыграл, согласился. В оговоренное время пришел в кофейню. Хоть война и траншеи рядом, в пяти километрах, а в кофейне народ есть, кофе пьет с пирожными, чаще с круассанами. Запах такой, что у сытого пробудится аппетит.

Мужчина, который представился Флобером, уже в кофейне, столик занял в углу, рукой приветливо махнул. Столик удобно стоит, за двумя колоннами, другие столики поодаль. Получалось приватно, подслушать сложно. Матвей положение столика сразу оценил. Не дилетант подбирал, это уже говорило об уровне.

Поприветствовал, уселся. Флобер поднял руку, и гарсон принес сделанный ранее заказ – две чашечки ароматного кофе, круассаны.

– Воздадим должное! – возгласил француз.

Кофе отлично сварен, булочки свежайшие, из печи. Матвея досада взяла. В России рады куску хлеба, а здесь кофе, круассаны. Обидно за свою страну стало. Флобер отодвинул пустую чашку.

– Поговорим о деле, ибо время – деньги. Буду краток, задам прямой вопрос. Вас интересуют деньги?

– Они интересуют всех!

Матвей решил прикидываться алчным человеком, без принципов.

– Отлично!

И предложил составить справку, указав общую численность бригады, потери ранеными и убитыми, тяжелое вооружение – пушки, пулеметы.

– Три дня хватит?

– Успею.

– Тогда встречаемся здесь же, в это время, через три дня, в пятницу. Можете идти.

Матвей вышел, но не ушел, свернул за угол, подождал, пока выйдет Флобер. Держась в отдалении, пошел за ним. Флобер один раз проверился, наклонился, якобы завязывая шнурок на ботинке, обернулся назад. Но Матвей этот фокус знал от филеров, успел спрятаться за киоск. Через пару кварталов Флобер вошел в здание. Матвей прошел мимо. Здание явно не жилое, но вывески или рекламы не было. Для французов нехарактерно. Запомнил название улицы и номер дома. В отделе была подробная карта города. Нашел адрес, но никаких зацепок. Однако заело. В штабе нашел переводчика, француза из местных, спросил про адрес.

– Зачем вам этот дом, мсье? Там отдел Второго Бюро французской секретной службы.

И сразу сложилось. Флобер решил завербовать русского офицера. То ли на перспективу, то ли устроить провокацию. Получить письменную информацию, вручить деньги и тут же арестовать. Причем показательно, со свидетелями. Только зачем, пока непонятно. Доказать своему начальству, что русские предатели? И французам не стоит доверять экспедиционному корпусу? Из провокации могут раздуть большой скандал, привлечь газетчиков.

Матвей написал рапорт, доложил по инстанции генерал-майору Лохвицкому. Удивился генерал.

– Зачем им это надо? Вот что, на встречу не ходить, в город не выходить, находиться в расположении бригады.

– Слушаюсь.

А дальше понеслись события. Пришли сведения из России, что царь отрекся от престола под давлением ближнего окружения и генералитета, подписал манифест. Офицеры обеих бригад – первой и третьей, поверить не могли. Слишком неправдоподобно! Но они отсутствовали в России очень давно и не знали обстановки.

Матвей поверил сразу, слишком хорошо он знал российские партии и расклад сил. Против монархии были все партии, кроме черносотенцев, но их слишком мало. Офицерство политику не принимало, не участвовало, жизнью солдат в свободное от службы время не интересовалось. Получилось – зря. Как только офицеры после службы покидали полки, появлялись разного рода агитаторы от разных партий. Раздавали газеты, агитационные листки, прокламации. Факты подтасовывали, выдумывали сами. Впрочем, хватало и реальных ошибок чиновников. Агитировали за братание с немцами или австрийцами на фронте – штыки в землю! Мир трудовому народу, война дворянам! Долой царя-кровопийцу!

Если каждый день человеку внушать какую-то мысль, подкрепляя фактами – вымышленными или настоящими, то поверит. Оторван солдат от дома, от привычного уклада, еда не всегда досыта, вши в окопах и грязь.

В итоге в Петрограде свершилась февральская революция. Малой кровью обошлось – убивали полицейских и жандармов, в основном уголовная братва сводила счеты с «угнетателями».

К власти пришли такие, как Керенский, Родзянко. Практически наступило безвластие. Уголовники жгли архивы, следственные дела. По ночам грабили квартиры богатых жителей. Правительство больше заседало, делило портфели и должности, чем занималось страной.

Солдаты и офицеры экспедиционного корпуса выжидали, не зная, чем кончится свержение монархии. Солдаты и офицеры присягали на верность царю. А сейчас положение таково, что дезертируй солдат, и ответственности нет, поскольку новому правительству никто присягу не приносил, в верности не клялся. Да еще многие офицеры считали, что присягать можно только раз в жизни. В головах сумятица. Но поскольку война, приказам командиров подчинялись. Дело усугубилось апрельским неудачным наступлением французской армии под Верденом, в котором участвовала третья бригада и часть первой. Немцы атаки отбили, но потери в бригадах были велики и их отвели в тыл, на отдых в военный лагерь близ Лиможа. Поскольку пополнения не ожидалось, временному правительству в России было не до экспедиционного корпуса, бригады объединили в одну, чтобы сохранить боеспособность. Назвали первой особую пехотную дивизию под командованием Н. А. Лохвицкого. Кормили неважно, жалованье выплачивали нерегулярно и не в полном объеме. Обмундирование поистрепалось, а новое из России не поступало. У военнослужащих складывалось впечатление, что в России после смены власти о них забыли, они стали не нужны. И в сентябре 1917 года в лагере вспыхнуло солдатское восстание, жестоко подавленное французами. Кого-то французские трибуналы сослали в Алжир, французскую колонию, других в тюрьму. А тут новое известие из России о свержении Временного правительства. Власть перешла к большевикам. Один батальон из экспедиционного корпуса решил продолжать сражаться за Францию против немцев. Более пяти тысяч русских ушли со службы и устроились на работу в гражданские предприятия.

Во Франции остро не хватало мужчин, рабочих рук, и русские были востребованы. Власти опасались вооруженных русских, оружие изъяли, полторы тысячи солдат были сосланы в Алжир, всего туда попало более девяти тысяч русских. Тяжкая доля им досталась. Большинство погибло от тяжелого, ничтожно оплачиваемого труда, за кусок хлеба. На Родину из экспедиционного корпуса вернулись единицы. По железной дороге невозможно, еще идет война. На пароходе кружным путем дорого, а денег ни у солдат, ни у офицеров нет. Кто мог, имел гражданскую специальность, устроился на работу, втянулся, стал зарабатывать, снял жилье. А чаще заводили семьи с француженками, поскольку в стране острый дефицит мужчин. Так и оставались в чужой для них стране, выучили язык. Одни женились официально и принимали гражданство Франции. Другие получили «нансеновские» паспорта. Это организация Лиги Наций, предшественница ООН. Когда в Европу хлынули, спасаясь от турецкой резни армянские беженцы, потом русские, спасаясь от Октябрьского переворота и гражданской войны, появилась организация, которую возглавил Фритьоф Нансен, отсюда и название.

Матвей воевать за чужую страну не хотел. Сколько тысяч русских солдат погибли на французской земле, спасая ее от немцев! И где же благодарность Франции? Девять тысяч русских сослали в Алжир на медленную и верную смерть. Подписали с Германией мирный договор, даже не упомянув Россию и контрибуции, которые получили все победившие страны, кроме России. Зато ее золото получила Германия за сепаратный, унизительный Брестский мир, позволивший большевикам удержаться у власти на семьдесят лет.

Конечно, Матвей о грядущих событиях не знал и не мог. Но в Россию рвался. После раздумий решил добраться до российского посольства в Париже. Один из советников посла был креатурой российской полиции. Как в свое время Петр Рачковский. Он руководил агентурной сетью царской полиции в третьей республике, имел виллу в Сен-Клу, престижном районе, был вхож в дома видных французских политиков, журналистов, промышленников. И Матвей об этом знал. Но Петр умер уже как несколько лет. Свято место пусто не бывает, наверняка назначили другого советника.

Вместе с Матвеем решил добираться на родину штабс-капитан Федоров. Оно вдвоем и сподручнее. Чтобы не привлекать внимание, купили в магазине самые дешевые костюмы и рубашки, переоделись. При себе только документы, личное оружие и скромные деньги, которых едва хватило на место в общем вагоне поезда до Парижа. Но добрались. С вокзала на трамвае поближе к начальству, а затем пешком. На такси было бы удобнее и быстрее, кабы деньги были. Но их не хватило даже на скромный завтрак, а воды напились из колонки. На входе в посольство охранник встал поперек двери, окинул подозрительным взглядом. Выглядели оба офицера непрезентабельно, как рабочие из провинции. Матвею, как и Федорову, за свой непрезентабельный вид стыдно. Он офицер русской армии, а выглядит даже для охранника убого. Попробовал бы он заступить дорогу офицерам в Петрограде.

Матвей достал документы, предъявил.

– Нам бы к послу или советнику.

– Посла нет, а советник у себя, проходите.

Власть в Петрограде поменялась, но сотрудники всех дипломатических миссий за рубежом остались прежние, не дошли до них руки временщиков. И после Октябрьского переворота какое-то время дипломаты, еще назначенные царем, продолжали работать. Чтобы представлять страну на должном уровне, нужны грамотные люди, знающие расклад сил на международной арене, способные вести переговоры, приходить к компромиссу, при том соблюдающие интересы страны. Да еще в посольствах под прикрытием дипломатов, имеющих дипломатические паспорта, дающие неприкосновенность, работали сотрудники разведок – военной, политической, полиции.

Советник проверил документы, спросил, какая помощь нужна.

– Добраться до Петрограда. Поиздержались мы, даже на завтрак денег нет. Дорога же пароходом непосильна.

– О бедственном положении военнослужащих экспедиционного корпуса знаю. Однако правительство господина Керенского денег на работу посольства, тем более русскому корпусу, не выделяет. Из особых средств могу выделить под расписку деньги во французской валюте только до Марселя, а дальше сами. Попробуйте устроиться на пароход в любом качестве.

Да, пожалуй, до России можно добраться только морем. Либо из Марселя на средиземноморском побережье Франции, либо из Гавра и Бреста на западном побережье и потом через опасный Ла-Манш, Па-де-Кале и вокруг Скандинавии в Архангельск. И оба варианта одинаково опасны из-за действий германского флота. Да и есть ли они, прямые рейсы? Но лучше действовать, чем сидеть и ждать развития событий. Ждать невмоготу, когда в России происходят события непредсказуемые, когда там родители и жена, ближе которых у него никого нет.

– Могу, как соотечественникам, не опозорившим честь мундира, выдать по сто франков, – прервал размышления Матвея советник.

– Согласны, – разом выдохнули Матвей и Федоров.

Это лучше, чем ничего. Но чашечка кофе и круассан стоили франк, а во сколько обойдется пароход, неизвестно. Деньги получили, расписались, поблагодарили. Когда вышли за ворота посольства, Матвей сказал:

– Болгария с нами в войне, Турция хоть и объявила нейтралитет, однако извечный наш враг. И пропустит ли пароход через пролив Босфор, еще большой вопрос. Предлагаю добираться до Гавра, а там на пароход нейтральной страны, скажем, Швеции.

– Согласен.

Швеция граничит с Финляндией и границу уж как-нибудь, легально или нет, перейдут.

– А сейчас поедим.

Ели в рабочей столовой недалеко от какого-то завода. Недорого и сытно. Не теряя времени потом на железнодорожный вокзал. Несмотря на войну, поезда ходили по расписанию. Поезд шел долго, с остановками едва не у каждого полустанка, то на малых станциях бункеровался водой и углем. Но офицеры были довольны. Все же не пешком идут, и каждый час пути приближает их к долгожданной встрече с родиной. Никому не дано знать свою судьбу. Не ведали, какие испытания ждут их в отечестве.

Глава 4

ПЕТРОГРАД

В вагонах поезда тесно, душно, но выбора не было. В Гавр прибыли утром. Первым делом поели, направились к порту. На углу улиц увидели шарманщика. Они в Петрограде были уже редкостью. Появление фотографов, граммофонов начало вытеснять уличных музыкантов. В граммофоне можно поменять пластинку, а вместе с ней и мелодию. В шарманке, этом мини-органе, внутри деревянный вал с выступами, меха, подающие воздух на пищики. Чтобы поменять мелодию, необходимо сменить вал, удовольствие дорогое. Стоит начать крутить ручку, шарманка заиграет мелодию. Если в Германии это чаще всего «Ах, мой милый Августин, Августин…», то в России «Разлука, ты разлука». Увидев прохожих, шарманщик завертел рукоять. На верхней панели стали перемещаться деревянные фигурки, смешно дергая руками. К удивлению Матвея и Федорова, шарманка заиграла «Разлуку». Подошли, все равно торопиться некуда, дослушали. Потом спросили:

– Россиянин?

– Так точно, ваш бродь!

– Откуда ты тут взялся?

– Да откуда и вы, из экспедиционного корпуса, третья бригада.

– Откуда узнал?

– Так ведь выправка у вас офицерская. А еще – остановились послушать. Французы мимо проходят и не подают.

– Тогда зачем стоишь?

– Хоть какая-то копейка, тьфу – сантим, никак не привыкну, падает в кепку… Иначе бы уже с голоду сдох.

– На родину тянет?

– Еще как! Пешком бы пошел, да фронт, до России-матушки пешком никак. Поезда тоже не ходят, на пароход денег нет.

– Как звать тебя, солдат?

– Толоконников, Охрим.

– Откуда будешь?

– Пскопские мы.

– Ел ли сегодня?

– Второй день не емши.

Матвей подал ему франк.

– Иди, перекуси, я шарманку посторожу.

– Спаси вас господи за доброту!

Шарманщик поклонился в пояс, направился в столовую.

– Матвей Павлович, а вдруг денег не хватит, а вы ему подаете?

– Бросить солдата на произвол судьбы? Его согласия не спросили, когда с корпусом во Францию отправили. Сейчас без денег, без жилья, без знания языка.

– Так-то оно так.

Через четверть часа шарманщик вернулся. Матвей спросил:

– А шарманку где взял?

– Не украл, не беспокойтесь, ваш бродь, дали.

– Мы попробуем на пароход сесть. Не хочешь присоединиться?

– Шутите?

– Разве я похож на клоуна?

– С великим удовольствием! Только шарманку отдать надо. Все же не вор я.

Охрим набросил на плечо широкий кожаный ремень, все же шарманка весила пятнадцать фунтов, понес в проулок. Вернулся почти бегом, опасался – уйдут офицеры, не дождутся. Охрим знал, где порт, повел. У самого входа повернул направо.

– Нам, ваш бродь, к грузовому причалу надо. Пассажирские пароходы ныне редко ходят, война, не до путешествий. А грузы возят. На этих пароходах две-три каюты для пассажиров есть, которые груз сопровождают. И кубрики для команды. Лучше всего наняться в палубную команду. Работы простые, кормежка за счет владельца, каюта.

– А чего раньше не нанялся?

– Так в Петроград али Архангельск рейсов нет. А завезут в какую-нибудь Англию, как я оттуда? Языков не знаю и без денег?

– Логично.

Для начала прошли вдоль причала, читали названия кораблей, разглядывали флаги принадлежности, потом Охрим сказал:

– Пароходы регистрируют там, где подати поменьше. Нам-то что до этого? У матросов спрашивать надо, куда пароход идет.

Оно верно. Мелочь, но не знаючи можно долго бродить. Уже у четвертого парохода вахтенный матрос у трапа сказал, что завтра выходят в море, вроде как механик говорил – в Гетеборг. Объяснялись на дикой смеси английского, французского и немецкого. Но понимали. Матвей попросил разрешения пройти к капитану или старшему помощнику.

– Йес, ком.

Поднялся Матвей по трапу. Судно грязное, в угольной пыли, через краску ржавчина во многих местах проступает. Да что говорить – не круизное белоснежное судно, а морской работяга. На ходовом мостике нашел старшего помощника, изрядно навеселе, с бутылкой виски в руке.

– Кочегары нужны. Сможешь смену отстоять? Двенадцать часов это тяжело, парень.

– Нас трое.

– Работа всем найдется. Русские?

– Да, воевали во Франции.

– Вы не первые. Жалованья не будет, еда и койка.

– Вахтенный сказал, что идете в Гетеборг. Это правда?

– Истинная.

– Документы нужны?

– Я не в полиции служу. Мое дело – забить трюмы грузом и обеспечить ход этой старой посудине до порта назначения. Скажи вахтенному – пусть покажет места в кубрике и котельное отделение.

Матвей обрадовался. Все оказалось проще, чем он думал. Наивный. Действительность оказалась тяжелой. Их поставили в смену. Два новичка и два кочегара из старых. Кидать уголь в топку надо почти непрерывно. Вроде просто. Взял лопатой с лотка, швырнул в топку. Но бросать уголь надо туда, где он прогорел, иначе через колосники пойдет холодный воздух, температура пара в котлах упадет, а с ней и давление в паровых машинах. Уже через полчаса оба офицера разделись до пояса. Тела мокрые от пота. Через четыре часа адовой работы их подменили на короткий отдых. Федоров отдышался.

– Пока до Гетеборга дойдем, я сдохну.

От тяжелой физической работы отвыкли, с непривычки мышцы заныли, одеревенели. А через полчаса опять свисток и за работу. После смены кое-как обмыли лицо и руки забортной водой и на камбуз. Жиденький луковый суп, макароны с сыром, стаканчик желудевого кофе и два кусочка хлеба. Съели моментально. Федоров заметил:

– Зато не потолстеем.

Завалились на подвесные койки, сон сморил сразу. Ни качка не помешала, ни матросы сменных вахт. Кто-то приходил, другие поднимались, шли на вахту в котельную, к паровым машинам, на палубу к штурвалу. Плавание для всех троих превратилось в непрерывную череду – котельная, камбуз, кубрик. Матвей даже не видел, что за бортом. Одно хорошо, через восемь суток пароход входил в порт. Все трое сошли на берег. Новая проблема – после работы в котельной одежда годилась только в мусор. А костюмы были почти новые. В такой одежде их ни в поезд, ни в кафе не пустят, в цивилизованных странах с этим строго. Удивило другое. Идет война, в которую втянуты многие страны. А в Швеции гуляют люди, музыка звучит, нет той напряженности и тревоги в лицах прохожих, какая читалась в лицах французов.

Из-за скудости средств купили брюки и рубашки, а не костюмы. А еще сходили в общественную баню, чтобы очиститься от въедливой угольной пыли. После бани уже надели обновки. После скромного обеда жареной рыбой с тушеными бобами, самым дешевым блюдом в кафе, стали обсуждать, что делать. Самый короткий и, вероятно, самый дешевый, это пересечь Швецию по короткому пути на поезде до Стокгольма, потом морем до Турку, это уже Финляндия. Вот только как быть с прохождением границы? Ни виз, ни паспортов заграничных нет. На пароходе их даже не спросили. Но скандинавы педанты не меньше, чем немцы. И посольство российское, в котором помощь можно получить, тоже в Стокгольме, до которого еще добраться надо.

На вокзале увидели стоимость проезда в самом дешевом вагоне и приуныли. После покупки одежды и обеда денег хватало до Мариестада, а это только третья часть пути. Через окна вокзала Охрим увидел проходящий грузовой поезд.

– Ваш бродь, так вот же способ, на площадке вагона. Без комфорта, но доберемся.

Засомневался Матвей. Они в рубашках, а Швеция не Франция, прохладно. Да и грузовой поезд медленно идет. Но все же выбора не было. Из Гетеборга железная дорога шла только на северо-восток, к Стокгольму. Правда, в Эребру было ответвление к столице Норвегии – Осло. Прогулялись по перрону, присмотрелись к стоящим поездам. Дверь одного вагона приоткрыта. Охрим сбегал, посмотрел, а вернувшись, доложил:

– Вагон пустой, всяко лучше, чем на площадке ехать, хоть дуть не будет.

По одному, чтобы внимание не привлекать, перебрались в вагон, прикрыли дверь. Было беспокойство, вдруг поезд стоять будет долго, сутки-двое? А потом еще на погрузку в порт? Но обошлось. Через несколько часов вагон дернулся, застучали на стыках колеса. Сели в углу, постепенно сон навалился, легли на пол, уснули. Поезд то шел, то останавливался, снова ехал. Проснулись от того, что вагон то вперед ехал, то назад. Похоже – на какой-то станции осуществляли маневры. Матвей приоткрыл дверь, совсем немного. Какая-то станция, фонари горят. И непонятно – сколько времени? Вечер или утро? Все же выбрались из вагона, дошли до вокзала. Оказалось – Седертелье, станция в тридцати километрах от Стокгольма. Но главное – на берегу моря. Как оказалось – рыбный порт есть и рыболовные суда.

Федоров сразу загорелся идеей – переправиться на корабле. Недалеко Аландские острова, это уже Финляндия. Да и до Турку километров триста – триста пятьдесят. На рыбацкой шхуне сначала добирались до Аландских островов, там рыбная ловля отменная. Акватория опасная, немецкие корабли и подводные лодки шастали здесь регулярно, до северной оконечности Германии недалеко. Рыбакам было плевать на паспорта и визы, лишь бы деньги платили, причем в любой валюте – марки, фунты, рубли, франки. Плыть до островов недалеко, но шхуна провоняла рыбой, как и одежда всей троицы. Мало того, что заплатили за перевоз, еще пришлось помочь рыбакам тащить сеть с уловом. И снова одежду испачкали в рыбьей чешуе. С островов их уже финские рыбаки забрали, которым отдали последние деньги. Зато добрались до Турку. Деньги нужны до Петербурга добраться, а еще кушать хочется, а в карманах ветер гуляет. В Финляндии местное самоуправление, российских воинских частей в Турку нет, как и консульств. В Гельсингфорсе, нынешнем Хельсинки, есть военно-морская база Балтийского флота, так до нее еще добраться надо.

Где на поезде безбилетниками, а ежели контролеры высаживали на ближайшей станции, то дальше и пешком, а добрались до Гельсингфорса.

Выручило то, что у всех троих документы, причем даже у Матвея армейские, какие выдавали всем военнослужащим экспедиционного корпуса. К своему великому удивлению Матвей, узнал, что полиция, как и Отдельный корпус жандармов, распущены Временным правительством. Для него – шок. Разве государство не должно бороться с внутренним врагом? Любой здоровый организм борется с заразой, грозящей его ослабить, уничтожить. И аналогичные по функциям структуры есть в любой цивилизованной стране. И Великобритания, считающая себя оплотом демократии, имеет и полицию и спецслужбы. Для Матвея шок. Охрим, скорее всего, вернется в свою деревню. Капитан Федоров – в свою дивизию и продолжит службу. А куда Матвею? По первому образованию – в артиллерию? Война еще идет и ежедневно поглощает ранеными или убитыми сотни, а то и тысячи военнослужащих, независимо от звания и должности. Не верилось, сомневался.

Всех троих ближайшим судном переправили в Петроград, вернее – в Кронштадт. Первым делом Матвей добрался до квартиры. Единственное, что у него при себе имелось от старой жизни, это ключи от квартиры. Как якорь, как надежда вернуться. С волнением отпер дверь. Везде слой пыли, хотя окна и форточки закрыты, воздух затхлый. Небольшой запас дров в кладовке был, разогрел воду в бойлере.

Пока грелась, сделал уборку – влажной тряпкой пыль стер, вымыл полы, проветрил. Получил от обыденной работы удовольствие, ибо квартира приобрела благопристойный вид. Сам вымылся, мочалкой шею докрасна тер. Казалось – угольная пыль, запах рыбы в кожу въелись. Долго размышлял, что надеть? Цивильное или форму? Все же надел гражданский костюм. В карман положил револьвер, за много лет службы к оружию привык, без него чувствовал себя некомфортно. Первым делом направился в Охранное отделение. Оп! Двери на замке, караульного нет. Что самое паршивое – окна выбиты, да не одно. То ли со злости били, желая досадить ненавистной структуре, то ли с целью проникнуть в отделение. А посмотреть там было чего – архивы на информаторов, следственные дела. Матвей надеялся на благоразумие начальника отделения. Он должен был все бумаги, представляющие интерес, вывезти в штаб Отдельного корпуса жандармов или уничтожить, сжечь. Поколебавшись, через окно влез внутрь. В кабинете беспорядок, ящики письменного стола валяются на полу, в углу пустые водочные бутылки. Прямо в середине комнаты следы кострища. То ли шпана что-то жгла, то ли прапорщик Воронцов, занимавший этот кабинет. Хотя сомнительно, на варвара прапорщик не похож.

Дверь сорвана с петель, валяется в коридоре. Прошел к своему кабинету, уже бывшему. Дверь взломана, вероятно фомкой, судя по следам. Ящики стола выдвинуты, бумаги на полу валяются. Но сейф цел. Взломать пытались, судя по следам. Явно били кувалдой, есть вмятины. Еще следы зубила отчетливо. Но сейф немецкий, добротный, еще 1888 года изготовления, судя по табличке сзади. И два замка серьезных, отмычкой не открыть. Да и с места не сдвинуть, во время ремонта десять солдат с трудом от стены отодвинули. Открыл ключами дверцу. Следственные дела перед командировкой он передал сотрудникам. Но в сейфе был небольшой запас денег для работы с агентурой, неучтенные деньги после крымской эпопеи с оружием, а еще немного личных. Иной раз приходилось скидываться на подарки сослуживцам – именины, награждение, повышение в звании. И надежнее деньги хранить в сейфе, чем в квартире. Растолкал деньги по карманам, мысленно себя похвалил за предусмотрительность. Он надеялся, что новая власть одумается, отменит запрет на работу спецслужб. Надо какое-то время переждать, продержаться. И проще это сделать на даче, с родителями и женой. Деньги будут очень кстати.

В коридоре послышался шум, звук шагов. Явно мужчины, двое. Матвей револьвер в руку взял. У дверного проема остановились двое, шпанистого вида, уголовники – шестерки, которые обычно на подхвате у главарей. Увидев Матвея, переглянулись, заржали.

– Что, дядя, удалось сейф вскрыть? Делиться добычей надо!

У одного из блатных в руке блеснул нож. Попугать хотел, чтобы фраер посговорчивее был. Матвей не медлил, выстрелил одному в грудь, другому в голову. Выстрелы в пустых помещения прозвучали громко. Надо уходить. Выглянул в коридор, у убитых могли быть сообщники. Пусто и тихо. Выбрался через окно, отряхнул костюм от пыли. Пожалуй, в городе делать нечего. По пути на вокзал зашел в пышечную, поел. Не до ресторанов ныне, надо экономить, неизвестно, сколько продлится вынужденное безделье.

На железнодорожном вокзале людей полно, а поезда ходят редко. С одной стороны, понятно, война, все ресурсы брошены на фронты. Но и ощущение появилось, что в стране безвластие. Полиции и жандармерии нет, по улицам подозрительные люди слоняются, трамваи редко ходят, свет с перебоями, в магазинах с продуктами туго, полки полупустые.

И как последняя капля – вокзал. Даже присесть негде, заняты все лавки. Да они ранее особо востребованы не были. Желающие уехать приезжали за полчаса до отхода поезда, покупали билеты и проходили в вагон. Вагоны и сейчас на путях стоят, но паровозов нет.

Потому ощущение надвигающейся катастрофы. Нужна сильная власть, навести порядок железной рукой. Царь от власти отрекся, правильнее – вынудили генералы. Военные – не политики, им бы лучше во власть не ходить. Созидать – не их стезя. Их учат убивать, разрушать. Пусть защищая страну, для пользы. Но убивать врагов, разрушать их укрепления. Генералы же, вынудив царя подписать манифест об отречении от власти, толкнули страну к хаосу, фактически к безвластию. Пришедшие во власть гражданские лица, жаждавшие власти, опыта управления не имели, только амбиции. Разрушили устои, не создав взамен ничего. Какое-то время страна жила по инерции. Сеяли хлеб, работали заводы, выпускались ткани и ловили рыбу. Но с каждым днем все хуже, продукции меньше, а инфляция выше. И Матвей видел все своими глазами. Но это было лишь начало хаоса, развалом могучей страны. Все же перед войной, в 1913 году по валовому внутреннему продукту Российская империя была на пятом месте в мире, не сильно уступая Англии, Германии, США. И рубль был стабилен, уважаем всеми банками мира и население сыто, про порядок в стране и говорить нечего.

Через несколько часов ожидания все же подали к перрону поезд. Толпа хлынула в вагоны. Кто сильнее или наглее, заняли места, другие остались стоять в коридорах. А кто-то и вовсе по перрону метался, пытаясь сесть в вагон. Молодые парни висели на подножках, держась за поручни. Матвею досталось место в тамбуре. Слава богу, ехать недалеко, да и выходить сподручнее. Стоял, молчал, а люди громко ругали новую власть. Сначала многие отречению царя радовались, надеясь на перемены. Перемены появились, но в худшую сторону. Теперь ругали всех членов правительства, Думу.

Поезд шел медленно и путь до Ольгино получился в два раза дольше по времени. Уже вечер, солнце к закату клонится. От близкого Финского залива тянет ветром, сыростью. С поезда сошли дачники. Впрочем, большей частью горожане, во время войны перебравшиеся за город, где выжить легче. От станции к дачному поселку тропинка через рощу, да не одна, потому как поселок протяженный. И приехавший народ по всем тропинкам вереницами разошелся. Матвей вспомнил, как познакомился два года назад на этой тропинке с девушкой Александрой, ставшей его женой. Не такой хотел видеть жизнь Матвей, более счастливой, сытой. Ан война спутала все планы.

Впереди, за поворотом тропинки, вскрик. По голосу – женский. Заторопился Матвей. Картина неприглядная. Грабитель с ножом, перед ним женщина средних лет, прилично одетая, в левой руке тяжелая сумка с покупками, в правой руке небольшая женская сумка-ридикюль. Грабитель эту сумку вырвал из рук женщины, открыл, собираясь забрать деньги. А у женщины еще серьги золотые в ушах и кольцо обручальное, и они явно грабителю достанутся, кто ему помешать сможет? Для грабителя появление Матвея лишь помеха, не узрел в нем для себя угрозы уголовник.

– Нож брось и сумку отдай хозяйке, – приказал Матвей.

– Ой-ой! Испугался прямо! Ступай мимо, если жизнь дорога! Нет, сначала карманы выверни!

Да все с ужимками сказано, вероятно – кокаинист со стажем, да еще прошедший тюремную школу. Такие понимают только силу. Матвей полез во внутренний карман пиджака, якобы за портмоне, но достал револьвер. Обычный грабитель отступил бы. Нож против револьвера не пляшет, так урки выражались. Но, видимо, ломало грабителя, дозы очередной хотелось. Сумку женскую на землю швырнул, сделал шаг вперед. Матвей грабителя подпускать не собирался, выстрелил ему в бедро. Женщина взвизгнула, глаза от испуга большие. Грабитель же замах с рукой с ножом сделал, собираясь метнуть в Матвея. Еще выстрел, в голову. Грабитель рухнул. Женщина сумку с покупками выронила.

– Убили! – закричала она. – Полиция!

– Нет ныне полиции, – спокойно сказал Матвей. – Помолчите, никто на помощь не придет. А что грабителя убил, так одним подонком в поселке меньше.

Даже если женщина решит куда-то жаловаться, заявить об убийстве, то некому. Фактически уголовный беспредел, который остановить некому. Мало того, из тюрем выпустили заключенных, как политических из Петропавловской крепости, так и Шлиссельбурга. А с ними заодно из городских тюрем и уголовники освободились. Гуляй, рванина!

Вал преступлений пошел, белым днем грабили, воровали, насиловали и убивали. Полицейские, кто отважился в форме выйти, были буквально растерзаны. Повезло гражданам, которые до войны успели оружие приобрести и не побоялись противостоять бандитам.

Так что Матвей не сильно рисковал. Мог и мимо пройти, он уже не на службе. Однако воспитание и навыки не позволили.

Женщина подхватила сумки и, испуганно оглядываясь и спотыкаясь, засеменила по тропинке к поселку. Ну что за невезуха! Он не на службе, нет ее уже, да похоже при этом правительстве не будет. Обыскал убитого, больше по привычке. Зачем? Личность устанавливать не надо, как и писать рапорт, скорее уже въевшаяся привычка. Как и думал – документов при себе у грабителя не оказалось. Однако руки не рабочие, у них въевшаяся грязь и мазут в складках кожи и под ногтями. Ладно, как говорили древние римляне. О мертвых либо хорошо, либо ничего.

И направился к дому. За происшествием уже смеркаться начало. К дому подошел, а ни одно окно не светится. Немного не по себе стало, испугался. Уехали? Или что-то случилось. Последние метры уже бежал, стал кулаком колотить в дверь.

Послышались шаги и отец спросил:

– Кого принесло?

– Папа, это я, ваш сын!

– Ох ты!

Загремел запор, дверь распахнулась, отец шагнул вперед. Обнял его крепко Матвей. Таким родным повеяло, аж слеза прошибла. Надо же, сентиментальным стал, не замечал ранее за собой.

Отец вдруг отстранился.

– Порохом от тебя пахнет, сын. Или я ошибаюсь?

– Верно говоришь, старого сыщика не обманешь. На тропинке, что от станции идет, женщину грабил молодой урод, меня обещал порезать.

– Убил?

– Так точно.

– Тогда не жалей и матери молчок. Идем в дом.

А уже по лестнице мама спешит со свечой в руке, за ней Александра. Обе в ночных рубашках. Хм, раньше так рано спать не ложились. Обе на шею Матвею кинулись, как водится у женщин – заплакали. Отец приструнил:

– Хватит сырость разводить. Сын с дороги, наверняка проголодался. На стол собирайте.

– Ох, что же это мы!

Пока женщины суетились, Матвей спросил:

– Что так рано спать ложитесь?

– Ни свечей, ни керосина для лампы в лавке нет. Не сидеть же при лучине. Солнце зашло, мы спать. Солнце встало – и мы с ним. Весь поселок так. А что же ты так долго не писал, сын?

– Как? Последнее письмо отправил… да, два месяца назад.

– Видимо, с почтой неладно. От тебя писем уже месяца четыре нет, мать извелась вся.

– Ладно, живой и здоровый вернулся, это главное.

Женщины позвали к столу. Мама извинилась, что стол скудный.

– Не ожидали тебя так поздно, сын.

– Да ладно, мам.

Чай, варенье еще прошлогоднее и галеты. Причем галеты из каких-то старых запасов, твердые, как сухари. М-да, скромно и скудно в российской глубинке. Матвей только сейчас в полной мере осознал тяготы населения.

Стали расспрашивать Матвея, как служилось, он коротко рассказал о тяжелых боях, о скверном отношении французского командования к русскому экспедиционному корпусу, о потерях. Спохватились, когда рассвет за окном забрезжил.

– Все! Заболтали парня! Всем спать! – хлопнул ладонью по столу Павел.

И в самом деле, устал Матвей. И только среди родных осознал, насколько. Проснулся далеко за полдень. Хорошо-то как в мягкой и чистой постели! С первого этажа, с кухни, уже чем-то вкусным пахнет. Спустился, умылся. А все уже за столом сидят, его ждут. На столе драники, пирожки с капустой, самовар жаром исходит. По времени – так очень поздний завтрак, для обеда рановато. Кто давно в отчем доме не был, поймет, насколько сладостно возвращение. Как там у Державина? «Нам дым отечества…» Отдохнуть – это хорошо, когда знаешь, что это временно – отгул, отпуск. А когда впереди неизвестность и ощущаешь груз ответственности за родных, то перспектива отдыха на неизвестное время пугает.

Попили чай не спеша, женщины принялись убирать со стола, мыть посуду. Мужчины вышли во двор, сели на скамейку.

– Что полагаешь делать, сын? – спросил отец.

– Недельку отдохну, начну искать работу.

– Только не в армию и не на войну. С этим правительством и его призывами – война до победного конца, нам не по пути. Они хотят воевать до последнего солдата. А дальше как? Деревня обезлюдела.

Матвей задумался. Гражданской специальности в руках нет. Он офицер, его учили защищать Родину, каждая страна имеет для этого армию. Еще может бороться с угрозой скрытой, но не менее опасной – с политическими преступниками, расшатывающими устои власти, желающими ее свержения. Так свергли уже власть, а те, кто сейчас именуют себя правительством, лишь импотенты, клоуны. Для управления даже предприятием нужны знания, опыт руководства артелью, бригадой, да хоть лавкой торговой. И непременно иметь способности, это свыше дается. Один человек может писать стихи, другой великолепный ювелир, третий краснодеревщик от Бога. Но хороший исполнитель вовсе не факт, что будет таким же хорошим руководителем. А страна – даже не огромный завод. Здесь и внешняя политика и финансы и экономика. И не только тактика, но и стратегия, способность смотреть вперед на годы. Уже очень скоро, через месяцы некий Ульянов бросит тезис: «Каждая кухарка может управлять государством!» Бред полный.

Отец совет подал, как позже оказалось – дельный.

– Ты бы, сын, спрятал где-нибудь в укромном месте мундир жандарма и ордена, как и документы.

– Думаешь, эта власть надолго?

– Нет. Хорошо если месяцы продержится. Другие придут – жестокие, без принципов, жадные до власти. Прольют реки крови. И награды твои будут смертным приговором. Так что лучше и документы себе через знакомых выправить с записью – мещанин и фамилию другую, попроще, какой-нибудь Вася Пупкин, Петя Скворцов. И жене сделай, пока еще возможно.

Матвей отцу верил, он еще ни разу в прогнозах не ошибался. Матвей даже задавался вопросом – откуда у него такие возможности? Причем касалось это только важных, стратегических вопросов – войны и мира, крупных событий. А в бытовых вопросах Матвей попрактичнее был. В долгий ящик решил не откладывать. Вместе с женой выехал следующим днем в Петроград, попросив ее одеться попроще. Сашенька вначале сопротивлялась.

А Матвей понял замысел отца, на фото они должны выглядеть людьми простыми, как и фамилии, и биографии. Но биографии можно придумать попозже. Прикупили кое-каких продуктов в магазине. Матвей удивился дороговизне, продукты подорожали в разы. И это за год, который он не был на родине. Жену на квартиру привел, а сам по знакомым, ранее работавшим в полиции. Остаток дня и весь следующий прошел в поисках. По цепочке, один от другого, нашел нужного человека, у которого и бланки паспортов нашлись, и печати, штампы. Поторговались немного. За каждый паспорт, да и то по знакомству, по сто рублей отдал, месячный оклад на прежней службе.

И паспорта настоящие, и штампы, и подпись бывшего начальника. Но паспорта выданы задним числом, еще 1912 годом. Это отец подсказал. Имя и отчество свое и жены прежние оставил, как число, месяц и год рождения, так при проверке проще не сбиться, только фамилии другие. Не Пупкин, слишком убого, а Митрофанов. Уже в квартире вручил паспорт жене.

– Ознакомься, запомни фамилию.

Открыла жена документ, прочитала.

– Матвей, к чему это?

– Чтобы выжить. Не задавай лишних вопросов, положись на меня. И еще, надо собрать все личные вещи – пальто, другую одежду. Сюда мы, скорее всего, не вернемся.

– Почему?

– Соседи знают, что я служил в жандармерии, сдадут новой власти не за понюшку табака.

– Жалко.

– Не жалей, самим бы уцелеть. Страна на пороге больших потрясений.

Не спеша собрали вещи в узлы. На себе все не донести. Бросать не хочется, в магазинах ничего нет. Пришлось Матвею выходить в город, искать извозчика. Едва соблазнил ехать в Ольгино, только двойной оплатой, да и то половину вперед. Видимо, одежда не внушала доверия.

Уже в Ольгино на даче показал отцу документы. Тот осмотрел тщательно, даже под лупой изучил, кивнул удовлетворительно.

– Настоящие, только уж больно новыми выглядят. В кармане потаскай, слегка испачкай, чтобы выглядели не как из фабрики.

Побеседовали о ситуации в городе.

– Сам в столице не появляйся в октябре – ноябре и жену не пускай, переворот намечается.

Матвей подумал: по старым связям отец получил информацию, а может от агентов. У каждого сотрудника Охранного отделения были свои осведомители в разных кругах общества. И хорошим правилом было – не интересоваться источником коллеги. Информатора многократно проверяли, а потом либо доверяли, либо прекращали отношения.

– Кто бузить начнет?

– РСДРП, большевики. И не буза будет, а переворот. Власть захватят самозванцы, всю страну на колени поставят.

– Не может быть, – вырвалось у Матвея. – Столько людей жалеют об отречении государя. Раньше порядок был.

– Большевики горазды на обещания. Сам еще не раз на митингах услышишь. Рабочим пообещают отдать заводы в управление, крестьянам – землю, отобрав их у сельских мироедов. Обманут жестоко! А когда народ возмущаться начнет, от голода целыми деревнями вымирать, будет поздно, в крови страна захлебнется – брат на брата пойдет.

Матвей вскочил.

– Не могу поверить! Сказал бы кто другой – посмеялся.

Отцу Матвей верил безоговорочно.

– То, что ты услышал, должно остаться между нами. Помнишь, ты был на встрече с Ульяновым, подпольный псевдоним Ленин. Вот он главный смутьян.

– Не знал, а то бы застрелил.

– Что толку жалеть о несделанном? Ты бы вот что сделал – устроился на работу, причем попроще. Подумай, что умеешь, да по знакомым пройдись. Нужен работяга с рабочими руками. Коли получится, иной раз водочки с сослуживцами попей, матерком ответствуй, слова попроще быть должны. Ты же перевоплощался раньше. Считай и сейчас тебе особое задание, а наградой будет жизнь тебе и жене, а может, и деткам, коли сподобит Господь.

Все, что говорил отец, было шокирующим, не укладывалось в голове. Рушился устоявшийся миропорядок, а в перспективе смутные времена и большая кровь. Как в армии и жандармерии был приучен к приказам, так и отца слушал. Уже следующим днем поехал в Петроград. Знакомых осталось много. Однако с прежней службы помочь мало чем могли, уж больно служба специфическая. Да и встречаться не хотелось. Пусть лучше сослуживцы забудут, что был такой – Матвей Кулишников. Ныне он безработный Митрофанов.

Повезло сразу же, причем не по знакомству. Шел к знакомому, которого когда-то выручил из беды. На улице у поребрика автомобиль стоит. Знакомый и по России и по Франции «Рено», машина простая, крепкая. Рядом владелец или начальник, шофер едва не по пояс под капотом.

– Илья Владимирович, свечи уже старые, а где новые взять? Нет же нигде.

Шофер выбрался из-под капота, принялся крутить заводную рукоять. Мотор молчит. Матвей усомнился, что виноваты свечи, все четыре сразу отказать не могут, мотор ни одной вспышки не дал. Либо магнето барахлит, либо подача топлива. На всех «Рено» бензобак выше мотора стоит. Между двигателем и лобовым стеклом, бензин к карбюратору самотеком течет. Случись попасть грязи в бензопровод, машина встанет. Матвей подошел. Даже интересно было, сможет ли устранить неисправность?

– Слышь, земляк, разреши взглянуть? – обратился он к шоферу, нарочито грубовато.

Шофера до массовой автомобилизации были сродни летчикам. Знания специфические нужны и опыт. Только Матвей уже года два-три не практиковался.

– Можно подумать – соображаешь! – пробурчал шофер.

Матвей бензошланг с патрубка карбюратора сдернул, бензин течет струйкой. Уже хорошо, выкрутил ключом свечу, сырая. Стало быть, бензин в цилиндры поступает, а поджечь его нечем, неисправно зажигание. Открутил крышку магнето, раньше именно такие были. Вот и неисправность на виду. Подрегулировал, скомандовал.

– Крути!

Шофер нехотя крутнул ручку, а мотор тут же подхватил, заработал вначале неровно, с перебоями, а через полминуты устойчиво. Илья Владимирович удивлен был. Незнакомец за несколько минут привел машину в рабочее состояние.

– Механик? – спросил он Матвея.

– Вроде того, – кивнул Матвей.

– Учился? Образование есть?

– В автомобильной роте.

– Отлично! Пойдешь ко мне работать?

– Смотря, как платить будешь, барин.

– Тридцать рублей.

– Столько слесарь на заводе получает, а и всех дел у него молотком стучать. Меньше полусотни не возьмусь.

Илья Владимирович торговаться начал, добавил пять рублей.

– Барин, я свое слово сказал, – Матвей повернулся уходить.

– Погоди! Мы торгуемся, а я не видел, каков ты за рулем?

– Проверить можно.

– Тогда садись за руль. Степан, а ты рядом и приглядывай.

Волновался Матвей. Шоферское дело практику любит. Да еще каждый автомобиль свои особенности имеет – не там педаль сцепления берет, у рулевого управления люфт из-за износа, механический привод тормозов схватывает с левой и правой стороны не одновременно, что при резком торможении чревато заносом. Потому рычаг подачи топлива на руле двигал осторожно. Шустрить можно, когда к машине привык, знаешь особенности. Получилось отлично, без единой помарки. Трогал плавно, не глох, резко не тормозил, заставляя пассажира клевать головой, как китайского болванчика. В общем, Илье Владимировичу понравилось.

– У того дома останови.

Выполнил. Пассажир сказал:

– Беру и зарплату в пятьдесят рублей платить буду, по высшему разряду. Чувствуется опыт.

Степан рядом сопел обиженно. Илья Владимирович вышел, уже с тротуара сказал:

– Степан, ты объясни новичку, где гараж, да куда машину подавать.

Машин в гараже оказалось три, все французские, принадлежали морскому ведомству, а занималась контора снабжением – доски, краска, канаты и прочее. Для корабля, хоть боевого или вспомогательного, много чего требовалось. Это Матвей немного позже выяснил. Начальник гаража показал Матвею его машину.

– Принимай.

Осмотрел, завел, сделал кружок по территории гаража. Впрочем, там же располагался склад. На Матвея выписали в конторе пропуск, вписали в списки работающих.

– Повезло тебе, парень, у нас паек выдают, не то что в других местах, – сказал завгар.

У Матвея еще одна проблема – где жить. Своя квартира далеко, а главное – пользоваться ею пока отец не рекомендовал.

– Ни к чему соседям тебя в новом облике видеть, да еще с другой фамилией.

У начальника гаража о жилье спросил.

– Не местный, что ли?

– В Ольгино проживал, однако с поездом проблемы, редко ходить стал, как бы на работу не опоздать.

– В трех домах отсюда бабка Дуня койки сдает. А хочешь, так и комнату.

Завгар нацарапал адрес на бумажке.

– Ты грамотный ли? Сочтешь?

– Разберу.

Едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Его, закончившего гимназию, Михайловское военное артиллерийское училище, спрашивают, умеет ли читать?

Прошел к бабке Дуне, снял комнату с отдельным входом и своим ключом. Одно дело делить комнату в казарме с офицерами, другое – неизвестно с кем. Человек может оказаться больным, в войну из-за плохого питания, тяжелых условий, многие болели туберкулезом. Причем серьезная болезнь коснулась и членов царской семьи. А еще сосед может оказаться горьким пьяницей, картежником, да просто психбольным.

Хозяйке сразу аванс за месяц отсчитал.

Главная задача наемного шофера – вовремя подать начальству исправную и чисто вымытую машину. Начальству Матвей понравился. Водил аккуратно, опрятно одет, не пахнет перегаром, не курит, молчалив. А еще услужлив. В Петрограде дожди бывают часто. В один из дней подвез Илью Владимировича на службу, хлынул дождь. Матвей выбрался из машины, раскрыл зонт, который всегда имел при себе в машине и сопроводил до подъезда начальство. Илья Владимирович жест оценил. Уже на следующий день Матвей получил талон с печатью и подписью на склад для получения за казенный счет кожаной тужурки и кепки, краг. Кожа добротная и пошив британский, получили в счет помощи для авиаторов морской авиации. Правда, у пилотов шлем был, не кепка. Кожаные вещи не промокали, не продувались ветром, но от холода не защищали. Но Матвей и этим был доволен. А еще на складе выпросил очки-консервы. Удобно, от ветра глаза не слезятся, и в рукава ветер не задувает, краги защищают.

Шофера в гараже завидовали. Матвей только пришел, а уже в фаворе у начальства. А только кто им не давал себя проявить?

Удалось договориться с начальством, чтобы раз в месяц на служебной машине в Ольгино ездить. Матвей понемногу связями на службе обрастал, а все благодаря знаниям. У начальника продовольственного мотоциклет, с запчастями по случаю войны проблема. Толковых механиков по моторам в городе по пальцам одной руки пересчитать можно. Матвей и профилактику проводил и ремонт мотоцикла, за работу начпрод рассчитывался продуктами. Кое-что покупал на складе, потому как в магазинах консервов или масла почти не было. Сам в еде неприхотлив был, все отвозил на дачу в Ольгино. Родители и жена на его попечении.

Ситуация в городе становилась тревожной. То на одном заводе вспыхивала забастовка, то на другом. И лозунги как под копирку. Матвей чувствовал – есть идейные вдохновители и руководители забастовок и митингов. Но это уже не его забота, правительство должно было думать, когда разгоняло полицию и жандармерию.

Каждая власть должна себя защищать. По улицам стали расхаживать группы людей с плакатами – «Долой правительство!» или «Конец войне!». Даже хуже – «Мир хижинам, война дворцам!». Матвей чувствовал напряжение в обществе, казалось, и сам воздух наэлектризован. Проскочит искра и будет взрыв.

В одну из ночей послышался пушечный выстрел со стороны Невы. Необычно, фронт далеко, а если и проводились учения, так за городом, чтобы пальба не встревожила горожан. Утром, как обычно, на работу. А завгар машины не выпускает.

– Начальства нет, возить некого.

– А что случилось-то?

– Нонешнее правительство свергнули. Пока не устаканится, на работу не выходить, полагаю – дня три.

А уже и слухи по городу, что солдаты и матросы Зимний дворец заняли. Как подтверждение – пьяные горожане на улицах, бахвалятся, что вино из подвалов Зимнего дворца пили.

– Бегите, там этого добра много!

Да бог с ним, с вином! Разграблению и уничтожению подвергся сам дворец. Солдаты и матросы, подвыпив, потехи ради, стреляли в скульптуры или штыками кололи картины, уничтожая бесценные сокровища, не осознавая содеянного.

Большевики захватили почтовые отделения, телеграф, многие мосты. На груди у большевиков приколоты красные банты из лент, как опознавательный знак. Матвей, когда увидел бант, сам сделал такой и приколол булавкой. Собирался ехать в Ольгино, предупредить своих о волнениях в городе. Шел к вокзалу, на Елисейском мосту остановили.

– Ты откуда, товарищ?

Верховодит рабочий, судя по одежде.

– Шофер из морского экипажа.

Флотским экипажем именовали береговые службы флота – береговую артиллерию, крепостные службы, снабжения.

– А, проходи. Я уж думал, авиатор, одежа на тебе похожая.

Буквально через месяц кожаная одежда появилась у сотрудников чрезвычайных комиссий. Форма эта была поставлена англичанами для авиаторов в Архангельский порт, экспроприирована, роздана членам чрезвычайных комиссий, наделенных широчайшими полномочиями. Руководствовались «классовым чутьем», а не реальными доказательствами мнимой вины. Останавливали на улице, вели краткий допрос. Особо привлекали внимание люди, одетые добротно – в меховые шубы и шапки. Таких расстреливали на месте, как эксплуататоров-кровопийц. И неважно, купцом мужчина был или профессором университета. А уж форма офицерская, неважно какого ведомства, да хоть корпуса пограничной стражи или морская, на революционеров действовала, как красная тряпка на быка.

Уже на даче, оставшись с отцом наедине, Матвей рассказал о безобразиях, о бесчинствах и произволе, творящихся с одобрения новой власти.

– Я предупреждал, сын. И про то, что бумажные деньги в золото обратить надо. Да домик купить подальше от города.

– Так дачу купили в Ольгино.

– В Финляндии надо было, в Швеции, Италии. Новая власть развернет красный террор, кровь людская рекой литься будет.

– Бежать за границу, пока не перекрыли?

– А кому мы там нужны? Примут или очень богатого или ценного своими открытиями. А наших денег на жизнь не хватит. Вскорости Ленин с соратниками мир с германцами подпишут да гражданскую войну развяжут. Ты бы прибился к этой компании, с Ульяновым-то лично виделся, может вспомнит. Войди в доверие, стань своим. Ты же ныне пролетарий, везде себя в грудь бей, несуществующие заслуги перечисляй. Оставь скромность в стороне. Наверх пробьются болтуны, люди без принципов. Стисни зубы, притворись таким же. Но помни, кто ты есть на самом деле, о своих корнях, тогда человеком останешься.

– Противно.

– Еще бы! Жизнь свою ломать! А не хочешь – пробирайся на юг, в Крым, на Дон. Там все несогласные с новой властью собираться будут. Однако проиграют.

Страшно Матвею эти слова слышать. Страной кучка самозванцев руководить будет, да хорошо бы с толком, стране во благо. Тяжкие раздумья о судьбе своей и Родины. И затруднительно, мучительно определиться – на чьей ты стороне. Матвей в душе был патриотом, но сейчас на чью сторону встать? Отец явно против новой власти и не очень скрывает своего отношения. Но советует поступать прагматично, чтобы уцелеть, выжить. Разумом и опытом руководится, а не сердцем. Матвей, как и отец, дворянин, барон и царской властью не обижен. И среди своего круга людей не видел тех, кто был жесток или несправедлив к другим, кто ниже тебя званием, должностью, состоятельностью или образованием. Да, существуют сословия и классы, так такая система сложилась во всех странах и многие сотни, а то и тысячи лет назад. И Матвей не видел повода эту систему ломать, причем с большой кровью. Новая система будет такой же.

Будут начальники и подчиненные, одни будут приказывать, другие исполнять. И уровень достатка будет разниться. Так было, есть и будет. Тогда зачем жертвы? Россия далеко не бездонна. Война еще не закончилась, а жертв неисчислимо много. Можно насчитать погибших в полках и эскадронах, но как счесть селян, погибших в прифронтовых деревнях, или детишек, сгинувших от голода, потому что отец, единственный кормилец, был призван в армию? Неделю просидел на даче, по словам отца – самое опасное время, когда уличные бои и можно попасть под шальную пулю. Потом выбрался в город и в гараж. А здесь чужие люди с красными бантами, при оружии. Увидев Матвея, завгар радостно вскричал:

– Вот наш лучший шофер!

И к Матвею, голос приглушил:

– Матвей, свози их за-ради Христа, куда прикажут. Меня едва к стенке не поставили, кричали, что саботирую распоряжения новой власти. А у меня из шоферов никого.

– Машина заправлена?

– Сам полный бак залил.

В гараж бензин получали железными бочками, перекачивали ручным насосом в бензобаки автомобилей.

– Ты чего там шепчешь? Пошевеливайтесь!

Матвей завел мотор, погрел немного. А чужаки уже в салон набились.

– Браток, давай к Смольному!

Матвей помалкивал. Что за люди – неизвестно. Все в цивильном, да разухабистые какие-то. И не блатные, таких он много повидал, но какие-то мутные. Всю дорогу пассажиры спорили, один размахивал «браунингом», и Матвей опасался, что тот в запале стрельнет, да в затылок. У «браунинга» спуск нежный, а у активного боевика понятия о безопасности обращения с оружием никакого.

Все же доехали. Тот, что с «браунингом», приказал:

– Стой здесь! Если кто экспроприировать автомобиль захочет, скажи – Николаева машина, пусть отвянут!

Часа два пришлось стоять, замерз. С реки холодом тянет, в машине печки нет. Выходил, делал приседания, размахивал руками, чтобы согреться. И невдомек было, что стоит у самого штаба переворота, что Ульянов там, кабинетом с телефоном обзавелся. Ранее в здании был институт благородных девиц, революционеры девушек разогнали. Здание удобное, с парком, подъезды со всех сторон и почти в центре. Уже и караулы выставили у дверей, и пулемет в окне второго этажа, опасаясь штурма. Бояться было кого. Несколько полков в городе на переформировании были и пополнении. И офицеры, и солдаты имели боевой опыт. Офицеры, по своему обыкновению, политики сторонились. Полагали – побузят, да выберут другой состав Думы и правительство. Знай бы они последствия переворота, смели бы бунтовщиков подчистую и один «максим» в окне штаб революционеров-заговорщиков не спас.

Пассажиры вернулись в прежнем составе, уже спокойные.

– Вези в казармы Павловского полка! – приказал старший.

В общем, катался Матвей до вечера.

– Значит так. Будешь служить при комитете. Завтра с утра быть в гараже.

– А жалованье? Жрать-то я что буду? Уже месяц как денег не видел, – приврал Матвей.

Старший выматерился.

– Ладно, с утра решим.

Матвей решил новой власти ни в чем не уступать. Шоферов, да еще разбирающихся в технике, не много. Работа всегда найдется, тем более автомобиль его к шоферу суров. «Рено» тип 12 кузов имел лан-доле. То есть для троих пассажиров, закрытый и застекленный. Ни дождь, ни ветер никоим образом не побеспокоит. Шофер же сидит под открытым небом, руль справа по моде тех лет. Перед ним лобовое стекло. В случае дождя можно натянуть над собой кожаный верх, но сбоку стекол нет и при боковом дожде или ветре шофер мокрый. Потому кожаная тужурка и кепка не для красоты были, особенно в петроградском влажном климате.

Пока утром Матвей осматривал машину – не стравили ли воздух колеса, да уровень масла и прочее, заявился старший, вручил деньги. Матвей пересчитал.

– Расписаться в ведомости?

– Не надо.

О как! Награбленные деньги? Тьфу! Экспроприированные у классовых врагов пролетариата. Снова поехали в штаб революции, как старший называл Смольный. Звали старшего Николаем, и был он, как позже выяснилось, слесарем в водопроводном хозяйстве города. Воистину, как пелось в «Интернационале» – кто был никем, тот станет всем. Только у одних власть проявляет лучшие качества – способность анализировать ситуацию, делать верные выводы и принимать правильные решения, то других стремительное возвышение развращало, все худшие качества выступали на первый план. Обычно такие люди, без образования и природного ума, имеют завышенную самооценку и критики не терпят. В годину серьезных событий такие всегда пробиваются к власти, как пена всплывают наверх. Способности им заменяет язык. Одно слово – горлопаны и пустомели. Зато дров за время своего кратковременного возвышения успевают наломать немало.

Почти на каждой стоянке Матвей выбирался из машины. Не столько ноги размять, как осмотреть колеса. На грузовиках или бронеавтомобилях колеса были из литой резины. Жесткие, машину на них трясло неимоверно, зато не боялись проколов. А для легковых машин городские улицы – просто беда. Кони извозчиков постоянно теряли подковные гвозди, короткие, толстые. Такие прокалывали покрышку и камеру моментально, поскольку шляпку имели квадратную и зачастую не лежали, а стояли, как специально. Каждый шофер следил, чтобы запасное колесо было исправным. На многих моделях машин их было два, причем с завода.

Вышел, постучал ногой, а сзади голос:

– Ротмистр? Рад видеть!

Обернулся – мужчина в армейской шинели, но без погон. Встречались как-то, когда Матвей приезжал расследовать убийство начальника склада. Еще до войны, давно это было. А не забыл его прапорщик.

– Ошибаетесь, господин хороший! – Матвей попытался придать голосу хрипотцу.

– Да? Обознался, очень похож, очень.

Бывший прапорщик ушел, а Матвей задумался. Сколько лет прошло, а его узнали. Значит – надо менять внешность. Усы отрастить, отпустить бакенбарды. Нет, это излишнее, пролетарии бакенбардов не носили, чаще чиновники. Но подумать надо, самое простое – отрастить длинные волосы. В армии, гвардии, жандармерии, полиции стрижки короткие, уставные. Издавна повелось, чтобы противник за чуб ухватить не смог, а еще, чтобы в походах вши не заводились.

Конечно, Матвей в душе опасался подобных встреч со знакомыми особенно с сослуживцами. Неосторожным возгласом может продать Матвея, вовсе того не желая, ни за понюшку табаку. Все же полагался, что у сослуживцев хватит ума не окликать по фамилии. С роспуском жандармерии и полиции бывшие служащие устроились кто как мог, кушать-то каждый день хочется, семьи кормить надо. Кто-то подался от столицы подальше, в Тверскую или Ярославскую губернию. В деревне выжить проще, да и вопросов неудобных никто задавать не будет. У многих бывших сотрудников корни деревенские, либо дальняя родня там живет. Полагали – нынешнее правительство временное, как и Керенского. Тот продержался у власти восемь месяцев. И большевикам предсказывали быстрое падение их правления, поскольку люди все незнакомые, не проявившие себя в экономике, управлении промышленностью.

Ну кто такой Красин или Урицкий? Каким заводом управлял, да успешно ли? Страной управлять опыт нужен, способности руководителя.

Глава 5

ЧЕКИСТ

Почти месяц прошел, как Матвей шоферил на новую власть. По декабрьскому времени в шесть часов пополудни уже темно. На улице поземка, холодно. Матвей в стеганом полупальто. Николай вместе с сотрудниками ушли в бывший доходный дом. Ждать начальство хорошо, когда тепло. А сегодня по ощущениям градусов десять ниже ноля, да еще ветерок и влажность с залива добавляли дискомфорта.

Вдруг сбоку, со стороны тротуара, фигура в темном, Матвею в бок револьвером тычет.

– Выходи, именем народной власти автомобиль изымаем.

– С начальством разговаривай, я человек маленький, мое дело руль крутить.

Матвей время тянул, надо ситуацию прояснить. А еще второй маячит рядом.

– Чего сидишь? Не слышал, что сказано?

Против двоих, да с оружием, лучше не спорить. Времена такие, что застрелят и искать убийцу никто не будет. Да и найдут, Матвею лучше не станет. А неизвестный уже рукой по борту машины шарит, пытаясь найти ручку дверцы. А только дверцы справа, где водитель, нет. Слева она. Матвей вроде ненароком сдвинул на ступице руля рычажок опережения зажигания до упора. Теперь мотор завести затруднительно будет. По сиденью сдвинулся влево, к дверце. Если неизвестные хотят забрать машину – их дело. Пусть Николай разбирается.

Вылез из машины, руки поднял, чтобы неизвестные сдуру не стрельнули. Непонятно, кто они? То ли бандиты, то ли представители новой власти. Впрочем, одно и то же. И те и другие грабят и убивают без закона, без суда, руководствуясь классовым чутьем. Если не крестьянин или пролетарий, значит, враг!

В это время из подъезда вышел Николай с сотрудником. Моментально поменяли ситуацию. Оба выхватили из карманов пальто револьверы. Но и грабители ждать не стали. Обе стороны стали стрелять. Матвей за машину присел. Не хватало еще дурную пулю поймать. Семь-восемь выстрелов прозвучало и стихло. Николай крикнул:

– Матвей, ты жив? Кончилось все, выходи.

На тротуаре трое лежат. Двое бандитов и сотрудник Николая. Сам он за левую руку держится.

– Зацепило!

А по кисти руки кровь стекает и крупными каплями на снег падает.

– Тебе в больницу надо, ранен! – посоветовал Матвей.

– Вези!

– А эти?

– Забери оружие и документы.

Матвей собрал оружие, документов в карманах не оказалось. Револьверы бросил на сиденье, открыл дверцу салона, усадил Николая. Поставил рычажок зажигания в нужное положение, двигатель завел. В двух кварталах Мариинская больница. Поехал туда, помог Николаю в приемный покой пройти. Доктор рану осмотрел, оказалась сквозной. Матвей такие на фронте не один раз видел. Если инфекция не попала, через две недели заживет. И доктор сказал то же самое. Все же Николай крови потерял много. Матвей помог ему дойти до машины.

– Куда едем?

– Вези на Гороховую, два.

Знакомый адресок! Раньше там штаб Отдельного корпуса жандармов был. А ныне здание под свои нужды революционеры приспособили. Здесь же попозже обоснуется печально известная ЧК, потом ВЧК, затем ГПУ. Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, саботажем с неограниченными полномочиями создали в Петрограде седьмого декабря 1917 года. Ленин назвал ЧК разящим оружием пролетариата. Являлось органом по защите власти, основным инструментом красного террора, проводимого большевиками против социальных групп, провозглашенных классовыми врагами. Если вначале большевики играли в законность, судили подозреваемых революционными трибуналами, то уже в восемнадцатом году, после нескольких убийств, стали расстреливать без следствия и суда. Только по приговорам ревтрибуналов в период 1917–1922 годов было расстреляно 140 тысяч человек. И никто не считал жертв красного террора.

Матвей помог Николаю подняться на третий этаж, да фактически занес. В комнате накурено, хоть топор вешай. За столом дежурный. Николай доложил о нападении, гибели сотрудника.

– А это кто с тобой?

– Шофер из флотского экипажа.

– Бери на замену, он же рабочий, пролетарской крови! Правильно, товарищ?!

– Наверное.

– Ты в каких-нибудь партиях состоял?

– В списках не значился, однако – был сочувствующим, так сказать – разделял платформу. Даже товарищу Ленину еще лет шесть-семь назад отвозил документы и беседу имел.

– Так что же ты молчал? Николай, с тобой рядом готовый боец за победу над мировой буржуазией, а ты ворон ловишь! Вот что, по случаю ранения даю неделю отдыха. А ты, товарищ…

– Матвей, Митрофанов я.

– Митрофанов, зайди ко мне завтра часов в десять. Заявление напишешь, все как положено.

– И паек будет?

Матвей решил играть роль человека туповатого, но исполнительного. Такие любой власти нравятся, не задают лишних вопросов.

Матвей отвез домой Николая, помог зайти в квартиру. А потом поехал на машине в Ольгино. Все равно завгар уже давно дома, да и все безразлично ему. Гараж и машины принадлежат флотскому экипажу, а фактически машинами и шоферами пользуются революционеры. И попробуй им возрази.

Матвей своих на даче навестил – проведал, успокоился, денег дал, что от Николая получил. Главное – успокоился, с родителями и женой все в порядке.

Утром уже на Гороховой. За ночь ничего не изменилось, так же накурено, люди снуют.

– Ага, шофер вчерашний! Ты, товарищ, не тушуйся. Хоть какие-нибудь документы имеются?

– Конечно, паспорт вот.

Паспорт стараниями Матвея потерт, помят, выглядит сильно подержанным. Зато год выдачи подозрения не вызывает. Человек за столом вписал его данные в толстый журнал, выписал мандат.

– Держи! Стажером пока походишь. А главным у тебя будет Скворцов. Пойдем, познакомлю.

По коридору прошли в комнату.

– Скворцов, к тебе стажера привел. Он шофер, с машиной.

– Очень кстати! Меня Федором звать.

– Матвей Митрофанов.

– Слышь, Скворцов! Он с Лениным знаком еще с десятого года.

– О!

Через несколько дней Рождество. Кто хотел и смог, потянулись в церкви. Большевики, с подачи Ленина, были воинствующие атеисты. Как по Матвею – веровать или нет, это дело каждого и принуждение в этом вопросе неуместно. Служителей культа, неважно – православных, католиков, мусульман, стали репрессировать буквально с первых месяцев новой власти. Многие церкви и монастыри закрыли, разграбили. Мало того, Соловецкий монастырь превратили в лагерь для заключенных. Многие монахи монастыря, предупрежденные одним из чекистов, ушли по льду озера в Финляндию, тем и спаслись. Через год с небольшим последовало указание Ульянова:

«Попов надлежит арестовывать, как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения опечатывать и превращать в склады».

Матвей стал отращивать волосы на голове, усы. На службе заметили.

– Ты становишься похож на анархиста, они патлы любят.

Матвей отшучивался, сам же смотрел, как работают чекисты. Оторопь брала от потрясающего непрофессионализма. Зачастую, не имея доказательств вины, их просто «выбивали» на допросах. И эти люди показывали пальцем на Охранное отделение. Дескать, сатрапы! Душители свободы и демократии! Сами значительно превзошли жандармов в жестокости и беззаконии. Какие адвокаты? Они исчезли на многие десятилетия, как класс. На показательных процессах были, но как антураж, например, по делу Промпартии.

В один из дней, когда уже начало пригревать солнце, потекли сугробы, к Матвею у ворот гаража подошел человек, представился штабс-капитаном Ермаковым.

– Гражданин, я вас не знаю.

– Бросьте, ротмистр, не фиглярничайте. Мне, когда прапорщик Зотов сказал о встрече, не поверилось. Пару раз проходил мимо, но вы внимания не обратили. А я вас узнал. Попытайтесь вспомнить офицеров при награждении. Вас тогда Владимиром отметили. Ну? Мы недалеко друг от друга стояли.

Уже несколько лет с тех пор прошло, да и выглядели по-другому. Тщательно выбриты, парадные мундиры, сапоги блестят, как зеркало. Ермаков в доказательство стал приводить детали, которые в самом деле были. Матвей осмотрелся по сторонам. Не провокация ли? Ермаков понял.

– Можете меня не опасаться.

– Чем обязан?

– Ну вот, другой разговор. Как вы относитесь к новой власти?

– Никак, пытаюсь приспособиться.

– Смотрю – получается, шоферите.

– При любой власти кушать хочется. Нельзя ли ближе к делу. Мне машину надо подать вовремя. Вы же пришли не за тем, чтобы вспомнить былое?

– Верно. Но разговор наш не для улицы, серьезного подхода требует.

– Тогда где и когда?

– Чувствуется хватка. После восьми вечера у входа в лавру.

– Буду.

Матвей торопился, время поджимало. Из стажера он уже полноправным чекистом стал, при мандате и револьвере и кожаная тужурка и кепка очень кстати оказались. Да большая часть питерских чекистов щеголяли в кожанках. В семнадцатом году Британия поставила России комплекты кожаного обмундирования для пилотов – шлемы, куртки, краги, брюки, сапоги.

Чекисты обнаружили груз на складах, экспроприировали, раздали сотрудникам. Получилось вроде униформы. Еще «Маузеры К 96» в деревянной кобуре-прикладе на ремешке через плечо для цельного образа. Маузеры в ЧК уважали за сильный, точный и дальний бой, но пистолетов на всех не хватало. После заключения Брестского мира большевики договорились о продаже пистолетов с фабрики в Оберндорфе, даже серия была – с укороченным стволом и рукоятью, прозванная на Западе «Боло-Маузер» от «большевистский Маузер».

Матвей же имел добрый надежный «наган». Превосходство «маузера» по многим характеристикам признавал, но пистолет больше для боевых действий на фронте, чем в городских условиях. Тяжел, велик по размерам, для скрытного ношения не пригоден, да и патроны импортные еще поискать надо.

Группа Скворцова, куда входил Матвей, входила в отдел по борьбе с контрреволюцией. Под это понятие любого человека подвести можно. Слова недовольства высказал человек – уже агитация против власти. Коли дворянского звания, хоть и достатка скромного – классовый враг, подлежащий уничтожению. Если лавку имел, значит, мироед, к ногтю его, ату!

Скворцов вообще нашел решение примитивное, но как он считал – удачное. Где-то раздобыл телефонную книгу. В ней не только номера телефонов, но и адреса, с указанием рода деятельности – мещанин, купец второй гильдии, враг. Пролетарии телефонов не имели, поэтому можно было объезжать всех по списку. А дальше – по обстоятельствам. Барабанили в дверь, кулаками и ногами.

– Именем революции – откройте!

Если не нравилась физиономия хозяина, могли доставить в кутузку или забрать ценные вещи. Кто-то честно сдавал изъятое, но безнаказанность, бесконтрольность толкала людей морально неустойчивых к хищениям. Изъятые ценности зачастую принимались без описи, взвешивания, оценки. В сейфах начальников отделов или подотделов ценности хранились баснословные и до казны дошли далеко не все.

Аресты были, пришлось Матвею отвозить несчастных на Гороховую. Освободился поздно, устал, хотелось кушать и спать. Вспомнил о встрече со штабс-капитаном. Не хотелось, но поехал, раз обещал. Довольно далеко, по Невскому проспекту через весь город. Подъехал к лавре, а куда дальше?

Заглушил мотор, выбрался из машины, подошел к воротам. Они заперты, но калитка рядом приоткрыта. Толкнул, прошел, взошел по ступеням, перекрестившись, шапку стянул. Но оглянулся – нет ли посторонних. Не положено чекисту шапку ломать перед образами святых. Религия – опиум для народа, как утверждали большевики. С усилием открыл тяжелую дверь. Откуда-то сбоку человек шагнул, не служитель, поскольку не в подряснике, а в цивильном.

– Гражданин, храм закрыт для посещений, службы закончились, поздно уже.

– Мне назначено.

– Минуточку.

Человек ушел, вернувшись, сделал приглашающий жест.

– Прошу за мной.

Прошли в придел, в небольшую комнатку. Здесь находился штабс-капитан Ермаков и еще один мужчина, незнакомый Матвею.

– Присаживайтесь, господин ротмистр. Или вас следует называть товарищем ныне?

– Как вам будет угодно.

– Насколько нам удалось узнать, ныне вы служите большевикам?

– Вообще-то я после возвращения, довольно трудного, из Франции через Финляндию, из экспедиционного корпуса, вернулся на Родину, но уже в другую страну. Полиция и жандармерия распущены, и их сотрудники не имеют права работы в государственных структурах. Пришлось устроиться шофером в гараж флотского экипажа. Не скрою, по поддельным документам. Так что я уже три месяца как пролетарий.

– Занятная история. Но сейчас вы в Чрезвычайной комиссии служите?

– Воля случая, можно сказать – случайность.

Мужчины переглянулись. Сейчас свет от свечи попал на лицо мужчины под другим ракурсом. Что-то неуловимо знакомое. То, что лично не встречались, это точно.

– Не желаете помочь нашему движению?

– Хочется конкретики. Что за движение, цели, задачи?

– Чувствуется бывший сотрудник Охранного отделения, – улыбнулся незнакомец.

Мужчина не представился, но явно был главным, потому как штабс-капитан буквально смотрел ему в рот.

– Сейчас задача у всех патриотических сил, какую бы позицию они ни занимали – эсеры, монархисты, бундовцы, – одна, это свержение власти большевиков. Сами видите – кровь безвинных граждан льется рекой. Лучшие люди стараются покинуть Россию – пароходами, железной дорогой в Маньчжурию, даже пешком в Финляндию. И лучше большевиков, особенно облеченных властью, уничтожать. Массовый террор! За одного убитого или замученного гражданина – один уничтоженный большевик. Лучше не рядовой, это заблудшие овцы, а функционер. Они сущее зло! Их немного – две, три сотни, пусть тысяча. И уничтожить их физически вполне реально.

Незнакомец говорил убедительно, грамотно, чувствовалось образование, а еще способности организатора. Пока он говорил, Матвей смотрел на лицо. Мучительно пытался вспомнить – кто он? Проходил по картотеке? Там есть фотографии, если человек задерживался полицией или Охранным отделением. Но бесчинствующие после февраля толпы граждан сожгли все архивы, картотеку. Добропорядочным гражданам бумаги не мешали, верховодили уголовники. Они имели свой интерес. В Охранном отделении хранились данные и на уголовников, поскольку они зачастую оказывали услуги политическим, иногда не подозревая о подоплеке. Но главное в картотеке Охранки – архивы на политических. И незнакомец, если хоть раз попадал в поле зрения Охранки, должен там быть. Картотеки нет, проверить негде, надо напрягать память. Сложно, ибо он уже два года в отделении не был. Часа два шел разговор, выяснили позиции друг друга, Матвей обещал подумать и дать ответ. Беспокоиться начал, что за это время прихватит воду в радиаторе, а новый взять негде. Откланявшись, ушел.

Уже к гаражу подъезжал, как вспомнил. Да это же Борис Савинков! Родился в 1879 году в Харькове, закончил гимназию, учился в Санкт-Петербургском университете, из которого был исключен за участие в студенческих беспорядках. Образование продолжил в Германии. В 1903 году вступил в партию эсеров, затем вошел в боевую организацию партии, был правой рукой Азефа. После ряда терактов уехал за границу и вернулся в апреле 1917 года. Из партии эсеров был исключен в октябре 1917 года, после Октябрьского переворота находился в Гатчине, наезжая в Петроград, где пытался организовать сопротивление большевикам. В конце марта 1918 года перебрался в Москву, где создал организацию офицеров, Союз защиты Родины и «Свободы», собрав восемьсот человек. Серьезная сила, поскольку офицеры имели оружие, боевой опыт и были настроены решительно. Уже были продуманы планы восстания, но нашелся предатель, в мае заговор был раскрыт, его участники были арестованы чекистами. Но Савинкову судьба явно благоволила, он смог избежать ареста, уехал в занятую чехами Казань. В 1919 году снова появился в Петрограде, проживал на Петроградской стороне, в угловом доме по Большой Зеленина и Геслеровского переулка. ЧК узнала о его появлении в городе, расклеили листовки во всех людных местах с его фотографией и обещали награды за выдачу. Савенков смог бежать в Варшаву. ОГПУ стало разрабатывать план «Синдикат-2», чтобы выманить Савинкова в Россию. План оказался удачным, Савинков поверил, что в Петрограде создана контрреволюционная организация, и он мог претендовать на роль руководителя. Тщеславие погубило многих. Борис вернулся, 16 августа 1924 года был арестован в Минске, судим, приговорен к расстрелу, который был заменен тюремным сроком. Седьмого мая 1925 года в 23–20 в здании на Лубянке он выбросился из окна пятого этажа.

У Матвея была единственная встреча со знаменитым террористом.

Почти каждый день после Октябрьского переворота приносил серьезные события. Четвертого декабря 1917 года парламент Великого княжества Финляндского продекларировал намерение о независимости и суверенитете народа Финляндии. И предпосылки были. Еще первого сентября 1917 года Временное правительство провозгласило полную и окончательную ликвидацию монархии и создание Республики. Поскольку империя официально пала, 18 декабря 1918 года независимость Финляндии была признана Советом Народных Комиссаров и 22 декабря ратифицирована ВЦИК. В первую же неделю января 1918 года независимость Финляндии признали восемь стран. Для подданных бывшей империи плохо. Кто жил в княжестве из русских, должны были решать – принять финское подданство или вернуться в Россию. А те, кто был испуган происходящими в стране событиями и готовились хоть пешком, прихватив самое ценное, перейти границу, осознали, что опоздали. Конечно, граница еще не была толком оборудована и «дыры» в ней были, особенно по границам морским. Для людей, несогласных с новой властью, но не готовых бороться с ней с оружием в руках, настали тяжелые времена. В городе грабежи, как со стороны власти, так и уголовных банд.

Да еще из Европы приходили слухи о появлении болезни, от которой вымирали целыми городами. Появилась в Испании, потому получила название «испанка», в 1918 году, бушевала в Европе и мире три года, за которые умерли более ста миллионов населения. Россию эпидемия почти не задела.

Границы закрыты, да и были бы открыты, желающих приехать нет. Свирепые расправы и казни новой власти приводили к оттоку населения. Бежали семьями, кто хотел и мог, но средства для жизни хотя бы на первое время имели не все.

Правительства европейских стран эпидемией были напуганы, по экономике тоже удар сильнейший. И коалиция против большевистской России распалась. Эпидемия спасла большевиков.

По весне начался перенос столицы из Петрограда в Москву. Причин было несколько. Во-первых, с образованием независимой Финляндии от границы ее до Петрограда расстояние всего 35 километров, один дневной переход пехотинца. Во-вторых, начавшееся 2 марта немецкое наступление создало угрозу столице, немцы приблизились на дистанцию артиллерийской стрельбы. Начались проблемы с подвозом продовольствия в город. Постоянные проблемы доставляли многочисленные дезертиры с фронта и матросы Балтфлота. Своих командиров они либо изгнали, либо расстреляли. Правили на кораблях избранные комиссары, как правило, из своих, из матросов. На отлучки в город с оружием членов экипажей смотрели сквозь пальцы. Постреляют буржуев, какая в том беда?

Седьмого марта создали Петроградские учреждения, уже не столичные, а городские, например ЧК городское было образовано 7 марта. Чекисты с Дзержинским во главе уезжали в спешке, забирали документы, следственные дела, а об арестантах по делам забыли. 10 марта Урицкий назначен председателем ЧК, а 18 марта было создано областное Петроградское правительство. Комиссаром внутренних дел был назначен Моисей Соломонович Урицкий.

Само правительство во главе с Ульяновым выехало из города тайно. С остановочного поста «Цветочный» 10 марта отбыл пассажирский поезд № 4007, что по Николаевской ветке, в 350 саженях от Забалканского (ныне Московского) проспекта. Организатором спешного отъезда был бывший царский генерал Бонч-Бруевич. Охраняли поезд латышские стрелки. Именно они разоружили на одном из полустанков матросов-анархистов, намеревавшихся «пощипать» пассажиров поезда. Поезд 11 марта прибыл в Москву. После Петрограда двухмиллионная Москва показалась провинциальным городом. Три века она была на вторых ролях.

Испуганные немецким наступлением почти по всему Восточному фронту большевики подписали сепаратный мир в Брест-Литовске. Страны Антанты были возмущены. С немецкой стороны договор еще подписывали Австро-Венгрия, Османская империя, Болгария, все союзники Германии. России пришлось отдавать и земли – Польшу, Украину, Бессарабию, Белоруссию, а также 280 тонн золота в виде контрибуции, пшеницу. Фактически русским золотом Германия через несколько месяцев расплатилась со странами Антанты за поражение.

Конечно, Матвей не знал о подписании Брест-Литовского мира, а вот отъезд руководства ВЧК в Москву его коснулся. Как всегда – реорганизация, перетряхивание штатов, смена сотрудников. Матвей вовсе не порывался перебираться в Москву, да и кто он был? Рядовой сотрудник, из начинающих, даже не член партии, из сочувствующих.

Была такая группа, позже ее назовут кандидаты в члены партии. К штабс-капитану Ермакову в лавру Матвей не ходил. Вполне мог доложить о попытке вербовки Савинковым, о Ермакове. Вполне возможно, что их бы арестовали, а его поощрили. Но на первом же допросе Ермаков мог его сдать, указав настоящую фамилию, место службы. Да и была еще порядочность по отношению к офицерскому корпусу. И твердое убеждение – своих предавать нельзя. Он сейчас чекист, но не пролетарий и методов работы Чрезвычайной комиссии не разделяет. Вместо аналитической работы, вещественных доказательств вины подозреваемых – жесткие наказания лишь за принадлежность человека к какому-то классу. И самое легкое – исправительные работы в тяжелых условиях, либо расстрел. Уж очень легко большевики относились к человеческой жизни.

Ленин, проживший большую часть жизни за границей, к российскому народу относился жестко, не жалел.

В апреле 1918 года Матвей угодил в перестрелку, сам того не ожидая. Один из доносчиков, которые были при любой власти, написал анонимное письмо, бросил в ящик для подобной корреспонденции у дверей ЧК. В письме точный адрес – номер дома по улице Тележной и квартиры. «Доброжелатель» сообщал, что видел, как в окне мелькнуло лицо бывшего полицейского чина. Нигде не работает, на каждом углу хулит новую власть, а по ночам в подозрительную квартиру ходят мужчины. Наверняка готовят заговор против мировой революции. Потому просит уполномоченные власти полицейского проверить.

Начальник отдела письмо Матвею вручил.

– Бери Вахрушева и проверь. Сдается мне – счеты сводит «стукач», ибо никакой конкретики.

Вахрушев был молодым сотрудником, только после стажировки. Ну да проверка не предполагала противодействия. Заехали на машине во двор. Вышли, осмотрелись, искали нужный подъезд. Матвей и сам увидел, как в окне четвертого этажа шевельнулась шторка. Совсем немного, но форточка в окне закрыта и сквозняка быть не должно. Стало быть, приглядывает кто-то, осторожничает. Поднялся по лестнице. Вахрушев сапогами топал, как слон. Матвей ему попенял.

– Ты бы потише шел. Если в квартире настоящий враг, насторожится, успеет скрыться через черный ход.

– Возьмем!

Самонадеян парень, что плохо. И старшего товарища слушать не хочет. Матвей по опыту знал, что такие кончают плохо. Да ладно бы сам, а то и сотрудников подставит, большой кровью кончиться может.

Вот и четвертый этаж, нужная квартира. Вахрушев первым шел и остановился перед дверью, покрутил ручку-бантик дверного звонка. Ох, не следовало ему перед дверью стоять. Выучки не было, да и кому учить? Полицию и жандармов разогнали, а у пролетария специфических знаний и навыков нет. Дверь не открывали. Вахрушев стал стучать кулаком.

– Именем революции, открывайте! Петроградская ЧК!

Три выстрела через дверь, щепки полетели. Все пули достались Вахрушеву в живот. Упал, на куцей куртке белеет вата в пробоинах. Почти мгновенно бледным сделался.

Матвей не медлил, через дверь открыл огонь из револьвера. Пять выстрелов веером. Попал! Ибо кто-то упал. Матвей от двери в сторону, за притолоку. Опыт захвата террористов, боевиков и прочего отребья был. И главное – осторожность. Откинул дверцу барабана, вытряхнул на ладонь стреляные гильзы. На пол бросать, как сделал бы тот же Вахрушев, нельзя. Гильзы зазвенят, и противник поймет, что барабан револьвера пуст и самое время прорываться. С ладони в карман ссыпал, потом во дворе можно выкинуть. Из другого кармана вытащил пачку патронов еще военного производства. Дозарядил барабан. Он специально не выстрелил все семь патронов. Случись неожиданность, у него два патрона в запасе. Жизнь научила, причем учителем она была жестоким, опыт на крови, на смерти.

Ударил сильно ногой по двери. Простреленная во многих местах с обеих сторон, удара она не выдержала, сломалась по пробоинам. Дыра достаточная, чтобы суть руку и отпереть запор. Так и сделал, на ощупь. Потом за притолоку заглянул. В коридоре на полу тело мужчины. Недвижим, рядом револьвер валяется. Осторожно ступая, подошел, ногой револьвер отшвырнул. Бывший полицейский, если это был он, мертв. Но в квартире могут быть еще люди. Тихо ступая, обошел комнаты, потом кухню, ванную. Больше никого.

В квартире телефон на стене, снял трубку, покрутил ручку.

– Барышня, мне бы ЧК. Да, на Гороховой.

Когда ответили, доложил:

– Матвей Митрофанов у аппарата. На адресе нас обстреляли, Вахрушев убит. Стрелявшего я застрелил. Что делать?

– Погоди, не вешай трубку.

Слышен приглушенный разговор, видимо советовались.

– Митрофанов?

– Я.

– Организуй там соседей, тело убитого Вахрушева в отдел доставь. В квартире еще кто-нибудь был?

– Нет.

– Ну и черт с ним!

– То есть труп бросить в квартире?

– Завоняет, соседи сами организуют похороны. Задача ВЧК – бороться с контрой, мы не похоронное бюро. Конец связи.

О как! Царская полиция работала деликатнее, если можно так сказать о спецслужбе. На убийство приезжал полицейский врач, осматривал тело, писал протокол о видимых повреждениях, о предполагаемой причине смерти. Новые власти гуманнее не были. Наоборот, в каждом действии было заметно пренебрежение человеческой жизнью, не говоря о правах человека. При царе даже террорист, схваченный на месте преступления, имел право на защиту в лице адвоката, общественных защитников. В судебном заседании равно заслушивались обе стороны – защиты и обвинения. Прежде чем выносить тело убитого Вахрушева, Матвей подобрал оружие убитых, рассовал его по карманам. Потом перевернул полицейского на спину, присмотрелся к лицу. Вроде знакомое, раньше встречались, но давно. Обыскал карманы, обнаружил паспорт, причем еще выданный до войны. Ба! Котельников! Отделение полиции, где он служил, располагалось на Васильевском острове, по службе Матвею приходилось там бывать. Зачем Котельников остался в городе? Должен был понимать, что его каждая собака знает, особенно из шпаны, и при встрече опознают, донесут. Так и случилось. Бежать надо было куда-нибудь подальше, в Вятскую губернию или за Урал. Устроился бы куда-нибудь на почту, поскольку грамотен, и дожил бы свой век в спокойствии. Неужели в какой-нибудь контрреволюционной организации участвовал? Да сейчас уже не узнать. По-быстрому произвел досмотр квартиры. Компрометирующих документов нет, зато обнаружил припрятанный золотой портсигар, полный золотыми изделиями – цепочками, кольцами. Неужели грабил? Сомнительно. Подумав минуту, Матвей опустил находку в брючный карман. Золото мертвому уже не нужно, а Матвею или семье – запросто.

На досмотр ушло не более десяти минут, все же опыт был богатый. Да и прятали чаще всего в одних и тех же местах. О них и воры-домушники знали, и полицейские.

Постучал в двери к соседям. Не спали они, да и как уснешь, когда на лестничной площадке стрельба? Высунуть нос боялись. И сотрудники ЧК, либо бандиты за излишнее любопытство могли застрелить.

– Открывайте, ЧК!

Открыла женщина, за ней испуганный мужчина средних лет.

– Выходите, надо помочь убитого к автомобилю снести.

Обрадовался мужчина. Не обыск, не в заложники берут, всего лишь помощь нужна! Считай повезло!

Вдвоем отнесли тело Вахрушева, с трудом уложили на пол машины. На заднее сиденье не рискнул Матвей, из пулевых отверстий еще стекала кровь, потом кожу сидений не отмоешь.

– Вот что, гражданин, – сурово сказал Матвей. – Там, в соседней квартире, еще один убитый, из бывших. Не сочтите за труд, похороните. Иначе всю парадную провоняет.

Бывшими в Петрограде, да и в стране в целом, называли тех, кто при царе чиновником был, либо служил в армии, полиции, жандармерии, имел дворянское звание. А ныне стали никем, подвергались всяческого рода давлению, убийствам.

В ВЧК, созданную через три месяца после Октябрьского переворота, набирали в первую очередь тех, кто не мог быть детьми дворян, служителей церкви, царских чиновников. К таким относились евреи и инородцы. Таким образом, к концу 1918 года в центральном аппарате ЧК, уже в Москве, поскольку руководящие органы перебрались туда, из 372 сотрудников половину составляли латыши и евреи. Конкретно – латышей 179 человек, евреев – 35, славян – русских, украинцев и белорусов – 113 человек. Еще были поляки, литовцы, немцы, финны. Это при том, что большую часть населения России составляли славяне. Два заместителя Железного Феликса, как прозвали Дзержинского, были латыши – Яков Петерс и Мартиньш Лацис. Оба в 1938 году были расстреляны в ходе сталинских чисток. Еще один заместитель – Карлис Петерсон, избежал печальной участи. Латыши чаще были оперативными работниками, а евреи следователями, так как обычно имели образование не ниже гимназии. В армии и на государственной службе латышей тоже было много. Им Ленин и его окружение доверяло, поскольку отличались исполнительностью и жестокостью.

Матвей довез тело Вахрушева до Гороховой. Как только подъехал, из подъезда вышли несколько бойцов из караула. Занесли тело в здание. Матвей пошел к начальству на доклад. Больше всего начальство интересовало: наказал ли он обидчика?

– Убил тремя выстрелами! – подтвердил Матвей.

– Правильно! Бывшие или всякая контрреволюционная мразь должны знать, что за каждого нашего погибшего товарища мы расстреляем пять, десять бывших.

Это была правда. С марта 1918 года Петроградской ЧК руководил Моисей Соломонович Урицкий. По его приказу на улицах города хватали бывших офицеров, погоны они сняли, но шинели носили, надеть было нечего, магазины пустые или закрыты. Всех содержали на баржах. На харчи для арестованных не тратились, потому как только трюмы наполнялись, буксир выводил баржу в Финский залив и баржу топили, открыв кингстоны.

За эту несправедливую жестокость 30 августа 1918 года Урицкий был убит бывшим юнкером, членом партии эсеров Леонидом Каннегисером. Урицкого с оркестром и почестями похоронили на Марсовом поле Петрограда, где ранее хоронили выдающихся военачальников.

Матвей за проявленную смелость в ликвидации идейного врага был награжден отрезом сукна и двухфунтовой емкостью с растительным маслом. В условиях нехватки продовольствия подарок щедрый. И отрез, и масло отвез на дачу к родителям и жене. До них доходили слухи о жестокостях новой власти. Отец, оставшись с сыном наедине, расспрашивал об увиденном Матвеем. Слушал внимательно, вздыхал, качал головой.

– Сколько народу попусту переведут, да какого!

Верно. Позже, осенью 1922 года в Петрограде, от набережной Лейтенанта Шмидта в вынужденную эмиграцию отправились два парохода – «Пресен» и «Обербургомистр Хакен». Пароходы отплыли в Германию. На них советская власть выслала тех, к кому прислушивались в Европе, кто был известен. Выслали 272 человека, в том числе философа Бердяева, философа Ильина, зоолога, ректора Московского университета Михаила Новикова. Были еще пароходы из Одессы и Севастополя, поезда из Москвы. Им повезло, позже стали расстреливать.

В те редкие дни, что Матвей приезжал на дачу, отдыхал душой. Не надо было изображать из себя туповатого пролетария, ярого сторонника коммунистических идей, дышал чистым воздухом, наслаждался общением с женой и родителями. С отцом периодически спорили, иногда о причинах многих исторических явлений. Отец утверждал, что причиной многих дворцовых переворотов был царь-реформатор Петр Великий. Побывал в Европе, нахватался идей, иной раз чуждых российскому менталитету. Например, в России много веков действовал принцип примогенитуры. Проще говоря, власть передавалась от отца к сыну. После убийства Петром сына Алексея царь отказался от примогенитуры. И весь восемнадцатый век был эпохой дворцовых переворотов. Менялся царь, менялись придворные и зачастую законы империи. В конце восемнадцатого века император Павел I возвращает принципы примогенитуры. Политическая система становится стабильной и устойчивой. Наследник с младых ногтей знает свое предназначение, обучается наукам и продолжает линию отца. Николай II в марте 1917 года отрекся от власти, и страна вверглась в хаос. Большевики власть захватили, но не озаботились принятием законов передачи власти. Назначал генеральных секретарей пленум партии после съезда. А здесь уже действовали группировки.

Споры зачастую выигрывал отец, дававший точные оценки ситуации, приводивший убедительные аргументы. Матвей поражался. Он действует в городе, знает о событиях изнутри. Но отец выводы делает более точные и в предсказаниях прозорлив.

На службе Матвей старался не выделяться, быть как все. Полученные задания выполнял аккуратно. Если не возникала угроза жизни, оружия не применял. Коли были вечерние попойки, участвовал. Выпивал первый лафитник, а остальные лишь пригубливал для вида. Если пить наравне со всеми, до скотского состояния, никакого здоровья не хватит. Большинство чекистов из рабочих, культуры нет, из развлечений знали выпивку да пляски под гармошку. У Матвея было ощущение, что начальники отделов специально устраивали пьянки. Самогон конфискованный, как и закуска – соленые огурцы, сало, да хлеб пайковый. Сами начальники больше делали вид, что пили. Матвей не раз ловил их внимательные взгляды. Алкоголь развязывал языки, люди себя не контролировали, а начальники слушали. Да еще и стукачи были среди своих, в компании.

У Матвея разочарование в сослуживцах. Среди полицейских и жандармов периодически тоже случались посиделки, откровенные разговоры, но стукачи не водились. Если и появлялся кто, быстро вычисляли, находили недостатки в службе и переводили в отдаленные местности. Другим была наука.

Матвей и внешне изменился. Отрастил бородку клинышком «а-ля Дзержинский», волосы на голове подлиннее. Иной раз видел знакомых в городе, но те не узнавали. Конечно, голубой униформы, выделяющей из толпы, не было, и в цивильной одежде он сливался с общей массой.

Полувоенные френчи появились в ЧК значительно позже, в основном у следователей и охраны, конвойных. Оперативные работники ходили в штатском, им выделяться не следовало. Сами условия службы, специфика ее, требовали таких же приемов и методов, как и у полиции, жандармерии. Только навыков и опыта не было, работали грубо, применяли избиения. Признания «выбивались». Наверное, тогда и родилось знаменитое «признание обвиняемого – царица доказательств». Только признание можно «выбить», но на это «самые гуманные суды» закрывали глаза.

Все изменилось летом 1918 года, когда разные партии стали проводить террористические акты. Двадцатого июня был убит в Петрограде комиссар по делам печати Володарский (Моисей Маркович Гольдштейн, член Бунда с 1905 года). На служебном автомобиле он направлялся на митинг рабочих Обуховского завода. Закончился бензин, и Володарский пошел пешком, благо – оставалось недалеко. За часовней в Прямом переулке его ждали. Никита Сергеев, эсер-боевик. Выстрелом из пистолета он убил комиссара. Похороны были торжественными, на Марсовом поле.

К Зиновьеву в Смольный на следующий день заявилась рабочая делегация с требованием немедленных репрессий. И уже на следующий день начались расстрелы.

Ситуация ухудшилась после покушения на Ленина 30 августа 1918 года в Москве, на заводе Михельсона. После митинга Ленин вышел к автомобилю во дворе. Поджидавшая его эсерка Фанни Каплан стреляла из «браунинга». Стоявшая неподалеку, но обладавшая плохим зрением, смогла попасть только два раза. Шофер Ленина, Гиль, выбил оружие из ее рук, подбежавшие рабочие повалили, стали бить. Ленина увезли в больницу, а Каплан в Кремль, где ее допрашивали, и 3 сентября, без суда, она была расстреляна, а тело сожгли.

Большевики на теракты ответили. Уже 2 сентября 1918 года Яков Свердлов объявил красный террор. Чекисты были главной силой. Хватали всех, кто не принадлежал к пролетариям или крестьянам. Арестовывали на улицах, в квартирах, в организациях, куда люди пришли по делам – на почте, в магазинах. Непосредственно расстреливали красноармейцы из расстрельных команд, в Москве, Петрограде и Киеве зачастую это были латыши. Это были акции устрашения, в первую очередь собственного народа, хотя бороться надо было с эсерами. Их представители осуществляли теракты в отношении руководства страны и партии. Хотя при большевиках это было одно и то же. Например, Урицкий был одновременно комиссаром внутренних дел Петроградского областного правительства и председателем Петроградской ВЧК. И многие большевики занимали две-три руководящие должности, так же как Дзержинский.

Те, кто оставался в городе – купцы, промышленники, бывшие чиновники, которые после Октябрьского переворота выжидали, что все успокоится, были разочарованы и напуганы. Большевики совершали непредсказуемые поступки, убивая невиновных. На любое действие, как в физике, так и в социуме, всегда будет противодействие. Люди, не вступавшие ранее в конфликт с властями, взялись за оружие. В ответ большевики приказали населению под страхом смертной казни сдать имеющееся на руках огнестрельное оружие. До мировой войны многие его официально приобретали в магазинах.

Уголовники его тоже имели, украденное у граждан, со складов. Возвратившиеся с фронта солдаты привезли с собой и трехлинейки, и трофейные пистолеты. Кое-что сдали, в основном люди законопослушные. Многие оружие припрятали, в ожидании худших времен. Советская власть сделала выводы и впредь гражданам приобретать винтовки, пистолеты и револьверы не разрешала. Для власти вооруженный гражданин опасен. А в будущем, с началом Второй мировой войны, власти в приказном порядке обязали сдать радиоприемники. Нечего слушать вражеские голоса!

Матвей всячески старался уклониться от участия в красном терроре. Не всегда получалось, а несколько раз срывался. Понимал, что рискует, а выдержки не хватило. Однажды осенним вечером ехал к родителям на дачу. Еще не успел за город выехать, как тусклый свет фар выхватил неприглядную картину. На тротуаре недвижно лежал мужчина, женщина стояла, застыв в испуге. Вокруг нее трое мужчин. Один в кожаной куртке и с револьвером в желтой кобуре и двое солдат с трехлинейками за плечами. Патруль. Вероятно, милиционер или чекист с приданными для усиления солдатами. Похоже, не документы у женщины требовали, а пальто снимали. Его и продать можно, и своей зазнобе подарить. А забрав пальто, наверняка убьют, как и мужчину. Если снимать с убитой, пальто будет в крови. Вероятно, семейная пара. Припозднилась из гостей или с поезда. У Матвея под сиденьем два револьвера, изъятые из квартиры, где скрывался полицейский. Остановил автомобиль, вытащил револьверы. Он их после изъятия почистил, смазал, зарядил полные барабаны. Как раз на такой случай. Конечно, баллистической экспертизы никто не проводил, да и отпечатки пальцев несколько лет не делали. Старых специалистов выгнали. Новые ничего не умели. Хороший толчок даст Джунковский, жандармский генерал, которого Дзержинский привлечет для правильной постановки розыскного дела.

Все происходило быстро. Матвей в одну секунду оценил ситуацию, остановил машину. На автомобилях разъезжали партийцы, сотрудники ЧК. Поэтому патруль не встревожился, повернули головы. Еще секунда и в руках у Матвея оба револьвера. Дистанция метров семь-восемь. Промахнется только слепой. Стрелять стал с обеих рук. Выстрелов пять-шесть сделал. Между домами гулко отозвалось эхо. Никто не выглянул в окно, боялись.

Чекист и солдаты упали. Сомнительно, что женщина, попав в серьезный переплет, сможет запомнить номер машины. Слишком потрясена, шокирована. Поняла или нет, что неожиданный стрелок спас ее от неминуемой смерти?

– Беги скорее домой, если хочешь жить! – велел Матвей.

А она стояла, замерев, парализованная страхом.

– Уходи, на выстрелы патруль прибежит, плохо будет.

– Мужа убили, – тихо сказала женщина.

– Ему уже не поможешь. Дети есть? Подумай о них.

Женщина сделала шаг, другой, оглянулась, потом побежала. Матвей выбрался из машины. Мотор не глушил и дверцу не прикрыл. Обыскал чекиста, искал документы, а в первую очередь обнаружил в кармане увесистый сверток, фунта на два. Развернул тряпицу. Как и ожидал – золотые изделия – цепочка с крестиком, два перстня, кольцо, табакерка. Явно изымали у прохожих. То ли грабители, одетые под милицию, то ли чекисты, решившие быстро разбогатеть. А все едино – мерзавцы. Матвей опустил сверток в карман куртки. Ограбленным людям уже не вернуть, а оставлять не хотел, все равно достанется милиции или чекистам. Не брезговали они золотом, часами и прочим, имеющим серьезную стоимость. Причем особенно не стыдились, считали – заслуженное перераспределение неправедно нажитого. Анархисты даже лозунг выдвинули – «грабь награбленное».

Забрал из кобуры убитого револьвер, откинул дверцу барабана, присвистнул. Пять патронов стреляны, осталось два. Вот откуда золотишко, на крови. Нырнул в машину, поехал. «Левый» револьвер был уже третьим. Случись необходимость стрелять, как сегодня, можно использовать чужое оружие и выбросить в реку. Как говорится – концы в воду.

Служить чекистам верой и правдой не собирался, делать вид старательного, но тупого пролетария. С одной стороны, служба в ЧК дает защиту от репрессий для него лично и семьи. С другой – паек, жалованье, талоны на керосин и прочие блага. Большевики себя не обделяли, а ЧК была боевым отрядом партии, по выражению идеолога РСДРП Ульянова.

Матвей искренне полагал, что новая власть ненадолго. Уж очень кровожадная. Причем только эсеры реально пытались бороться, но методы были негодные – индивидуальный террор. Ну, убили они десяток партийных функционеров, что изменилось? Красные не испугались, наоборот, устроили массовый террор, убивали неповинных людей сотнями и тысячами.

Поэтому надо продержаться какое-то время, пока недовольные новой властью организуются, возьмутся за оружие. Тогда и револьверы пригодятся. В первую очередь Матвей надеялся на офицеров – армейских, гвардейских, жандармерии. Да, пытались его склонить к подпольной деятельности, тот же Савинков. Но он тоже партийный функционер, только партия не большевистского толка. А партийным деятелям Матвей не доверял. Он сталкивался с ними регулярно до Октябрьского переворота и цену знал. Они поднимали народ на митинг, шествие или другие акции, сами в критический момент исчезали. Обманутому народу доставалось по полной – от казачьих нагаек либо пулеметов армейских полков.

А сейчас терпение, мимикрия под своего. По возможности вредить новой власти, но так, чтобы заподозрить было невозможно. Оперативное дело, следствие, дознание Матвей знал почти в совершенстве, и эти знания давали изрядную фору. Единственно, что беспокоило, безопасность жены и родителей. Отцу отдал один из револьверов с запасом патронов.

– Если придет ЧК, стреляй на поражение первым. Это если их немного, трое-четверо. И телефонируй мне, в отдел. Скажешь – заболел, нужно лекарство срочно.

– Сын, безбожники пришли надолго. Лучше, если ты приспособишься. Понимаю, офицеру в душе противно, мерзостно выполнять приказы вопиюще беззаконные. Руки стране выкрутят, лучшие люди эмигрируют либо погибнут в застенках.

– Надолго – это на год, пять?

– О! Твоей жизни не хватит, не доживешь. Но рухнет их власть. Жаль, мне насладиться крушением не придется.

– Отец, а как же офицерство? Соберутся, возьмутся за оружие.

– Пустое. Генералы за власть передерутся, каждый захочет верховодить. А у семи нянек дитя без глазу. Угробят Белое движение.

– А как же Запад?

– Матвей, они спят и видят, когда Россия сгинет, развалится на куски, когда белые, красные, зеленые или другие друг друга перебьют, и тогда они смогут без особых хлопот, жертв и денег под себя Русь прибрать.

– Как-то апокалиптично.

– По-иному не вижу.

– Давай бросим здесь квартиру и дачу, уедем подальше – на Урал, в Сибирь.

– Красная чума и туда доберется, нет смысла. Тебе бы лучше в руководство пробираться, чтобы тебя подмять не получилось ни у кого.

Долго говорили, почти до утра.

После убийства Моисея Соломоновича Урицкого ПетроЧК возглавил Г. И. Бокий. В 1918 году Петроград, как и страну, захватил вал уголовной преступности. Милиция слаба, опытных сотрудников нет, как и в ЧК. Совет народных комиссаров издал 21 февраля 1918 года декрет «Социалистическое отечество в опасности», по которому контрреволюционеры, германские шпионы, громилы расстреливались на месте без суда. С пятого сентября 1918 года санкционировали расстрелы на месте всех лиц, причастных к заговорам, мятежам, терактам. С 20 июня 1919 года дозволен расстрел на месте лиц, участвовавших в поджогах, взрывах, повреждениях железнодорожных путей.

Преступники в Петрограде зачастую представлялись сотрудниками ЧК или милиции. Антураж полный – кожаные куртки и кепки, на поясе – кобура с оружием, на лацкане куртки красный бант. Кто осмелится попросить предъявить документы? Особую дерзость проявлял авантюрист, называвший себя князем Эболи. Впрочем, князем он не был, имел еще кучу фамилий и прозвищ.

Ограбления совершал дерзкие, наглые, всегда в составе группы. В помощниках у него была любовница. Налеты на магазины, рестораны и прочие заведения совершали быстро, за несколько минут. Брали и кассу заведения и отбирали у присутствующих деньги и ценности – кольца, цепочки, серьги, шубки меховые. Зачастую пользовались автомобилем. Подъехали, ограбили и быстро исчезли. Банда грабила часто и пока была неуловима. ВЧК обещала за его поимку или помощь пять тысяч рублей, сумму изрядную. Особенно нашумевшим был налет на ресторан «Медведь». Бандитская группа подъехала на машине, вошла спокойно. Хозяину ресторана предъявили фальшивый ордер на обыск. Прошли по посетителям. Изымали деньги, ценности. Кто пытался возмущаться, спрашивали – не хочет ли он в ЧК на Гороховую или заложником. А чаще били рукоятью револьвера в зубы. Заимев сорок тысяч рублей, бандиты выбежали на проспект, кинулись к машине. В это время мимо ресторана проезжал на автомобиле Матвей с несколькими чекистами, ехали на другое задание. Сразу обратили внимание на выбегавших. Во-первых, на утренней летучке указаний на какие-либо действия с рестораном не было. Во-вторых, если нет острой необходимости, чекисты не бегали, блюли достоинство. Да и были сведения, правда, отрывочные, что бандиты пользуются автомобилем. Матвей сразу понял – бандиты! И своим:

– Оружие к бою! Бандиты! Брать живыми, кто попытается оружие обнажить, стрелять на поражение!

Сам круто повернул, перегородив бандитской машине путь. Чекисты выбежали уже с оружием, наставили стволы на бандитов. Погибать никто не захотел, оружие бросили, подняли руки.

– Валентин, обыщи!

Обыскали всех, добычу сложили в картуз. Женщину обыскали тоже. Она попыталась устроить скандал, взвизгнула, но Матвей ударил ее рукоятью револьвера по почке. Удар болезненный. Острая боль перехватывает дыхание, потом отпускает, но ноет еще долго, не давая глубоко вдохнуть, заснуть. Истерика сразу прекратилась.

Бандитов связали их же брючными ремнями, затолкали в свою машину, уложили на пол. Одного чекиста оставили охранять машину бандитов. Матвей ему приказал:

– Отвезем и вернемся, а ты времени не теряй, обыщи машину.

Отвезли, сдали в дом предварительного заключения. При ЧК так назывался следственный изолятор, написали рапорты о задержании. Тогда еще не знали точно, кого задержали. И снова к ресторану.

– Что нашел?

– Два револьвера под сиденьем и деньги.

– Сколько?

Чекист пожал плечами. Матвей не поверил. Наверняка уполовинил. Да и черт с ним, пусть пользуется моментом. Все равно вернуть невозможно, ибо неизвестно, сколько и у кого забрали.

Машину водить никто не умел. Зацепили на буксир, чекист сел за руль. Медленно отбуксировали автомобиль на Гороховую. Если машина ничейная, ЧК оставит ее у себя для нужд ведомства. Машин остро не хватало. Те, что имелись, требовали ремонта, а запасные части проклятые империалисты поставлять не хотели. И даже если машину оставят в ЧК, еще большой вопрос, где взять шофера? Это не извозчик, надо материальную часть знать, иметь навыки вождения.

Пока Матвей с двумя чекистами ездил на задание, арестованных допросили. Оказалось – неуловимый князь Эболи. Матвею и чекистам, задержавшим князя, вынесли революционную благодарность. Мелочь, но новый начальник ПетроЧК Бокий Матвея приметил. Через несколько дней бандитов расстреляли.

Чекисты не придерживались царских законов, а новых Советская власть еще не придумала. Хотя чего проще, взять царские за основу, немного изменив, приспособив под новые требования. Руководствовались классовым чутьем и революционным сознанием. А у каждого оно могло быть свое, в меру образования, моральных устоев. Для Матвея дико, но чекисты, юридического образования не имевшие, воспринимали как норму.

Глава 6

ПРЕДАТЕЛИ

Матвей многое мог понять, но не предательство. После Октябрьского переворота бывшие союзники по Антанте начали помогать контрреволюционному подполью деньгами, указаниями. Сами решились высадиться на российских северах. И Германия не дремала, засылала разведчиков. Даже бывшие вассалы – Польша, начали боевые действия, пытаясь отхватить от ослабевшей империи кусок пожирнее – украинские черноземы, белорусские леса.

Самую большую активность в засылке разведчиков проявляла Англия, наш давний недруг еще со времен Ивана Грозного.

Матвей правительства Германии и Британии понимал. В стране переворот, большевики пытаются построить первое в мире социалистическое государство, причем на каждом углу кричат о неизбежности мировой революции. Поневоле правительства обеспокоились. Не перекинется ли эта чума на их страны? Забегая вперед – Англии не коснулось, а в Германии была создана Веймарская республика.

Но разведчики сами мало куда имели доступ, чаще подкупали российских подданных. Вот этого Матвей понять, простить – не мог. От врага понятно чего можно ждать – нападения, удара в спину. А от соотечественника? Пнут больно и в самый напряженный момент. Недовольных новой властью было много. Значительная часть бывших офицеров и чиновников подались на юг, организовать Белое движение, чтобы с оружием в руках скинуть большевистский режим. Еще часть недовольных стала пробираться поездом в Архангельск.

Близ станции Плесецкая Архангельской железной дороги красноармейцы заметили странно одетого гражданина. Лето, а он в пальто, причем заметно выделяется одна пуговица – крупная, желтого цвета. Задержали, сдали в ЧК. Оказалось пуговица – опознавательный знак, к нему должны были подойти представители подполья, назвать пароль – «Двина» и отзыв – «Дон». И его переправили бы к англичанам. На допросе выяснилось, что в Петрограде существует контрреволюционная организация бывшего военного врача, воевавшего на крейсере еще в Цусимском сражении – Ковалевского. Он вербовал людей, давал деньги и отсылал в Архангельск. Чекисты ухватились за сведения, начали арестовывать подпольщиков. Так, одного за другим, по цепочке, арестовали тридцать человек, все бывшие офицеры, большей частью морские. Все были расстреляны.

Еще со времен мировой войны в Архангельске и Мурманске остались огромные склады с боеприпасами и вооружением. Под предлогом их охраны в апреле 1918 года в эти города прибыли королевские морские пехотинцы. Позже к ним присоединились французские и американские солдаты, и к декабрю их количество достигло сорока тысяч. Эти два города стали центром притяжения антибольшевистских сил. Британский военно-морской атташе Фрэнсис Кроми выделил триста тысяч фунтов стерлингов на организацию заговора, целью которого было свержение большевистского строя и уничтожение российского флота. После суровой зимы 1918/19 года американцы решили вывести войска. Успели эвакуировать в январе, а в феврале Красная армия начала наступление. Британцы бежали, и очаг напряженности исчез.

В конце июля, сначала в ЧК Матвей узнал об убийстве царя, его семьи, прислуги. Царя с семьей содержали в Екатеринбурге в доме Ипатьева 78 дней и в ночь на 17 июля расстреляли. Причем убили и лейб-медика Е. С. Боткина, лейб-повара И. М. Харитонова, камердинера А. Е. Труппа, комнатную девушку А. С. Демидову. Трупы захоронили под гатью на старой Коптевской дороге. Большевики разослали по губчека и партийным комитетам сообщение, что казнь совершена из-за наступления Чехословацкого корпуса. Чехов захватили в плен еще в войну, отправили в Сибирь. Белые их вооружили, склонили идти на Москву. Чехи в самом деле взяли Екатеринбург через восемь дней после убийства царской семьи. Для монархистов, Белого движения царь был как символ. К тому же Ленин мстил уже свергнутому режиму за казнь брата.

Матвей был в шоке. На совещании, где зачитали сообщение, чекисты встретили его радостными криками.

– Давно пора было!

– Смерть кровопийце!

Матвей недоумевал. Полтора года, как царь не у власти, попыток участвовать в политической жизни, восстановлении монархии – не делал. Жил, как простой гражданин, но только под караулом, под контролем. За что убивать? А дети при чем, которых добивали штыками? А прислуга, вся вина которых была в том, что не оставили императора, хотя не получали жалованья и столовались скудно. Монахини близлежащего монастыря приносили молоко, яйца, масло с подворья страдальцам. Но продукты забирала многочисленная охрана, царская семья недоедала, а дети Николая II спали на полу.

Когда рассказал на ближайших выходных об убийстве царской семьи отцу, тот не сильно удивлен был.

– Ничего иного, сын, я от большевистской власти не ожидал. Увы!

Долго обсуждали чрезвычайное событие. Пал последний царь из рода Романовых. Кое-кто из родственников уцелел, потому что находился за границей и для большевиков был недосягаем. Другие, в том числе великие князья, тоже были убиты в местах заточения – все Константиновичи.

У Матвея теплилась надежда, пока был жив царь и его дети, что большевистская власть рухнет, народ устанет от нужды, беспредела и возвращение царя воспримет с радостью. Не случилось. Многие в стране смерть царя и наследников восприняли как великую трагедию. Каждый видел, что большевики принесли насилие, смерть и кровь, гражданскую войну, безработицу и нужду. С убийством царя, его семьи, великих князей, большевики перешли некую черту, заявив о своей жестокости, отсутствии моральных устоев, кровожадности.

Матвей и сам бы подался на юг, в белую гвардию, как многие офицеры. Держала семья. И квартиру в Петрограде он отстоял. Он уже туда переехал. Всех жильцов, которые его знали, либо расстреляли, либо они бежали на юг или ухитрились пробраться в Финляндию. Квартиры расстрелянных чекисты зачастую занимали сами. Еще бы! Центр города, вся мебель и обстановка на месте.

Как-то вечером громкий стук в дверь. Открыл. Бесцеремонно Матвея оттолкнув, вошли трое, из которых один в военном френче и без погон. Обошли квартиру, довольно бесцеремонно заглядывая в ванную, туалет. Матвей, сначала не желавший обострения отношений, вспылил:

– Вы кто такие, что себе позволяете?

– Домовой комитет. Квартира у вас большая, подселять будем.

Матвей решил действовать жестко. Вытащил свои документы, сунул под нос мужчине во френче.

– Сейчас телефонирую в отдел, запру в подвале и там буду уплотнять. Или здесь шлепну, как контрреволюционный элемент.

Побледнели все трое. О методах работы ПетроЧК наслышаны. Матвей всегда ходил в гражданском, внимания не привлекал. Обозлился Матвей. Представители домкома уже бы и отступить готовы. Один из мужчин медленно попятился к двери.

– Стоять! Я не давал разрешения.

Давить, так до конца. Сняв трубку телефона, позвонил в дежурную часть, доложил, что к нему на квартиру без ордера на обыск ворвались трое и без документов.

– Вышлите наряд, или мне самому их шлепнуть во дворе? Полагаю – шпана, грабители.

– Сейчас подъедем, есть свободные люди.

Люди из домкома струхнули, проклинали день и час, когда решили посетить эту квартиру. Председатель сделал попытку решить мирным путем.

– Давайте мы уйдем и все дружно забудем о досадном недоразумении?

– Сейчас по моему звонку группа подъедет. Что я им скажу? Что пошутил? Нет уж. Проверят, возможно, кого-то отпустят, если повезет.

Матвей специально нагнетал обстановку. Пугать, так по полной. Что занятно, группа подъехала быстро. Видимо, была свободная машина. Вошли, один сразу принялся обыскивать троицу. У троицы уже весь запал пропал, мелко тряслись пальцы.

– Оружия нет, – доложил он.

– Граждане, документы имеются? По какому праву вы ворвались в квартиру нашего сотрудника?

– Контра они, надо вывести во двор и шлепнуть. Вон у этого морда сытая, не из бывших ли?

Один из чекистов показал на домкома в военном френче. Преддомкома уже бледен и вот-вот сознание от страха потеряет.

– Так, идем с нами! – приказали чекисты. – Шаг в сторону расцениваем как попытку побега.

Похоже, парни ситуацию поняли и теперь подыгрывали Матвею. Представителей домкома вывели. Матвей запер дверь, посмеялся. Все же есть свои плюсы в службе грозному ведомству.

Через несколько дней, возвращаясь домой, Матвей увидел во дворе председателя. Тот подошел, долго извинялся, что причинил неудобства столь значимому человеку.

– Скажи спасибо, что разобрались. А то и шлепнуть могли на Заячьем острове.

На Заячьем острове располагалась Петропавловская крепость, а главное – тюрьма для политических. За стенами крепости иной раз расстреливали заложников. И сколько человек зарыто между стенами крепости и урезом воды, не известно никому.

Матвей воспользовался преимуществами положения в личных целях в первый раз, но понял – служба в ЧК имеет ценность, которая не прописана нигде. Председатель домкома больше никогда не беспокоил. Даже завидев на тротуаре, старался перейти на другую сторону улицы. Кто был выше ЧК, так это партийные организации и их начальники.

К осени голод в Петрограде стал не таким острым. У селян в окрестных волостях созрел урожай картошки и прочих овощей, они повезли его в город. Если селяне могли питаться со своих огородов, то вещи надо было покупать. Для этого сначала продать излишки с огородов.

Матвей решил, что пока в доме будет картошка, голод ему и его семье не грозит. Купил оптом несколько мешков, в субботу на служебном автомобиле отвез на дачу. Оказалось – отец уже прикупил морковь и свеклу, капусту и лук, уложил в подвале. Собирался картошку купить, но таскать в его возрасте тяжело. Картошку ведь не килограммами берут на зиму, мешками. Сына ждал, а он уже со вторым хлебом приехал. Сала соленого еще бы, да растительного масла фунтов двадцать. Отец сказал, что представители поселкового комитета по дачам ходят, выискивают «бывших» и скрытых врагов революции – спекулянтов, мешочников. По их наводкам губчека приезжает, людей забирают, и никто назад не вернулся. Матвей знал, куда они исчезают. Либо под скорый и бессудный расстрел, либо в так называемые трудовые исправительные лагеря.

В приватном разговоре отец напрямую сказал:

– Сын, если придут чекисты, я буду стрелять. А там – как повезет.

– Убьешь одних, вечером или утром следующего дня приедут другие.

– Предполагаю. Только судя по разговорам, они и женщин не щадят.

– Так и есть.

Тревожно на душе у Матвея. Нет спокойствия в государстве, твердых законов и порядков. Как в «Интернационале». Старый мир разрушили, отряхнули его прах с ног. А новый пытаются строить на крови безвинных жертв. Было уже в мире подобное, кончилось плохо. На штыках к власти прийти можно, усидеть нельзя.

И все же на даче, в кругу родителей и жены Матвей отмякал душой. Можно говорить о чем угодно, вспоминать развалившуюся империю и не думать, что твой собеседник завтра «настучит».

После Октябрьского переворота в ранг добродетели возвели качества, прежде осуждаемые моралью. Можно спровоцировать, обмануть, донести, при этом испытывать удовлетворение, а зачастую получать поощрение от власти. Было предчувствие надвигающейся беды. Хотя, что может быть хуже уже свершившегося – Октябрьского переворота, прихода к власти на немецкие деньги большевиков, убийства царя и семьи, разрушения моральных устоев. Чем плохи были десять Христовых заповедей – не укради, не убей, не возжелай жены ближнего?

Еще и гражданская война толком не закончилась, большевистское государство едва образовалось, а уже лагеря организовали.

Соловецкий монастырь удобно расположен, на острове. В течение многих лет он использовался для изоляции еретиков, сектантов, политически неблагонадежных, как Аверкий Палицын. Соловецкая монастырская тюрьма была закрыта царским повелением в 1903 году.

А в 1919 году ВЧК учредила ряд принудительных трудовых лагерей в Архангельской области – в Холмогорах, Пертоминске, под самым Архангельском. Позже, с 1921 года эти лагеря стали называться СЛОН (северные лагеря особого назначения). В 1923 году ГПУ построило новый лагерь на Соловках, изгнав оттуда монахов. Лагерь огромный, например, в 1930 году там находилось 71 800 человек. Расформирован он был в 1933 году.

Беспокойства за семью добавляло обстоятельство – развязанный большевиками красный террор. Чекистов не волновало, виновен человек или нет. Главное – не пролетарий или крестьянин. Остальные – классовые враги. Партия поставила задачу – запугать обывателей, чтобы сами выдавали тех, кто планировал теракты или входил в контрреволюционные объединения. Хотя по законам всех стран надо было искать террористов и их руководителей. А запугать народ казнями этих террористов. Не должен невинный отвечать за преступника. Получалось наоборот. Террористы оставались на свободе, планировали новые акты и другие жертвы. Мало того, получали в среде мещан сочувствие, поддержку и помощь. А бороться с собственным народом бессмысленно и бесполезно.

Тем более большевики, делавшие ставку после Октябрьского переворота на пролетариат и крестьянство, от союза с селянами стали отходить. Гегемоном выдвигали рабочих. Они политически более подкованы и не прячут хлеб, как деревенские. Но крестьяне выжидали. Обещали им много, но реально они ничего не получили.

Из-за выжидательной тактики селян продукты в городе почти исчезли. И не только в Петербурге, но и во многих городах. С целью уберечь зерно и картошку для продовольственных нужд в конце 1919 года Совнарком принял декрет о запрете изготовления и продажи спирта, самогона и других крепких алкогольных напитков на территории страны. За его нарушение преступнику полагалось пять лет тюрьмы с конфискацией имущества. Сгоряча чекисты, милиция, продотряды могли «контру-самогонщика», переводившего пшеницу, поставить к стенке. Пролетарский поэт Демьян Бедный так писал в газетах:

Вино выливать велено,

а пьяных, сколько их будет увидено,

столько и будет расстреляно.

Все же селяне по ночам самогон гнали. В 1924 году председателем Совнаркома стал товарищ Рыков, разрешил выпускать водку. Была она крепостью 30 градусов, плохо очищена и в четыре раза дороже той, что продавали при царе. Народ прозвал ее «рыковкой».

От голода, бесчинств уголовников, жестокой политики большевиков в отношении своего народа жители Петрограда побежали за границу, в основном в соседнюю Финляндию. А еще к родне в села. Многие были убиты. За три года Советской власти население Петрограда сократилось с 2,5 миллиона до 850 тысяч человек. После переезда правительства в Москву там серьезно взялись за уголовников. Кого посадили, кого расстреляли, другие перебрались в Петроград. Банды бесчинствовали, убивали, грабили. У убитых зачастую забирали документы, выдавали себя за жертвы. Дактилоскопии, как и фотографирования задержанных преступников, не было. Большевики считали уголовников близкими по духу, оступившимися пролетариями, жертвами царского режима, которых можно перевоспитать.

У Матвея даже сомнений не было, что это невозможно. Если человек никогда не трудился, не знает цену трудовой копейке, жил разбоем, грабежом, если у него руки по локоть в крови, по-другому он жить не сможет, да и не захочет. К таким одна мера – пуля в лоб. Все иное воспринималось бандитами и убийцами как слабость власти. Появились в Петрограде крупные банды, в 30–70 человек, наводившие ужас на население. Милицию еще в конце 1918 года присоединили к НКВД, но функции остались прежние – борьба с уголовными преступниками. ЧК занималась политическими преступлениями. Но, по мере возможности, чекисты помогали. С Матвеем именно так случилось. В городе еще в конце 1918 года появилась банда попрыгунчиков. От других бандитов отличались. На лицах белые маски, сами одеты в белые саваны. Действовали в районе Смоленского и Охтинского кладбищ, Александро-Невской лавры. На ногах, как позже выяснилось, были пружины, изготовленные мастером на все руки, пьяницей Демидовым. Когда на прохожего выпрыгивал такой оживший покойник, да с дикими воплями, ужас овладевал даже мужчинами, волосы вставали дыбом. Саваны шила любовница главаря банды – Мария Полевая по кличке Манька Соленая. Бандиты отбирали деньги и ценности, снимали добротную одежду. Сопротивляющихся убивали. Ограблений за год набралось больше сотни. Причем прохожими не ограничивались, наведывались к удачным рестораторам, в квартиры, где играли в карты на деньги, в ломбарды.

Противостояла многочисленным бандам петроградская милиция во главе с Владимиром Александровичем Кишкиным по прозвищу Циклоп. В юности он потерял на работе один глаз. Сотрудники все без опыта работы, молодые, а им противодействуют матерые уголовники, зачастую имевшие не одну «ходку» еще при царском режиме.

Матвей ехал на машине по Невскому проспекту в сторону Адмиралтейства. Темно, ацетиленовые фары светят тускло, десять-пятнадцать метров перед собой только и видно. Благо скорость невелика. Да еще и питерская слякоть, когда с неба сыпет мелкий дождь. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит. На Невском темно, ни один фонарь не горит, в домах окна не светятся. А Матвей помнил проспект ярко освещенным, по брусчатке пролетки едут с офицерами, купцами при дамах. По тротуару публика гуляет, от рабочих и мелких лавочников до промышленников. За порядком городовые наблюдают. Если хоть один фонарь на участке не горит, фонарщику на первый раз внушение, а если и дальше ленится, то штраф. На улицах мусора нет, дворники работой дорожат, поскольку квартира служебная и бесплатная. Дворниками в большинстве казанские татары работают. Из ресторанов пахнет аппетитно – мясом, пирожками. Эх, какая жизнь была!

И вдруг справа в доме дверь открывается, на короткое время светло от керосиновых ламп. Из двери выбегают трое, как и описывали в сводках происшествий потерпевшие – в масках, белых саванах. И не идут, а подпрыгивают. Матвей сразу по тормозам. Револьвер выхватил и из машины, оружие на попрыгунчиков наставил.

– Стоять! ПетроЧК!

Один наутек бросился большими прыжками. Не уйдет! Матвей выстрелил в спину, на фоне белого савана мушка хорошо видна. Рухнул попрыгунчик. А двое на тротуаре руки подняли. С чекистами лучше не баловать, исполнять приказания, ибо стреляли без предупреждения и наповал.

– Оружие, если есть, на тротуар! Живо!

Бросили револьверы. С началом Первой мировой войны, а потом революцией, поставки из-за границы патронов к «браунингам» прекратились. А винтовочные патроны к трехлинейкам и револьверные к наганам были. Бандиты на револьверы перешли.

– Спиной ко мне!

Повернулись. Матвей подошел, обыскал. У одного в кармане савана холщовый мешочек. На ощупь в мешочке несколько карманных часов, кольца, сережки. Из двери выбежал еще один в саване. Матвей сразу выстрелил ему в грудь. Рухнул попрыгунчик, а в руках чужая бобровая шапка и женская меховая муфта, руки греть. Иной раз надевали меховые изделия не как защиту от мороза, а достаток показать, успехом своим похвастать. Привычки еще от довоенных времен остались. Удивлялся Матвей такому поведению. Сейчас за меховую шапку или шубу можно жизнью поплатиться.

– Снимай с мертвяка брючный ремень! – приказал Матвей.

– Да я…

Не договорил бандит, Матвей ему в зубы рукоятью нагана ударил.

– Когда я приказываю, надо исполнять немедленно, а не оговариваться. Второй раз повторять не стану, вместе с ним ляжешь!

Матвей стволом револьвера показал на убитого. Бандит выплюнул выбитые зубы и кровь.

– Ну!

Бандит на колени встал, задрал саван, снял ремень.

– Поднимайся! А теперь спиной друг к другу!

За спину руки бандитам завел, связал друг с другом. Теперь передвигаться они могут только боком и медленно. Заглянул в питейное заведение. Там посетители сидят тихо. На улице стрельба и неизвестно, кто в кого стрелял. Выйдешь полюбопытствовать и пулю можешь получить. Жизнь человеческая не стоила ничего.

– Граждане! Я из ПетроЧК! Кого тут попрыгунчики ограбили? Пожалуйте на Гороховую писать заявление.

Никто не встал. Сегодня ты бумагу написал, а завтра бандиты могут дознаться и отомстят.

– Ну как хотите!

Матвей затолкал связанных бандитов на заднее сиденье, привез в ЧК. Дежурному доложил о задержании, мешочек с добычей выложил на стол.

– Ну и на кой черт они здесь нужны? Шлепнул бы их сразу там.

– Двоих застрелил. Но думаю, в банде значительно больше. Допросить надо, пусть подельников сдадут, главаря.

– Пусть! – зевнул дежурный.

И запер задержанных в камеру. Эх, никакой выучки. Допросить бы по горячим следам, пока бандиты в шоке, да по адресам бандитским сразу проехать, арестовать. И так с каждой бандой поступать. Глядишь – через месяц-другой бандитов бы поубавилось.

Матвей не начальник, дежурному приказать не имеет права. Развернулся, вышел и домой поехал.

Утром на службу, а арестованных уже нет. Поинтересовался, куда делись.

– В милицию передали. Ничего, там шлепнут.

Циклоп оказался расторопнее. После допроса отправились с милиционерами на Малоохтинский проспект, дом 47. Повязали главаря с любовницей. При обыске обнаружили и изъяли более ста шуб и сорок золотых изделий – колец, сережек, цепочек. Это то, что сбыть еще не успели.

Хоть получилось, что главаря – Ивана Бальгаузена, по кличке Живой Труп, милиция арестовала, а потом и три десятка подельников, а начало дал Матвей. Начальник ПетроЧК Бокий доволен. Он уже успел доложить в городской комитет ВКП(б) об успехе. И вновь этот Митрофанов отличился.

Возможно, Матвей смог бы подняться по карьерной лестнице, но Глеба Ивановича Бокия назначили начальником особого отдела Восточного фронта, а затем полпредом ВЧК в Туркестане.

Бокий был фигурой неординарной. Родился в семье дворянина, автора учебника «Основания химии». Закончил прославленный Санкт-Петербургский горный институт. Казалось бы – дворянин, высшее образование, открыты все дороги. Но он вступает в РСДРП, дружит с Лениным.

С января 1921 года назначен в Специальный (шифровальный) отдел ОГПУ, который преобразуется в 9-й отдел Главного управления госбезопасности, который занимался ядами – для устранения неугодных и развязывания языков на допросах. Был креатурой Ягоды. Отдел занимался не только ядами, но и исследованиями в области психологии, раскрытия возможностей человека. Об этом стало известно германской «Аненербе», и они пытались выйти на контакты с сотрудниками 9-го отдела. Не получилось, потому что Ягода попал под маховик репрессий, отсидел два года до исполнения приговора и был расстрелян. Пришедший ему на смену Ежов побаивался Бокия, он вполне мог отравить наркома, поздоровавшись за руку или иным, внешне безобидным путем. И Ежов подсунул Сталину списки на расстрел. Со второй попытки Сталин подписал списки, в тот же день состоялось заседание Особого Трибунала и приговор привели в исполнение. Документы 9-го отдела были засекречены и сданы в архив.

После Бокии в ПетроЧК началась чехарда со сменой председателей. Назначались, служили месяц-два и сменялись. После Бокии были В. Н. Яковлева, К. К. Антипов, А. К. Скороходов, С. С. Лобов, Ф. Д. Медведь, Г. И. Благонравов, И. П. Бакаев, Н. П. Комаров. И каждая метла по-новому мела. Антипов, Скороходов, Лобов были организаторами красного террора в Петрограде. И почти все были расстреляны в 1937–1938 годах, оставив о себе недобрую память.

Жители города, в том числе рабочие, которые с энтузиазмом поддержали Октябрьский переворот, сильно пожалели о своем опрометчивом поступке. В городе голодно, а еще красный террор не щадил никого. Расстреливали женщин, мужчин любого возраста и профессии. Брали в заложники мирных граждан. Любые волнения жестоко пресекались. Выступления против власти коснулись почти всех заводов и фабрик города. И не было случая, чтобы приехал на встречу с рабочими какой-нибудь партийный деятель. С людьми не разговаривали, подвозили на грузовиках солдат, и начиналась стрельба. Матвей был поражен. Большевики до 1917 года обвиняли царя во всех грехах – деспот, тиран, угнетатель народов. Сами для народа во много раз хуже. Не было законов, действовала власть самоуправно, держалась на штыках, заливая недовольство кровью.

Матвей старался в расправах не участвовать. Белым и пушистым он не был, на его совести не один убитый бандит. Но над безвинным и беззащитным не измывался, бесчинств не творил.

Каждые выходные посещал родителей и жену на даче. Было беспокойство. В бывших дачных поселках жили люди образованные, имевшие при царе положение – чиновники, писатели, инженеры, врачи, ученые, промышленники. Фактически те, кого новая власть считала идейными врагами.

В первый же выходной поехал в Ольгино. У знакомого забора остановился, заглушил мотор, вышел. Обычно, заслышав звук мотора, из дома выбегала любимая жена, обнимала. А сейчас никто дверь не открыл. От нехорошего предчувствия заныло сердце, в первый раз в жизни. Раньше даже при больших физических нагрузках или волнениях ничего подобного не было.

Вытащил револьвер из кармана, тихо ступая, взошел по ступенькам, рванул на себя дверь. И отшатнулся в испуге. Потому что прямо в лицо смотрел ствол. Но за ним родное лицо. Фу, отец! А напугал как!

– Папа. Что случилось?

И сам увидел, когда отец отступил в коридорчике в сторону. Из коридора влево ведет широкий проем на кухню, она же столовая. И в проеме видны ноги в сапогах, лежащие на полу. Сделал несколько шагов – мужчина убитый, из-под него уже лужица крови натекла. Рядом со столом еще один мертвяк. Носом потянул, в воздухе порохом сгоревшим пахнет.

– Слушаю, – Матвей на стул сел, тяжело, почти плюхнулся.

– Час назад постучали эти двое, я дверь открыл. Они говорят – мы из ЧК. Документы давай, ценности. Аннушка в спальню пошла. Вижу – эти переглядываются, один револьвер из кармана тянет. Я ждать не стал, когда они всех нас перестреляют, сам их кончил.

– С мамой, с женой все хорошо?

– Наверху они, Сашенька маму каплями отпаивает. Испугалась она сильно.

Еще бы! Тихая, спокойная жизнь на даче и вдруг стрельба, трупы.

– Рогожину бы какую-нибудь. Надо трупы вывезти подальше.

– Пойду, поищу.

– Папа, а соседи либо еще кто не заходили? Или к калитке не подходили?

– Вроде не было никого, не видел.

В деревянном доме внутри выстрелы звучали оглушительно. Немудрено, что женщины испугались. Но дерево поглощает звук и снаружи только негромкие хлопки были, соседи не всполошились, это хорошо.

Матвей обыскал убитых. У обоих оружие, которое он изъял. Но никаких документов. Странно. У сотрудников ПетроЧК, у продотрядов при себе всегда удостоверения в виде бумаги с печатью. Позже уже пойдут твердые корочки с фотографией. Бандиты?

Вернулся отец с куском драной рогожи. Матвей расстелил ее на полу.

– Дружно беремся!

Перенесли труп на рогожу.

– Тяжелый, черт!

– Несем в машину.

Матвею тяжело, а уж отец и вовсе кряхтел. Затащили труп в машину, уложили на пол.

– Папа, а как эти разговаривали?

– На блатных не похожи, если ты это имел в виду.

– При них документов нет, как и ключей. На чекистов не похожи.

Человек оседлый, тем более служивый, при себе ключи имеет – от квартиры или дома, служебного кабинета.

– На уголовников тоже.

Перенесли второго.

– Папа, садись в машину.

– А лопата?

– Отъедем подальше и сбросим в море.

– Всплывут, надо веревки взять.

– Бери.

Пока отец в сарае веревку искал, Матвей поднялся на второй этаж. Свеча в комнате горит. На кровати мама, глаза прикрыты, дремлет. Рядом Александра на стуле сидит. Матвей ее пальцем поманил.

– Мы с папой ненадолго уедем, ты дверь запри. И на кухне пол замой, чтобы следов крови не было. И окна открой, проветри.

– Боюсь.

– Их там уже нет. Ну не маме же убирать.

С отцом отъехали.

– Пап, ты уже здесь старожил. Где на машине поудобней к воде подобраться? Желательно от дачного поселка подальше.

– Верстах в пяти место удобное и камни есть.

Матвей на даче бывал наездами, окрестности знал плохо. Да если бы не машина, наезжал еще реже. При большевиках поезда здесь ходили нерегулярно, редко, потому как железная дорога шла дальше, к Гельсингфорсу, ныне уже самостоятельной Финляндии. Европейские страны пытались от большевистской России отгородиться кордонами, чтобы зараза коммунистической идеологии не проникла к ним. Как пример – Веймарская республика в Германии.

Отец дорогу указывал, Матвей рулил. Подъехали к урезу воды. Матвей побродил вокруг, принес один камень, потом другой. Отец за шею камни привязал. Матвей разделся догола. Зашел в воду по колено. Брр-р! Вода ледяной показалась. Здесь и летом выше восемнадцати градусов вода редко бывает. Потому что в глубоководной Неве не прогревается, да еще в залив стекают ручьи, где вода холодная. Зато прозрачная, в ледяной воде водоросли не цветут. И трупы надо подальше от берега затащить. Лучше всего бы с лодки, да где ее взять? Лодки у дачников были, но прикованы цепями к причалам и весла хранили в сараях при дачах. Зайди он к знакомому, любопытно хозяину станет – зачем лодка ночью нужна? Да еще с соседом поделится. И через неделю весь дачный поселок знать будет. Нет уж!

Матвей плавал неплохо, но сейчас и вода холодная, и труп с камнем. Тяжело. Заплыл, насколько смог, отпустил труп, камнем его на дно утянуло. Доплыл до берега, поприседал, руками-ногами поразминался, стараясь немного согреться. Подосадовал на себя, что полотенце не взял, чем сейчас вытираться? Передохнув, взял второго мертвеца на буксир. Уже и от берега далеко. Отпустил веревку, труп выпустил воздушный пузырь и на дно пошел.

Пришлось по возвращению на берег натягивать одежду на влажное тело. От холода зубы стучали, и волосы на теле поднялись. Поехали, из всех щелей ветер дует, продрог. Уже по приезде слил немного бензина, смочил рогожу. Она в пятнах крови. Затолкал в печь, поджег. Вспыхнуло тряпье сразу. На кухне пол уже блестит желтизной. Жена с песком чистила, ножом скоблила. Зато никаких следов нет. Матвей еще раз прошелся по дому. Осматривал пол, стены – нет ли капель крови? Со свечой осмотрел крыльцо. Все же на рогоже выносили, могли капельки упасть. Нигде ничего подозрительного. Уж он-то знал, как надо осматривать место происшествия. По счастью для него и отца в ЧК и милиции грамотных специалистов не было. Малограмотные, действующие не по профессиональным знаниям, а руководствуясь пролетарским чутьем, предпочитающие в случае подозрения выстрелить. Не отсюда ли знаменитая сталинская поговорка пошла: нет человека, нет проблемы. Кстати, в этот период он был наркомом по делам национальностей, должность не самая авторитетная в правительстве. Но Сталин быстро понял, кому подчинена партийная структура – секретариат, парткомы на местах, зависит все, в том числе нужные результаты голосования. Он же емко сказал: не важно, как проголосовали, важно, как посчитали.

За делами светать начало, поспать не удалось. Большое везение, что он вчера приехал, один отец справиться бы с ситуацией не смог. Утром сели за стол все чай пить. Матвей предупредил:

– Всем держать язык за зубами. Никто не приходил, ничего не происходило, не видели, не знаем. Будем надеяться, что обойдется.

На всякий случай оружие убитых забрал с собой. Он-то знал, что никакого учета выданного оружия сотрудникам не было. На складе записывали при выдаче – «револьвер Нагана – 1 шт.». Ни номера, ни отстрелянных пуль и гильз на всякий случай. А потребность была. Как узнать, кто убил, если в убитого стреляли несколько человек? Чей выстрел был роковым? Становлению различных служб ЧК помог бывший царский жандарм Джунковский. По приглашению Ф. Э. Дзержинского консультировал все службы ЧК, затем и НКВД, включая милицию. И учет выданного оружия наладили, и пулегильзотеку, и дактилоскопию, и фотодело. Как без фото удостоверить личность сотрудника или дать ориентировку на розыск преступника? Матвей, служивший в жандармерии при царе, видел, как все постепенно возвращается на отработанные схемы. Царя уничтожили с семьей, во главе ЦК РКП(б) стало, а методы работы жестче, деспотичнее. А еще миллионы загубленных жизней и потерянные Россией территории, которые завоевывала империя в прежние века. Матвей задавал себе вопрос: а стоило ли? Только чтобы Ленин мог насладиться мщением за казненного брата? Не слишком ли велика цена?

Памятуя слова отца, что надо продвигаться по службе, в таком случае будет больше возможности уцелеть самому, сберечь семью, возможно – помочь достойным людям, подал заявление о вступлении в партию большевиков. Когда-то боролся с ней, видя, к чему привело ее правление, сильно сожалел, что не застрелил при встрече на даче «Ваза» Владимира Ульянова. Придя к власти, большевики стали говорить, что от одного человека ничего не зависит, только коллектив является силой. Матвей историю и роль личности в ней знал. Не будь в ней людей умных, одержимых какой-то идеей, мир не узнал бы Александра Македонского, Ганнибала, Наполеона, Суворова и многих других. Именно они проводят свои идеи в жизнь, заражая вокруг других. И уж точно история Российской империи пошла по другому пути, если бы не Ленин и его окружение с полным небрежением к человеческим жизням страны. Невозможно построить счастье на несчастье других.

В заявлении партийном указал, что является активным членом РСДРП с 1905 года, а свидетелем является товарищ Ленин. Заявление ввело партком в ступор. Как запросить самого главного большевика? Он в Москве, человек занятой. В подтверждение своих слов Матвей назвал несколько фамилий из тех, что помнил по службе в Охранном отделении. И точно знал, что живых среди них нет. Либо погибли при терактах или экспроприациях, либо по приговору трибунала отправлены в Сибирь на каменоломни и умерли.

Секретарь был в растерянности. Подтвердить или опровергнуть не получается. А дореволюционный стаж членства дает привилегии. Немного позже даже будут созданы общества политкаторжан или старых большевиков. И речь не о возрасте, а о стаже в партии. Им и пайки выделяли, и талоны на одежду.

Терять Матвею было нечего. Написал письмо. Москва, Кремль, Ленину. В письме о той давнишней встрече на даче «Ваза» в далеком 1907 году, когда Ульянов отдал ему тетрадь с тезисами о грядущей революции для газеты. Надежды, что письмо к Ленину попадет, было мало. Письмами занимался секретариат. К тому же у Ленина усиливались проблемы с головой, и вскоре он отойдет от дел, практически уединившись в Горках под наблюдением врачей.

К большому удивлению Матвея, довольно быстро пришел ответ. Ленин вспомнил встречу. Хотя прошло много лет, скорее всего по деталям, которые напомнил Матвей. А главное – еще одно письмо из секретариата ЦК партии пришло в Петроградский городской комитет. Почти сразу Матвея вызвали туда, вручили партбилет, где стоял год принятия в партию – 1907. Получалось – он один из старейших оставшихся в живых с дореволюционным стажем.

Сразу же получил денежную помощь и паек из распределителя. И на службе подвижки пошли быстро. По образному выражению Ленина, ЧК – это вооруженный передовой отряд партии. Уже через месяц Матвея назначили начальником отдела. Чаще в ЧК продвижение по службе было вызвано потерями – убили сотрудника в перестрелке либо заболел. Из-за плохого питания, неважных жизненных условий, сырого климата в городе был распространен туберкулез. Да еще хлынувшие в город уголовники способствовали распространению инфекции. В тюрьмах и на каторге туберкулезом болели многие. Впрочем, революционеры всех партий, прошедшие тюрьмы, имели туберкулез тоже, даже председатель ЧК Дзержинский. Так что сотрудники особо не удивились, потому как видели – Матвей в кабинете не отсиживался, сам зачастую задерживал или уничтожал контру и бандитов. Одним словом, не чистоплюй. Матвей старался произвести впечатление своего, выходца из пролетариев. Брился через день, мог в разговоре простонародные словечки вставить, а то и матерок подпустить. Вроде как «мы академиев не кончали». Самое занятное было в том, что практически все методы работы ЧК использовала, как в свое время охранка. Осведомители, доносы. Только назывались доносы сигналами.

Начальник озадачивал подчиненного – поступил сигнал, что на Бадаевских складах хищения идут, проверить надо. Бадаевские склады продовольственные, самое привлекательное место для жуликов и воров. Человек может жить без шубы, а без хлеба – никак. И цена на продовольствие росла месяц от месяца. По губерниям в поисках укрытого крестьянами зерна, картофеля и прочих продуктов действовали продовольственные отряды из красноармейцев, во главе – чекист или партийный функционер. Если находили схрон, выгребали все зерно дочиста. Денег не платили, арестовывали за саботаж, судили. И хорошо еще, если селянин получал срок, а не расстрел, как вредитель. Семье селянина есть было нечего, а главное – по весне следующего года не было посевного материала. Власть не думала о завтрашнем дне, потому что гасить недовольство и назревающие бунты надо было сегодня. И все равно бунты были, причем целыми волостями, как в Тамбовской губернии. Погасили большой кровью, с применением артиллерии и отравляющих веществ. Выкуривали бунтовщиков из лесов боевым хлором, расстреливали. Конкретно в Тамбовской губернии руководил подавлением восстания будущий маршал М. Тухачевский.

И в городах недовольство большевистской властью росло. То на Путиловском заводе стачка, то на верфях. Большевики посылали на усмирение красноармейцев, были многочисленные жертвы. Большевиков кровь не останавливала.

Матвей просматривал поступающие к нему доносы. Большей частью пустышки. Один сосед явно хотел насолить другому руками ЧК. Чтобы отбить желание писать кляузы, Матвей посылал сотрудников проверить информацию. Если факты не подтверждались, на доносчика заводили уголовное дело и в суд. На серьезные сообщения выезжал сам. Если из мухи раздували слона, доносы рвал, а доносчику делал внушение. «Отвлекаете органы по мелочам, что вредит. На первый раз предупреждаю, на второй раз обещаю трудовой лагерь», – говорил он. Были и серьезные сигналы. То священник на дому обряды крещения проводит, то сосед хулу на власть возводит, дескать, при царе лучше жилось, сытнее и спокойнее.

Со священником беседы проводил, но помогало не всегда. Церкви и храмы большевики закрыли, но веру искоренить невозможно. Священники упорствовали – народ окормлять надо, причащать святым таинствам. Вон чего безбожники творят. Особо и возразить нечего, ибо о бесчинствах и жестокостях новой власти знал больше священников. Иной раз такая ненависть одолевала, что хотелось взяться за пулемет. Да только всех палачей своего народа не перестреляешь. В каждом веке правители лили кровь подданных. Что Иван Грозный при покорении Новгорода, что Петр Великий головы стрельцам рубил, что Ленин и Сталин миллионы в революцию, гражданскую войну, в голодомор, в репрессии в землю положили. Пожалуй, одна иностранка, Екатерина Вторая о врученной ей стране заботилась. И землями приросла, и населением. Хоть Великой ее дворяне нарекли, а все равно для народа чужая.

Зато с новой должностью полегче стало. Жалованье выше, паек продовольственный получает, на дачу отвозит. Сам в столовой служебной кушает. Утром чай с хлебом, в обед суп с мясом, кашу. Столовая работала круглосуточно, поскольку и сотрудники несли службу сутками. У сотрудников бывали выходные дни, а ПетроЧК выходных не знало. Матвей мог сравнить жандармерию, особенно отделение политического сыска – Охранного. Фактически должность у него равная прежней, только ныне не самодержавие охраняет, а большевистскую власть. Но при царе руководствовались законами, был суд и адвокаты. А сейчас пролетарская необходимость правит, адвокаты забыты и жестокость во всем. И чекисты не утруждались сбором доказательств. Говорил, что Советская власть плоха, народ обманула, значит – ведешь антисоветскую пропаганду, враг народа!

Значительная часть руководства партией и правительством была из евреев, все они имели родственников за границей. Тот же Лев Троцкий (Лейба Бронштейн), возглавлявший комиссию по изъятию церковных ценностей, организовал их вывоз за границу. Жена Троцкого – дипломированный искусствовед – отбирала самые ценные произведения искусства, иконы, церковную утварь. Полученные даром, переправлялись за границу, очень выгодно продавались.

Православная церковь, как и другие религии, была ограблена. Ценности собирались веками, ушли на Запад за пару лет. И основной канал вывоза был через Петроград в Финляндию. Не зная о налаженном ограблении и канале переправки, Матвей едва не разрушил схему. Как патриот Отечества, он был против вывоза предметов искусства и культа. Многие оклады икон были из драгоценных металлов, имели драгоценные камни – бриллианты, изумруды, сапфиры. И сами иконы, писанные мастерами век-два-три назад на досках, ценности немалой. Сам Матвей был один раз свидетелем, как описывались изъятые церковные ценности. «Специалистом» был малограмотный писарь. Оценивал и записывал на глазок.

«Икона с окладом из металла с разноцветными камнями числом четырнадцать».

И ни слова, что не железо, а серебро. Камни, каким весом – неизвестно. А разноцветные камни – это бесцветные бриллианты, самые ценимые ювелирами, рубины и изумруды.

Поле для воровства широченное. С писаря какой спрос, если у него два класса церковно-приходской школы? Изъятое свозили в комиссию. Взвешивали по весу, обращались небрежно. Иные, если нравились камни, ножами выковыривали, забирали себе. По указаниям, все изъятое и описанное должно было отправляться в Москву. Большевики распространяли слух, что на изъятые у церкви ценности закупали в Швеции паровозы. И в самом деле было, только количество купленных паровозов не соответствовало вывезенным ценностям. Паровозы были крайне необходимы, поскольку три главных завода – Коломенский, Харьковский и Луганский – стояли. За годы революции и гражданской войны парк паровозов обветшал, требовал обновления, капитального ремонта. Да еще появилось течение «мешочников», когда горожане брали в мешки для обмена одежду, обувь, бытовые предметы и ехали поездами на Кавказ, Украину и добирались даже до Средней Азии.

Поезда ходили не по расписанию, нерегулярно, люди набивались в вагоны и даже ехали на крыше. В сельских местностях меняли вещи на продукты длительного хранения – муку, сало, подсолнечное масло, зимой и мясо. Все передвижения огромных людских масс требовали вагонов, паровозов, обслуживающего персонала. Но «мешочники» не нарушали закон. Люди старались выжить.

Матвей по воспитанию, по прежней службе был государственником. И все равно, кто был у власти – царь или большевики, старался сохранить то, что принадлежало народу, стране. Его коробило, когда видел, как через границу вывозят ценности, предметы искусства. Причем не мелкие контрабандисты и не малые предметы в чемодане с двойным дном. А официально, вагонами, с сопровождающим и с документами с начальственной визой. Таможня пропускала без досмотра.

В один из дней поступил в ВЧК сигнал, что на пароходе «Двина» на рейде контрабанду в угольной яме прячут. Писал один из членов экипажа. Не подписался, но по стилю письма понятно. Не сможет человек, не знакомый с судами, описывать столь точно. Да и у человека с берега в письме было бы «вторая палуба», а мореман сообщит – «квартердек». И корабль собирался выйти в море завтра. Матвей взял двух сотрудников и отправился в торговый порт. На причале бочки, ящики, пиломатериал в пакетах. Ну да, России только и оставалось, что торговать лесом да церковной утварью. Постыдно, довести страну до разрухи. А перед Первой мировой, в 1914 году по промышленному производству на пятом месте в мире была.

Капитана на судне не оказалось, его замещал старпом. Матвей сообщил о подозрении.

– Выделите матросов, немного потрудиться придется в угольной яме.

– У меня на судне всего четыре матроса, остальные на берег сошли.

– Тогда переодевайтесь и берите лопату в руки.

Скривился, но попробуй не выполнить распоряжение ЧК. Матвей с сотрудниками занял пост на трапе. Оттуда видно хорошо и угольная пыль почти не долетала.

Перекидать уголька пришлось не одну тонну. Потом один из матросов лопатой наткнулся на нечто твердое. Матвей с сотрудниками с трапа спустился. Матросы уголь расчистили. Открылся деревянный ящик в половину фигуры человека.

– Вытаскивайте!

Ящик добротный, гвоздями заколочен. Сбегали за инструментом, вскрыли крышку.

– Всем в сторону! – распорядился Матвей.

Увидят содержимое, разболтают. На каждый роток не накинешь платок. Не прикажешь, присяги не давали. Сотрудники подняли крышку. Матвей увидел шесть картин, проложенных картоном, чтобы не повредить. Аккуратно вытащил одну. Айвазовский. Вернул на место. Сотрудник ПетроЧК протянул разочарованно:

– Рисунки! Было бы из-за чего уголь разгребать!

Вот он, недостаток образования! Да за такую картину через десятки лет будут платить серьезные деньги. Да и сейчас настоящий ценитель искусства может весь пароход купить. Не Рембрандт или Ван Гог, но из российских не последний.

– Аккуратно выносите на палубу, – распорядился Матвей. – Со старпомом пишите акт.

А сам принялся допрашивать матросов, кто кочегары? Кто бункеровал пароход углем и когда? И сразу под протокол. И ничего, что карандашом, такие бумаги тоже проходили. Зимой, бывало, чернила от холода замерзали. Да и нехватка чернил была.

Потом опись картин делали. Все известные имена – Шишкин, Врубель. Такое впечатление, что картины из Русского музея, собранные великим князем.

Чекисты и матросы понесли ящик к машине. Надо картины доставить в ЧК, там они будут под охраной. Все же картины имеют большую ценность, это народное достояние. Уже по трапу спускаться стал, как его внимание привлек причальный кранец. Выглядит он, как огромная, в рост человека, эдакая колбаса из брезента или толстой рогожи, набитая чем-то мягким, сушеными морскими водорослями, тряпьем. И висит кранец на тросе за бортом. При причаливании судна к причалу смягчает удар. Обычно их с каждой стороны от двух до четырех. На этом судне три, но тот, который на носу, отличается. Два из потертой парусины, а один как новый. Он вполне может быть новым. Старый мог лопнуть при неаккуратной швартовке, трос из пеньки порвался, и кранец упал в воду и потерялся. Невелика потеря, по возвращению в порт заменили. Но было какое-то чувство, что не простая замена. Помнил наставления старых сыщиков – хочешь спрятать вещь, положи на виду или среди подобных. Вновь поднялся на судно. У старпома кислая физиономия. Не исключено, что ящик с картинами в угольной яме – его работа. Однако старпом натянуто улыбнулся.

– Чем еще обязан?

– Снимите носовой кранец по правому борту, хочу осмотреть.

– Чего его смотреть? Кранец как кранец. В предыдущем плавании штормом сорвало, купили новый.

– Мне повторить просьбу? Или попросить матроса снять? Тогда поедете с нами, вскроем в вашем присутствии в ЧК.

Старпом прекрасно знал, что из ЧК возвращаются не все. На него могут «навесить» контрабанду картин и в лучшем случае лагерный срок. В 1920 году власти запретили гражданам и организациям приграничную торговлю или перемещение товаров через границу, минуя таможню. Все равно ухитрялись. На Северо-Западе этим грешили Псковская область и Петроград. Антиквариат меняли на лекарства, которые в России практически не выпускались после революции. Еще продукты, табак, одежду и обувь. В 1925 году ввели не только уголовную ответственность, но и смертную казнь. Таким, как Лев Троцкий, заниматься вывозом ценностей в огромных количествах было можно, а гражданам запрещено. В 1917 году Троцкий был председателем Петросовета, завел знакомства и связи. С 1918 по 1925 год был наркомом по военным и морским делам, председателем Реввоенсовета. В 1927 году снят со всех постов, отправлен в ссылку. В 1929-м выслан за пределы СССР, в 1932 году лишен гражданства, а 21 августа 1940 года смертельно ранен ледорубом агентом НКВД Рамоном Меркадером. И причем снят и попал в опалу не за контрабанду или другие преступления, а за уклонение от линии партии. Сталин не любил конкурентов.

Угроза подействовала. Старпом взял матроса, прошел с ним на бак, вытащили кранец. Видно, что новый, не потерт о борт.

– Вскройте по шву.

Кранец сверху и снизу зашит суровой нитью. Матрос на старпома глядит, тот кивнул. У матросов складные кривые ножи, вдруг придется срочно резать такелаж. Хотя на паровом судне такелажа минимум, скорее – морская традиция. Взрезал матрос нитки, показались сушеные морские водоросли.

– Вытряхивай все на палубу! – приказал Матвей. Оппа! Показался сверток из парусины.

– Это что такое? – показал Матвей.

– Не могу знать, в первый раз вижу.

Но побледнел старпом, видно – знал, а скорее всего сам был соучастником. На судне капитан – царь и бог в одном лице, а старпом его помощник и заместитель во время отсутствия капитана на судне. Матвей поднял с палубы сверток, взвесил на руке. Тяжелый, не меньше пятнадцати фунтов.

– Режь! Только аккуратно, с торца, – приказал матросу Матвей.

Матрос начал лезвием вспарывать парусину. Старпом кинулся к трапу, стремительно сбежал на причал.

– Держи его! – закричал Матвей.

Крик услышали чекисты возле машины, кинулись за старпомом.

– Стой! Стой, а то стрелять будем!

Чекисты бежали за старпомом. Но того подгонял страх, он мчался быстро, как мог, и постепенно отрывался от преследователей. Один из чекистов остановился, выхватил револьвер. Бах! Бах! Старпом упал. Чекисты подбежали к упавшему, осмотрели. Один повернулся к Матвею, развел руками. Понятно, убит. Вот же невезуха! Когда позже сошел с трапа, спросил чекиста:

– Федор, ты зачем на поражение стрелял? По ногам надо было, чтобы допросить.

– Я по ногам и стрелял!

Вот такой «снайпер» оказался.

Глава 7

ПОКУШЕНИЕ

Хм, интересно было, почему старпом бежал? Что такого в свертке из кранца? Матрос аккуратно сверток надрезал. Оттуда посыпались ювелирные изделия – кольца, перстни, серьги, кулоны. Все бывшие в употреблении – с царапинами, потускневшие. Вероятно, снятые с граждан при ограблении, а то и с мертвых. Трупы на тротуарах уже не удивляли. Красноармейцы «контру» расстреливали. А еще умирали в квартирах от голода, особенно пожилые люди и одинокие. С них ценности снимали обнаружившие умерших соседи, а если оказывались честные, то не брезговали гробовщики. Мертвые пугают только непривыкших.

В один из вечеров Матвей после трудного дня вышел к машине. Хорошо вдохнуть свежего воздуха, в здании ЧК накурено, причем дым ядреный. В лучшем случае курили махорку, а чаще самосад, привезенный мешочниками. Дым такой, что ел глаза, они слезились и кашляли все. Окна для проветривания открывали редко, топили еле-еле, в комнатах мерзли руки и ноги, температура немного выше ноля.

У машины остановился подышать немного, сбросить напряжение. И вдруг фигура сбоку.

– Гражданин Митрофанов?

– Он самый.

Матвей пытался разглядеть лицо. Мужчина мог быть осведомителем. Но слишком темно. Однако выправка офицерская, хоть одежда гражданская – темное полупальто, кепка из твида – восьмиклинка, на ногах сапоги.

– Ты чего нос суешь, куда не надо? Или неприятностей хочешь?

Матвей удивился. Угрожать чекисту? Это либо обнаглел вконец незнакомец, либо любитель кокаина, потерявший реальность. Мимо проехал автомобиль. Отблески света от фар попали на лицо незнакомцу. О! Да это же Берлизов, до Первой мировой войны служил в конном дивизионе жандармов в чине прапорщика. Правда, не виделись давно, он мог вырасти в чине. И лицом изменился – постарел, бородкой обзавелся шкиперского вида. Наверное, чтобы не узнали. Матвей, чтобы не обознаться, спросил:

– Владимир Пафнутьевич, если не ошибаюсь? Вы ныне грабежами промышляете?

Как от удара дернулся бывший сослуживец, руку в правый карман опустил, явно за оружием. Ведь шел он к Митрофанову, который на самом деле был ротмистром Кулишниковым.

Матвей медлить не стал, руку еще во время вопроса в правый карман куртки опустил, а сейчас выстрелил из кармана, прямо через куртку. Лучше попортить куртку, чем на секунду опоздать и быть мертвым. Пуля Берлизову в живот угодила, он упал.

– Ты чего же, гад!

И каждое слово все тише. Пуля из револьвера повредила какой-то сосуд в животе, внутреннее кровотечение шансов добраться до больницы не давало. Все же собрался с силами.

– Не узнал я тебя, а то бы…

И дух испустил. Матвей залез ему в правый карман. Немецкий «Парабеллум 08», самовзвода не имеет. Наверняка трофейный, привезенный с фронтов мировой войны.

На выстрел прямо у подъезда ЧК выбежал караул из трех красноармейцев.

– Кто стрелял? Вы?

– Нападение на меня! Вот его оружие.

Красноармейцы перенесли тело на тротуар, обыскали.

– Документов нет.

– Остановите какого-нибудь извозчика, пусть отвезет труп на кладбище и сбросит. Не смердеть же ему у входа.

Заржали бойцы. Смешно им. А Матвею грустно. Если офицер подался в бандиты или вымогатели, что в этом смешного. Трагедия русского офицерства. Образованные патриоты, не жалевшие свои жизни для защиты Отечества во всех войнах, оказались Отечеству не нужны. Фактически не Родине, а новой власти. В руководстве не дураки, большинство в ЦК партии или правительства учились в университетах или закончили их, должны понимать, что без грамотных офицеров армия просто толпа вооруженных людей. Командовали в Красной армии фельдфебели, ставшие красными командирами. И хитростью брали. Например, в Крыму против белой конницы, в большинстве казаков, применили непредсказуемый ход. Навстречу конной лаве казаков поскакала конница красных. По команде красные развернулись в стороны. А за ними уже выстроились тачанки с пулеметами, собранные со многих частей. Массированный огонь уничтожил и казаков и лошадей. Взять пополнение белым было негде, красные идут со стороны Перекопа, полуостров Крым ими отрезан от большой земли. А дальше предсказуемое поражение белых, ибо потери были велики. А все потому, что раньше такую тактику не применял никто, было неожиданностью.

Матвей домой поехал, а убитый им Берлизов из головы не выходил. Убил он бывшего сослуживца правильно. Если бы Матвей замешкался, сейчас бы он лежал мертвым. Да если бы и не было стрельбы, Берлизов мог Матвея опознать и в дальнейшем шантажировать. И все же обидно и нелепо, когда офицер Берлизов встал на путь бандитизма, крышевания контрабандистов. А ведь подавал надежды, хорошим жандармом был, одним из защитников самодержавия. Что с людьми делает смена власти? Нелепо погиб, без пользы для Отечества, только фамилию опозорил. Вероятнее всего, близкие не узнают, как погиб, за какие идеалы. Не было идеалов! И упокоится не на семейном участке кладбища, а в безвестной могиле для многих, на которой ни памятника не будет, ни фамилии начертано.

На душе горько. Виданное ли ранее дело, что офицер, бывший однополчанин, руку поднял на сослуживца? В смутное время трудно удержаться, чтобы остаться человеком. Да и сам он, всегда ли поступает честно и праведно? Может, лучше было бы ехать на юг, примкнуть к белой гвардии, бороться с большевиками? Получается – многие сомневались, не примкнули к Белому движению, и Белое движение потерпело поражение. Казаки Дона, Кубани, Ставрополья тоже думали, что их Октябрьский переворот не коснется, хотели создать казачью республику. Не получилось отсидеться. Красные, разбив белых, взялись за казаков. По отдельности уничтожить получилось проще. Миллион двести тысяч казаков сложили головы. Причем власти не жалели ни детей, ни женщин, ни стариков.

Родители и жена, сами того не подозревая, удержали Матвея от рокового шага. О них беспокоился. Кто их содержать и досматривать будет? И элемент случайности тоже был, кабы не шоферил, не попался на глаза чекистам, так и крутил баранку.

Так задумался, что едва в телегу не въехал. На улицах темно и на телеге сзади красного фонаря нет, как на автомобиле. Ацетиленовые фары дорогу освещают неважно, свет тусклый и близкий. Благо скорость у машины невелика. А еще мысль появилась – написать в управление заявку на автомобиль. Этому «Рено» уже десять лет, закупка еще довоенная. Ресурс выработал, да и условия спартанские. В кабине сквозняки, боковых стекол нет, зимой особенно ветер и мороз донимают. А уже не мальчик и ранения сказываются. Иной раз смену погоды чувствует, раны ныть начинают, если завтра будет дождь или ветер.

Да что машина, если сам не обустроен? Жена с родителями на даче, он один в квартире, как бобыль. Перемолвиться словом не с кем. На службе все время каждое слово контролировать надо, каждое действие. Для всех он – туповатый исполнитель, партиец со стажем, пролетарий до мозга костей. А на самом деле дворянин, офицер, да еще и служивший в Охранке. Если власть прознает, легкой смерти не будет. Уж как замысловато чекисты пытать могут, он знает не понаслышке.

Дома разделся, согрел чайник на керосинке. Чай по случаю купил у барыги, хороший, индийский. А в столовой ПетроЧК чай морковный, практически подкрашенный кипяток. Но все же в обед суп, кусочек мяса на второе в виде гуляша или котлеты. Помогает поддерживать силы и стоит обед дешево, потому что по продовольственным талонам. В квартире прохладно. Форму на вешалку повесил, надел свитер, лег под одеяло. Происшествие с Берлизовым не выходило из головы. До половины ночи крутился, утром едва встал.

За скромным завтраком мысль пришла.

А ведь Берлизов может быть не один. Через какое-то время появится другой – сослуживец, знакомый по фронту, по встрече при награждении, из дворцовой стражи. Что тогда? Стрелять всех? А не убить – выдадут или шантажировать будут. И получается он свой среди чужих и чужой среди своих. Такая раздвоенность кого хочешь с ума сведет! На службу поехал, не выспавшись, с тяжелыми мыслями.

А на следующий день легкий мороз, первый снег выпал. Его тонкий покров укрыл грязные тротуары, мусор. Прохожие на улице сразу оделись по погоде. А только в общей массе своей выглядели уныло – однообразно. Одежда серых и черных цветов, непрезентабельная. Ни шуб, ни шапок меховых, ни муфт у женщин. Поношенные пальто, в лучшем случае у мужчин тулупы, шапки из меха зайца, уже порыжелые от времени. И лица такие же устало-одинаковые. Не слышно смеха и шуток, разве только у детей.

Новая власть ввела новое летоисчисление 23 января 1918 года. Инициатором перехода на григорианский календарь был Ленин. При царском режиме противником перехода была православная церковь, она жила по юлианскому календарю. Европа, исповедующая католицизм, по григорианскому. Хитро поступили большевики. Большая часть населения была верующей. Церковь декретом отделили от государства 23 января 1918 года, а 26 января – декрет о переходе на новое летоисчисление. Разница составила 13 дней. Новая власть старые праздники не признала, со временем появились свои, коммунистические. А жители приняли переход с трудом.

Матвей приезжал в Ольгино и в сочельник, и на Крещение. Раньше Рождество было последним днем поста. Разрешалось вкушать рыбу, пироги с капустой, кутью, гречневую кашу, блины. И запивать их узваром, компотом из сухофруктов. В сочельник 1920 года ужин после молитвы завершился гречневой кашей и кулебякой с капустой. По голодным временам вполне неплохо. Продовольственный паек гражданину предусматривал два фунта мяса в месяц. Для красноармейца 3 фунта (1,3 кг) мяса, а для рабочего промышленного предприятия 4 фунта.

На совместной молитве и ужине была и мама Александры, Евдокия. Хорошие посиделки получились, вспоминали прошлую жизнь. Только хлебнув тягот при большевиках, многие осознали, как славно жили при царе. Закон был, работа, изобилие в магазинах, спокойствие, свобода вероисповедания.

Через несколько дней после Крещения Советская власть в лице Совета Народных Комиссаров издала декрет «О всеобщей трудовой повинности». Все трудоспособное население привлекалось к выполнению трудовых заданий, независимо от постоянной работы. Поработал на заводе, отстоял смену у станка, изволь на железной дороге шпалы потаскать. Женщинам давали задания полегче – скалывать лед или носить воду ведрами на пекарню. Попала на трудовую повинность и Александра. Но ей повезло. Ввиду малограмотности поселкового Совета привлекли вести документацию. Через полгода, 19 июня СНК создал Всероссийскую комиссию по ликвидации безграмотности. Образовывали классы для обучения, избы-читальни. Кто уклонялся – лишали продовольственного пайка. Наказание серьезное, у многих других возможностей приобрести продовольствие не было.

И Александру обязали вести обучение взрослых по вечерам в поселковой школе. Еще до Октябрьского переворота она закончила женские учительские курсы. Правда, она документы не предъявляла, они на девичью фамилию. С одной стороны, и неплохо, у Александры занятие, надоело ей безвылазно дома сидеть. С другой стороны – жалованье, пусть и скромное. Пока в ходу были царские деньги и керенки, но уже в 1922 году Советская власть провела денежную реформу, и появился советский червонец.

Контрабанда, как и нелегальные переходы через границу, не уменьшались. Да и не удивительно. Охрана государственной границы осуществлялась строевыми частями Красной армии. У пограничников своя специфика службы, особенности. Отдельный корпус пограничной службы был распущен большевиками после Октябрьского переворота. И только в 1923 году СНК издал декрет об образовании пограничной охраны в составе ГПУ. Пока ввели дозоры, обустроили контрольно-следовую полосу, телефонную связь для нарядов, да набрались опыта, прошло несколько лет.

Матвей для себя решил – нести службу с теми же целями и задачами, как в Охранном отделении. Бороться со шпионами, откровенными вредителями, контрабандистами. Такие были при царе, они же существовали при советской власти. В первую очередь от них плохо народу, а во вторую – стране. Матвей разделял страну и государство. Страна – это территория и народы, ее населяющие. А государство – политическая структура, управляющая страной, зачастую подавляющая народ жесткими, а то и жестокими методами, причем непродуманными. Большевики, объявлявшие до революции крестьянство союзником пролетариата, селян сразу предало. Объявили продразверстку, обложив селян непомерными поборами. Фактически крестьянин должен был сдать большую часть произведенного – зерна, картофеля, других культур. Но сдав выращенное, селянин обрекал семью свою на голодное существование. Селяне стали зерно и картофель прятать. Власти направили на село продотряды. Те выгребали все подчистую, а зачастую крепкого хозяина расстреливали, как кулака и вредителя. По землям, находящимся под управлением большевиков, прокатились восстания. Особенно сильным было Тамбовское, охватившее в начале несколько волостей губернии, потом перекинувшееся на всю губернию и волости соседних губерний. Власть послала для усмирения армию. Руководил частями М. Тухачевский, не убоявшийся применить против селян артиллерию, а главное – химическое оружие, боевой хлор. После жестокого и кровопролитного подавления восстания Тухачевский был обласкан властью, награжден, пошел на повышение. Однако в 1937 году его расстреляли как врага народа.

Поднимали восстания не только селяне. В Кронштадте восстал флотский экипаж. Вооруженный, обученный, он представлял серьезную угрозу для Петрограда. На подавление моряков бросили почти все наличные силы, имевшиеся в городе. В день первого штурма крепости по зимнему льду Матвей был ответственным дежурным по ПетроЧК и избежал участи карателя. Обе стороны – армия и моряки – понесли серьезные потери. Горько Матвею. Когда это было, чтобы армия и флот враждовали, стреляли друг в друга? Еще Александр III говорил, что у России два союзника – армия и флот. И воевать им друг с другом никак нельзя, страна в опасности будет от агрессии внешнего врага. Благо, что Германия повержена, сил для нападения мало. А другие соседи сил вовсе не имеют, как Эстония. На какое-то время главным врагом в Европе для России станет Польша.

Пятого мая 1920 года в Киев вступили объединенные силы украинцев и поляков. Война с поляками шла с попеременным успехом. Красная армия 11 июля освободила от поляков Минск, 14 июля Вильно, а 1 августа Брест-Литовск. А дальше неудачи пошли. Неподготовленное наступление на Варшаву провалилось. Сотни тысяч красноармейцев попали в польский плен, где поляки уморили их голодом.

Не все сводки с фронтов печатали в газетах. Но Матвей осведомлен был, поскольку сводки для служебного пользования, без прикрас, в ПетроЧК поступали. Читал и ужасался потерям. Если так и дальше пойдет, все мужчины, годные к строевой службе, будут выбиты. Правда и успехи были. С 13 ноября началась эвакуация Белой армии и гражданских лиц, категорически не приемлющих советскую власть, из Севастополя в Константинополь. По приблизительным подсчетам страну покинуло более ста пятидесяти тысяч человек. Кто-то сгинул в Турции от болезней и голода, другие смогли перебраться во Францию и выжить. Но для России была потеряна огромная масса образованных людей.

Кстати, когда Матвей прочитал секретный доклад о подавлении Кронштадтского восстания, был поражен. Красная армия под руководством М. Н. Тухачевского потеряла при штурме крепости 527 человек убитыми и 3285 ранеными. Мятежники потеряли тысячу убитыми, две тысячи ранеными, еще две тысячи сдались в плен и восемь тысяч по льду ушли в Финляндию. Первый расстрел случился уже 20 марта в 24 часа, казнили 13 человек. А всего к расстрелу приговорили 2103 человека, к тюремным срокам 6459 человек. С весны 1922 года началось массовое выселение всех жителей острова Котлин, на котором стояла крепость. Большевистская власть хотела, чтобы даже память о мятеже стерлась, не передавалась поколениям. Однако Кронштадтский мятеж и Тамбовское восстание не прошли даром и жертвы не были напрасны. Политика военного коммунизма была отменена, принята новая экономическая политика. Отныне разрешалась частная торговля, открывать лавки и артели. А крестьянам с каждой десятины земли сдавать определенную часть урожая, не весь подчистую. Старые большевики недовольны. За что боролись? Чтобы мироеды снова богатели на труде пролетариев? Зато НЭП позволил быстро дать в лавки и магазины продукты, одежду. Однако НЭП просуществовал недолго, несколько лет. После смерти Ленина взявший все бразды правления государством Сталин частную торговлю и производство отменил.

Почти сразу после подавления Кронштадтского мятежа в Петроград приехал Бокий. Матвей с ним столкнулся в коридоре.

– Глеб Иванович! Добрый день! Какими судьбами?

– Сам понимаешь – по делу. Кстати, меня переводят в Москву, будут организованы новые отделы. Не желаешь перевестись? Все же центральный аппарат, задачи посерьезнее, чем в Петрограде, поинтереснее.

– А что за отделы?

– Пока не могу сказать.

– Да я бы и не против.

– Буду иметь в виду.

Матвей о разговоре только отцу рассказал.

– Хочешь расти – соглашайся. В Петрограде у тебя есть опасность рано или поздно встретить знакомого. Но и в Москве свои особенности. В любом центральном аппарате начальники, даже небольшого ранга, как пауки в банке. Каждый хочет другого сожрать. И ты должен лавировать. Лучшая тактика – не примыкать ни к кому. Делай свое дело. Шпионов, террористов и прочих настоящих врагов России на твой век хватит.

После встречи с Бокием полгода прошло, Матвей о разговоре за службой подзабыл. А потом известия о переменах. Двадцатого декабря организован ИНО (иностранный отдел) ВЧК, который возглавил Давыдов (Давтян). Задачей отдела было вести разведку за границей, в первую очередь политическую. Через год ВЧК упразднили, ее полномочия перешли к ОГПУ, председателем вновь назначили Ф. Э. Дзержинского. После его смерти ведомство возглавил В. Менжинский.

Г. И. Бокий, который намекал Матвею об организации новых отделов, возглавил с 28 января 1921 года специальный (шифровальный) отдел ВЧК. В конце декабря этого же года спецотдел был преобразован в девятый отдел, который занимался разработкой ядов для устранения неугодных Советской власти, в первую очередь за границей. После революции за рубеж сбежали многие видные деятели партий, не примкнувших к большевикам. Писали статьи в газетах, проводили собрания, где рассказывали о зверствах большевиков.

Видимо, Бокий разговор с Матвеем не забыл. В один из дней звонок по междугородней связи.

– Ну ты надумал переводиться, Матвей? – после приветствия спросил Глеб Иванович.

Был разговор раньше, но все равно Матвей оказался не готов к ответу.

– Можно завтра сообщить о решении?

– Валяй!

Матвей после службы в Ольгино поехал, с отцом, с женой посоветоваться. Уезжать жалко, все же Санкт-Петербург, а ныне Петроград родной город, где каждый переулок знаком, едва не каждый дом. Сердцем к нему прикипел. Но и город и условия жизни и службы в нем сильно изменились после Октябрьского переворота. Старых учреждений нет, вместо них новые, с непонятными аббревиатурами. А еще большевики стали менять привычные названия улиц. Уж на что Невский проспект, носящий это имя двести лет, стал проспектом 25 октября. И другие улицы, масштабом поменьше, тоже названия поменяли, в первую очередь те, где упоминались царские имена или церковные события. Непривычно, ухо режет.

На семейном совете обсуждали до позднего вечера – соглашаться или нет? Как в любом решении, были свои плюсы и минусы, с переездом в корне поменяется все – город, квартира, служба. Старые друзья-приятели-сослуживцы исчезли после Октябрьских событий, а новыми Матвей не обзавелся, опасался нечаянно себя выдать. Очень трудно контролировать каждое слово и действие долгое время. Да и что общего в сослуживце-пролетарии с образованным бывшим жандармом? У того интересы попроще – сыто поесть, выпить, бабу потискать, подставить сослуживца и занять должность повыше, где паек обильнее. Потому в ПетроЧК Матвей считался исполнительным, но нелюдимым. Не знавшие его ранее считали – черта характера такая. Есть записные балагуры, есть молчуны. Для Матвея была еще одна причина, по которой переезжать не хотел – отец. Его точные оценки ситуации и верные прогнозы позволяли избежать ошибок. Такого советчика в Москве не сыскать. К тому же отец знал тонкости службы и сыска, таких специалистов было мало. Матвей мог поделиться с отцом сомнениями, спросить совета.

Но сейчас ситуация поменялась. Петроград из столичного города стал губернским городом, и население в три с половиной раза уменьшилось. Такой же город, как Царицын или Ростов-на-Дону. Хотя большевики именовали его колыбелью революции.

Всю ночь Матвей не мог уснуть. Предстояло сделать серьезный шаг. Было бы это в иные времена, скажем при царе, ни секунды не сомневался. Твердый порядок, устоявшиеся законы, ничего не менялось десятилетиями. И вдруг за несколько лет разительные перемены, да еще почти все с отрицательными знаками. Человеческая жизнь ничего не стала стоить и защиты искать не у кого, ибо инициаторами расправ становилась сама власть.

В итоге мучительных раздумий решил отказаться. Не хотелось оставлять пожилых родителей. Да и какое-то время в Москве придется жить в общежитии, фактически начинать жизнь с нуля. А уже не мальчик, понюхал пороха, и хотелось жизни спокойной, налаженной.

Со службы Бокию позвонил, сообщил о своем решении.

– Хорошо подумал? – удивился Глеб Иванович. – Ну, как знаешь.

Для многих сотрудников попасть на службу в Москву – удача. И дела объемнее, и возможность карьерного роста есть. А только не все понимают, что чем выше должность и шире полномочия, тем больше ответственность. Впрочем, большевики не утруждали себя наказанием провинившихся. Это же свой товарищ, из пролетариев, а что ошибся, расстрелял не тех, так сгоряча, из-за отсутствия опыта. Еще и гордились – «мы академиев не кончали, а управляем не хуже царских сатрапов». Однако близость к начальству тоже боком выйти может. В период репрессий в первую очередь выкосили тех, кто на виду. Причем были репрессированы те, кто наиболее предан был, кто стоял у истоков службы, тот же Бокий.

А у Матвея после звонка на душе легче. Выбор всегда мучителен, да еще от него зависит многое.

Город, в котором Матвей прожил всю жизнь, стал при большевиках меняться не в лучшую сторону. Улицы, носившие свои названия по двести лет, с момента основания города, изменили привычные для горожан названия. Для большевиков даже нейтральные названия были, как красная тряпка для быка. Большая Конюшенная стала улицей Желябова, а Малая Конюшенная улицей Софьи Перовской, террористов. Английская набережная – набережной Красного флота. Мост основателя города – Петра Великого – нарекли Большеохтинским. Офицерский мост стал мостом Декабристов. Литейный проспект назван проспектом Володарского. И так со всеми улицами, переулками, мостами, площадями. Старожилы путались в названиях. Для почты, милиции, ЧК и прочих служб неразбериха. Запомнить более сотни вновь названных улиц сложно. А еще для горожан с транспортом сложности. Извозчики почти пропали с улиц. В голодные годы лошадей съели. Да и нищий народ не мог платить за извоз. Автобусы еще не появились, вся надежда на трамваи. Они изношены, новых не выпускалось, как не развивалась трамвайная сеть. И рельсы нужны, и контактная сеть, подстанции. Трамвайные вагоны переполнены, пассажиры на подножках висят, соскакивают и садятся в вагоны на ходу. Вот с такой подножки сорвался мужчина, да неудачно, попал под колеса и насмерть. Вызвали милицию, все же смерть насильственная, да и личность установить надо. Милиционер в присутствии понятых обыскал одежду, обнаружил в карманах паспорт гражданина Финляндии, что неудивительно, финский Выборг в тридцати километрах от Петрограда и визы не нужны, еще 14 октября прошлого года подписан мирный договор между РСФСР и Финляндией. Однако наряду с паспортом, портмоне с деньгами был обнаружен лист бумаги, а на нем значки непонятные. Труп отправили в морг, а лист бумаги милиция отправила в ПетроЧК. Бумага попала в руки Матвея. Одного взгляда ему хватило, чтобы распознать значки. Пушки, пулеметные гнезда, линия траншеи. До отделения Финляндии от России ее курсанты обучались в военных училищах Санкт-Петербурга. В том числе и будущий маршал Маннергейм. Он служил в Российской армии, дослужился до генерала. И те из финнов, кто закончил российские училища и академии, делали кроки местности и позиции – своих и неприятеля так, как их учили. Да ведь это настоящий шпионаж! Дело, подследственное ВЧК, а не милиции. Матвей сам выехал в отделение милиции, осмотрел изъятые документы и вещи, изъял. Затем отправился в морг, заведение не самое приятное, но крайне необходимое любому городу. Искалеченное тело осматривать не стал, причина смерти и так понятна. А одежду – разодранную и окровавленную, пришлось тщательно прощупать – карманы, швы.

Отдел по борьбе с контрреволюцией, который возглавлял Матвей, как раз расследовал шпионаж, саботаж, мародерство, участие граждан в организациях, ставящих целью свержение Советской власти, терроризм, антисоветскую агитацию и пропаганду. Статью об антисоветской агитации зачастую применяли за обоснованную критику в адрес местного руководства. Единого уголовного кодекса не было, революционные трибуналы судили по декретам. В 1921 году осуждено было за контрреволюционные преступления 35 829 человек из них к высшей мере социальной защиты – расстрелу – были приговорены 9701 человек.

Уголовный кодекс был принят ВЦИК 24 мая 1922 года и 16 статей, с 58-й по 73-ю, были о контрреволюционных преступлениях, причем по всем грозил расстрел или тюрьма на срок не менее пяти лет с конфискацией имущества.

Целенаправленный поиск принес результат. Обнаружилась строчка на подкладке пиджака, которая слегка отличалась от других. Вспорол нитки бритвой, а за подкладкой кусок белой шелковой ткани с текстом, написанным черной тушью. Причем текст на двух языках – финском и английском. Шелк сложил и сунул в карман. Поскольку погибший являлся гражданином Финляндии, тело его, как и документы, портмоне, одежду, следовало передать в посольство. Но это не проблемы Матвея. Оповестить должна милиция. А его дело – выяснить, зачем погибший приезжал в Россию, с какими целями, с кем встречался? Задача трудная, поскольку труп не допросишь. Судя по отметке в паспорте, финн пересек советскую границу пять дней назад. Самому, без агентуры, разведать участок оборонительной линии невозможно. Любопытных в запретной зоне арестовывают. Стало быть, есть сообщник, возможно не один, причем из числа бывших офицеров. Грамотно составить схему надо уметь. В отделе Матвея семь подчиненных, а все следствие придется вести самому, поскольку обученных сотрудников нет, как и учебных заведений по профилю. Есть командирские школы для армии, а юридических нет. Сотрудники могли арестовать, допросить, выбить показания. Для следствия нужна аналитическая работа, способность искать причинно-следственную связь событий. После размышлений поехал в штаб укрепрайона. Просить показать карту укреплений – смешно, она секретная. Но удалось, благодаря грозным документам, пройти к начальнику штаба. Показал изъятый у погибшего финна листок.

– Узнаете участок? Ваш укрепрайон?

Начальник только бросил взгляд, кивнул.

– Откуда это у вас?

– Вопросы задаю я. Кто мог составить схему?

– Думаю – только командир роты Афанасьев. У него прямо способности к рисованию.

Да не рисование это, больше способность к черчению. Если человек художник, это талант от Бога, а чертежные навыки – от практики, твердая рука, хороший глазомер.

– Я бы хотел с ним побеседовать.

– Можно.

Начальник штаба сделал звонок по полевому телефону, где сначала ручку покрутить надо.

– Подождите, вас проводят.

Красноармеец проводил Матвея в пустую комнату. Похоже, здесь комната для партийной агитации и пропаганды. На стенах плакаты с призывом защитить революцию, где красноармеец штыком пронзает белогвардейских офицеров. Матвей занял место за столом, по всей видимости, стул для комиссара, ибо для красноармейцев лавки в несколько рядов. Стук в дверь и вошел командир. Выправка, короткая стрижка, властный взгляд. Матвей мог поспорить, что Афанасьев закончил военное училище при царском режиме. Но он вполне мог принять большевистские идеи и служить в Красной армии по убеждениям.

Матвей представился, спросил:

– Как служится?

– Нормально.

– Какое училище заканчивали?

– Никакое, в войну до фельдфебеля дослужился, а при новой власти до командира роты. Как в «Интернационале» поется: кто был никем, то станет всем.

Врет. Из фельдфебеля можно стать ротным, если есть способности к военному делу, даже выправку приобрести. Но не чертить! Уж в этом Матвея не проведешь.

– В каком полку воевали?

– Сто пятьдесят девятый Самарский, – отчеканил ротный.

Ответ четкий, без попыток вспомнить, стало быть, служил на самом деле, только фельдфебелем ли? Или уже прапорщиком, по возрасту подходит.

Придется форсировать события. Матвей выложил на стол листок бумаги, развернул.

– Ваша рука? Узнаете?

На лице у Афанасьева гамма чувств. Удивление, недоумение, страх. Матвей не сомневался уже – его работа. И руку свою ротный узнал, и схему, и человека, которому передавал набросок. Сразу изменился, посерел, постарел. Ревтрибунал и за меньшие прегрешения приговаривает к расстрелу. А еще страдает семья – в лучшем случае ссылка и конфискация имущества. Обручального кольца на левой руке нет, так снять не проблема. Причем снял давно, нет незагорелой полоски. Венчание – обычай церковный, большевистская власть эти обряды не признает. Даже хуже, по улицам в теплое время ходят голые люди с транспарантами «Долой стыд!». При виде этого непотребства Матвею плеваться хотелось. Мерзость какая!

– Оружие на стол! – приказал Матвей. – Только медленно!

Под газетой «Правда» на столе у него револьвер лежит с взведенным курком. Матвей под газету руку сунул. Кто знает, как поведет себя Афанасьев?

Ротный выложил на стол револьвер, Матвей его убрал в ящик стола, от греха подальше.

– Как твоя настоящая фамилия?

– Как вы догадались?

– Опыт.

– Шабрин.

– Какое училище заканчивали?

– Нижегородское пехотное.

– Наверняка по черчению или фортификации отличные оценки были?

– Вы угадали.

– Зачем с финном связался?

– Я сначала не знал, что он финн.

– Деньгами соблазнил?

– В Красной армии у ротного жалованье – чтоб не сдохнуть только. А у меня семья.

– Не жалоби. Предателей всегда ненавидел.

– Что мне будет?

– С трех раз догадаешься? Ревтрибунал, высшая мера.

Задумался, замолчал.

– Дайте мне револьвер с одним патроном.

Понятно, покончить с собой хочет. Тогда семья не пострадает. Хоть один достойный поступок. Матвей откинул дверцу барабана, вытряхнул на ладонь шесть патронов, оставив один. Свой револьвер забрал из-под газеты.

– Я сейчас выйду, даю пять минут. Молитву вознеси, если верующий. Прощай, Шабрин.

Матвей вышел в коридор. Здесь народ ходит – командиры, красноармейцы. Постоял пару минут у окна, и вдруг выстрел. Один из командиров рванул дверь и застыл. Матвей подошел. Шабрин лежал ничком, из-под головы расплывалась лужа крови. Все! Финита ля комедия! Из двери вышел начальник штаба.

– Что случилось?

– Наверное, несчастный случай, ваш командир погиб, – подсказал ему Матвей.

И для штаба и для подчиненного это самый лучший выход. Конечно, пожурят. Но если бы вскрылось предательство, шпионаж в пользу иностранного государства, последствия были бы тяжелыми. Руководство бы за близорукость сняли с должностей. А как же! Врага проморгали, причем под носом. И у семьи проблемы. Но жена и дети при чем? Несчастный случай все списывал. Матвею тоже все равно. Агент погиб под колесами трамвая, его информатор – ротный тоже мертв.

– Да-да, беда какая! – быстро сообразил начальник штаба. – Надо акт составить о несчастном случае.

– Это уже без меня! – повернулся к выходу Матвей. Он был доволен исходом. Удалось за день найти и фактически покарать предателя. А что без трибунала, так сути это не меняет. Предатель получил по заслугам, да и бумагу переводить не надо – следственное дело, потом заседание трибунала, потерянное время. Если бы Матвей сомневался в виновности Шабрина, арестовал, поместил в следственный изолятор, скрупулезно собирал улики. Сделать человека виноватым легко, а только где справедливость? Для русского человека понятие справедливости важно.

Начальству о самостреле умолчал, как будто и не был в укрепрайоне. Произошел несчастный случай в воинском подразделении, бывает. Не зря говорят – раз в год и палка стреляет.

После того, как быстро сумел выйти на информатора, настроение поднялось. Все же не разучился заниматься розыском, не утратил навыки, способность докопаться до причины. А то в последние годы то попрыгунчики, то стрельба по переодетым в чекистов бандитам. Там ума не надо, кто быстрее открыл огонь, тот и выжил. Не занималось толком в первые годы Советской власти ЧК следствием. Специалистов не было, да и преступления на поверхности – мятежи, контрабанда, бандитизм. Хватай, допрос и к стенке. Иной раз и без допроса, когда агитировал против власти, да еще при оружии. Вина для ЧК очевидна. Умные и образованные в ЧК были, но в меньшинстве. Учились в университетах, приняли идеологию большевиков, после Октябрьского переворота участвовали в работе разных комитетов и комиссий. Были разочаровавшиеся, увидевшие, к каким последствиям привели страну большевики – кровь, разруха. Те, кто остались, имели образование не профильное – учителя, производственники – инженеры, технологи. Но с фанатизмом принялись за службу. От таких вреда иной раз было много. Когда властные полномочия велики, должного контроля нет, за ошибки спрос – жесткий, ежедневный – отсутствует, приходит упоение властью, чувство непогрешимости.

Зато с превеликим трудом на Сормовском заводе выпустили первый танк тип «М» (русский «Рено»), имевший собственное название – «Борец за свободу тов. Ленин». Танк прошел на параде Красной армии по Красной площади, вызвав восторг и восхищение публики. Танк делали по образу подбитого и захваченного в Гражданскую войну у интервентов.

В одну из ночей Матвея разбудил стук в дверь. Взяв револьвер, Матвей встал сбоку от притолоки на случай, если он откликнется, а через дверь выстрелят. Такие случаи были.

– Кто?

– Посыльный из ПетроЧК.

– Кто именно прислал?

– Дежурный Авилов.

Действительно, сегодня дежурил Авилов. Посторонние лица знать не могли.

– Что случилось?

– Просили срочно прибыть на службу.

– Буду.

Матвей ополоснул лицо, посмотрел на настенные часы. Три часа ночи, самый сладкий сон. Что могло случиться? Тридцать секунд одеться, проверить оружие. И уже через несколько минут ехал по пустынным улицам.

У здания на Гороховой, 2 крытый грузовик стоит. Облава намечается? Так о них заранее предупреждают. Дежурный объяснил:

– Милицейский патруль остановил грузовик, недалеко от Бадаевских складов. В кузове мешки с мукой, а документов никаких. Машина перед подъездом, а шофер в камере.

Бадаев был крупным промышленником, дела вел в Москве и Санкт-Петербурге. Для торговли в обоих городах построил огромные склады. Если мешки с мукой с этих складов, то получается хищение государственной собственности, подследственное ВЧК. Хищения у граждан или артелей расследует милиция. И сроки суд за хищения дает ворам разные, за государственную собственность значительно больше.

Кроме того, сразу возникает подозрение в организованной группе. Шоферу кто-то позволил вывезти с охраняемого склада муку, продукт дефицитный. И сбыть его можно задорого, потому что не по продовольственным карточкам. Должен быть сбытчик. Вырисовывается группа не менее четырех человек, причем шофер – лицо далеко не главное. Но раскручивать надо по горячим следам. Утром главарь узнает об аресте и сбежит. Искать его потом по всей стране придется.

Для начала Матвей решил осмотреть грузовик. Забрался в кузов с керосиновым фонарем, который имелся в дежурной части. На каждом мешке бирка – мука пшеничная и дата выработки, свежая, трехмесячная. Всего мешков тридцать два, в каждом по пять пудов. Ого! Получается две с половиной тонны. Хорошие аппетиты у воров!

И в дежурку.

– Давай задержанного в мой кабинет.

Как у начальника отдела у него был свой кабинет с окнами во двор, небольшой, пять шагов в длину и четыре в ширину. Рядовые сотрудники находились в одной большой комнате, где у каждого был свой стол, всего семь. Тесно, да еще кто-нибудь на печатной машинке стучит одним пальцем. И накурено, хоть топор вешай. Матвей не курил и заставлял сотрудников периодически проветривать комнату, открывая окно. В холодное время года комната быстро остывала.

Конвоир завел арестованного. Рабочего вида мужчина, на спецовке масляные пятна.

– Садитесь. Фамилия, имя, отчество?

Когда закончил с установочными данными, спросил:

– Кому вез ворованную муку?

От вопроса шофер дернулся. Неприятно слушать про ворованное. Но Матвей специально выбирал слова, чтобы прочувствовал, куда влип и чем это грозит.

– Откуда я знал, что мука ворованная?

– А накладная на груз где? И сопровождающий груз человек? И почему ночью перевозили?

Молчит шофер, слов подобрать не может.

– Куда вез? Адрес?

– Мне сказали на хлебозавод «Красный коммунар», там встретят и перевозку оплатят. Мое дело маленькое – баранку крутить.

А срок получит, как и все члены группы. Только главарь больше, как организатор.

– Кому груз отдать должен?

– На проходной велено было попросить Булавина. А кто такой – не знаю.

Придумано ловко. Из похищенной муки выпекут хлеб, его выход будет больше, чем у муки хлебозавода, да и сбыть проще. Вырисовывалась преступная цепочка. Брать кого-либо на заводе сейчас надо, скорее всего это кладовщик или заведующий складом. Пригласил из коридора конвойного.

– Увести.

О задержании грузовика с грузом и шофера на пекарне еще не знали, времени прошло мало. Мысль возникла – взять с поличным на живца. Прошел к дежурному.

– Я грузовик заберу на пару часов.

– Не имею права, вещественное доказательство, – уперся дежурный.

– Зато подельника или всю группу возьмем. В докладной записке твою роль особо опишу, глядишь – премия отвалится или жене отрез на платье.

– Ладно, уговорил.

Это хорошо, что Матвей не в форме был, а в цивильном. Да еще пиджак снял и надел замызганную куртку, была у него такая в шкафу на всякий случай. Решил сыграть роль шофера, хотя бы на проходной. Конечно, этого Булавина обмануть не получится, хотя не факт, что он шофера видел. С шофером могли «играть» втемную, но не исключено, что врет, стараясь изобразить из себя невиновного, обманутого.

Матвей в кабину, за руль. Допрежь грузовиком не управлял, органы управления непривычные. Где находится пекарня, знал. Кратчайшим маршрутом проехал, остановился перед воротами. Пекарня артельная, возникла недавно, согласно Новой экономической политике. Матвей на клаксон нажал, из проходной выглянул охранник с заспанной физиономией.

– Булавина позови, – попросил Матвей.

– Ага, прямо разбежался! Жди!

Пекарни по ночам работали, чтобы утром уже готовый хлеб в магазины доставить. Пахнет, даже за оградой, восхитительно-аппетитно, горячим хлебом.

Булавин появился вскоре, пяти минут не прошло. Выглянул из двери проходной, исчез. Почти сразу охранник открыл ворота, и Булавин махнул рукой. Мол – заезжай!

Матвей ворота проехал, встал. Булавин на ступеньку вскочил.

– Прямо давай и направо, к складу.

Матвей подъехал к складу, развернул грузовик задним бортом к складским воротам. Из склада вышли два грузчика. На головах надеты мешки углом, сам мешок спину прикрывает, чтобы одежда не пачкалась мукой. Если мукой пропылилась, стирать нельзя, пока не выбьешь. Такая своеобразная спецодежда только у них, кто с мукой работает – мельники, грузчики на складах, весовщики. Машину шустро разгружать стали. Один грузчик подавал мешки из кузова на плечи второму, тот уносил на склад. Мужики здоровые, мышцы так и играют, заметны под рубахой.

Матвею уже понятна цепочка: склад – пекарня. Неясно только, кто со склада муку отпускает. Похоже, грузчики не в теме, их дело погрузка-разгрузка.

Кузов освободился, грузчики сняли мешки, выбили их об угол склада, подняв облако мучной пыли. Затем зашли внутрь. И Матвей за ними. На бетонном полу лежал штабель мешков. В углу дощатая конторка, в небольшом окошке тусклый свет от керосиновой лампы, мелькают тени. Матвей не успел дойти до конторки, из нее вышел Булавин, за ним оба грузчика. И вид у них был вовсе не дружелюбный. Матвей сунул руку в карман, взялся за рукоять нагана, положил палец на спуск. Но оружие из кармана не достал. Откуда у простого шофера револьвер? А Булавин осклабился.

– Ты что же думал, ментовская твоя морда, что я в темноте тебя не отличу от Соловьева? Вынюхивать явился? Бей его, парни!

Грузчики побежали к Матвею. У одного в руке железная цепь. Ударит такой по руке – гарантирован перелом. Матвей ждать не стал, выхватил револьвер, выстрелил в набегавшего амбала. Стрелял навскидку, в грудь. Амбал рухнул, а Матвей выстрелил во второго. И этот упал, звякнуло железо. В слабом свете от лампы Матвей увидел нож. О, да грузчики тоже в деле, не простые работяги. За стрельбой упустил из вида Булавина, все внимание к себе приковали грузчики. А кладовщик в полутьме подобрался сбоку и ударил длинной палкой по руке. Матвей вскрикнул от боли, выронил револьвер. А Булавин снова палку для удара занес. Револьвер Матвею не успеть поднять, прыгнул в сторону кладовщика. Давно не применял, а довелось, и сразу вспомнились занятия по джиу-джитсу на жандармских курсах. Упал на бок, опершись на руку, ногой сделал подсечку. Кладовщик упал на спину, хекнул от удара, дыхание перехватило. А Матвей вскочил и ногой мощный удар под дых нанес. Булавин от болевого шока отключился. Матвей дошел до места, где выронил револьвер, подобрал левой рукой. Правая болела в предплечье. Похоже, перелом. Навидался он таких травм во Франции, в экспедиционном корпусе, когда противники врукопашную сходились, били друг друга прикладами, кололи штыками, даже кусались, когда и руки заняты, удерживая противника.

Револьвер в карман определил, расстегнул брючный ремень на Булавине, перевернул его на живот, стянул ремнем руки сзади. Теперь он не сбежит и не ударит. В дверях склада возник охранник, которого Матвей видел на проходной.

– Что случилось-то?

– Городской телефон есть?

– У Булавина в конторке и в кабинете главного артельщика. А чегой-то он лежит?

– Отдохнуть прилег, – пошутил Матвей.

Охранник почувствовал неладное, даже угрозу для себя. Убежал к проходной, судя по топоту. И оттуда стал свистком подавать сигналы, как дворники до Октябрьского переворота, когда требовалась помощь полиции. Матвей в комнату прошел, снял трубку, покрутил ручку.

– Девушка, дайте ПетроЧК, дежурную часть.

Телефонная связь через коммутатор. В трубке шорохи, щелчки, потом голос.

– Петровский у аппарата.

Обтекаемо, ни должности не назвал, ни организации.

– Митрофанов телефонирует. Нужна тревожная группа к пекарне «Красный коммунар». Тут двое холодных, один арестован, имею ранение.

– Понял, высылаю.

Однако на свистки охранника быстрее среагировали милиционеры, их отделение не так далеко оказалось. Прибежали двое, охранник их к складу повел, на ходу говоря о стрельбе. В склад охранник не зашел, а милиционеры вошли, держа револьверы в руках.

– Спокойно, товарищи! – крикнул Матвей. – Я сотрудник ПетроЧК! Один ко мне!

Для милиции ЧК – старший брат, они обязаны подчиниться. Когда милиционер подошел, Матвей представился:

– Митрофанов, начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

– Слушаю, товарищ Митрофанов!

Милиционер вытянулся, убрал оружие в кобуру.

– У меня травма руки, думаю – перелом. Осмотрите этого – жив ли?

Милиционер наклонился, прислушался.

– Дышит.

– Сейчас подъедут сотрудники ЧК, помогите перенести этого в машину. Будете охранять место происшествия.

– А те двое?

Милиционер показал на грузчиков.

– Они свое получили, отработанный материал. Если родня заберет для похорон – их дело.

Рука болела все сильнее. Хорошо, что тревожная группа быстро подкатила. Матвей коротко доложил о произошедших событиях.

– Мне в больницу надо, как и ему. Один пусть здесь останется, все же улики охранять надо – тридцать два мешка. Пустят их в дело пекари, даже без злого умысла, никаких улик не будет.

– Сделаем.

Милиционеры отнесли постанывавшего кладовщика в машину, уложили на заднее сиденье. Рядом с шофером устроился Матвей.

– В больницу.

– В какую?

– В Обуховскую.

Матвей прикинул, что она недалеко, на Обуховском проспекте. А еще – одна из старейших и, главное – является клинической, то есть базовой для медицинских институтов города, где работает профессура, высокий уровень медицинской помощи.

Пока ехал, припомнил свежие стихи поэта Маяковского, виденные вчера в газете.

Я ассенизатор и водовоз,

Революцией мобилизованный…

И он тоже, как ассенизатор, борется со всяким… Доехали быстро, улицы пустынные. Сначала в приемном покое занялись Булавиным. Он без сознания, состояние тяжелое.

– Что с ним?

– Удар в живот.

Дежурный хирург осмотрел.

– Нужна операция.

– Оперируйте.

– Вы ему родственник?

– Я из ПетроЧК.

В подтверждение Матвей показал свои документы. Санитары увезли каталку с Булавиным. Что он сбежит, Матвей не опасался, состояние не позволит. Самого Матвея санитар провел в травматологическое отделение. Осмотр, потом репозиция обломков, гипсование. Гипс получился от запястья и немного выше локтя. И руку подвесили на косынку за шею. Вот уж не ожидал Матвей. Врач справку написал о полученной травме. Это уже для службы. На служебной машине вернулся в ЧК на Гороховую, два.

– Ты ранен? – удивился дежурный.

– Перелом. На складе на меня напали, двоих убил. В потасовке был травмирован, но нанес нападавшему пару ударов. Он госпитализирован в Обуховскую больницу, в хирургическое отделение.

– Приставить к нему конвой?

– Думаю, сегодня он точно никуда не сбежит. А утром, на пересмене доложишь.

– Так уже шесть часов, утро.

Оно так, но за окном, по ноябрю светлеет поздно. В Петрограде хорошо летом. Нет изнуряющей жары, с Финского залива веет морским бризом, давая освежающую прохладу. Но осень слякотная, зима холодная. И морской ветер уже не радует, он несет сырость. С крыш свисают и падают сосульки, на тротуарах скользко. А Матвей помнил, что в царское время дворники еще затемно чистили тротуары от снега, посыпали песком, и ходить было безопасно. А сейчас оскальзывались даже те, кто имел обувь с подковками.

Большевистской власти уже пять лет, но до уровня жизни и благоустроенности города при царском режиме еще очень далеко. Матвей мог сравнить объективно.

Матвей в своем кабинете дождался начала службы, прошел к начальству, доложил о происшествии, предъявил справку из больницы.

– Передай дела своему заместителю и лечись. Выздоравливай.

Начальник черкнул на бумаге несколько слов, протянул.

– Получи дополнительный паек для восстановления сил.

В хозяйственном управлении получил картонную коробку. Уже на квартире открыл. Неплохо! Две банки мясных консервов, три банки рыбных, крупа пшенная и лущеный горох, кулек сахара-рафинада.

Подумав немного, отправился на машине в Ольгино. Чего делать в пустой Петроградской квартире? Уж лучше с семьей. Да и воздух в Ольгино чище. В Петрограде от печных труб дымно.

Глава 8

ПРЕДСКАЗАНИЕ

В Ольгино по-деревенски тихо, уютно. В доме тепло от печки. Сначала домашние испугались, увидев Матвея с загипсованной рукой, но он солгал.

– Упал неосторожно, поскользнулся. Оказалось – перелом. Доктор сказал – три недели гипс носить надо.

Получился своеобразный отпуск. Матвей не отдыхал давно, еще с тех пор, как с трудом выбрался из Франции в Россию. Столько событий за это время произошло – другому на несколько жизней хватит. И для Матвея и для страны потрясения великие. Отоспался, а потом пошли разговоры с отцом. Обычно времени хватало только обсудить текущие события, поскольку приезжал вечером, а уезжал в обед следующего дня. И маме время уделить надо, и жене. Ныне она занята работой в подотделе по ликвидации неграмотности, и, похоже, занятие это ей нравилось.

Стали уединяться с отцом на втором этаже, говорить неспешно. Обычно Матвей затрагивал тему, а отец описывал ее с разных сторон – для страны, либо чем может грозить Матвею. Порой у Матвея складывалось впечатление, что отец ясновидящий, либо уже проживал эту жизнь, поскольку все его мысли, предположения сбывались в точности. Невозможно, даже будучи сильным аналитиком, так достоверно предсказывать явления. Не конкретно для их семьи, но для страны и города. Матвей старался запомнить, потому как поможет в службе. Понимал, что делиться этими знаниями ни с кем нельзя. Да и не было у него друзей, как до революции. Ныне же только знакомые – по службе или полезные – что-то достать, потому как все товары или продукты были в дефиците. Однажды речь о Ленине зашла.

– Дрянной человек! Ради своих амбиций и власти столько крови пролил! С начала века ни одна война столько жертв не принесла. Одно радует – недолго ему осталось.

Матвей хихикнул.

– Цыганка нагадала?

– В начале двадцать четвертого года умрет от своего застарелого сифилиса.

– Как? – ахнул Матвей.

– Сифилис головного мозга у него давно, еще с проживания во Франции. В начале века настоящий бич. Большевики болезнь вождя в секрете хранят. Однако посторонний человек может догадаться по лекарствам, поставляемым из аптек, там соли тяжелых металлов – ртути, висмута, мышьяка.

Для Матвея шок полнейший. За границей Ульянов-Ленин с женой был – Крупской, имел любовницу постоянную – Инессу Арманд, да еще ухитрился иметь связь с женщиной заразной.

– И чем это Ленину грозит? – спросил Матвей.

– Слабоумие, потеря памяти, ближе к финишу – паралич.

К шоку Матвея еще недоумение прибавилось. Неужели ближайшие соратники Ленина не видят происходящих с ним изменений? Или Троцкого, Сталина и прочих приближенных устраивает такая ситуация?

– Сын, я надеюсь, что все, что ты услышал, останется между нами. Большевики кремлевские тайны охраняют лучше, чем Гохран. Хоть одно слово из нашего разговора дойдет до чужих ушей, всей семье смерть! И не посмотрят, что ты в ПетроЧК служишь.

– Папа, вы могли бы не предупреждать. Кстати, откуда такие сведения?

– Один из врачей, консультировавших Ульянова, проговорился.

– Он что, не понимал всей опасности?

– Что об этом? Он уже скоропостижно скончался.

– Полагаю – не своей смертью, помогли.

– Резонно, но догадки. Вскрытия доктора не было.

– Удивляюсь я, папа. Вроде на даче постоянно находитесь, а знаете больше, чем я.

– А кто сказал, что я узнал вчера или год назад?

– И молчали?

– Подогрей-ка лучше чайку, да с малиной. Что-то суставы ноют, наверняка завтра непогода будет.

Вот всегда так, от ответа уходит. Матвей временами чувствовал себя рядом с отцом уж вовсе неосведомленным. И чем дольше они беседовали, тем яснее понимал масштаб личности отца. Матвею до него еще расти и расти. И рад был, что ему так повезло с родителем. Жил бы подольше да не болел. С грустью видел, как стареет отец, голова седая, на лице морщины, а на второй этаж поднимается уже с одышкой. Время бежит неумолимо. Все живое в природе проходит неизменный цикл – рождается, взрослеет, плодоносит, стареет и умирает. Вечно, пожалуй, существуют только камни. И каждый день что-то новое о вождях, о близкой опале Троцкого, о возвышении Сталина, о прекращении НЭПа, о коллективизации селян и последующем голоде в Поволжье. Матвей слушал и не верил, вернее сомневался. Откуда такой объем столь точной информации? Решился задать вопрос.

– Папа, не пойму, вы предсказатель, провидец? Так убежденно говорите, как будто бы сами это пережили, своими глазами видели.

Отец усмехался.

– Как подойдет мой конец, все расскажу. А сейчас верь на слово. Я же не могу обмануть наследника?

И в самом деле, все названные события случались в означенное время. Матвей даже подозревать отца стал в связях с высшими силами. Хотя не верил в существование этих сил и даже в Боге разочаровался. Если он есть, почему допустил такое кровопролитие в православной стране? Слеп Всевышний или жесток? Начал припоминать, когда в последний раз в церковь ходил? Получалось – за два последних года ни разу. Многие церкви закрыты, а священники расстреляны, либо в трудовых лагерях. Да и заметит кто чекиста молящимся в храме, увольнение будет самым легким из наказаний. Ленин и большевистская власть любую религию ненавидели и отрицали. Да кто атеистом был, все равно по десяти христовым заповедям жили – не убий, не укради, не прелюбодействуй. Заповеди любого цивилизованного общества, будь в нем любая вера – иудаизм, католицизм, магометанство. Обычные человеческие принципы мира и согласия.

Три недели освобождения пролетели быстро. Матвей отоспался, отдохнул, окреп. Доктор в больнице снял гипс.

– Пальчики согните-разогните. Нигде не болит? А так? Можете приступить к работе.

А в ЧК с первого же дня навалилось дел немерено. Вроде сотрудники отдела не сидели сложа руки, а все равно без начальника расслабились. По итогам спрос с Матвея будет, и никто скидку на травму не сделает. Отдел у Матвея не самый спокойный. Разуверился народ в большевиках. Рабочие на заводах работали в прежних условиях, по десять-двенадцать часов, а с питанием стало хуже, чем при царе. При самодержавии с зарплаты можно было сапоги купить и гармошку, а сейчас они по талонам, в основном для партийных активистов. Голодно, холодно, бесправно. Митинги и забастовки большевики жестоко подавляли, не считаясь с жертвами. Зачинщиков – в трибунал и в тюрьму. Многие пожалели, что поверили большевикам, купились на лживые посулы. Да назад уже ничего не отыграешь. Конкурентов в виде других партий большевики не терпели. Это же посягательство на их власть! Бывших союзников из эсеров, анархистов всех течений – к ногтю! Позже, когда коллективизация началась, число обиженных, сосланных в ссылку или осужденных, резко увеличилось.

Подавляли забастовки воинские подразделения Петроградского гарнизона, сразу же задействовали чекистов. Те выявляли зачинщиков по горячим следам. Бунты и митинги не начинались самостийно, обычно всегда были наиболее активные из недовольных. Задерживались все участники, проводились допросы. Зачинщиков выявляли сразу, их арестовывали, а под их деяние уже 58-я статья Уголовного кодекса готова.

Утром вызов к начальству. Обычно с утра вызывают, если за ночь произошло происшествие. Зачастую проблемное, требующее напряжения всех сил. И точно.

– Матвей Павлович, задание для вас. Ночью на грузовой станции Витебская-Сортировочная охранник увидел мужчину, который вскочил уже на ходу, на тормозную площадку отправляющегося поезда. Произошла перестрелка, мужчина был охранником убит, а сам охранник ранен. Надо съездить, осмотреть труп, посетить в больнице охранника.

– Вы считаете, что перестрелка не криминального толка?

– Вот и разберитесь. Вон как с делом Афанасьева лихо справились.

– Это дело следственного отдела, – Матвею не хотелось заниматься трупом.

Мертвого невозможно допросить. Чем мотивировался убитый, если вступил в перестрелку с охранником? И почему предпочел товарный вагон пассажирскому с вокзала? Матвей уже предчувствовал, что возни будет много, а результат нулевой. Однако начальник приказал:

– К вечеру доложить о результатах!

– Есть!

ЧК – организация полувоенная, с большими полномочиями и приказы, как и в армии, положено исполнять.

На машине выехал на станцию. Для начала надо узнать – где, в какой больнице охранник и где тело убитого, в каком морге? Дежурившие ночью сотрудники железной дороги сменились, ничего по делу сказать не могли. Слышали о происшествии, только и всего. Все же удалось узнать, что охранник был доставлен в больницу Веры Слуцкой, бывшей лечебнице Марии Магдалины. Больница была выстроена сто лет назад на деньги царицы. В приемном покое узнал, в какой палате раненый.

– Как его состояние? Я могу с ним поговорить?

– Надо узнать у доктора, вы пройдите в отделение.

Доктор оказался пожилым, предложил сесть, снял пенсне.

– Чем могу?

– К вам ночью поступил Яковлев, охранник с железной дороги. Что с ним, каково состояние?

– Вы из полиции? Простите, никак не привыкну, милиции?

– Да, – солгал Матвей.

Зачем пугать человека грозной ЧК?

– Ранен в бедро, крови потерял много. Оперирован, состояние средней тяжести, жизни не угрожает.

– Я могу с ним поговорить?

– Только не долго, седьмая палата.

– Позвольте еще вопрос. А пулю извлекли?

– Да, совсем запамятовал.

Доктор открыл ящик письменного стола, вытащил пулю, положил на стол. Пуля была от нагана. Матвей поблагодарил, опустил пулю в карман. Пройдя в седьмую палату, замер. В огромной палате четыре десятка коек и все заняты.

– Кто Яковлев? – спросил Матвей.

– Я, – отозвался слабый голос.

Охранник средних лет, бледный после кровопотери. Матвей присел на край кровати.

– Я из милиции. Можете рассказать, как все произошло?

– Чего проще? На станции ночью темно. Вижу – тень мелькнула. Думал – вор, в вагон забраться хочет. А он на тормозную площадку забрался. Я ему: Стой! В это время поезд тронулся. А мужик этот принялся в меня палить. Я из винтовки выстрелил. А дальше не помню. Упал от боли.

– То есть в лицо его не видели?

– Никак нет.

– И попали в него или нет, не знаете?

– Не знаю, но думаю, не промахнулся. В войну с германцами лучшим стрелком полка был.

Матвей записал установочные данные – адрес, фамилию, имя и отчество, год рождения и прочее. Вины охранника нет, действовал по инструкции. Но и убитый на вора не похож. Они грабят вагоны, чего ему на тормозной площадке делать, тем более поезд тронулся. Явно хотел уехать из города. С этой станции грузовые поезда идут на Москву. Денег не было на билет или хотел уехать скрытно? На Московском, бывшем Николаевском, вокзале милицейские патрули, если убитый знал за собой грешок, могли разыскивать и задержать.

Из приемного покоя Матвей обзвонил все морги города. Хоть население уменьшилось, а смертей, в первую очередь насильственных, было много. С пятого звонка повезло. Из морга больницы № 17 «В память 25 октября» ответили, что поступал труп со станции, вскрытие еще не производилось. Матвея интересовали не причины смерти, оно и так понятно – огнестрельное ранение, а личность. Кто таков? Что криминального при себе имел? Револьвер наган, из которого стрелял в охранника. Стало быть, повод был серьезный. Одежду осмотреть надо обязательно. А если и личность установить, совсем хорошо будет. Проехал в морг, тут уж документы предъявил, все же морг – не проходной двор.

В прежние времена, до революции, тела с признаками насильственной смерти обязательно осматривал судебный врач. Ныне они исчезли как класс.

Труп находился в покойницкой вместе с остальными. Трупный запах густой, въедливый. Санитар зажег тусклую лампочку. В покойницкой ужасно холодно. Санитар показал рукой:

– Вот он, со станции.

Матвей подошел и замер. Потому что лицо хорошо знакомое. Три года они спали на соседних койках в Михайловском артиллерийском училище, когда юнкерами были. Это же Борис Шере-дин. Когда-то «михайлоны», как называли юнкеров Михайловского училища, ходили стенка на стенку в увольнении на «павлонов», юнкеров Павловского пехотного училища. Молодость, задор, амбиции, да еще дурь играла. С Борькой приятельствовали, после выпуска он попал на службу в Одессу. Периодически доходили слухи, что он стал командиром батареи, потом и дивизиона, в звании до майора дорос, немного обогнав Матвея. После Октябрьского переворота Матвей о приятеле не слышал. И вот на тебе! Эх, Боря!

На груди, прямо напротив сердца, рана от трехлинейки, одежда в крови. Надо обыскивать. В кармане пиджака оказался паспорт. Фото Бориса, но документ на имя Чернова Николая Сергеевича. Понятно, что поддельный, но бланк настоящий. Прописка петроградская. В карманах приличная сумма денег, расческа, связка ключей, письмо в конверте. На конверте адрес – Воздвиженка, 18, карандашом. Адрес московский, в Петрограде такой улицы нет. А в письме короткое послание.

«Прими моего друга. Даю “михайлону” высочайшую оценку и рекомендацию. Валентин».

Коротко, но емко. Прозвище «михайлон» знали только юнкера и офицеры. Сразу понятно, что некий Валентин тоже из офицерской среды. Вот только куда рекомендует? На работу в какую-нибудь артель или подпольную организацию контрреволюционеров? Конечно, своему начальству о давнем знакомстве с убитым и настоящей фамилии Матвей докладывать не будет. Чернов так Чернов. Да, жалко Бориса. Войну прошел и революцию пережил и так нелепо погиб.

– Вскрывать? – спросил санитар.

– Не надо, причина смерти и так понятна. Где похороните?

– Не мы, похоронная городская служба. Конечно, в братской могиле, куда же еще! Если родственники не придут.

– Не придут.

– Баба с возу, кобыле легче.

Жил человек, воевал за страну, причем храбро. Матвей знал, что Борис награжден был. Так проходит жизнь. Хорошим парнем был, верным Отечеству.

Матвей на службу вернулся, доложил все, что узнал.

– Что думаешь о письме?

– Наверное, о работе речь.

– Да? Проверить надо. Бери командировочные и езжай в столицу. Думаю, трех дней хватит.

Дался начальнику Борис! А ехать придется, ибо надо будет отмечаться в столичном ЧК, ставить печать – прибыл, убыл.

Вернувшись домой, налил рюмку водки, выпил, помянув погибшего сокурсника. Воспоминания потянулись. Как ходили на танцы в учительский институт, как однажды в самоволку сбежали на Масленицу. Много было веселых событий. Рюмку за рюмкой пил, а не пьянел. Не любитель «зеленого змия» был, не находил в том удовольствия себя дурманить. Да и поводов не находил в нынешней жизни, но не сегодня.

И выехал в Москву утренним поездом. Давненько он не был в столице, несколько лет. Да и был проездом пару раз всего. После обезлюдевшего Петрограда Москва показалась шумной, на площади перед вокзалом многолюдно, в основном мешочники. Тут же велась бойкая торговля. В ходу были царские бумажные деньги, керенки и совзнаки. Они выпускались Народным комиссариатом финансов с 1919 года до 1924-го. Деньгами не назывались даже официально. Имели хождение в РСФСР, Белоруссии, Украине и Туркестане. Имели номиналы в 1, 2, 3, 15, 30, 60, 100, 500, 1000 и 5000 рублей. Небольшого размера, цветные, они не производили впечатления солидных денег. Отпечатаны на скверной бумаге, не имели водяных знаков или двуглавого орла, как царские деньги. Белогвардейцы, под чьим контролем еще были значительные территории страны, эти совзнаки не признавали, в отличие от царских или керенок. В 1922 году на совзнаках появилась надпись «денежный знак» и герб РСФСР.

Матвей позавтракал куском хлеба с салом, выспросил у горожан, как пройти на Воздвиженку. Перед дверью постоял, подумал. Может, не стоило так сразу идти на адрес, а сначала наведаться в Московскую ЧК? Все же они должны знать ситуацию в городе. А она была непростой. К осени 1920 года на подконтрольных большевикам землях было закрыто 673 монастыря и их земли – 827 540 десятин – перешли к властям. Из Кремля еще в 1918 году изгнали монахов Чудова монастыря и других обителей. Священники затаили обиду, стали проповедовать против власти антихриста. Оставшиеся офицеры, не ушедшие на юг, только в Москве и области создали контрреволюционные организации «Национальный центр», «Добровольческая армия Московского района», «Тактический центр». А еще создавали боевые отряды левые эсеры, анархисты всех течений, меньшевики, которые были недовольны, что большевики заняли все руководящие посты. Кроме того, большевики, до революции и сразу после нее предлагавшие лозунг «Вся власть Советам!», быстро о нем забыли. Советы предполагали власть депутатов, избранных от всех партий и представителей народа. А фактически правили представители одной партии. Причем недовольные партии действовали – создавали склады оружия и динамита, обучали боевиков. Тем более опыт был, все то же самое они делали при царском режиме. Однако большевикам бывшие союзники нужны не были. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Сначала большевики не допустили другие партии к власти, а потом и физически уничтожили либо выслали из страны.

Матвей деталей подковерной борьбы партий не знал, но предполагал. Ему партии были безразличны. При царском режиме армия, полиция, жандармерия были аполитичны. И сейчас он, уже по привычке, к партиям относился недоверчиво. Каждая из них ищет выгоды для себя, и никто для народного блага.

Все же постучал в дверь, которую почти сразу открыли. Хозяин – мужчина немного постарше Матвея, строевая выправка, жесткий взгляд. Матвей сразу решил – бывший офицер и чином не меньше полковника. Он поздоровался.

– Простите, у меня письмо.

Хозяин выглянул за дверь, убедиться, один ли Матвей.

– Зайдите.

Матвей вошел, вытащил из кармана записку, отдал хозяину. Тот прочел, хмыкнул, внимательно посмотрел на Матвея и неожиданно спросил:

– А кто был командиром вашей роты в Михайловском училище?

Ага, проверить решил.

– Капитан Столяров.

– Это брюнет с усами. Насколько я помню?

– Ошибаетесь, господин полковник. У него лицо бритое, к тому еще славянского типа, блондин.

– Верно. А почему решили, что я полковник?

– Для капитана или майора староваты, уж простите великодушно. Для генерала – барственности не хватает во взгляде.

Полковник засмеялся.

– Да вы физиономист! Ваше звание?

– Ротмистр. В жандармерии служил.

Если бы в строевой армейской части, то его чин соответствовал капитану.

– Садитесь. Плохо служили!

– Это почему?

– Допустили свержение режима и приход к власти горлопанов. Один вред от них для страны.

– А разве не генералы царя предали, вынудив подписать отречение от власти? И не чиновники, слишком лояльно смотревшие на партийных активистов? Их всех вешать надо было!

– Хм. Доля правды в ваших словах есть. Чувствую патриота. Это хорошо. Офицеры нам нужны, ибо командовать массами должны специалисты.

– Думаете, восстание достигнет цели? Народ боится, инертен, может не поддержать.

– Когда увидит наши успехи, обязательно примкнет! Народ любит удачливых.

– Нужно оружие, взрывчатка, а еще наши люди на ключевых постах во власти.

– Чувствуется военная подготовка, сразу в корень зрите.

– Боюсь, что за вами следят!

– Даже так? С чего вы взяли?

– Гражданин болтался у дома, вроде как от нечего делать, а сам поглядывал – кто прошел, к кому зашел. Раньше таких называли филерами.

– Помню.

Настроение у полковника сразу упало.

– Что же делать? У меня здесь документы.

– Это вы зря. При обыске найдут сразу, погубите членов организации.

– Да-да, вы правы. Как же быть?

Растерялся полковник.

– Вот что. Я сейчас филера уведу. Вы сожгите документы в печке и уходите. Квартира съемная?

– Конечно.

– Тогда больше сюда не возвращайтесь, опасно.

– Спасибо. Чувствуется жандармская выучка.

– Где встретимся?

– Маросейка, 52.

– Тогда удачи.

Никакого филера не было, его выдумал Матвей. Выдавать его чекистам он не собирался. Но предостеречь стоило. Не осторожен полковник, документы на квартире хранит. Если списки членов, либо еще что-то необходимое, то хранить их следует в обособленном тайнике и знать о нем должны руководитель и его заместитель.

Как говорил отец, власть большевиков будет держаться долго, и никакие мятежи эту власть не свергнут. Поэтому примыкать к заговорщикам он не будет. Но и выдавать ЧК тоже, потому как воспитание и офицерская честь не позволят. Предателем он не был никогда. А то, что большевикам служит, так обстоятельства так сложились, выживал сам и о семье беспокоился. Начинал с должности шофера, дорос в грозном ведомстве до начальника отдела, но совесть свою не запятнал расправами над невиновными. Стрелял и убивал? Да! Но истинных врагов страны, в кого стрелял бы и при царском режиме. Так что угрызений совести не испытывал.

На трамвае добрался до Лубянки, сделал отметки в командировочном удостоверении и вечером уже выехал в Петроград. Поездка не была бесполезной. Убедился, что сопротивление советской власти существует, но в зачаточном состоянии. Разрозненно, малочисленно, власти большевиков не угрожает.

И уже утром доложил начальству, что по данному адресу в Москве располагалась артель, неделю назад они съехали, а куда – соседи не знают.

– Стало быть – пустышка. Отрицательный результат – тоже результат. У нас сегодня какой день недели?

– Суббота.

– Можешь отдыхать до понедельника. Насколько я знаю, срочных дел в отделе нет?

– Точно.

В квартире из продуктов ничего, Матвей заезжать туда не стал, сразу в Ольгино поехал. За неделю, что на службе был, успевал соскучиться по жене, родителям. Еще немаловажно, что на службе приходилось контролировать каждое слово, а в семье можно открыто высказывать свое мнение. Не предадут, выслушают, ценный совет дадут. Для Матвея это ценно – поддержка семьи. Волки и те живут в стае, а человек – существо общественное, ему комфортнее в социуме. Отцу рассказал о командировке в Москву.

– Как там столица?

– По сравнению с Петроградом многолюдно, полно мешочников, вовсю на привокзальной площади идет торговля и обмен.

– Довели страну большевики, чтоб им пусто было! Такую страну в нищету ввергли!

Это правда. Матвею довелось служить при царском режиме, и ему было с чем сравнить. Как только царя большевики ни клеймили! Самое частое – Николай Кровавый. Да по сравнению с бесчинствами и массовыми расстрелами большевиков Николай II вообще выглядел достойно. За все время его правления было вынесено 4797 смертных приговоров. Да и то судами, с присяжными заседателями и адвокатами, по существующим в империи законам, казнено 2353 человека. А не как сейчас, по пролетарской необходимости и классовому сознанию.

На даче уютно, в печи дрова потрескивают, тепло. На улице ветер, холодно, промозгло. Все же сказывается близость к морю. И есть обманчивое впечатление, что и в стране чинно, спокойно, благополучно. Хотя Матвей понимал – впечатление кажущееся. После четырех лет вакханалии, гражданской войны, фактически борьбы за выживание, хотелось спокойствия, мира и порядка. Отец «успокоил»:

– Еще годика четыре придется потерпеть. Большевики никуда не денутся, но война закончится, станет спокойнее и сытнее.

Четыре года ожидания – много, человеческая жизнь короткая, хрупкая, в любой миг оборваться может. Прожить ее повторно не получится, а хочется достойно. Матвей по сводкам ВЧК, конечно секретным, для узкого круга сотрудников, видел, что в стране неспокойно. То бунт или забастовка рабочих, то мятеж в воинской части, то крестьянское восстание. Советская власть старалась реагировать быстро, перебрасывали войска и жестоко пресекали. Зачастую карательные батальоны были набраны из китайцев, прибалтов, особенно латышей, чехов, попавших в страну в мировую войну и плененных. Требования местных жителей им были чужды, жестокость проявляли поистине варварскую.

В 1921 году ВЧК было расстреляно 9701 человек за контрреволюционную деятельность. В 1937 году к расстрелу приговорили 353 074 человека. Всего с 1921 по 1953 год в РСФСР, а потом и СССР было расстреляно 642 980 человек.

Все же жалел Матвей о царском режиме. Была стабильность, народ сыт, одет. И для него, как для жандарма, понятны задачи и враги – все революционеры, жаждущие свергнуть власть. Но все делалось по закону. Свергли, случилось. Все партии, бывшие в союзниках у большевиков, стали ее врагами. Большевики стали уничтожать анархистов, эсеров, меньшевиков, бундовцев и прочих. Конкуренты не нужны, а законы лишь ограничивают, их долой! В итоге для населения жизнь изменилась в худшую сторону – голод, разруха, полное бесправие. И для страны плохо – заводы стоят, железная дорога едва дышит, торговля замерла. За границу поставлять нечего, притока валюты нет. Из церквей ценности уже вывезли, принялись за музейные кладовые, в том числе кремлевские и Эрмитажа.

Как бывший жандарм, он знал нормы питания заключенных при царском режиме. Самый строгий из них – каторга. Каторжанин получал в сутки 2,5 фунта хлеба (1 кг) и 136 г мяса. Крупа, овощи, зелень по норме. В месяц норма по мясу 3,5 кг. По продуктовым карточкам в городе иждивенец получал в 1920 году в месяц 1,5 кг мяса, а рабочий 2,5 кг. Да и мясо зачастую было не лучшего качества.

После одного из совещаний начальник попросил Матвея задержаться.

– Матвей Павлович, ты такого поэта Есенина знаешь?

– Не знаю, кто такой и почему нам интересен?

– Молодой, из рязанских. Начинал, как все они – про березки, про любовь. Но поступают сигналы – на вечерах и не только в тесном кругу, стал читать стихи непотребные. Да еще хулит советскую власть. Займись. Сходи на поэтический вечер, послушай.

– Вы же знаете, я пролетарий, не любитель рифмоплетов, – сказал Матвей.

– Что делать? Для дела борьбы с контрреволюцией надо.

– Есть!

На улицах нашел афиши. Отпечатанные на скверной газетной бумаге о вечере поэта, который должен состояться завтра в клубе фабрики «Красный резинщик». Вход свободный, начало в двадцать часов. Матвей фанатом поэзии не был, Пушкина, Лермонтова, Державина изучал в гимназии. Многие их стихи знал. Но от пролетарских поэтов его воротило – от Д. Бедного, В. Маяковского с его неуклюжими строками. Теперь придется целый вечер уделить. На службе хватало других важных дел – дипломаты многих стран пытались, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, создавать агентурную сеть.

Следующим вечером пошел в клуб. Публика собралась разношерстная – и рабочие, и странные личности с шейными платками, претендующие на артистические наклонности, с горящими глазами завзятых кокаинистов. А еще нервические женщины, почти непрерывно курящие в фойе сигареты с длинными мундштуками. На небольшую сцену вышел поэт. Публика взорвалась овациями, которые не смолкали долго, пока поэт не начал декламировать стихи. Читал с подвываниями, как все поэты читают свои произведения. Матвей слушал внимательно.

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Да нет в его стихах ничего от бунтаря. Вечер длился долго, часа три. Все же поэт устал и откланялся. К нему кинулись экзальтированные барышни. Матвей дождался, когда слушатели большей частью покинут зал. Пошел к выходу и поэт со стайкой почитательниц его таланта. За ними Матвей. Разговор о поэзии, о любви, о возвышенных чувствах. Если Сергей и говорит нечто неприемлемое для советской власти, то скорее в кругу друзей, если осторожен. Но творческие люди обычно делают поступки импульсивные. И если имеют свое мнение, обязательно проговорятся. С утра Матвей дал задание сотруднику последить за поэтом. Еще одно упущение ВЧК, что не переняли от Охранного отделения службу филеров. У «топтунов» и навыки слежки наработаны, и гардероб подобран специфический. Вывернул пиджак и он уже не черный, а синий. Снял картуз серого цвета, сунул в карман, а взамен нацепил кепку-восьмиклинку коричневую. Если фигурант осторожен, да еще реально замешан в чем-либо противозаконном, может оглядываться, а опытного «топтуна» не определит. Улики преступной деятельности собирать надо скрупулезно, слежкой выходить на возможные контакты. ВЧК же предпочитало силовые методы. Заподозрили после доноса, значит арестовать и признание выбить. А коли сознался – подпиши протокол и в суд. Матвей не слышал, чтобы кому-то вынесли оправдательный приговор. Либо от пяти до десяти лет лагерей, либо расстрел. Жизнь человеческая не стоила ничего, не ценила власть своих граждан, особенно специалистов, имевших опыт и получивших образование при царском режиме. Презрительно называли «бывшими». А обойтись зачастую без их помощи не могли. На ленинских догмах построить завод или запустить заброшенный рудник не получится, знаний не хватит.

Когда поняли большевики, что политика «военного коммунизма» ведет к экономическому краху, обратились к зарубежным странам. Но те объявили России бойкот. Банки отказывались покупать золото, транспортные компании – судовые и железнодорожные – не брали грузы на перевозку, страховые компании не страховали риски. Все потому, что большевики после Октябрьского переворота национализировали имущество иностранных собственников на полтора миллиарда золотых рублей и аннулировали царские долги. В ответ получили бойкот. Однако нашли выход в создании концессий. Это коммерческие предприятия с иностранными инвестициями, которые существовали с 1920 по 1944 год. Дельцы бы и не пошли, все же бойкот. Но больно условия заманчивые, прибыль 500–600 %, невиданная на Западе. В 1921–1922 годах образовалось 18 концессий и первая из них «Большое Северное Телеграфное общество». Англичан интересовала нефть, Германия вывозила металлолом, лес вывозили все заинтересованные страны. В 1926 году было уже 103 концессии.

Под видом сотрудников концессионных компаний в Россию приехали агенты разведок. Их интересовало всё – армия, экономика, политика. Вербовали информаторов. Во-первых, расплачивались твердой валютой, а не «фантиками», как презрительно называли совзнаки. А во-вторых, было много недовольных новой властью, особенно из «бывших», которые хотели ее падения. Да ладно бы только «бывшие», было много разочаровавшихся, обиженных. Народ вначале поверил пламенным речам, поддержал большевиков, а новая власть выгребла у селян запасы, обрекая семьи на голодную смерть. Может, и подняли бы бунт, да не было оружия, а главное – организатора, как в Тамбовской губернии.

Через несколько дней сотрудник доложил Матвею:

– Он уехал! Билет брал в Москву.

– Ты о ком?

– Да о поэте, Есенине.

– Баба с возу, кобыле легче.

Все же не поленился, нашел учетную карточку на С. А. Есенина. Что же за грех за поэтом, почему им ВЧК заинтересовалось? И сразу увидел, в чем интерес. В 1915–1917 годах поэт дружил с другим литератором – Леонидом Каннегисером, который впоследствии застрелил председателя ПетроЧК Урицкого. Тогда на допросах выпытывали все знакомства и связи убийцы, мелькнула фамилия Есенина. Да еще в 1920 году поэт арендовал книжную лавку на Большой Никитской и занялся книгоиздательской деятельностью. А большевики всегда старались контролировать печатные издания, главный источник информации. Забегая вперед, можно сказать, что Есенин Петроград, а затем и Ленинград, посещал не один раз, останавливался не один раз в гостиницах солидных – «Европейская», «Англетер».

В «Англетере» его и убили в декабре 1925 года, инсценировав самоубийство. Матвей труп видел и в самоубийство не поверил, он их повидал много. У самоубийц через повешение всегда высунут и прикушен язык, под трупом лужа мочи, поскольку при агонии расслабляются сфинктеры. А здесь ничего не было. Мало того, над правой бровью след касательного пулевого ранения. Интерес ВЧК к Есенину был, причем прикрыт слабо. Матвей нестыковки и огрехи в работе ведомства видел, но молчал. В ОГПУ, как будет называться в 1925 году ВЧК, словоохотливых не любили, сразу увольняли, а то и просто исчезал человек бесследно. Для других сотрудников показательный урок. Умный поймет.

Ближе к осени от агентуры в Эстонии стали поступать сведения, что на территории страны формируется отряд добровольцев из числа русских, для совершения набегов и диверсий на приграничных землях РСФСР. Государственная граница еще не охранялась должным образом, частично проходила по рекам и озерам. Перебраться без следа вполне возможно, ни контрольно-следовой полосы, ни собак на погранслужбе еще не было. В отряде бывшие военнослужащие российской армии, в большинстве офицеры. Имеют опыт войны, военное образование. И при набегах беду могут принести немалую. Людей побить, сжечь или взорвать предприятия. Они и так едва теплятся, не оправились после потрясений мировой войны, прокатившейся по этим землям. Потом Октябрьский переворот и гражданская война. Матвей сообщения об отряде принял всерьез. Выехал в Псковскую губернию, определиться по месту, предупредить армейцев, несущих пограничную службу. По сообщению информатора отряд назывался «Гатчинское направление».

Начальнику пограничного отряда объяснил обстановку.

– Прорваться хотят? – закурил он.

– Вероятно. Кто-то платит деньги на их содержание, и отряд должен показать действие. Поджечь чего-нибудь, лучше предприятие, повесить председателя сельсовета. Чтобы при свидетелях, да громко получилось.

– Надо проехаться по берегу, посмотреть наиболее удобные места высадки.

Большая часть границы РСФСР с Эстонией проходила по Чудскому озеру. Велико озеро, в непогоду волны не меньше, чем на море. Контрабандисты с обеих сторон перебирались через озеро на лодках в ночное время. И сейчас для переправки отряда достаточно трех-четырех баркасов. Тем более контрабандисты знали укромные места. Против пограничников действовал фактор времени. По сообщению информатора, переход белогвардейского отряда должен был состояться через три-четыре дня. Осмотреть места высадки и подготовиться следует скрытно. Не исключено, что у белогвардейского отряда на нашей стороне есть пособники. Заметив активность пограничников, сообщат. Тогда белые перенесут место высадки и время. Полностью перекрыть сотни километров невозможно. Тогда будет прорыв и жертвы. Для любой власти это урон престижа, население утратит доверие, у кого оно осталось.

Матвей был в цивильной одежде. Предложил и начальнику отряда переодеться. У пограничников форма армейская, знаки различия согласно приказу № 116 РВСР – на левом рукаве гимнастерки, в виде нашивок из красной ткани. И обозначали не звание, а должность – командир взвода или роты, батальона или полка. Погоны и звания вернутся в армию только в январе 1943 года.

Выехали на отрядном грузовике, на котором обычно доставляли наряды к месту нарушения границы. Пешком берег за неделю не обойти, на конях тоже долго и внимание такая группа привлечет. Вдоль берега шла грунтовая дорога, огибая рельеф. По ней на бричках ездили селяне в город на рынок, пограничники, да все желающие. Селений вдоль берега было много, город один – Гдов. На северном берегу, на реке Нарве, еще Ивангород. И от Ивангорода и из Гдова прямая дорога на Гатчину. Не потому ли у отряда такое название? Гатчина была когда-то резиденцией императора Павла I.

Ивангород Матвей отмел сразу. Город приграничный и гарнизон там большой. Не пойдет белогвардейский отряд по мосту, рискуя попасть под огонь. Грамотный офицер на такую безрассудную вылазку не решится, если он не самоубийца. В том, что во главе офицер, сообщал информатор. Но фамилию не указал. Да и что фамилия дает? Он мог ее поменять. Нашли удачное место для высадки. Небольшой залив, даже мостки есть, видимо, рыбаки из местных соорудили для удобства. Место тихое, ближайшая деревня в двух верстах. В полуверсте кустарник, можно укрыть там засаду с пулеметом. Потому что задача пограничников не только не дать прорваться отряду в глубь страны, но и уничтожить. Для других будет наука и предостережение. Хотят проверить границу на прочность? Получат отпор!

Начальник погранотряда выделил резерв – два отделения бойцов и станковый пулемет «максим». Ночью, для скрытности, бойцов на грузовике доставили к выбранному месту. Матвей сам проследил, чтобы бойцы расположились скрытно. Приказал костры не разводить, не ходить, чтобы место казалось безлюдным с воды.

Пограничная охрана границ РСФСР была учреждена 28 мая 1918 года директором СНК. Тогда же создано Главное управление пограничной охраны при Наркомате финансов, которое в 1919 году было передано в Наркомат торговли и промышленности. Для этих наркоматов пограничная охрана занятие не профильное. При царском режиме к Министерству финансов относилась таможня, а границей занимался Отдельный корпус пограничной стражи, подведомственный Министерству внутренних дел. Осознав ошибку, ответственность и охрану границ передали ВЧК 24 ноября 1920 года. А 27 сентября 1922 года ее передали в ведение ОГПУ, где был образован отдельный пограничный корпус ОГПУ. Все же задачи у пограничников специфические, хоть структура военизированная. Пограничники должны знать жителей приграничной зоны, кто и чем занимается, иметь доверительные отношения. Зачастую заметил житель незнакомца, сразу сообщал в комендатуру или на заставу, отряд выезжал, проверял документы, выяснял, по какому поводу человек здесь появился. Позже появились пропуска. Каждый приезжающий в приграничную зону – к родне, в командировку, на лечение, должен был заранее получить документ в территориальных органах ОГПУ.

Одни сутки прошли, вторые. Начальник отряда бойцов сменил. Поздняя осень, холодно, от озера влажность высокая, а у пограничников ни землянки, ни палатки и питание всухомятку, даже горячим чаем не согреться, поскольку костер расположение засады демаскировать будет. Еще двое суток прошло. Матвей сомневаться стал – будет ли переход границы? Или ошиблись они с начальником отряда и белогвардейцы в другом месте перешли? Тогда в отряд бы сообщили. Уже из ПетроЧК телефонировали, интересовались – не стоит ли Матвею в город вернуться? Выпросил еще три дня. А в первую же ночь после звонка и случилось. Матвей в казарме отряда в красном уголке прочитал свежие газеты, хотел лечь спать, как дежурный вбежал.

– Отряд! В ружье!

И к Матвею.

– Со стороны засады стрельба слышна. Какие будут приказания?

Приказывать Матвей права не имел. Только рекомендовать начальнику погранотряда. Для пограничников ВЧК орган надзирающий. Только через два дня пограничников передадут официально в ВЧК. Тем не менее слухи уже ходили.

– Отделение – на грузовик!

И сам, проверив оружие, уселся в кабину. Для погранотряда грузовик, пусть и потрепанный – редкость. Чаще всего в погранотрядах использовали лошадей. Не нужен дефицитный бензин, многие пограничники призваны из села, с лошадью обращаться умеют. Но лошади хороши, когда расстояния не велики, либо скорость не важна. Иначе запалить, загнать можно. У грузовиков другая проблема. Стоит пройти дождю – и по раскисшей грунтовке уже не проехать. Но в этом году осень стояла сухая.

Не успели доехать, как услышали винтовочные выстрелы, потом пулеметные очереди. Причем, судя по звуку, стрелял не только «максим». Матвею вспомнились бои во Франции. Похоже – ручной пулемет Льюиса или Шоша.

Грузовик демаскировал себя ацетиленовыми фарами. Чужаки правильно поняли, что прибыла подмога, и стали вести огонь по машине. Звякнуло разбитое лобовое стекло.

– Тормози!

Матвей выбрался на подножку, приказал бойцам:

– Все из машины! Стройтесь цепью и вперед короткими перебежками. Вести огонь на уничтожение!

И шоферу:

– Езжай в отряд. Наверняка туда уже начальник отряда прибежал. Передашь, что засада бой ведет. У нарушителей имеется ручной пулемет.

Грузовик развернулся и уехал. Матвей побежал догонять бойцов. Бежали осторожно, в темноте можно наткнуться на неровность, упасть. У всех бойцов штыки примкнуты, как бы себя не поранить. И стрелять рано, не видно целей. Если только по вспышкам выстрелов.

Цепь к месту высадки продвигалась молча. Когда до места перестрелки осталась сотня метров, Матвей приказал залечь. Он опасался, что в темноте пограничники из засады примут их за боевиков, да пройдутся из пулемета. Сам побежал к заслону, на ходу кричал:

– Не стрелять! Свой!

Командиру отделения приказал выдвинуть бойцов на правый фланг, ближе к урезу воды.

И диспозиция получилась такая. Слева не дадут прорваться к Гдову бойцы, что прибыли с Матвеем на грузовике. Справа отделение из засады. А прямо перед боевиками станковый пулемет. И пулеметчикам посоветовал патронов не жалеть, целясь по вспышкам выстрелов. Эх, сейчас бы пушку, уничтожить или повредить баркасы, чтобы банда назад на них не уплыла. Потерпев неудачу в этом месте, они обязательно попробуют высадиться в другом. Причем, когда это произойдет – неизвестно. И не исключено, что попытка получится удачной для белогвардейцев.

Матвей поймал себя на мысли, что называет отряд, переправившийся на баркасах, белогвардейцами. Уже и терминологию большевиков незаметно для себя перенял, что называется, опылился. А ведь по духу, по воспитанию, они должны быть ему ближе. Только сейчас он не идеологию советскую защищает, а свой народ. Партийные руководители отсидятся под охраной латышских стрелков, а пострадают простые жители. Банде нужны жертвы, пожары, как можно больше шумихи, чтобы показать зарубежным спонсорам свою работу. Дескать, не пропали ваши вложения, вон сколько людишек побили. От голода народ пострадал, особенно в городах. От гражданской войны, когда брат в брата стрелял. А сейчас еще и эта банда, причем не единственная. На юге неспокойно, в Туркестане. Хоть и велика Россия, так и у нее предел есть.

Отделение бойцов только успело перебежать под покровом темноты на правый фланг, как белые пошли в атаку. Пограничники на время перегруппировки огонь перестали вести, и чужаки осмелели. Выкрикивали какие-то лозунги, стреляли беспорядочно и бежали прямо на пулемет. Матвей лежал рядом с пулеметным расчетом, приказал пока не стрелять, пусть подбегут поближе, чтобы наверняка. Напряжение нарастало. Днем хотя бы видно было, а сейчас приходится ориентироваться по вспышкам выстрелов и крикам. И если опоздать, промедлить – сомнут. Пора!

– Огонь! – приказал Матвей.

«Максим» зашелся в длинной очереди. Наводчик не снимал пальцы с гашетки, водил стволом влево-вправо и, как железной метлой, сметал живых. Впереди крики реже и уже не воинственные, а панические.

Матвей опасался, что бандиты применят гранаты. Подберутся с флангов и швырнут. У пограничников окопов и траншей нет, использовали естественные укрытия – ямки, промоины от весенних ручьев. По опыту боев во Франции Матвей помнил, что все воюющие стороны ручные гранаты применяли активно. В русской армии их не хватало. Впрочем, как и патронов и снарядов. Просчитался Генштаб с мобилизационными резервами, в том числе и по вооружению. Не хватало крупнокалиберных пушек, пулеметов.

Видимо, боевики понесли серьезные потери, побежали назад, к урезу воды. Выстрелы и крики стихли. Показалось? Или в самом деле конский топот? И не одна лошадь, а много, не меньше десятка. Вскоре к месту, где занимал позицию пулемет, подскакал начальник пограничного отряда, с ним отделение бойцов.

– Держитесь? – Спрыгнул с лошади Самсонов.

Бойцы тоже спешились. Один из них собрал лошадей за поводья, повел дальше от позиций, уложил на землю. Пограничные лошади приучены выполнять такую команду. Чтобы шальной пулей не задело, а еще пограничник из-за лошади, как из-за укрытия, стрелять мог. И если лошадь убьют ответным огнем, пограничник уцелеет.

Теперь уже Самсонов, как начальник отряда, командовать стал.

– Товарищ Митрофанов, какова диспозиция?

Матвей объяснил, где расположены пограничники.

– Надо атаковать! – решил Самсонов.

– Я бы подождал, пока рассветет. Иначе людей не за понюшку табака положим.

– Да сколько беляков после неудачной атаки осталось? Я слышал, как «максим» работал. Всю ленту выпустил.

Самсонов командир, ему решать, ему и ответственность нести. Наверняка военного училища не заканчивал, иначе бы знал, что ночной бой самый сложный. Командир в темноте не видит, что творится на поле боя. Где резервом атаку поддержать надо или пулеметным огнем. Вылазку вражеской пехоты рассеять.

Пролетарская целесообразность здесь не поможет, военные знания нужны. Самсонов послал по одному бойцу на фланги, предупредить об атаке. И когда посыльные вернулись, выхватил из деревянной кобуры «маузер», встав в рост.

– Бойцы! Вперед! Сбросим белогвардейскую нечисть в озеро!

И побежал. За ним его бойцы. По военной науке наступающих должно быть в три раза больше обороняющихся, тогда есть шанс на победу. В общей сложности пограничников три десятка и пулемет. А сколько белогвардейцев – неизвестно. Конечно, они понесли потери от пулемета, так не новобранцы, не растеряются.

Матвей в атаку не побежал. И не потому, что не обязан. Предполагал, что лихой ночной наскок кончится неудачей. Рисковать из-за чьей-то глупости не хотел. Наступающие бойцы перекрыли пулеметчикам сектор обстрела. Случись необходимость поддержать пограничников огнем – не получится.

Впереди винтовочная стрельба, потом очереди ручного пулемета. Это белые атаку пытаются отбить. К нему пулеметчик обратился:

– Товарищ командир! Что делать?

– Стрелять нельзя, своим в спину ударишь! Ждать!

Стрельба ожесточенная, потом разрыв гранаты. Через несколько минут прибежал боец с приказом – пулеметчикам выдвигаться вперед. Пулеметчики покатили пулемет к месту боя. Матвею одному находиться на оставленной позиции неудобно, вроде как струсил. Он за пулеметчиками пошел. На поле боя много убитых. И боевиков в униформе царской армии, и пограничников.

Боевики, понеся потери, с трудом сдержали атаку пограничников с Самсоновым во главе и стали грузиться на баркасы. Уже светать стало. Вместо темноты – серый рассвет, видно на десятки метров. Самсонов пулеметчиков увидел, подбежал.

– Занять позицию для стрельбы! По готовности открыть огонь по баркасам!

Баркасов у деревянного причала было три. Но боевиков осталось на один. На веслах баркас отошел от причала, команда стала поднимать парус на единственной мачте. В это время пулеметчики открыли огонь. До баркаса сотня-полторы метров, цель крупная, опытный пулеметчик не промахнется. И всю ленту в двести пятьдесят патронов пулеметчик всадил в баркас. Никакого движения на суденышке не видно. Паруса так и не успели поднять, едва на одну треть. Ветерком с берега баркас медленно уносило от берега. Догнать и осмотреть, да на чем? Два баркаса у причала стоят, а команды на них нет. С судном, даже малым, надо уметь управляться. А пограничники сплошь парни сельские, на веслах в лодке никогда не сидели. Так и унесло баркас к эстонскому берегу.

Глава 9

ТЯЖЕЛАЯ ПОТЕРЯ

Самсонов с пограничниками уцелели, потому что основную часть бандитов выкосили пулеметчики, когда те в атаку пошли. Когда рассвело, на поле боя насчитали сорок трупов. Наверняка были раненые, которые на баркасе пытались уйти вместе с уцелевшими. И снова пулемет решил судьбу.

Поскольку белогвардейский отряд был уничтожен, Матвей отбыл в Петроград. Самсонов за умелое командование и уничтожение прорывавшегося белогвардейского отряда был повышен в должности и награжден именным оружием. Матвея не отметили, поскольку командовал уничтожением не он, а Самсонов.

К тому же в решающей ночной атаке Матвей находился в тылу, за спинами пулеметчиков.

Зато дома беда случилась. Дежурный позвал его к телефону. Городской номер был только в дежурном отделении, у сотрудников ЧК телефоны только местного коммутатора.

– Слушаю, Митрофанов у аппарата.

– Матвей! – услышал он голос жены. – У нас беда, папа умер!

– Как?! – Матвей поверить не мог.

Да, отец старенький уже, но на проблемы со здоровьем не жаловался. Хотя не факт, что их не было. Мужчины терпеливы по своей природе и по врачам ходить не любят.

– Лег спать и не проснулся.

В трубке слышен плач жены.

– Я буду!

С августа 1920 года председателем ПетроЧК был Николай Павлович Комаров (настоящая фамилия Собинов Федор Евгеньевич). Закончил всего три класса церковно-приходской школы, но был активным участником большевистской партии, благодаря чему продвинулся. Уже в середине апреля 1921 года он стал секретарем Петроградского губисполкома. У него Матвей и отпросился, получив два дня.

Молох пожирает своих детей. И верный большевик Комаров был расстрелян 27 ноября 1937 года.

Примчался на машине в Ольгино. Матвею уже сорок, отцу недавно исполнилось шестьдесят пять. Не такой большой возраст, мог бы еще пожить. Матвей отца любил, уважал, и его внезапная смерть для него явилась шоком, настоящим ударом.

В Ольгино сразу пришлось многие вопросы решать – гроб заказать, священника тайком привезти вечером – отпеть. Если начальство узнает – уволят со службы. Да могилу копать нанял на кладбище рабочих. Тело обмыли, переодели. Не так получалось, как хотел бы сам отец и Матвей – не в форму жандарма, да с регалиями на груди, а в скромном цивильном костюме.

Уже после похорон и поминок мама вручила Матвею толстый пакет.

– Совсем запамятовала! Отец наказывал вручить тебе его после смерти. Вроде как завещание.

Для завещания пакет слишком увесист. Да и что мог завещать отец, если империя пала, все права на недвижимость, счета в банке, даже царская наличность в бумажных деньгах недействительна.

Решил изучить содержимое в Петрограде, на светлую голову. Да еще после похорон отца пришлось утешать убитую горем маму. Теперь на даче остаются эти две женщины, и защиты им нет. Матвей в Петрограде, быстро на помощь не придет. И вставала задача: уговорить женщин на переезд в город, в квартиру. А уже обвыклись, да и запасы в подвале. Но это терпит до весны. И дачу жалко, в порядок привели, для мамы и воздух свежий, и вид на залив прекрасный.

А пока вернулся в город, стакан водки выпил без закуски и вкуса не ощутил, как вода. Сильно переживал, для него отец был всем – учителем, соратником, наставником. Пожалуй, ближе мамы. Для мужчины отец всегда важен, как для дочери мать. Природа, никуда не денешься, сына воспитывает отец. Забить гвоздь, отбиться от хулиганов, правильно одеться на свидание. Да много других мелочей, советов, которые может дать только мужчина.

Потом вскрыл пакет, на котором так и написано было «Матвею. Вручить после моей смерти». Начал читать и оторваться не смог, до утра времени едва хватило. Оказалось – он человек из будущего, потому историю знал, отсюда его верные прогнозы и подсказки. Мало того, коротко описал все события в мире и стране на век вперед. Матвей ошарашен был, шокирован. В конце письма приписка. «Это между нами. Маме и жене не говори, не женское это дело!»

Так и поступил. Несколько дней сам не свой ходил. И смерть любимого отца, и его письмо настолько потрясли, что есть не мог, на службе все валилось из рук. Сослуживцы говорили: «Как переживает утрату отца! Видать, заботливый сын!»

А Матвей каждый вечер перечитывал мелко исписанные листки, фактически выучил наизусть. В квартире хранить опасно. В ближайшую поездку на дачу оборудовал на чердаке дома тайник, куда бумаги и определил, замотав в прорезиненную ткань от плаща. Если повезет и родится сын, подрастет, тогда и его ознакомит. А сейчас главная задача – выжить самому и защитить женщин. Ближе их у него никого нет. После письма отца многое понятно стало. Почему родни нет, как у других, и не упоминал отец, как будто сирота безродная. А причина в другом была. И предки, родня, здесь наверняка были, только отец их отыскать не смог или не захотел по каким-то причинам.

А сейчас искать опасно и трудно. В первую очередь по той причине, что рождение детей, крещение, отпевание умерших, велось в церковных книгах. Церковь сейчас отлучена от государства, в храмах устроены клубы, склады, а то и конюшни. И все архивы либо сожжены, либо выброшены на помойку. В одночасье все граждане стали безродными. Где родня, когда сам родился – неизвестно. И опасно. Вдруг обнаружится запись и окажется, что Матвей из купеческого рода или хуже того – из дворянского сословия? Сразу чуждым элементом для власти станет. И как искать, если Матвей даже не знает, из какой губернии отец родом? Это отправная точка для поисков, ибо однофамильцы встречаются, сам сталкивался с Кулишниковым, хотя вида не подал, ведь ныне он Митрофанов. Все же был интерес. Не раз спрашивал отца, откуда он родом, из какой губернии или волости? Отшучивался отец, от ответа уходил. Наверное, полагал, что успеет сказать, а получилось – скоропостижно скончался и все знания с собой унес.

До смерти отца Матвей считал себя морально и физически крепким человеком, во многих переделках бывал. Ранен был, сам стрелял на поражение в неприятеля, и рука не дрогнула, поскольку исполнял долг перед государем и страной, был верен присяге. Но смерть отца выбила из седла. Что бы ни делал, зачастую вспоминая отца, щемило в груди и вопросы были. Почему он раньше не открылся Матвею? О многом бы поговорили, определили линию поведения, возможно на многие годы вперед. И одно дело, когда в роду есть старший, а теперь он главный. И все вопросы семьи должен сам решать. А еще беспокоило, что наследника нет, кто будет продолжателем фамилии? Ребенок нужен, а с другой стороны – боязно. Страна балансирует на грани разрухи, нищеты, голода. Если при царе была стройная система образования – гимназия, университет, но сейчас в лучшем случае школы-семилетки, затем курсы. И выходят из них не пойми кто. Ни техник, ни инженер, недоучка. Поневоле Матвей сравнивал все стороны жизни, и сравнение это не было в пользу большевистской власти. Все стороны жизни для всех слоев населения – от селян до интеллигенции – стали жить хуже, качество жизни упало в разы, а еще страх непреходящий перед карательной политикой государства. Никто не мог быть уверен в завтрашнем дне. Матвей был человеком осторожным, всегда просчитывал последствия своих поступков, анализировал.

После Октябрьского переворота многие государственные и церковные архивы были уничтожены, и поздние поколения уже не могли узнать своих предков, составить родословное древо. Да, многие знали только своих бабушек и дедушек, но не прадедов, не говоря уже о более ранних предках. Иваны, не помнящие родства! В Европе отношение к предкам более бережное, каждая семья имеет архив и знает, откуда пошла, как звали предков и где жили. Генеалогией интересуются, предками гордятся.

Самое скверное, что сомнениями, мыслями поделиться не с кем. Близких друзей нет, да и были бы, воздержался. Сколько случаев Матвей знал, когда друзья предавали для своей выгоды. Мама и жена не в счет. Женщины эмоциональны, несдержанны на язык, могут проговориться, сами зла не желая. Не зря же отец предупреждал в записке. И в себе держать знания тяжело. Не зря поговорка есть: «многие знания – многие печали». В общем, на какое-то время оказался выбит из колеи, из привычного ритма.

Вдруг вспомнился занятный эпизод, свидетельствующий о широте души Николая I. После дуэли, где Пушкин получил на Черной речке тяжелое ранение, от которого умер, ему доставили с посыльным от императора письмо, скорее даже записку.

«Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки».

Император обещание исполнил. Оплатил долги поэта, заложенное имение отца поэта очистил от долга, вдове и дочерям определил пансион до замужества, сыновей определил в пажи и положил каждому по полторы тысячи рублей на воспитание до поступления на службу, распорядился издать сочинения Александра Сергеевича за казенный счет в пользу вдовы и детей и единовременно выплатить вдове десять тысяч рублей.

Причем все выплаты и расходы государь произвел из личных сбережений, не из государственной казны.

Этот малоизвестный эпизод рассказал ему отец, слышавший историю от одного престарелого камер-пажа. Эпизод запал в душу. Но сегодня с горечью Матвей констатировал, что ни один из большевистских наркомов не в состоянии сделать столь широкий жест. И не потому, что наркомы не успели сколотить состояние, а по душевной неспособности, отсутствии эмпатии. Подписать расстрельный список куда быстрее и проще.

Сравнения царского и большевистского режимов сами напрашивались, поскольку Матвей имел возможность служить обоим. Царское правление он уважал, хотя были недостатки, а большевистского опасался за жестокость и кровожадность, за грандиозный обман народа.

Между тем обязанность руководить отделом с Матвея никто не снимал. После обретения независимости прибалтийскими странами они стали проводить против бывшей метрополии недружественные действия. То на их территории создаются диверсионные отряды, делавшие рейды по приграничным волостям России. То принимали у себя резидентов иностранных разведок, действующих против России. Так, в Ревеле (ныне Таллинн) обосновались резиденты Франции и Польши. Они вербовали агентов, засылали их с фальшивыми документами в Россию. Такие обычно быстро попадались. Дольше держались и активнее работали коренные жители России. Особенно активно вела себя Польша. Обуянные гордыней шляхтичи, единожды сидевшие в Московском Кремле во времена Смуты, спали и видели, как бы снова взять Москву. Российская империя, съежившаяся до России, казалась полякам слабой. Отчасти им удалось – захватили Западную Украину, возвращенную только в 1939 году. А еще часть Западной Белоруссии. Поляки были вдохновлены победой над Красной армией, почти дошедшей до Варшавы, но разбитой. Сотни тысяч красноармейцев попали в польский плен и умерли от голода в польских лагерях.

В поле зрения чекистов попал зимой 1921 года некий Черников. Он совершал поездки в приграничные районы, как впоследствии оказалось – для встреч и передачи информации представителям Польши. Но вышла на него ВЧК через информатора. Красноармеец обратился в политотдел дивизии с заявлением, что один гражданин интересуется дивизией – ее численностью, вооружением, моральным состоянием и дисциплиной. За сведения обещал дать денег и назначил встречу в пивной. И обещал угостить за свой счет. Комиссар политотдела бойца похвалил, что доложил. Сразу же телефонировал в ПетроЧК. Звонок попал на Матвея. Он понял, что дело может быть перспективным. Предателей и шпионов он не любил, они настоящие враги. Поэтому в дивизию выехал немедля. В штатском, чтобы внимания не привлекать. Комиссар уже ждал. Мало того, боец тоже был в одной из комнат политотдела. Матвей документы предъявил, чтобы у комиссара сомнений в полномочности не было. Для начала попросил беседу с бойцом наедине. Парень оказался смышленым. Рассказал о разговоре с гражданином в подробностях.

– Хм, а когда назначена встреча?

– В субботу в восемь вечера в пивной.

Суббота через три дня. Для встреч место удобное – многолюдно, страждущие выпить кружочку приходят и уходят. Накурено, полумрак, кисловатый запах пива и сушеной рыбы. Для непривычных людей обстановка и атмосфера отвратительные. Зато для коротких встреч удобно, переговорить, передать бумаги. Многие посетители добавляют для крепости в кружку пива соточку водки. Делают укромно, под столом. Ибо если буфетчик заметит, выгонит, не положено. Только и вина буфетчика есть. Ушлый, шельма эдакая, пиво водой разводит. И ущучить его невозможно, еще не создали контролирующие органы.

– На словах информацию передать должен или в письменном виде?

– На бумаге. В ответ обещал деньги дать.

– Вот что, бумагу напиши, покажи мне. Где надо – подправим. Ее и передашь. Деньги возьмешь. Скорее всего, получишь новое задание. Соглашайся. Делай вид, что жаден и деньги тебя очень интересуют.

– Так ведь он уйдет!

– Не уйдет. Но это уже не твоя забота. Аккуратно проследим, арестуем. Ты только себя веди, как обычно. При встрече не вертись, не высматривай сотрудников.

– Да понял я.

Боец стал писать бумагу карандашом. Писал медленно, буквы корявые, строчки к концу вниз сползают. Матвей прочитал записку.

– Все здесь указано верно, как на самом деле?

– Вроде бы.

Дивизия кавалерийская, но Фарафонтов, как звали бойца, ее численность и вооружение знать не мог, он рядовой красноармеец. Потому писал про полк, в котором служил.

– Эту записку и отдашь.

Подправлять Матвей ничего не стал. Первое задание – проверка на «вшивость». Численность, состав полка, количество лошадей и тяжелого вооружения давно не секрет. Если Фарафонтов наврет, то второй встречи уже не будет. Да и за эту записку боец от агента получит деньги скромные. Наверняка пообещает в следующий раз значительно больше, если информация будет объемнее. По поговорке – «коготок увязнет – всей птичке пропасть».

Обговорил все с бойцом, потом к комиссару. Надо, чтобы боец не попал в караул или в наряд и смог быть на встрече. А сам в Петроград, на Гороховую, два. Доложил начальству о предполагаемой встрече бойца и агента.

Полагал, что дадут полный карт-бланш на игру. Последить, выявить все контакты агента, всю его сеть, да еще и поставить ему дезинформацию. В конечном итоге переиграть противника, подбросить ему дезу, похожую на правду, чтобы поверили. И всех подкупленных информаторов разом прихлопнуть. В солидных контрразведках так и делалось. Да, несколько месяцев напряженно поработать придется, задействовать сотрудников. Так и выгоду ВЧК поимеет – одной сетью столько предателей вытащат. Матвей мысленно уже план операции составил.

Однако во главе ПетроЧК стояли большевики со стажем, но без опыта работы в полиции, жандармерии, военной контрразведке. До замысловатых, многоходовых игр не доросли. Кричал против советской власти, значит контра, к стенке его! Опыт нужен не только рядовым чекистам, но и руководителям.

Матвей рассказал о Фарафонтове, о предстоящей встрече с агентом. И далее весь продуманный план.

– Мудрено, а зачем? Взять агента при встрече – и все его связи обрублены будут. Никто из завербованных им предателей ничего не сообщит. Чего огород городить? Арестовать и допросить. В понедельник двадцать шестого доложить мне!

– Есть!

Вышел из начальственного кабинета Матвей в смятении. Это не оперативная работа, это профанация! Чтобы руководить какой-то организацией, фабрикой, учреждением или заводом, нужно иметь опыт, расти с низов, пройти все ступени карьерной лестницы. Тогда будешь изнутри знать дело, которое поручено. Большевики, придя к власти, во главе разных структур поставили идейных соратников. Мало того, разогнали специалистов-профессионалов, ибо они имели высшее образование, были интеллигентами, а не пролетариями. Ату их! Отсюда разруха предприятий, падение уровня жизни, голод.

В пятницу Матвей выехал в пригород, где стояла дивизия и предстояла встреча Фарафонтова с агентом. Себе в помощь Матвей взял двух сотрудников из тех, что посмышленее. Все в штатской одежде, чтобы не привлекать внимание. Осмотрели пивнушку, прошли по близлежащим улицам. После встречи с Фарафонтовым агента следовало арестовать, причем с поличным, у него будет записка бойца. Для пролетарского суда такого вещественного доказательства будет достаточно. Да еще и на допросе выложит все, в этом Матвей не сомневался. Чистоплюем и белоручкой он не был, но без необходимости силовые методы допроса не применял. Однако были специалисты.

В любом времени и поколении найдутся желающие помучить других с жестокостью, невиданной у диких зверей. Как палачи при Иване Грозном и самый известный из них Малюта Скуратов с гордостью говорил: «В кровях омываемся!»

Сотрудникам объяснил их задачу, обговорил возможные варианты развития событий. Особо предупредил, что в случае применения агентом оружия в ответ на поражение не стрелять, только в руки или ноги. Задача – взять живым, чтобы допросить, дабы всех контактеров сдал.

– Да чего с ним цацкаться? – высказался чекист Доманов. – Шлепнуть и все!

Не понял чекист сути службы. Матвей для себя отметочку сделал: избавиться при первом подходящем случае – перевести в другой отдел или в другой город. Война с панской Польшей еще не закончилась, Красная армия после нескольких поражений усилена конной армией Буденного и пехотой Тухачевского. И по мере освобождения украинских и белорусских городов требовались кадры, в том числе и в ЧК. Так что избавиться от туповатого или нерадивого сотрудника можно, причем вроде как с повышением для него в должности. Другой вопрос, что Петроград все же бывшая столица, до сих пор сохранившая великолепный архитектурный облик, культурные традиции жителей.

За час до предполагаемой встречи чекисты заняли места. Доманов на улице, недалеко от входа в пивную. Устроился на лавке с газетой в руках. Матвей внутри за столиком недалеко от входа, второй чекист – Метусов, занял место за столиком почти напротив буфетчика. За буфетчиком дверь в подсобное помещение, откуда есть выход на улицу.

И Матвей и Метусов взяли по кружке пива и сушеной вобле, отхлебывали не спеша. Если просто сидеть за столиком, то обратят на себя внимание. Шумно и накурено, несколько человек уже изрядно пьяны, едва сидят на стульях. Явно употребляли «ерша», смесь водки или самогона с пивом.

За полчаса до означенного времени встречи пришел Фарафонтов. Проинструктированный Матвеем боец сел за столик в дальнем углу, с Матвеем не поздоровался, сделав вид, что они не знакомы.

Народа в пивной прибавлялось, уже все столики заняты. К Матвею тоже подсели двое, у каждого по две кружки пива. Быстро опростав по первой, они завели разговор о работе на пилораме – о нормах выработки да учетчике, якобы дурит. Матвей за входной дверью посматривал. Почти точно в означенный час вошел подходящий под описание мужчина. Осмотрелся, увидел Фарафонтова, направился к нему, присел за столик. Состоялся ли обмен бумагами и деньгами, Матвей не видел, посетители заслонили. Агент встал, сделал пару шагов в сторону буфетчика за стойкой. Матвей подумал: за пивом и закусками, ведь обещал бойцу, что угостит за свой счет. А агент развернулся, выхватил из кармана пистолет и выстрелил в Фарафонтова. Выстрел в закрытом помещении оглушил. После него все замолчали, наступила тишина. Агент бросился к выходу и выбежал. Уже с крыльца еще один выстрел и еще. Матвей, а следом за ним Метусов, бросились из пивной. Агент убегал, а рядом с лавкой лежал убитый Доманов. Черт! Как агент раскусил бойца и чекиста? Матвей и Метусов одновременно выхватили оружие, стали стрелять. И оба не промазали. Агент упал. Матвей первым добежал до агента. Жив, но ранен в обе ноги. Матвей подобрал выпавший из руки агента «браунинг» 9 мм, определил его в карман. Приказал Метусову:

– Ищи бинты, а еще транспорт, надо доставить его в больницу.

Метусов молча вытащил из кармана бинт в бумажной упаковке. Пока Матвей наскоро бинтовал, Метусов убежал за транспортом. Вернулся быстро, причем с двумя ломовыми извозчиками. Ломовые извозчики занимались грузовыми перевозками – мебель доставить, дрова с лесосклада подвезти, либо уголь. Совместными усилиями погрузили раненого. На телегу уселся Матвей, распорядился Метусову:

– Грузи обоих убитых, вези в морг. У Доманова забери документы и оружие.

– Есть.

Где ближайшая больница, извозчик знал, доставил быстро. Санитары помогли перенести в приемный покой. Доктор осмотрел ранения. Одно было в голень сквозное, его перебинтовали. Второе в бедро, слепое. Пулю пришлось доставать, потом рану шить, бинтовать. Хирург хотел раненого оставить, но Матвей воспротивился. Он созвонился с дежурным, выслали машину с сотрудниками, раненого перевезли на Гороховую. Тщательно осмотрели одежду, обнаружили бумажный лист с каракулями Фарафонтова. А еще в карманах деньги и ключи, вероятно от квартиры. Документов нет, кто такой – непонятно. И допросить невозможно, после кровопотери от ранений слаб. Допросить получилось только на следующий день. И фамилию назвал – Черников, и в сборе данных сознался. А куда ему деваться, если на глазах свидетелей убил бойца Красной армии и сотрудника ЧК? Для суда уже две статьи – терроризм и шпионаж. Обе статьи «расстрельные». Но Черников надеялся на снисхождение за чистосердечные признания, рассказывал все. Как его самого завербовали, что его «хозяева» в Ревеле, но они граждане Польши и Франции. После Октябрьского переворота бывшие страны Антанты стали врагами России, помогали Польше оружием и обмундированием для продолжения войны с Россией. Мир был подписан в Риге 18 марта 1921 года. Но Россия потеряла 25 тысяч убитыми, а из взятых в плен 120 тысяч красноармейцев вернулись на родину 65 тысяч, остальные умерли в лагерях.

Дело забрал себе следственный отдел, следствие – их стезя. А Матвей занялся организацией похорон Доманова. Фарафонтова хоронила воинская часть, причем комиссар сказал пламенную речь. Доманова хоронили без речей, но с духовым оркестром. Матвей силился понять, какую ошибку допустил Доманов, чтобы другие не повторили. Напросился в следственном отделе на допрос, сам задал вопрос. Черников ухмыльнулся.

– Папиросы «Звездочка» курил, я пачку видел. Их командному составу в армии выдают и органам. Да еще стрижка короткая, уставная. Смотрит оценивающе, как если бы армейский командир был, но прохожие ему безразличны.

Наблюдателен Черников оказался и способен анализировать мелочи, выводы делать. Умен, ему бы мозги на благое дело направить. Матвей после допроса своих сотрудников в отделе проинструктировал. Слушали внимательно, потому как смерть товарища по отделу показала – нет мелочей! Даже мелкая ошибка может привести к провалу операции, а то и к гибели. После инструктажа решил проверить практические навыки по стрельбе. То, что Метусов попал в ногу, а не в спину – удача. Тир был оборудован в подвале, спустились. Каждый из сотрудников выпустил в мишень по барабану из револьвера, семь выстрелов. Результаты Матвея удручили. Кроме Метусова, еще один человек уложил все пули в черный круг. Остальные выглядели бледно, один вообще в мишень не попал. Вот и надейся на такого сотрудника, случись перестрелка. Тем, кто стрелял плохо, Матвей приказал тренироваться в тире.

– Сроку даю две недели. Кто не уложит все пули в черный круг, будет переведен в хозяйственное управление или уволен. Огорчили вы меня.

Чекист и мыслить должен, и стрелять уметь.

В принципе, у Чрезвычайной комиссии, как и у жандармерии, схожие функции, методы работы. Матвей, как опытный сотрудник Охранного отделения, видел все недостатки и недоработки ЧК. Поскольку был перфекционист и патриот, старался их исправить. Не всегда получалось, потому как начальство мыслило другими категориями. Например, захватили контрреволюционера, разыграть комбинацию надо, выявить подельников, отследить и разом всех арестовать, да с уликами. А сейчас схватят горлопанов, недовольных властью да в лагерь. Зато в отчетах заслуги – арестовано саботажников, вредителей и контрреволюционеров… И цифры пугающе большие, чтобы было видно усердие по службе, да массовое сопротивление приверженцев старого режима. Получалось – кругом враги, что внутри страны, что за рубежами. Конечно, многие страны, как Британия или Польша, мечтали развалить Россию, сделать ее своей колонией, ибо богата лесом, углем, пенькой и пушниной, рудниками с благородными металлами. Это еще не знали о богатейших запасах нефти и газа. Британия – главнейший враг, еще с шестнадцатого века пыталась не допустить русских купцов на европейские рынки. Да и после Октябрьского переворота развернула разведывательно-диверсионную сеть во главе с Сиднеем Рейли.

Кроме стрелковой подготовки сотрудникам надо знать основы оперативной работы, слежки, сбора улик, умения грамотно допросить. А еще писать. Это было общей бедой всех сотрудников. Читали медленно, писали коряво, с многочисленными ошибками. У Матвея, когда читал их отчеты, скулы сводило от неграмотности вопиющей.

Через несколько дней в доме культуры праздник. Их объявляли по всякому поводу – то день Парижской коммуны, то день рождения теоретика коммунизма К. Маркса. В такие дни бывали танцы под духовой оркестр, а главное бесплатно раздавали бутерброды. Причем на такие вечера сотрудники приглашались с женами. Поскольку жена Александра проживала с Матвеем в петроградской квартире, а не на даче в Ольгино, он просил ее одеться скромнее и грамотность свою не проявлять, чтобы не вызвать неприязни у жен сотрудников. Духовой оркестр больше слушали, танцевали вальс немногие пары. Зато гопак или краковяк отплясывали многие. На праздник хозуправление доставало копченую колбасу, белый хлеб. В такое тяжелое время – редкость. Многие сотрудники посещали праздничные мероприятия из-за угощения. А еще сразу не расходились, выпивали самогон или водку, заранее прихваченные с собой. И хоть Матвей помнил вкус настоящих колбас из Елисеевского магазина, что располагался на Невском, от бутербродов тоже не отказывался. Нынешнее копчение ни видом, ни вкусом со старорежимными было не сравнить, сильно уступало. Впрочем, со «Смирновской» водка советского выпуска тоже близко не стояла. Пшеницы не хватало для хлебопечения, как и ржи, которая шла для изготовления ржаных сортов, потому гнали из свеклы. А большей частью делали плодово-ягодные вина, тем более сырье не дефицитное. Получалось дешево и пьянило. Народу нравилось, особенно из-за цены. Культуры пития не было ни при царе, ни при большевиках. Множество преступлений совершалось в пьяном виде. Проходили они по ведомству милиции, но Матвей ежедневно читал в дежурной части сводки о происшествиях за прошедшие сутки и представление имел. Сводки из милиции и ВЧК ежедневно поступали в горком и губком ВКП(б). Партия хотела знать о криминальной и контрреволюционной ситуации в городе.

Александра с удовольствием посещала такие вечера отдыха. Развлечься, отдохнуть, потанцевать, попить чаю с бутербродами, все лучше, чем сидеть по вечерам в квартире. Конечно, Александра помнила лучшие дни города, когда горожане гуляли в парках, где играли оркестры, дамы демонстрировали наряды, купленные в «Пассаже», причем новейшей французской моды. В холодное время года или летом в непогоду вечера танцев устраивали в дворянских либо купеческих домах, сообразно положению и званию. Ныне о тех временах приходилось только вспоминать.

Все же Матвей воспользовался положением, когда устраивал Александру на работу. С одной стороны, у руководства ВЧК могли возникнуть вопросы: почему жена чекиста не работает? Хворая? С другой стороны, продовольственный паек не помешает, ибо еще заботиться надо о матерях в Ольгино. Да и сама Сашенька хотела. Дома сидеть скучно, на работе общение с людьми. Вот к одежде Александре пришлось привыкать. На голове рабоче-крестьянская косынка, как правило кумачовая. Кофта без изысков из простой ткани и юбка «дудочкой». Хуже всего с обувью. Из качественной кожи пошитые туфли найти нереально. А пошив массовый, грубый, ноги натирают до мозолей.

Матвею еще приходилось заботиться о дровах, отоплении. При царском режиме проще было. Заплатил деньги, так и дрова привезут, и истопник из коридора печь протопит. А ныне слуг нет, все равны. Приходишь со службы поздно, в квартире холодно. Пока натопишь, уже полночь. В ВЧК рабочий день не нормированный, случалось, и сутками домой не приходил. Но все же потихоньку жизнь налаживалась. По крайней мере, на улицах по ночам перестрелок уже не было и трупы десятками не валялись.

А еще Матвей заметил, что помельчали контрреволюционеры-вредители. Ярые, идейные враги большевизма в свое время организовали Белую гвардию, с ней отступали до Крыма. Кто уцелел, пароходами в Турцию ушли. Еще часть, не желавшая брать оружие в руки, эмигрировала в Финляндию и Швецию, оттуда уже во Францию или Британию. И не только ученые, люди искусства, но морально не готовые убивать себе подобных. Много оказалось их, не желающих проливать русскую кровь. Как это? Брат на брата, да еще после мировой войны, когда потери и так были велики. Наиболее активных оставшихся ЧК выявила и в расход пустила. Но после того как власть обещанное не выполнила, селяне вредить начали. То сельсовет сожгут, то амбар с собранным зерном заполыхает. «Красного петуха» подпустить – самый крестьянский метод. Дешево и действенно. А еще из обрезов постреливали в спину заезжим большевикам-пропагандистам. Каждый случай расследовать надо, выявить виновного, арестовать. Поперва не получалось. Следственная работа требует знаний, опыта, это не с наганом за бандитами бегать, хотя и это иногда необходимо.

Матвей на такие происшествия сам выезжал, брал одного-двух сотрудников, передавал навыки сбора улик, допроса свидетелей, анализа полученных данных. Поскольку начальник отдела, вроде человек с опытом. К работе скрупулезной не все способны, шашкой махать куда проще.

В один из осенних дней, когда по ночам уже заморозки случались, начальство Матвею задание дало – выявить и арестовать поджигателя склада в Парголово. В склад свезли зерно, собранный налог с селян. А ночью склад полыхнул. Телефона на складе нет, сторож в возрасте, пока добежал до пожарного депо, да пока пожарные на лошадях с бочками воды и ручным насосом добрались до горящего склада, уже тушить нечего было. Хорошо – успели отстоять от огня соседние постройки. Плохо, что пожарная команда затопила и залила водой все возможные следы. В первую очередь Матвей допросил сторожа. Он находился в небольшой сторожке при воротах, имел ружьецо – берданку, однако оружие от пожара не уберегло. Выяснилось, что деревянное здание вспыхнуло в три часа ночи с задней стены, занялось быстро. Матвей с сотрудниками пошел осматривать остатки склада. Бывшая задняя стена выходила в переулок. Сейчас здесь обгорелые бревна, запах пожарища, головешки. Наверняка поджог, бревна склада поджечь не просто.

– Павел, ищем стекло или саму бутылку.

Бревна стены базировались на каменном фундаменте. Сделано было добротно и давно, не иначе дореволюционный купеческий склад. Бревна не осмолены, учитывая сырую погоду, не загорятся, даже если окурок на них бросить. Нужен источник огня. Почти сразу сотрудник воскликнул:

– Остатки стекла, похоже – бутылка разбитая.

Матвей подошел, осмотрел. Искать следы на закопченном стекле бесполезно. Но разбитая бутылка подтверждает версию поджога, одновременно служит доказательством невиновности сторожа. Если бы поджег он, то сделал это с территории склада, с внутренней стороны. Матвей поднял стеклянное донышко, понюхал. Керосином пахнет. Не бензин и не самогон, у них запах другой. Вернулись в сторожку.

– Керосиновая лавка в поселке есть?

– Даже две. Одна на площади у рынка, вторая на Мещанской. Ой, ныне она Краснознаменная.

Керосин продавали по талонам, использовался для примусов, для освещения в керосиновых лампах. Электричество было не во всех селах, поселках и небольших городах и керосин был востребован, в дефиците. Ведь главным поставщиком нефти были бакинские и грозненские нефтепромыслы, до революции принадлежавшие Нобелю. И все получатели керосина теперь под подозрением. Только как их проверить, коли счет на сотни? Если исключить заведомо неспособных на поджог – совсем дряхлых дедушек и бабушек, физически немощных инвалидов, то все равно остается много. И Матвей, что с ним бывало редко, попал в тупик. Единственно, что оставалось – подключить информаторов. ПетроЧК не брезговала методами работы жандармерии, хотя прилюдно осуждала.

За поимку поджигателя начальство спросит. Все же на складе хранилось около трехсот тонн зерна. Это же сколько хлеба можно испечь, пусть и черного? Хранилась рожь, ибо пшеница в этих краях урожайность имела низкую, чай не черноземье украинское. Солнца мало, отсюда температуры низкие, почвы тощие. Так лучше черного хлеба людям досыта дать, чем ситного маленький кусочек. За уничтожение продовольствия Матвей бы вешал либо на каторгу ссылал. С продуктами неважно, люди досыта не едят. И кого поджигатель наказал? Комиссаров, членов разных комитетов и подкомитетов, чекистов? Своих же рабочих и селян, самое скверное – детей. Откуда им быть здоровыми, если еды только-только не умереть. Какие уж тут витамины? Руководство в поселке тоже хороши, оставить зерно под приглядом у одного сторожа – пенсионера!

Надеялись на пролетарскую сознательность? А кто поручится, что поджег пролетарий? Вероятнее всего не он, а бывший мещанин, купец, одним словом, средний класс, зажиточно живший при царе. Дворянин посчитает поджог склада ниже своего достоинства. Если вредить советской власти, так по-крупному, с размахом. Например, создать подпольную контрреволюционную организацию для свержения власти большевиков. В случае раскрытия заговора и ареста есть чем гордиться перед сокамерниками. Не старушку-процентщицу убил топором, как Раскольников, а масштабное дело затеял. У дворянина свои понятия чести.

Информаторов озадачил, но на результат не надеялся, потому что в здравом уме человек, совершивший поджог, высказываться об этом не будет. О том, что на склад свезли на хранение рожь, в Парголово знали многие. Не одну неделю подводы с мешками зерна на склад свозили из волостей. Наверняка работники склада делились дома с родными, а то и с приятелями в пивной. В общем – секрет Полишинеля; что знают трое, знают все. Это не военный секретный склад. И сколько ни раздумывал Матвей, не получалось нащупать тот кончик веревочки, который выведет к поджигателю. Уже и неделя прошла, начальство интересоваться стало, как продвигается дело с поджогом. Для самой власти потеря трехсот тонн зерна невелика. Вопрос в другом – есть не выявленный враг, и в любой момент он может совершить нечто более серьезное.

Безнаказанность всегда толкает на дальнейшие действия. И только через десять дней появилась надежда. Один из информаторов сообщил, что был у знакомых на поминках. Один из мужчин, крепко выпив, похвастался, что подпустил «красного петуха» большевикам. Информатор даже фамилию ухитрился узнать – Парамонов Николай. Через сельсовет, милицию, сразу уточнили данные. Был такой, в прошлом работавший приказчиком в ювелирном магазине. А ныне, поскольку человек грамотный, писарем обретается в артели «Свободный труд». Понятное дело, злобу на большевиков затаил. Быть приказчиком и писарем – разные уровни доходов и общественного положения. Многие не могли смириться. Духу взять в руки оружие, примкнуть к боевым организациям не хватало, власть их нещадно и жестоко карала. А понемногу гадить – запросто. Только хотелось еще и значимость свою показать, дескать крутой.

В этот же день Матвей с сотрудниками выехал в Парголово, вошли в здание артели уже в конце рабочего дня. Председатель, бухгалтер и писарь сидели в одной комнатке. Артель производила замки, товар во все времена, особенно беспокойные, востребованный.

Как только вошли, Матвей сразу понял, кто Парамонов. Председатель артели староват, да и кисти рук человека, работающего с железом – в поры кожи мазут въелся, пальцы раздавлены тяжелой работой. Бухгалтер – женщина. А у третьего глаза сразу забегали, почувствовал для себя угрозу. Матвей сразу на него уставился грозным взглядом.

– Парамонов?

– Он самый.

А голос дрожит, и пот мгновенно выступил на лбу, все же нервишки не железные. Привстал немного, да ноги подвели, рухнул на табурет.

– Собирайтесь, с нами поедете.

– Куда, граждане начальники? Нет за мной вины!

– Разберемся. Не виноват – отпустим.

Сотрудники Парамонова обыскали, досмотрели содержимое стола. Ничего предосудительного не обнаружили, вывели. Матвей и сам хотел выйти, да вдруг спросил у председателя:

– Керосин в артели имеется?

– А как же! Детали им промываем. Вам надо? Можем налить бутылочку.

– Нет, мне не надо. А Парамонов керосин брал?

– Дважды. Кладовщик без моего позволения не выдаст. Ныне товар дефицитный.

– Да? Напишите мне сейчас, когда Парамонов брал и сколько?

Матвей уселся на место задержанного Парамонова. Вот где брал керосин поджигатель. И теперь не отвертится. Жаль только, слова информатора использовать нельзя даже в суде. Иначе через присутствующих в зале станет известно. С информатором могут не общаться, а хуже всего – в темной подворотне камнем голову пробить, либо ножом в спину ударить. Без информаторов ни царской жандармерии работать затруднительно, ни большевистской ЧК, ни советской милиции. И ничего нового не придумано в сыскном деле, разве только в начале века стали использовать дактилоскопию (снятие отпечатков пальцев) и фотографию преступников. Но важнейшая часть – информаторы. Для повышения самооценки их называли секретными сотрудниками, как при советской власти, либо агентами, платили небольшую зарплату или разовые выплаты. Но суть оставалась – доносчики. Многие тайные сообщества, как политические, так и уголовные банды без них раскрыть было бы затруднительно. И все же Матвей их не уважал. Сказано же в Библии – единожды предав, кто тебе поверит?

Председатель артели писал бумагу старательно и долго, выводя каждую букву. Видно было, для него это занятие редкое, привычнее напильник или ножовка. Матвей написанное прочитал, убрал в портфель. Не так давно обзавелся кожаным портфелем по моде тех лет. У нарождающейся советской бюрократии появились привычки, своеобразный внешний вид – полувоенный френч, сапоги, фуражка с околышем и портфель. И даже сленг своеобразный, казенно-формальный.

О задержании подозреваемого в поджоге Матвей доложил начальству, получив одобрение.

– Можешь поощрить подчиненных, участвовавших в розыске, пиши представление и получи на складе отрезы из габардина, по два метра на награжденного.

Из материала можно сшить костюм либо френч. Но костюм сподручнее, в нем сотрудник ЧК вполне сойдет за штатского, не будет привлекать внимание.

Арестованного и следственное дело передали в следственный отдел, хотя Матвей лично бы расстрелял поджигателя. Уничтожать хлеб, когда в стране голод, это не борьба с режимом, а борьба с народом. Впрочем, как позже узнал Матвей, суд в самом деле приговорил Парамонова к высшей мере социальной защиты – расстрелу.

Матвей с подчиненным сотрудником отрезы в хозяйственном управлении успел получить, а вручить сразу не получилось. Звонок от дежурного спутал все планы.

– С Московского вокзала дежурный телефонировал, просил подъехать.

– Буду.

Матвей взял с собой Славина, молодого парня, направленного партией на службу в ЧК. Ранее вокзал назывался Николаевским. С приходом большевиков его переименовали. Все упоминания о царях новая власть старалась уничтожить. Начали с памятников, потом переименовывали улицы, площади, мосты, вокзалы.

Сразу прошли в отделение рабоче-крестьянской милиции на транспорте, предъявили удостоверения.

– Тут такое дело, – начал дежурный. – Наш сотрудник Беспалов заметил на путях человека с чемоданчиком. Если бы человек в железнодорожной форме был, то дело привычное. Поездные бригады на смену приходят в любое время дня и ночи. А то гражданин в цивильном, да еще завидев нашего сотрудника, попытался скрыться, пролез под вагон и стал пути перебегать. Наш сотрудник приказал ему остановиться, побежал за ним, да неудачно. Упал, подвернул ногу. Сейчас он в здравпункте вокзала, его доктор осматривает.

– Так в чем проблема, почему нам телефонировали?

Ну, упустил милиционер гражданина, да еще ногу подвернул, это его проблемы.

– А вот!

Дежурный поднял и водрузил на стол небольшой деревянный чемоданчик. Обычно такие используют поездные бригады – машинисты, кочегары, кондукторы. Дежурный расстегнул замочек, откинул крышку. Ни Матвей, ни Славин не смогли сдержать возгласов удивления. Чемоданчик был полон денег. Причем явно не бывших в обращении, все купюры новые, не захватанные пальцами, не помятые. Неизвестный сбросил чемодан, как улику. И если бы не травма милиционера, тот бы его задержал.

– Деньги считали?

– Никак нет.

– Берите свидетелей, два человека, обязательно лиц незаинтересованных, считайте, пишите протокол. А я побеседую с Беспаловым. Где здравпункт?

– Налево от дежурной части, там вывеска есть.

Милиционер лежал на кушетке, фельдшер бинтовал ему ногу. Беспалов при виде Матвея дернулся встать.

– Лежите.

И к фельдшеру:

– Что у него?

– Предполагаю перелом. Надо везти в больницу, к доктору.

– Я задержу его на несколько минут.

Матвей опросил милиционера – как выглядел незнакомец, откуда шел? И почему милиционер не сделал предупредительный выстрел вверх, чтобы задержать мужчину.

– Кто знал, что у него в чемодане? Мало ли – сокращал человек путь, бывает.

– Лицо видели?

– Далеко, черт не разобрать. По походке – молодой, не старше тридцати. Среднего роста и телосложения, двигается быстро.

– М-да.

По таким приметам найти невозможно. И отпечатки пальцев с чемодана не взять, за него уже держались и Беспалов и дежурный.

Матвей написал протокол допроса свидетеля, дал милиционеру на подпись. Вернулся в дежурную часть. Деньги еще считали, потому что много было. Деньги явно не трудовые, их никто не бросит, если мозолями заработаны. И, что вызвало подозрение, их сохранность. Уж больно новые купюры, как будто только из типографии, только номинал разный. Не хотелось Матвею связываться с чемоданчиком, дело наверняка трудное будет, «висяк».

Подсчет закончили, когда объявили сумму, все ахнули. Два с половиной миллиона послереформенных рублей. По курсу – 1 рубль 94 копейки за американский доллар. Правительство провело денежную реформу, выпустило золотые червонцы.

Во времена Екатерины Второй за один рубль давали 1,39 доллара. После финансовой реформы Витте в 1897 году курс золотого рубля стал 1,94 доллара. При Николае II рубль имел сто процентов золотого обеспечения, свободно обменивался в банках Лондона, Парижа, Берлина, Вены, Рима. С началом Первой мировой войны курс рубля стал падать. В 1916 году доллар стоил 6,7 рубля. В 1917-м – 11 рублей, в 1918-м – 31,25 рубля, опустившись в 1923 году до 2,352 рубля. Инфляция и обесценение просто жуткое.

Так что сейчас в чемоданчике, невзрачном с виду, целое состояние. Такой чемоданчик надо перевозить с вооруженной охраной. После подписания актов Матвей забрал чемоданчик и на Гороховую, в ЧК. Чемодан со всей наличностью сдал на экспертизу. И уже к вечеру получил ответ – все купюры фальшивые, высокого качества. Матвей сам пошел к экспертам.

– Ошибки быть не может?

– Исключено. Нет водяных знаков. Но уровень высокий. Не исключено, что делали в типографии и оборудование новое, может даже импортное.

– Ничего себе!

– Так что особые условия хранения, вроде сейфа, не нужны. Можно сказать, макулатура.

Вот почему неизвестный на станции так легко расстался с чемоданчиком. Реформа только прошла, а фальшивомонетчики уже выпустили партию. Если бы все поддельные купюры пошли в обращение, ущерб государству был большой. И вовсе не факт, что партия фальшивок в чемодане единственная. Могли быть еще. Стало быть, надо как можно скорее эту типографию обнаружить, а всех причастных арестовать.

Матвей доложил руководству, даже показал несколько купюр разного достоинства. Начальник посмотрел на просвет, помял в руках.

– Даже хрустит.

Хрустела бумага только высокого качества.

Во все времена находились желающие быстро обогатиться. Как им казалось, быстро осуществить желания можно было, печатая фальшивые деньги. Только это видимость, слишком много надо знать тонкостей. Государство всегда защищает свои финансы, это один из устоев экономики. На любой купюре, кроме бумаги особой выделки, много тайных знаков, особая краска, все секреты знают только на фабриках Гознака, выпускающих эти купюры.

Матвей в особенностях печати денег ничего не понимал. Поэтому, взяв по нескольку купюр разного достоинства, направился на Монетный двор в Петропавловской крепости. Конечно, не совсем та организация, там монеты чеканят, а не бумажные деньги печатают. Представился руководству, купюры предъявил. Начальник вызвал старейшего работника, который при царском режиме участвовал в выпуске ценных бумаг. Тот рассмотрел под лупой подделки.

– Фальшивка, но качество изготовления очень высокое! – заявил он. – Изготовлено не с помощью клише, как большинство фальшивомонетчиков делает, на типографских станках.

– Даже так? – удивился Матвей.

– А вы представьте. Руководство типографии по окончании трудового дня ушло – директор, бухгалтер, технолог. А рабочие в ночной смене сговорились, да и напечатали денежку, утром поделили. А только не всякая типография может в точности купюру воспроизвести.

Похоже, старый мастер знал много, о чем начальник представления не имел, поскольку был назначен на пост партией большевиков. Не за знания, а за преданность социалистическим идеалам. Матвей поднялся.

– Ну, мы не будем занимать время руководства, побеседуем наедине.

У старого мастера на Монетном дворе каморка маленькая, двоим едва поместиться. Стол, на котором крохотные тиски, да стул. На столе инструменты – резцы, штихели. Похоже, мастер вырезал на медных заготовках монет аверсы и реверсы, работал гравером. Обычный технологический процесс – художники рисовали несколько вариантов монет разного номинала, граверы делали в металле. Представительная комиссия оценивала, выбирала лучшее, с их точки зрения. А потом уже монеты, то есть их прототипы, везли в Москву, в Наркомат финансов, для утверждения.

Мастер вручил Матвею лупу, показал признаки подделки.

– Не одиночка дома делал, ищите типографию.

В огромном городе типография не одна, их десятки, а то и сотня.

– Их проверка займет много времени. Подскажите, как ускорить поиск? Вы же опытный мастер, это сразу видно.

Немного лести не помешает, тем более человек на самом деле на своем месте, опытный. На производствах обычно на похвалу скупы. А хвалить человека надо при жизни, а не на поминках говорить добрые слова, покойный их не услышит.

– Первое – это на складе бумагу смотреть, она специфическая, из хлопка производится, не в каждой типографии в наличии есть. И краска. Посмотрите – здесь используется пять оттенков трех цветов.

– За помощь большое спасибо.

Матвей у себя в отделе собрал всех сотрудников. По телефонному справочнику выбрал все типографии, распределил. Каждому вручил по купюре разных номиналов, объяснил, что искать на складах. В случае обнаружения всех сразу задерживать, никому не давать телефонировать, чтобы не успели предупредить сообщников. Момент важный, надо арестовать всех причастных к преступлению.

Себе оставил самое сложное. Надо попробовать найти мужчину, бросившего чемоданчик с фальшивками. Через железнодорожные пути, рискуя угодить под поезд, ходят местные, которым лень идти в обход, но безопасной дорогой. Стало быть, кто-то его знает и, если толково описать, может подсказать – кто такой? Или живет или работает недалеко от станции. Для начала взял телефонный справочник, разложил на столе карту города. Матвей его неплохо знал, но все же решил подстраховаться. Карта, правда, еще царских времен, издания 1913 года, ей десять лет. Названия многих улиц большевики изменили. Тот же Невский проспект стал проспектом 25 октября. А площадь Восстания, на которой Московский вокзал, была до 1918 года Знаменской площадью, а вокзал Николаевским именовался.

Судя по телефонному справочнику, недалеко от вокзала три типографии. На листке бумаги адреса написал. А ну как повезет? И человек с фальшивыми купюрами шел из типографии?

Первая из намеченных типографий располагалась на Гончарной. Матвей для посещения оделся в полувоенный френч и короткую тужурку. Конечно, красного банта на лацкане не было, как и деревянной кобуры «маузера» на ремешке. Но свою роль одеяние сыграло. Только вошел в здание, как вахтер вскочил с табурета.

– Вам к кому, товарищ?

– К директору, – солидно ответил Матвей.

– Проходите, директор у себя. Второй этаж.

Показывать купюры директору Матвей не стал. Если типография замешана, быстро уничтожат улики и на время затихарятся. Предъявил удостоверение. Директор, сначала имевший величественный вид, вдруг утратил лоск.

– Чем могу?

ПетроЧК по пустячному поводу визитов не наносит.

– Мне надо осмотреть склады с бумагой и краской. Скажу по секрету… – Тут Матвей, как актер, понизил голос, чтобы директор проникся доверием, которое оказывают ему органы. – Отпечатаны листовки провокационного характера. А еще игральные карты с обнаженными девицами.

– Нет-нет, – замахал директор руками. – У нас такого не может быть!

– Все так говорят. Пройдемте!

В голос железо подпустил, твердость. Склад оказался в подвале. Строение старое, в подвале стены метровой толщины, своды арками. Бумаги, подобной купюрам, не нашлось, только газетная, с желтизной. И краски трех цветов – красная, черная и белая.

– А скажите, нет ли у вас такого сотрудника?

И, как мог подробнее, дал описание мужчины, которое привел милиционер.

– Нет, у нас всего десять человек на производстве, все люди зрелого возраста. Кто хромой, кто вес большой имеет. Ни один под писание не подходит.

– Спасибо, вы помогли органам.

Упоминание об органах всегда производит впечатление.

Глава 10

АНАРХИСТ

И во второй типографии ничего подозрительного. Да и не типография, а мелкое недоразумение. Один печатный станок, небольшой, малой производительности, выпускают малотиражные газеты по заказу заводских партийных комитетов. И краска на складе одна – черная.

А третья принесла удачу. Матвей даже не успел ее осмотреть. Метров двадцать до входа оставалось, как из дверей вышел мужчина. По описанию одежды, походки – вполне подходил. А лицо милиционер не видел. Интуиция сработала – похож. И решил проследить. Мужчина на тротуар с крыльца сошел, повернул направо, к площади Восстания. Матвей немного приотстал, посожалел, что кожанку надел. Лучше бы плащ или суконную куртку, так был бы неприметнее. Все же мужчина явно нечист делами, потому как несколько раз перепроверялся. Перед тем как свернуть за угол, оборачивался, осматривал прохожих. Матвей в спину мужчине не смотрел, многие люди чувствуют на себе взгляд.

Потом Матвей перешел на другую сторону переулка, кепку снял, в портфель сунул. Мужчина зашел в здание. Матвей подошел, прочитал вывеску. По большевистскому обыкновению – с сокращениями. Вошел в парадное, за дверью вахтер. Вскочил со стула.

– Товарищ! Вы к кому! Пропуск!

Матвей показал удостоверение.

– Сейчас мужчина к вам заходил. Вы его знаете?

– А как же! Сотрудник наш, Самохвалов фамилия.

– Он кем работает?

– Заместитель начальника отдела.

– Хм. Адрес?

– Сейчас посмотрю.

Вахтер достал из ящика стола замусоленную тетрадь, полистал. Ткнул заскорузлым пальцем.

– Вот. Улица Красной конницы, дом восемнадцать.

Матвей наморщил лоб. Многие улицы большевики переименовали в период с 1920 по 1923 год, причем не одну-две, а до полусотни и дальше продолжали. Так Гороховую, одну из центральных улиц, переименовали в улицу Дзержинского в 1927 году. А Каменноостровский проспект в Кировский в 1934 году, после убийства С. М. Кирова.

Видя затруднение, вахтер подсказал:

– Бывшая Кавалергардская.

Ого! Пролетариат там раньше не жил. Правда, после революции много квартир освободилось, и вовсе не по желанию хозяев. Кого-то расстреляли только за принадлежность к царским чиновникам или интеллигенции, купечеству. Других отправили в трудовые лагеря перевоспитываться. Третьи успели эмигрировать, пока большевики границы не закрыли.

– Спасибо, товарищ! Ты мне здорово помог, – сказал Матвей и хлопнул вахтера по плечу.

И поощрительное похлопывание и сознательное «ты» делало общение доверительным. Вахтер приосанился.

– Надеюсь, товарищ, ты никому о нашем разговоре не расскажешь. Сам понимаешь – дело государственной важности.

– Буду молчать, как рыба! – заверил вахтер.

Вот теперь пойдет работа. Надо проверить все связи. С кем живет, встречается? Само собой наружное наблюдение. В типографию пока с проверкой идти нельзя, если там печатают фальшивые деньги, сразу сообщат Самохвалову. За типографией тоже надо установить наружное наблюдение, причем за всеми посетителями. Трудно, потому что потребует колоссальной работы, но это та ниточка, которая приведет к результату.

Матвей вернулся на службу, набросал план действий и даже кого задействовать в каких мероприятиях. Ближе к вечеру стали возвращаться сотрудники с докладами. Слава богу, что сегодня очередь до подозрительной типографии не дошла. Матвей вкратце рассказал о Самохвалове. Одному сотруднику, наиболее толковому, поручил собрать все сведения – в милиции, домоуправлении, по возможности установить друзей-приятелей. Другим следить за типографией и подозреваемым. Обложили плотно. Если субъект ничего не заподозрит, не заляжет на дно, наблюдение должно дать результат.

Что не нравилось Матвею в начальственной работе, так это ожидание результатов. На «земле» работать проще, интереснее, все время в активном движении, зачастую рискуя. Кабинетная работа не для него, скучновато и приходится ждать. По русской поговорке – ждать и догонять хуже всего. В принципе, хороший начальник отличается от плохого тем, что грамотно подбирает подчиненных и четко ставит задачи для исполнения. И в случае неудачи не перекладывает вину на подчиненных, стало быть, сам не все продумал, предусмотрел. Матвей за должность не цеплялся, не угодничал перед вышестоящими. Начальником отдела стал за деловые качества. Конечно, знакомство с Ульяновым и членство в ВКП(б) помогло, спору нет. Но по подсказке отца. Сам бы не додумался, потому как не карьерист, привык служить добросовестно. Отца вспоминал добрым словом не раз, зачастую подсказывал в трудный момент, направлял. Сильно сожалел об утрате. Сколько ошибок удалось избежать!

И по типографии удалось кое-что узнать. До Октябрьского переворота она называлась «Русская воля», печатала брошюры, листовки, прокламации социал-демократов, анархистов. В дни переворота, 24 октября 1917 года типографию захватили большевики. Они тогда занимали отделения почты, телеграфа, банки, мосты, типографии. В знак протеста рабочие типографии на работу не вышли, объявили забастовку. Большевики нашли выход. С нескольких типографий прислали представителей рабочих профессий – наборщиков, печатников, брошюровщиков. Все же типография была хорошо оснащена, и большевики не хотели упускать возможность задарма, на запасах бумаги и краски на складе типографии, выпускать газету и листовки. Иного способа оповестить население о свержении временного правительства, целях и задачах большевиков не было. Печатное слово имело большой вес, радио не было, а телевидение появилось двадцать лет спустя.

Большевики забастовку печатников не забыли, рабочих разогнали, сменили название. А теперь прилетел ответный камень. В типографии, как подозревал Матвей, печатали фальшивые купюры. Если их изготовить много и пустить в оборот, настоящие деньги девальвируются, финансовая система может рухнуть. Для любого государства фальшивые деньги – серьезная угроза, статьи в уголовном кодексе жесткие, наказания серьезные, при большевиках от двадцати лет тюрьмы и до расстрела, который применяли зачастую. Потому как фальшивомонетчик может поделиться секретами подделки с сокамерниками. Самое надежное – до суда держать в камере-одиночке, а после приговора сразу расстрелять.

За пару дней плотного наблюдения выявилось много интересных деталей. В типографию ежедневно приходили люди с пустыми руками, а уходили с пакетами, саквояжами, чемоданчиками. Вполне вероятно, что уносили заказанные легально материалы – бланки жировок, телеграмм, извещений, протоколов, квитанций. Можно проверить груз у каждого, но шум поднимется. И так ВЧК за жестокость, несоблюдение законности, по ряду других причин было преобразовано 6 февраля 1922 года в ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление при Наркомате внутренних дел.

Сомнительно, что фальшивые деньги, если они изготавливались здесь, выпускались днем. Днем много сотрудников – бухгалтер, кладовщица, нормировщик, два грузчика, ибо бумага в рулонах или пакетах весит немало. Скорее всего, печать идет ночью, тем более весь тираж умещается в чемоданчике, как у Самохвалова. Другой вопрос – если фальшивки печатать еженощно, то объем получится большим. Зачем организаторам столько? Одному человеку надолго хватило бы. И были ли другие партии фальшивок? После раздумий Матвей часть наблюдателей перевел на ночные смены. А чтобы внимание не привлекать, Матвей организовал два поста. Один в арендованной квартире напротив, где условия приемлемые – тепло, туалет, обзор из окна отличный. И второй пост в машине. В ней только сверху не капает, а через щели продувает, а печки в отечественных машинах появились уже после сороковых годов. А погода не балует, вроде осень, но ранняя, в Петрограде через день дожди; даже когда их нет, с Финского залива влажность идет, по утрам туманы, промозгло. В легком пальто или куртке, плаще, чекисты в машине к утру замерзали. Выйти бы, поделать физические упражнения – поприседать, немного пробежаться – кружок вокруг машины, похлопать себя по плечам, да нельзя, привлечешь внимание. И фальшивомонетчиков и бдительных граждан. Такие находились всегда из числа пенсионеров или людей, страдающих бессонницей. Они телефонировали в милицию, требовали разобраться. Не «домушники» ли выслеживают адрес для кражи? У воров-домушников другие способы есть. Матвей надеялся, что кто-то получит в типографии ночью фальшивые купюры. Нормальные люди, не заговорщики, получают заказы из типографии днем.

Вроде все правильно организовал Матвей, сотрудников по постам распределил, смены расписал и – прокол. Поздно вечером, почти в полночь, звонок. Матвей трубку снял, еще не спал. Звонил Вяткин.

– Товарищ Митрофанов, это со второго поста. Только что из типографии вышел мужчина, в руке пакет, тяжелый.

– Откуда известно?

– Сам в другую сторону наклонился. Что делать?

– Сопровождайте пешком на квартал, подальше от типографии и досмотрите. Если то, что мы ищем, сразу в дежурную часть и сообщить мне.

– Понял, отбой.

Матвей в предвкушении, возбужден, сон сразу отошел. А звонка нет и нет. Утром на планерке первым делом спросил Вяткина.

– Что в пакете было?

– Тьфу, напасть! Вроде как афиши с голыми бабами. Я прихватил одну, как образец.

И передал свернутую в трубочку бумагу. Развернул Матвей. Пошло и красочно, но преступления в том нет. То ли утрата чемоданчика с купюрами насторожила фальшивомонетчиков, и они решили на время не выпускать поддельные деньги? Причин у них может быть много, поди, угадай. Матвей не исключал, что директор и прочее руководство могли быть не в курсе. Рабочие проявили инициативу. Захотелось хапнуть быстро и много. Но не факт. По-любому без печатников не обошлось, директор за станок встать не может, нужны навыки, опыт. На деньгах мелкая печать, производство, если можно так выразиться – деликатное, ювелирное. И станки нужны качественные и руки к ним толковые. И не исключено, что чекисты пустышку тянут. Такая типография в огромном городе не одна. Да, печатают подпольно всякие плакаты, карты игральные фривольного содержания. Все это нарушение мелкое, на подрыв финансовой системы государства никак не тянет. Жалко потерянного времени. И лучший способ – кого-либо из рабочих завербовать, да не грузчика, а именно станочника.

Матвей уже имел на руках список сотрудников. Непосредственно печатников там восемь человек, получается, по два-три в смену. Пробежал список глазами. Фамилии, год рождения, адрес. Все уже возрастом за сорок – сорок пять лет. Ну да, в молодости откуда мастерство? В зрелом возрасте уже жизненный опыт есть, рисковать попусту не должны. Если только соблазн велик. Деньги – они многим глаза застят, соблазняют пуститься во все тяжкие. Только надежды тщетны. Мелкое воровство еще могло сойти с рук, но не преступление против государства. Будут расследовать, может быть медленно и долго, бросят лучшие силы, но найдут обязательно, накажут показательно жестоко. А уж большевистское государство милосердием никогда не отличалось, не было таких периодов в его истории. Все тяготы на плечи народа большевики-коммунисты перекладывали, потому просуществовали семьдесят три года, и в девяностые никто на их защиту не встал.

Но Матвей знал о будущем только кратко, из записей отца. А сейчас продумывал подходы. Обыск учинить? Прокуратура, пусть и формально, должна дать санкцию. А вдруг ничего компрометирующего не найдется? Наличие бумаги и краски на складе в типографии еще ничего не доказывает. И краска, и бумага в любой типографии есть. Нужна убойная улика – фальшивые купюры. Даже неважно – в самой типографии или у курьера с грузом подделок, вышедшего из нее.

Плотно обложили типографию чекисты, как и слежку за Самохваловым. На телефонной станции сотрудник сидел, прослушивал все переговоры чиновника. Несколько дней прошло в напряженной работе и безрезультатно. Боровков, сидевший на телефонной станции, фиксировал лишь короткие служебные переговоры. Начальство Матвея начало проявлять нетерпение. Как же, им отрапортовать в горком и губком партии надо о раскрытии преступления, поимке виновных. А то получается – самая грозная структура мышей не ловит, зря жалованье получает!

Но Матвей по опыту знал, все усилия дадут рано или поздно результат. И первым сигналом стал зафиксированный телефонный разговор Самохвалова с директором типографии Федоскиным. Если не знать подоплеки, то разговор невинный. Матвей просмотрел распечатку на машинописном листе.

– Доброго здоровья! Узнал?

– Конечно.

– У тебя тихо?

– Как на кладбище. Похоже, твою оплошность с нами никак не связывают.

– Ну и славненько. Когда будет тираж?

– Через два дня, шестнадцатого. Продумай, как забирать будешь.

– Уже. До встречи.

Значит, на самом деле фальшивку печатают там. Матвей устроил «летучку». Главный вопрос – где и как брать Самохвалова. Лучше всего бы в типографии, с поличным. Но когда произойдет передача – в полночь, утром? И было бы отлично прихватить сразу обоих. Но сомнительно, что будет директор. Скорее всего, кто-то из рабочих или кладовщик. И пакет бумажный может выглядеть невинно, из толстой оберточной бумаги, перевязанный бечевкой, с приклеенной биркой – «квитанции по оплате потребленных услуг жилищного товарищества». Тираж 1000 экземпляров. Или что-то в этом роде, чтобы не привлекать внимание. Не может быть, чтобы фальшивомонетчики не учли печальный опыт утраты. Лишних людей привлекать опасно, поэтому будут прежние. Раз не было шума, арестов, обысков, стало быть, типография вне подозрений. На месте фальшивомонетчиков Матвей бы подождал подольше – месяц, два. А эти торопятся. Неужели наметили какую-то аферу и нужна крупная сумма наличности? Подделки высокого качества и кто их получит оптом, к экспертам не побежит. Посмотрит на свет, помнет. А нужна сильная, не менее двадцатикратного увеличения лупа и знания – где и какие тайные знаки на купюре искать.

Вообще за типографиями должна присматривать милиция, чтобы не печатали непотребное. В первую очередь опасались идеологически вредной продукции. Милиция проверяла, но не чаще раза в месяц, ей хватало забот по борьбе с преступностью, беспризорниками.

После обсуждения решили брать с поличным, если будет в руках у Самохвалова пакет, сумка, чемодан. Заранее подготовиться – машина для арестованного, свидетели. Потому как где их ночью найти? И перекрыть все возможные пути бегства. Сил личного состава отдела должно хватить. А еще не хотелось делить на завершающем этапе славу разоблачения и ареста с другими отделами. Известное дело, всякая удача имеет много отцов, а поражение – всегда сирота.

Матвей еще раз посетил район типографии, прошелся по соседним домам, зашел в парадные. В отличие от многих городов, подъезды имели второй выход, а то и «черный ход» для прислуги. Строились доходные дома давно, полвека, а то век назад. Ныне прислуга отменена, потому как дворян и зажиточный класс вывели подчистую. Логика у большевиков, по мнению Матвея, извращенная. Боролись против бедности, а вывели богатых. А бедных стало только больше. Так еще и народу столько положили не за понюшку табаку. Кроме парадных с двумя выходами, для Петрограда характерны дворы-колодцы, причем проходные. Зашел с одной улицы, а вышел на другую. Иной раз дворы соединяются между собой причудливым образом, можно пройти квартал, не выходя на улицу. Для местных иной раз удобно. А еще гопники широко пользовались. ГОП – бывшее Государственное общество призрения, было организовано для беспризорников, коих после войны и революции развелось много. Привычки они менять не собирались. Ночью отсыпались в бывшей гостинице «Октябрьская», отведенной для ГОП, а днем воровали и грабили, доставляя гражданам и милиции хлопоты. Причем располагалось ГОП в центре города, в двух шагах от Николаевского, переименованного в Московский, железнодорожного вокзала, совсем недалеко от типографии.

Но все предусмотреть не получалось, накладки случаются часто, только разные по значимости. Матвей в кабинете находился, принимал звонки от сотрудников. Не везде были телефоны-автоматы, иной раз телефонировали из учреждений, говорили завуалированно.

В шесть часов вечера закончился трудовой день. На улицах сразу многолюдно стало. Отзвонился Вяткин.

– Объект закончил работу, вышел, следую за ним.

Матвей даже ответить не успел, Вяткин дал отбой. Видимо, боится упустить Самохвалова. Еще через час звонок.

– Объект выпил кружку пива и пришел домой, свет в комнате зажегся.

Похоже, встреча с Федоскиным назначена на более позднее время. С одной стороны, в типографии будет меньше работающих в ночную смену, меньше прохожих на улицах. С другой – сам будет заметен.

Около полуночи еще звонок.

– Объект вышел из дома.

– Следуй в отдалении.

Матвей на завершающем этапе, как он полагал, решил присутствовать сам. Время позднее, общественный транспорт не ходит – трамваи или автобусы. Но у него служебная машина – «Рено», еще из гаража морского экипажа. Подъехал к типографии, но сзади, не на Гончарной улице, а на Полтавской улице машину оставил. Иначе будет в глаза бросаться. Недалеко от типографии сотрудник в куртку кутается.

– Не выходил?

– Нет еще.

Прошло несколько минут. И вдруг события стали разворачиваться стремительно. Из дверей типографии вышел Самохвалов с увесистым саквояжем. Такие до революции любили носить доктора и коммивояжеры. Вес выдавал себя асимметрией тела, Самохвалов старался отклониться в другую сторону от саквояжа. Он махнул рукой, немного поодаль заработал мотор, зажглись фары, и к Самохвалову подкатил автомобиль. Фальшивомонетчик довольно быстро уселся на заднее сиденье, и автомобиль тронулся. Все произошло за секунды.

– Уйдет! – заскрипел зубами оперативник Филков.

– За мной!

И бегом Матвей помчался к машине. Мотор еще не успел остыть, завелся моментально. Рядом с Матвеем на переднее сиденье уселся Филков.

Матвей включил фары, передачу и рванул за машиной Самохвалова. Но какое-то время отставал, машина фальшивомонетчика имела фору в полминуты. Выручило то, что движения на улицах почти нет. Редкие машины и пешеходы не создавали помех. Матвей выжимал из мотора все, дистанция медленно сокращалась. Видимо, Самохвалов заметил преследование. Его машина сделала резкий поворот с Лиговского проспекта в Кузнечный переулок и через пару минут поворот налево на Владимирский. У Самохвалова машина явно мощнее и шофер опытный, хорошо знающий город. Правый поворот, очень крутой, машина Самохвалова встала на два левых колеса. Еще немного и перевернулась бы. Проскочили Семеновский мост, повернули на Садовую улицу.

– Филков, стреляй по колесам! – приказал Матвей.

Опасался Матвей, что еще немного гонки и мотор старенького «Рено» сдаст. Было бы обидно провалить операцию. Проскочили Гостиный двор. Филков высунулся почти по пояс, вскинул револьвер. Бах! Бах! Бах! Три выстрела подряд. Преследуемая машина вильнула, шофер попытался вырулить, но пробитое заднее левое колесо не дало, машину занесло, и она правым бортом ударилась о фонарный столб на углу Садовой и 25 октября, бывшему Невскому проспекту. Филков и Матвей выскочили из машины, подбежали к аварийному автомобилю. Шофер и Самохвалов оба живы, но в шоке. Самохвалов на заднем сиденье ухватился за саквояж мертвой хваткой. Когда Матвей попытался отобрать саквояж для осмотра, это не сразу удалось. Матвей отщелкнул оба замка, раскрыл. Вот они, свеженапечатанные купюры! А к машине уже бежит постовой милиционер. Матвей сразу представился:

– ОГПУ, Митрофанов. Найди, старшина, двух свидетелей. Надо протокол изъятия подписать.

А шофера, чтобы в суматохе не сбежал, приковали наручниками к рулю. Нормы, прописанные в законах, надо соблюсти. Самохвалов может нанять толковых адвокатов, те будут цепляться за любые шероховатости. В царское время была состязательность сторон, ушлые адвокаты, вроде Плевако, могли выиграть процесс, освободив подследственного от обвинения либо сильно скостить срок. Правосудие в советское время отличалось обвинительным уклоном. Коли уголовное дело есть, стало быть виновен, получи срок. Адвокатура больше для видимости демократии, справедливости. При советской власти началось «телефонное право», когда судьям звонили партийные функционеры и рекомендовали виновного и срок. Конечно, неофициально.

Милиционер привел парочку – мужа и жену. При них открыли саквояж. Парочка по очереди заглянула, ахнула. Пришлось и свидетелей и задержанных везти в ОГПУ, деньги пересчитывать, протокол писать. Задержанных сразу на допрос, все оперативники к тому времени уже вернулись, да не с пустыми руками, доставили и директора типографии и рабочих. И сейчас во всех кабинетах шли допросы. Матвей свидетелей поблагодарил за исполнение гражданского долга и попросил выделить дежурную машину – отвезти парочку домой. Все же середина ночи, свидетели в ОГПУ провели добрых три часа.

Допросы продолжались с перерывами более суток. Когда сотрудники уже валились с ног, Матвей отправил всех отдыхать. На свежую голову меньше ошибок и дело быстрее пойдет. Сейчас главное – получить заключение экспертов о фальшивых купюрах. Директор Федоскин и Самохвалов отрицали, что печатали купюры, но печатники запираться не стали.

– Мы люди подневольные, что нам приказали печатать, то и делали, – отвечали они.

– Но вы же понимали, что это противозаконно. Почему не сообщили нам или в милицию. Теперь соучастниками пойдете.

Тут до печатников дошло, что не всякое указание начальства надо исполнять.

Матвей, получив через пару дней заключение экспертов, к начальству пошел с материалами дела. Папка с документами уже пухлая от протоколов допросов, изъятий, экспертиз.

Получил одобрение и указание – передать в Следственный отдел. Рабоче-крестьянское правосудие свершалось быстро. Уже через месяц состоялся суд, Самохвалова и Федоскина приговорили к высшей мере социальной защиты – расстрелу. Печатники получили сроки от восьми до двенадцати лет трудовых лагерей. На суде присутствовали репортеры и уже на утро в петроградских газетах вышли статьи о доблестных сотрудниках ОГПУ, раскрывших «гнусную шайку вредителей». Понятное дело, под руководством партии большевиков. Еще существовали другие партии, но малочисленные. И Лев Троцкий (Бронштейн) занимал руководящие посты. Но надвигались перемены. Ленин уже не появлялся на съездах, отошел от руководства партией, из Кремля переехал в Горки. Давал о себе знать менинговаскулярный сифилис, которым Ленин заразился в эмиграции. Одним из лечащих врачей Ульянова был россиянин Кожевников, специалист по нейросифилису. А консультировал Макс Нонне, главный специалист Европы по нейросифилису. Поскольку антибиотики еще не были открыты, Ленина лечили большими дозами солей висмута, ртути, мышьяка, йода. Нейросифилис сам по себе приводил к слабоумию. Эти же побочные эффекты давали соли тяжелых металлов. В итоге паралич, прогрессирующее слабоумие и смерть 24 января 1924 года в возрасте 53 лет.

Партийный аппарат быстро сориентировался, примкнул к Сталину – Джугашвили. А уже 26 января, сразу после похорон Ленина во временном деревянном мавзолее на Красной площади, Петроград в честь вождя мирового пролетариата был переименован в Ленинград. Город, который понес в Октябрьский переворот и после него наиболее многочисленные жертвы, был назван в честь своего мучителя. Городу не везло, при Сталине позже партийная организация буквально подверглась разгрому.

В 1917 году, во время Октябрьского переворота, в России было пять относительно крупных партий. Эсеры – самая крупная, за которую на выборах в Думу отдали 40 % голосов, большевики – 24 %, кадеты – 5 %, меньшевики – 3 %, левые эсеры – 1 %.

Все партии в той или иной степени приняли участие в перевороте. Но уже сразу после него, декретом СНК от 28.11.17 года кадеты (конституционные демократы) были объявлены вне закона. В июне 1918 года ВЦИК из состава местных советов исключил эсеров и меньшевиков. С сентября 1920 года партия большевиков осталась единственной легальной. Остальные перешли на нелегальное положение и жестко преследовались. Большевики, до Октябрьского переворота критиковавшие царских чиновников за наблюдение и контроль за многочисленными партиями, стали непримиримыми к людям и партиям с другими взглядами, зачистили политическое пространство.

Поскольку Сталин опасался конкурентов, да еще было письмо Ленина, где вождь не рекомендовал Джугашвили на руководящие посты, он стал устранять соратников. И, пожалуй, первым крупным деятелем, попавшим в жернова, стал Лев Давидович Троцкий (Лейба Давидович Бронштейн). Создатель Коминтерна, один из создателей Красной армии, бывший председателем Реввоенсовета, наркомвоенмором, в 1927 году был снят со всех постов, в 1929 году выслан из СССР, а в 1932 году лишен советского гражданства. Мало того, 21 августа 1940 года был убит сотрудником советской разведки. По приговору суда были расстреляны Зиновьев, Рыков и другие политические деятели.

Смерть Ленина в обществе, среди простых людей была воспринята по-разному. Одни печалились, другие не могли скрыть радости – дворяне, бывшие промышленники, купцы, чиновники, бывшие члены различных партий, бывшее офицерство, а на селе те, кого назвали кулаками за их крепкое хозяйство. За границей при известии о смерти Ульянова радости не скрывали. Как русские эмигранты, так и члены партий, правительств. Распространения большевистских идей у себя в странах боялись, тем более прецедент был – Веймарская республика.

Матвей же воспринял смерть Ленина равнодушно. Из жизни ушел человек, развязавший гражданскую войну, голод и разруху. Так чего печалиться?

На службе многие ходили с траурными черными бантами в день похорон Ленина. Еще бы! Без образования, только за членство в партии, вознестись во всесильную службу, при другой власти было бы невозможно. Матвей знал не понаслышке. Обязательное военное училище, потом курсы полицейские, либо жандармские, работа под руководством старшего, опытного товарища. С годами сотрудник набирался опыта, запоминал все статьи и уложения Уголовного кодекса. А сейчас даже не смешно, а грустно. Вчерашний столяр, делавший по три ошибки в слове, ставил к стенке человека только по пролетарскому чутью! Нонсенс! И все интересы чекистов были примитивные. Не было культуры, соблюдения законов, одна революционная необходимость. Временами Матвей жалел, что не ушел на юг, в Белую армию. А все из-за отца с матерью, из-за жены. Ответственность была за ближних. Без него им тяжело выжить. А другое – если бы кто прознал, что он в Белой армии служит, все близкие были бы расстреляны. Не церемонилась новая власть с людьми. Эвона сколько их в России! Бабы еще нарожают. И не только после Октябрьского переворота звериное мировоззрение у начальства было, но и много позже. И в период репрессий, потом во Вторую мировую войну и после нее. Человек, по образному выражению Сталина – маленький винтик.

Но жизнь не стоит на месте. Матвей от информатора получил сообщение, что секретарь генконсульства Эстонии в Ленинграде некий Ростфельдт должен завтра встретиться с русским агентом, за деньги поставляющим секретные сведения о военной промышленности в городе. Хоть и медленно, но восстанавливались заводы.

Главное – Матвей знал о месте и времени встречи. Сам выехал на место, осмотрел, пометил точки, где расположить сотрудников, чтобы при любом раскладе секретарь генконсульства не ушел. Ведь он мог прийти пешком, приехать на машине. Причем задержание следовало провести после получения данных от агента, чтобы на руках были компрометирующие данные. Иначе будет дипломатический скандал, дескать, провокация спецслужб! Арестовать и осудить секретаря не получится, у него дипломатический паспорт и неприкосновенность. А выслать из страны – запросто. И урок Эстонии будет хороший за провал в работе.

Матвей начальству доложил, получил одобрение. Это важно, иначе взбучкой не обойдется. Слишком громкий скандал получится, если Ростфельдт будет без агентурных данных.

Матвей подробный инструктаж провел, на карте показал, где какому сотруднику быть и что делать. На место выехать нельзя. Не исключено, что за местом встречи приглядывают. И появление излишне любопытных людей насторожит кадровых разведчиков Эстонии. Встречу просто перенесут на другое место и время. Хуже всего, начнут поиски источника слива информации в своих кругах. При определенном опыте и желании вполне возможно. Потерять информатора для Матвея крайне нежелательно. Его агент в прислуге консульства, и внедрить еще раз своего человека задача сверхтрудная.

Дома Матвей полночи не спал, все время в уме прокручивал – все ли предусмотрел? Все возможные сценарии событий просчитал. Но уже ничего изменить невозможно, если только отменить всю операцию.

Утро выдалось пасмурным, ветреным. Матвей занял свой пост в одном из зданий. До места встречи рукой подать, что важно. Потому что сразу после встречи надо жестко брать эстонца, фиксировать его руки, чтобы не успел выбросить полученные сведения. В чем они могут быть, он не знал. Спичечный коробок, пакет, бумаги, в трубочку свернутые?

Показался агент. Матвей узнал его по описанию информатора. В полувоенном френче, куртка с каракулевым воротником, в правой руке портфель. Встал у края тротуара, голову поднял, вроде Исаакиевским собором любуется. Этим только внимание привлекает. Церковь после Октябрьского переворота объявили вне государства, опиум для народа, по выражению партийного вождя. Никто из чиновников или партийных деятелей в церковь не ходил и не заглядывался на великолепную архитектуру. Напряжение нарастало. Матвей на часы посмотрел. До встречи пять минут, если дипломат будет точен.

К тротуару подкатила машина, на крыле маленький флажок Эстонии. Из машины вышел господин в черном костюме-тройке, поверх наброшено легкое пальто. Не обратил внимания Матвей, что руки в рукава не продеты. Поздоровался секретарь консульства с агентом, шляпу приподнял. Самый напряженный момент – получит ли от агента пакет, сверток? Секретарь достал из внутреннего кармана пальто бумажный сверток, передал агенту, взамен взял другой и сунул в карман. Есть! Передача состоялась! Матвей выскочил из парадного, помчался к агенту и секретарю. Всего-то сделать двадцать шагов. К машине бежали чекисты, с других точек. Но секретарь оказался очень хитер и предусмотрителен. Увидев бегущих к нему в штатском молодых людей, понял – засада. Сделал движение плечами и пальто упало на тротуар. Секретарь сделал шаг в сторону. Теперь хоть двадцать свидетелей призови – скажет, что пальто не его, подброшено, провокация. Подбежали парни, сразу защелкнули наручники на секретаре и агенте. Шофер дипломатической машины тронул машину. Задерживать ее оснований не было. Все же нашли пару свидетелей, которые подписали протокол, что пальто лежало на тротуаре, а на мужчине верхней одежды не было. И про пакеты у агента и в кармане пальто тоже указали. Теперь только одна зацепка будет – дактилоскопия во внутреннем содержимом пакетов.

Задержанных доставили в ОГПУ, тут же «откатали пальчики», стали допрашивать.

Ростфельдт факт встречи отрицал.

– Я остановился спросить дорогу у прохожего, – с сильным прибалтийским акцентом заявил он. – И ничего противозаконного не совершил. Требую генконсула моей страны и заявляю протест.

– Обязательно генконсула известим, – заверил его Матвей. – Только результата экспертизы дождемся.

Ростфельдт заметно нервничал. Для него это провал. В лучшем случае выдворение из страны пребывания и крест на службе в разведке. Одна надежда избежать суда и тюрьмы – дипломатический паспорт.

Сразу схлынуло напряжение последних дней. Задержанных поместили в следственный изолятор при ОГПУ. Очень важно было получить результаты дактилоскопии. Сотрудники писали бумаги. Оперативное, оно же следственное дело, должно быть оформлено по всем правилам, консульство привлечет наверняка ушлого адвоката, который будет цепляться к каждой неточности.

От того, что ночью не выспался, волновался, голова была тяжелой. Решил выйти на улицу, на четверть часа, прогуляться, подышать свежим воздухом. Здание ОГПУ близко от Финского залива, ветерок доносит воздух, насыщенный морской солью. Недалеко от ОГПУ и Адмиралтейство и штаб округа, на тротуарах и военные и моряки часто встречаются, да в форме непривычной. Только ввели постановлением СНК форму, одинаковую для красноармейцев и командиров, но без погон. Звания на петлицах, непривычно для глаза. Форму в армии и на флоте за короткое время меняли уже третий раз. Штабистам и политработникам хотелось, чтобы форма дешевой была в массовом пошиве и на униформу императорской армии не походила.

Прогулялся, видимо, сказался свежий морской воздух, головная боль и тяжесть в затылке ушли. Повернул обратно, уже взялся за ручку массивной двери ОГПУ, как сзади крик.

– Сатрапы!

Обернулся. Пьяный матрос, флотский старшина, на тротуаре покачивается, револьвером размахивает. По большей части Октябрьский переворот в Петрограде выполнен силами матросов кораблей, стоявших на Неве, флотского экипажа Кронштадта. А после восстания весной 1921 года в Кронштадте и крепостях Финского залива большевики во флотской поддержке разочаровались. Многие береговые и корабельные экипажи были расформированы. К тому же многие моряки поддерживали идеологию анархистов и эсеров. Вот и этот матрос заорал:

– Анархия – мать порядка! Профукали революцию!

И выстрел вверх. Матвей вперед шагнул.

– Прекратить стрельбу! Оружие сдать!

Матрос дважды выстрелил Матвею в грудь. Матвей упал, лишившись сознания. Из дверей ОГПУ уже выбегала охрана. Увидев своего сотрудника, лежащего на земле, в крови, начали стрельбу по матросу. Он уже упал и не дышал, а они палили, пока не кончились патроны.

Очнулся Матвей в палате. Открыл глаза – белый потолок, скосил глаза вниз – грудь забинтована. Сразу вспомнился матрос. Да, пожалел Матвей его, поддатый изрядно, дурь прет. А надо было стрелять в плечо, обезоружить. Добежать и обезвредить уже явно не поспевал. Но все же ранен, жив. В палату вошли врач и медсестра в белых халатах.

– Как себя чувствуете?

– Живым.

– Ага, чувство юмора сохранилось. Долго вы без сознания были. Но полагаю, на поправку отныне пойдете. Машенька, позвоните его родителям, сообщите радостное известие.

Что-то не так. Какие родители? Отец умер, Матвей его сам хоронил. Или доктор не так выразился? И почему только родителям, а про жену Сашеньку не упомянули? Ладно, все мелочь, разрешится, главное – жив! Сразу вспомнился Ростфельдт. Судили или выслали из страны? Неужели отвертелся?

Вошедшая медсестричка сделала уколы, и Матвей уснул. Уснул, а не впал в беспамятство. Утром попытался повернуться на бок, но грудь пронзила боль. И на спине лежать уже нет сил, мышцы затекли. Мед-сестричка внесла завтрак – кашу в тарелке, компот.

– Соскучились по еде?

– Еще как!

Но ел не сам, сестричка кормила с ложечки. Около полудня санитарка спросила:

– К вам посетители. Пускать?

– Обязательно. Только взбейте подушку, чтобы голова повыше была.

Санитарка приподняла головной конец кровати. Матвей попробовал заглянуть в окно. Вдруг увидит знакомые дома, определит, в какой больнице находится?

– А где я, в какой лечебнице?

– В Обуховской.

Больницу эту Матвей знал. Старейшее лечебное учреждение города.

В палату, где Матвей находился один, вошли двое посетителей в наброшенных на плечи белых халатах для посетителей. Мужчина сильно был похож на отца Матвея, Павла, только в молодости, каким его помнил Матвей. А женщина незнакома. Но именно она бросилась к кровати, села на стул, осторожно взяла Матвея за руку.

– Ну, здравствуй, сын! Изменился-то как! И то сказать – двадцать дней в коме после ранения и операции.

Да, припоминал Матвей, что в него матрос-анархист стрелял. Но почему эта женщина называет его сыном? Решил промолчать, потом разберется. Мужчина, похожий на отца, встал с другой стороны кровати.

– Нас на пять минут пустили. Говорят – слаб еще. Слава богу – жив! А что похудел, так мясо нарастет. Что тебе принести в следующий раз, сын?

– Ничего, со службы звонили?

– А как же! И не раз. Спрашивали – не надо ли чем помочь? Кстати, бритву тебе принести? А то оброс сильно.

Матвей приподнял руку, провел по лицу. И в самом деле зарос, чего обычно не делал. На службе, что царской, что советской, борода не поощрялась, только у казаков дозволялась. А у военных – усы.

– Принеси.

– Вот и славно.

Вошла санитарка.

– Попрошу покинуть палату. Доктор не велел надолго, слаб еще пациент.

– Хорошо, хорошо. Завтра можно?

– Ненадолго.

Женщина наклонилась, поцеловала Матвея в щеку, а мужчина деликатно пожал руку. Переглянулись и ушли. А Матвей в недоумении. Кто такие? Родня?

Когда медсестра пришла со шприцем делать уколы, спросил ее:

– А какой сегодня день, месяц, год?

– Без сознания вы были долго. Сегодня 25 января две тысячи двадцать первого года.

Матвею показалось: ослышался.

– Повторите, не расслышал.

Медсестра повторила в точности, это что, с момента ранения прошло сто лет? Такого не может быть! Голова кругом пошла. А как же жена Сашенька, служба в ЧК, а потом в ОГПУ?

После завтрака следующим днем в палату вошел мужчина в голубом мундире. Сразу вспомнилась жандармская униформа.

– Добрый день! Я ваш коллега из Следственного комитета. Много времени не займу, доктор не разрешил, говорит – слаб. Один вопрос.

Следователь достал из кармана пакетик, показал Матвею.

– Узнаете?

– Пули от револьвера Нагана.

– Верно.

Пули были очень характерные, с ровным тупым концом. Пистолетные были с округлым носиком.

– Эти пули извлечены из вашего тела хирургом во время операции.

– Не могу знать.

– А как же, вы же без сознания были из-за ранений, из-за наркоза. Но вот странность. В вас стрелял сосед Василий из дробовика. И если бы хирург извлек дробь, картечь, пулю – я бы не удивился. Как вы объясните?

– Даже предположить не могу. Может, Василий снарядил их в охотничий патрон? Туда при желании хоть рубленые гвозди определить можно.

– Верно. Я бы не поверил, но свидетелей много, как в вас сосед выстрелил.

– Что с ним?

– За попытку убийства сотрудника правоохранительных органов сидит в следственном изоляторе. Дело-то простое, все на виду. Пьянство до беспамятства, как итог – стрельба по людям. Впереди суд, срок. Выздоравливайте, сотрудники желают вам быстрейшего выздоровления. Всего хорошего!

Кое-что начало проясняться, но уж больно фантастически все. Как он сюда угодил? Впрочем, после смерти отца и прочтения его записей удивление не было таким сильным.

Через несколько дней, когда окреп, попросил мед-сестричку помочь ему встать.

– Хочу в окно посмотреть.

– А сил хватит? Кабы хуже не было.

– Дойду, вы не беспокойтесь.

Опираясь на ее плечо, доковылял. На улицах снег, что ожидаемо. Но дома старые видны, что были на его памяти напротив Обуховской больницы. Только вдали что-то непонятное, высокое.

– Это что?

И пальцем показал. Пальцем тыкать нехорошо. Но Матвей помнил, что он вроде как из пролетариев, а не дворянин, простительно.

– Здание Лахта-центра, принадлежит Газпрому.

Что такое этот Газпром, Матвей не знал, но спрашивать не стал, постеснялся. Еще подумает медсестра, что он совсем дремучий, деревенщина неотесанная.

Когда оставался один в палате, старался припомнить все, написанное отцом. К сожалению, там все больше про политические события – кто правил, какие события в стране происходили – репрессии 1937 года, Вторая мировая война, двадцатый съезд партии, потом «демократизация», падение большевистской власти. А как реально народу живется, как изменился родной и любимый город – ни словечка. Отца можно понять – о сыне беспокоился, чтобы ошибок не допустил, не примкнул к троцкистам, да много от чего предостерегал. А Матвей не дожил до тех описанных событий. Отец перенесся в девятнадцатый век, а он из двадцатого в двадцать первый. Полная фантасмагория и бред! Никому нельзя говорить, иначе сочтут сумасшедшим. И Матвей молчал. Когда окреп немного, стал выбираться в коридор, общался с пациентами, в основном слушал. Телевизор в холле стоял. Для него – чудо, для остальных – вполне привычная вещь. А еще интересны были телефоны. Судя по тому, как ловко щелкали кнопками дети, сложного ничего не было. Это в его бытность телефоны были с проводами, из черного эбонита, тяжелые.

Настал день, когда его выписали. Приехали люди, называвшие себя его родителями, привезли одежду, пришедшуюся впору. Ехали на машине. Матвей жадно смотрел в окно – насколько изменился город, читал вывески, смотрел, как одеты. Машин на улице много, а лошадей нет вообще. Машины красивые и моторы не шумят, не чадят. А как подъехали, с Матвеем случился шок. Фурштатская улица, второй подъезд, третий этаж. Квартира, которую приобрел отец перед свадьбой и в которой несколько лет жил Матвей. Позже родители и жена проживали на даче в Ольгино.

– Сынок, с тобой все хорошо? – спросил «отец».

– Не приставай, видишь – для него трогательный момент. Можно сказать, заново родился, после ранения в себя прийти должен.

Матвей поднимался по лестнице медленно. Узнавал выщербинки на лестнице. Поприбавилось их, все же городу пришлось пережить блокаду. «Отец» дверь в квартиру открыл. Вошел Матвей и замер. Планировка не изменилась, а все убранство другое, от штор до дивана. Прошел в свою спальню. Перед окном стоит бюро, которое еще он покупал. Насколько он заметил, единственная вещь из его прошлого. Погладил ладонью, как будто приветствовал старого друга. Придется научиться жить в этом времени. Как-то же привык его отец, Павел? Чем он хуже? И в Ольгино надо съездить. Дачу проведать – уцелела ли? Могилу отца посетить. Сердце закололо. Мама наверняка умерла, и Сашенька должна была похоронить ее рядом с папой. Про судьбу Сашеньки даже думать не хотелось. Одни горестные воспоминания.

Шкаф распахнул, мундир свой увидел, какие носят в Следственном комитете. Он, конечно, здешних университетов не кончал. Но опыт есть, осилит. Как говорится, не боги горшки обжигают! Нужно быть достойным своего родителя.


home | my bookshelf | | Контрразведчик |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.7 из 5



Оцените эту книгу