Book: Дед



Дед

Клим Жуков

Дед

© ООО Издательство «Питер», 2021

Предисловие

Не люблю писать предисловия.

Вернее, даже «ненавижу».

По большей части я их не только не пишу, но и не читаю, потому как книга вполне способна рассказать о себе без дополнительных пояснений. Если текст нуждается в костылях, то, скорее всего, у него проблемы. Совсем необязательно с повествованием худо (хотя и такое исключать нельзя). Проблема может быть иного толка, не зависящего от качества. Например, читателю надо намекнуть на некие нюансы, связанные с произведением, – неочевидные и вовсе не известные широким кругам. Случаются и переиздания, тогда предисловие – это признак хорошего тона. Неплохо рассказать о внесённых изменениях, если таковые имели место, напомнить, зачем автор вообще взялся за разработку темы, почему потребовался перезапуск книжки помимо простых шкурных интересов наподобие безвременно закончившегося тиража и т. д.

Попробуйте с налёта прочитать «Повесть о Сегри и Абенсеррахах». Старина Хинес Перес де Ита был погружён в контекст XVI века, он в нём жил, а мы – нет. Не жили и не погружены. Без предисловия (и могучего справочного аппарата) тяжеловатым окажется чтение, если вы, конечно, не медиевист с цельным прицепом специальных знаний.

Но в целом, в целом не люблю предисловия.

Встречаются счастливые исключения. Вот Стивен Кинг, например. Дедушка умудряется создавать на редкость очаровательные введения, которые органично вплетены в массив истории, читать – одно удовольствие. Впрочем, я могу быть необъективен, и мне просто нравится его сладкопевный стиль. В данном случае это не более чем мнение, не смею навязывать.

Итак, предисловие к повести «Дед», которую я взял смелость представить на твой суд, читатель. Объективность заставляет признать, что у текста есть проблемы, а значит, придётся его предварить парой-тройкой уточнений, которые могут быть полезны для общего понимания.

Повесть уже была почти издана, каким бы странным ни показался такой оборот – это раз; к ней полагался катастрофического размера контекст, созданный отличным коллективом профессионалов. Я этот контекст знаю, а ты – нет, и, более того, подавляющее большинство читателей не имеет ни единого шанса причаститься. Ну а раз уж мы замахнулись, придётся кое-что пояснить.

Дело в том, что повесть «Дед» (и ещё одну – «Инцидент») я написал по заказу фирмы 1С для промоушена компьютерной игры «Новый Союз-2013». А игра взяла и не вышла – такое случается куда чаще ожиданий. Что особенно обидно, гибель игры на стадии проекта – это участь большинства проектов в моей личной карьере геймдева. Наверное, карма хреновая. Словом, накрылась наша затея, а значит, какого лешего происходит в книжке, вы вряд ли поймёте. Уж больно много там такого, что должно было разъяснить основное произведение – уж поверьте мне – исполинских размеров. Но теперь уже не разъяснит. Придётся мне.

В то героическое время, а речь о 2005–2010-х годах, главной культурной доминантой был всяческий постап. Советское наследие на тот момент уже так вдумчиво развалили, что эстетика руин была понятна решительно каждому. Мы все жили на остатках великой страны (и поныне мало что изменилось к лучшему), проедая недоеденное и разворовывая недоразворованное. Сиречь тема выживания за счёт коллекционирования лута и дропа была крайне созвучна вибрациям наших душ и прочего коллективного бессознательного. Ну, то есть просилось что-то такое в культурку, рвалось что-то.

И вырвалось.

В 2007 талантливый украинский предприниматель Сергей Григорович и его GSC Game World после всех крайне занятных «Казаков» и «Веномов» запустили игровую франшизу «Сталкер». Бахнуло так, что словами не описать. Четыре миллиона проданных копий и не поддающееся подсчету количество уворованных «пираток». С тех пор любой заход в издательства с замечательной идеей «а давайте я вам что-нибудь этакое напишу» начинался со встречного предложения: «напишите постапокалипсис». Чтобы Зона, артефакты, аномалии, мутанты, кидать гайку и вот это вот всё. Успех сопутствующей книжной серии «Сталкер» намекал, что работать надо только в этом направлении.

Хорошо за семьдесят романов, тридцать авторов, среди коих звонкие и знаменитые имена Александра Зорича, Юры Бурносова, Серёжи Челяева, тиражи 20–90 тысяч экземпляров! Что вам ещё нужно?!

Меня лично сия радиоактивная электричка люто бесила, и я не стал «нырять в этот сортир. Присяга, честь офицера, мундир. Чистые руки воду не мутят» и так далее. Хотя, оглядываясь назад, могу сказать: зря не стал. Перспектива издаться и очень недушно заработать рисовалась более чем внятная. Подумаешь, не нравится сеттинг! Никто не мешал написать что-то пристойное. Ну или хотя бы попытаться. Юношеский максимализм, однако, и разные неверно истолкованные табу наступили на горло песне.

Оказалось, что радиоактивная электричка бесила не одного вашего покорного слугу.

Причём бесила, но в строго конструктивном ключе.

В чём замес?

Во-первых, гибрид «Пикника на обочине» и «Безумного Макса» с точки зрения науки является какой-то неадекватной хренью. Почему у Стругацких образовалась Зона со всяким непонятным – понятно. Следы побочной деятельности инопланетных братьев по разуму – экзовизит, самый мощный козырь в рукаве мировой фантастики. А вот выброс радиации из четвёртого блока не в состоянии породить ни физических аномалий, ни мутантов. Точка. Хоть ядерную бомбу урони – не получится ничего подобного. История про некий дополнительный аномальный выброс звучит крайне неубедительно, потому как не имеет нормального физического пояснения.

Во-вторых, Зону, появись такая вместе с замечательными артефактами, гарантированно возьмёт под крыло самая сильная банда на районе – государство. Не будет никаких сталкеров, мародёров, бродяг и прочих элементов с пониженной социальной ответственностью. Будут армейские блокпосты, товарищ майор местного КГБ и камеры на каждой сосне. Третьего не дано, равно как и второго.

Вся эта «сталкерская» бодяга – бодяга, со всем уважением к творчеству талантливых коллег и восхищению фанатов.

Так вот, от всей этой ахинеи пригорало не только у меня. Ещё один видный представитель украинского игростроя фирма Best way и её командир Дмитрий Морозов решили-таки вскочить в радиоактивную электричку, но на платформе нормальной научной фантастики. Чтобы не стыдно людям показать. Располагалась почтенная фирма тогда в Северодонецке. Это Луганская область, если что, теперь там компьютерных игр не строят, м-да, но это к слову.

Для максимальной эффективности обратились к одному из лучших фантастов на территории СССР – Александру Зоричу. Единый в двух лицах Яны Боцман и Дмитрия Гордевского писатель взялся за дело с присущей ему глубиной подхода. Так получилось, что и у Яны, и у Мити высшее математическое образование, а заодно они кандидаты философских наук. То есть под причёсками оба «имеют много кое-что». Александр Зорич страшно силён.

Чуть позже к проекту подключился ещё один умный человек – представитель издателя, продюсер игрового направления компании 1С Юрий Мирошников. В своё время он сделал для отечественного геймдева много хорошего. А ещё много хорошего он сделал для вашего скромного повествователя. В частности привлёк к работе над той радиоактивной историей в качестве вспомогательного сценариста, потому что я умею придумывать всякое и пишу искромётные диалоги. Диалогов для игрушки нужна какая-то нереальная тонна. И мы все принялись морщить мозг, чтобы получилось красиво.

И красиво получилось.

Что имелось в нашем активе? Нужны аномалии, мутанты, мародёры, кидать гайку и прочая выживальщина. Но чтобы по-умному. Надо было всё это как-то объяснить. Не бывает от гамма-альфа-бета-излучения никаких мутантов и аномалий, а они должны быть, ибо мутант хорошо продаётся. Какую-то дурацкую Зону мы решительно отринули, превратив в Зону весь наш земной шарик. Планета, согласимся, товарищами из спецслужб принципиально неконтролируема, а значит, можно плести всё что угодно – любые артефакты и аномалии сгодятся.

Но, чёрт возьми, как насочинять с три короба, не превратившись в очередного «Сталкера»?

Извольте видеть.

1962 год, Карибский кризис. Советская и американская дипломатия пытается договориться, но неудачно. 28 октября из турецкого Измира стартуют ракеты «Тор» и «Юпитер», бомбардировщики наносят удары по целям на территории Варшавского договора. В ответ производятся пуски ракет Р-13 с Кубы по Вашингтону и Нью-Йорку, советские подводные лодки применяют торпеды в ядерном исполнении по береговым объектам США. Начинается неограниченная ядерная война.

Три водородные бомбы поражают Москву, причём одна из них взрывается в непосредственной близости от знаменитой высотки на Котельнической набережной (это важно). Словом, весь мир в труху. США как единая страна прекратили существование, Япония утонула от многочисленных извержений, «ядерная зима» (то есть глобальное изменение климата) – все сопутствующие радости в комплекте.

СССР выжил. Даже столица сохранилась, правда, её перенесли под землю. Теперь она называется Победоград. От души довоевать с американцами, однако, не получилось. К 2012 году идёт вялотекущий конфликт на Мадридском и Туркестанском фронтах. Не получилось по той же причине, по которой столицу пришлось прятать под землю. Весь мир накрыло волнами формирования физических аномалий самого непредсказуемого свойства, а также волнами мутаций, которые породили существ крайне опасных и совершенно фантастических.

Дело в том… Чтобы описать причину, придётся перенестись в далёкие 1930-е.

Под патронажем наркомвоенмора К.Е. Ворошилова в Москве группа учёных запускает проект под кодовым названием «Жизнь-2». Создана организация ТАФР – «Тайны Физике – Родине!» Основная цель – исследование эволюции и искусственное создание жизни из неорганической материи. Главная идея состояла в создании человека нового типа не в социальном, а в биологическом смысле. Ускорить эволюцию и сделать её управляемой – вот что задумали дерзкие и пытливые умы.

Рувим Моисеевич Берман и сбежавший из Третьего рейха Ганс Гельман проектируют и создают установки «взрывной эволюции», или взрыволюторы. Центром исследований становится четырёхэтажный подземный бункер в подвале высотки на Котельнической набережной, 1. В 1936 году группа Бермана в рамках направления «Исток» добивается решительного прорыва в абиогенезе (создание живого из неживого), синтезировав первую живую клетку. Начинается быстрый набор экспериментальной биомассы во взрыволюторах.

Чем могли закончится опыты неизвестно, потому что в 1938 году Ганса Гельмана расстреляли за попытки сношений с разведкой Третьего рейха. Рувим Берман отделалася лёгким испугом – его просто понизили в должности за близорукость в отношении политического облика коллег. Руководителем, а точнее аудитором проекта, стал профессор Бах, который с огромным подозрением относился к мутной возне в каких-то тайных бункерах. Он полагал имитацию ускоренной эволюции жизни на Земле «либо показухой и очковтирательством, либо предприятием, смертельно опасным для уже существующей жизни» (цитата из письма жене).

«Жизнь-2» частично заморозили, опечатав два этажа со взрыволюторами.

Но Берман по причине личной неприязни к профессору Баху только сделал вид, что подчинился. Он не произвёл штатной выемки биологического материала и не заглушил «эволюционные реакторы», так что развитие клеток пошло спонтанно и неконтролируемо. Алексей Николаевич Бах, как человек неосведомлённый в полной мере, плохо понимал принципы работы оборудования и не смог проконтролировать действия подчинённого. Началась уже не научная, а рядовая подковёрная бюрократическая борьба, состоявшая из кляуз, докладных записок, постоянных комиссий и, что греха таить, доносов друг на друга. Закончилось всё в 1941 году, когда Рувим Берман погиб во время бомбёжки, а профессор Бах умер в эвакуации.

В 1956 году очередная комиссия во главе с маршалом Г.К. Жуковым обследовала «наследство Бермана». Всё, конечно же, немедленно засекретили. На доклад легла фирменная хрущёвская резолюция: «Ну и на х… нам эти птеродактили?!» В итоге решение судьбы «наследства Бермана» было оставлено на усмотрение Г.К. Борескова (ученика покойного профессора Баха) – текущего начальника ЛОС.

Тот принял воистину соломоново решение: вновь законсервировать лабораторию, не делая опасных попыток к её демонтажу, но и не пытаясь как-либо исследовать многоклеточную «Жизнь-2», которая к тому времени достигла во «взрыволюторах» уже весьма внушительных размеров.

Этот статус-кво и сохранялся до начала ядерной войны 1962 года.

Беда (или счастье) в том, что сама структура ТАФР благополучно пережила и войну, и «борьбу с культом личности», и даже заметно расширилась. Если «Жизнь-2» заморозили, то иные направления вполне работали. В частности, заметную часть лабораторного комплекса на Котельнической передали инженерно-экспериментальному центру «Зенит», который с 1950-х занимался исследованием телепортации макрообъектов и защитных силовых полей. В 1961 году глава центра профессор Т.С. Кривцов доложил о запуске опытной установки вихревого защитного поля «Конус».

Когда 29 октября 1962-го по Москве объявили воздушную тревогу, он проигнорировал приказ об эвакуации, заперся в рубке управления агрегатом и подал на «Конус» высокое напряжение. Устройство к тому времени не прошло полноценных испытаний, ведь полный цикл рабочих «прогонов» был запланирован на 1963 год, для чего аппаратуру предполагалось перенести на закрытый полигон под Обнинском. То есть никто, включая создателей, не мог предположить, как поле среагирует при контакте с поражающим воздействием термоядерного боеприпаса.

«Конус» сработал штатно, в точном соответствии с теоретическими выкладками, полностью парировав излучение и ударную волну близкого подрыва (мы же помним, что одну бомбу уронили недалеко от той самой высотки!). Но никакие теоретические выкладки даже не смотрели в сторону того, что случилось в дальнейшем. По достижении критического уровня насыщения защитных контуров произошли обвальное срабатывание предохранительных цепей и включение устройства «Конус» на реверс, сама физическая возможность чего считалась невероятной.

Взрыволюторы, законсервированные на соседнем этаже, получили заряд энергии небывалой мощности и оказались частично разгерметизированными. Новая жизнь, заряженная потенциалом скоростной мутации, выплеснулась наружу. Первыми под её воздействие попали сотрудники «Зенита», обслуживающий персонал и охрана лаборатории. Ветер разнёс освобождённые споры «Жизни-2» по огромной территории, а повышенный радиационный фон подпитал их развитие.

Персонал ИЭЦ «Зенит» превратился в ретрогенетов – мутировавших людей с общественным сознанием, которым управлял единый мозг. В просторечье их называют просто: «чёрные люди». Разнообразные небывалые чудовища буквально заполонили планету. Изделие «Конус», накачанное энергией термоядерной бомбы, разломило метрику пространства, породив физические аномалии.

Так сформировался новый мир, где вынужден был жить и трудиться Новый Союз, который по понятным причинам не знал ни катастрофической Перестройки, ни Беловежского сговора, ни ГКЧП. Горбачёв в нём трудится председателем колхоза на Ставрополье, Ельцин возглавляет строительный трест на Урале, Толик Чубайс – планировщик-экономист в ЛИЭИ им. Пальмиро Тольятти. На территориях, где бродят адские мутанты и роятся аномалии, вынуждены работать герои из спецразведки, там же нашлось место бандам, бродягам и отшельникам, о которых должна была рассказать игра «Новый Союз-2013».

Как бы выкручивались главные герои (офицер ВВС Александр Лаврин, погибший в воздушном бою над Флоридой в 1962, но очнувшийся в подмосковном лесу в 2013 году; девочка Алиса, попавшая в тот же лес через нуль-вселенную из мира с айфонами и президентом Путиным), этого мы, наверное, никогда не узнаем. А столько было задумок! Им предстояло собрать небывалую команду.

Управляющий мозг чёрных людей, крайне враждебных «эволюционно отсталым homo», суперкомпьютер «Сетунь», возглавивший Машинариум (самостоятельную цивилизацию мыслящих машин) на заброшенном объекте «Кольцо», генерал спецразведки Кречет Инвариатор, заряженный крайне редким и очень опасным артефактом, который ещё предстояло добыть… Для чего? А всего лишь для путешествия через нуль-вселенную в Вашингтон 1962 года за сутки до того, как президент Кеннеди объявил режим готовности DEFCON-1.

Или узнаем, если Александр Зорич благословит работу над его сеттингом (в основном его), а у меня достанет нахальства взяться за такой масштабный литературный проект. Впрочем, почему бы и нет, ведь благословил же Зорич моё вторжение в его вселенную «Завтра война», и появились четыре новых романа серии «Пилот мечты». Вроде бы неплохо получилось.



Пока же у нас небольшой «Инцидент», где рассказано о том, как появился тот самый Машинариум. И «Дед», где речь о людях и непростом их житье-бытье на ядерной помойке.

Обе повести случились в 2013 году в преддверии выхода игры. Работа на «игро-стройке» была проделана просто огромная. Ребята из Северодонецка, Луганска, Москвы, Харькова, Питера, Киева трудились в поте лица и полном гармоничном сотворчестве. Никто и не вспоминал даже, кто в коллективе клятый москаль, а кто хохол или даже еврей. Кто бы тогда мог помыслить, что со всеми нами случится всего год спустя. Я – точно не мог, ибо основные резервы ума были заняты не политологией, а «Новым Союзом», который должен был вот-вот и… Ну вы поняли.

Словом, наша праца була прекрасна і потрібна людям.

И вот как-то в июле раздаётся звонок. Второй продюсер «1С Софт-клаб» Дима Мальцев на линии.

– А что, Клим, – сказал он, – осилишь ли ты быстро написать две повести про «Новый Союз»? Нам для сайта нужно, чтобы публику подогреть.

– Да легко и даже с радостью! – ответил ваш покорный слуга.

Так как я был по уши в материале, придумать темы и утвердить их у руководства заняло дня два. А потом я обмакнул перо и погнал вольную строку. За двенадцать суток удалось набросать, вдумайтесь, двести тридцать страниц – почти десяток авторских листов. Невозможный для меня КПД, ибо ваш рассказчик – человек ленивый и недисциплинированный. Обычная результативность – пятнадцать тысяч знаков в рабочую смену, что даёт в итоге шесть-семь страниц.

Повести ушли в 1С и… что-то пошло не так.

Релиз откладывался, откладывался и ещё раз откладывался. «Новый Союз-2013» превратился в «2014». Сменился год. И аккурат на мой день рожденья – 29 марта – Дима Морозов написал всем, что 1С проект заморозило, конец истории, все расходимся.

А повести остались.

Я подождал пять контрактных лет и ещё немного сверх того. И теперь вы можете прочитать, что же мы там понаписали. Ну и отхватить малюсенький кусочек всех наших задумок, которые так и не воплотились в большую игру.

Надеюсь, не совсем вхолостую мы молотили почти два года. Но вынужден повториться: судить об этом не мне, а вам, уважаемый читатель.


2001 год объявлен годом решительной борьбы с бандитским контрреволюционным элементом.

Ни для кого не секрет, что законный порядок, советский порядок, за сохранение которого страна принесла столько жертв в минувшей войне, заканчивается, стоит только переступить через охранные полосы нашей столицы – Победограда. Столица, города «первостепенного значения», военные базы и особые стратегические объекты на поверхности – это осаждённые цитадели среди моря подлинно первобытного хаоса. Даже дороги между ними нельзя признать безопасными. Не «полностью безопасными», но даже безопасными условно. Ведь стоит пройти военному конвою или отряду спецразведки, как на дороге вновь воцаряется её реальный хозяин – бандит.

Их называют по разному: незаконные вооружённые формирования, инсургенты, «неприсоединившиеся», анархический контингент и даже «вольные люди». Но суть одна: бандиты. Банальные уголовники, расплодившиеся на поверхности, пользуясь послевоенной разрухой, труднодоступной из-за пятен радиации и аномальных зон местностью, а также отсутствием постоянной радиосвязи между поселениями.

Но не аномалии и не полчища мутантов тому виной. Надо признать, что виновато наше прекраснодушие и та простота, что хуже воровства. Поражённых духом единоличничества граждан из анклавов «условно контролируемых советской властью» ещё можно понять. Они попросту боятся новых чингисханов, топчущих нашу землю. Вдумайтесь, однако! Некоторые ответственные лица и даже советские офицеры на местах склонны искать некие компромиссы с уголовной средой! Достигать договорённостей и сотрудничества, будто это не вульгарные разбойники, а дипломатические партнёры! И вот этого мы не можем ни понять, ни тем более извинить.

Ответственно заявляю: этому пора положить конец, и он будет положен…

Из стенограммы речи генерального секретаря З.И. Елганина на внеочередном пленуме ЦК КПСС от 07.07.2000

Малой

Год выдался куда как скверный. Бывало и хуже – это правда. Но это же не повод говорить, что всё в порядке? Никакого порядка не наблюдалось тогда на горизонте. На моём уж точно. Да и вокруг складывалось по-всякому. Я, конечно, человек маленький, могу ошибаться. Только вряд ли, не в этот раз.

Что за год, а?! Давно жизнь так не изгалялась! Ровно с тех пор, как померли родители. Хоть и приёмные (папаша – тот вообще был редкостная сволочь), а всё одно – жалко. И их, и себя, конечно, но их жальче. Потому как такой смерти никому не пожелаю. Это я к чему вспомнил? К тому, что год был скверный из-за мутантов. У нас в Пустоши так и говорили: «год мутанта».

Из аномалий понанесло заразы за всякую меру. Да такой поганой и зловредной, что и сравнить не с чем. Вот как я к банде складских прибился? Правильно: вырезали чёртовы твари всё наше село в одну не шибко прекрасную ночь. А я сбежал. Жрать нечего. Оружия нет. Не считать же за оружие плотницкий топор? И вообще, человек в одиночку на Пустоши – это не человек, а обед, даже если у него автомат на груди и полная сухарка. Схарчат за милую душу.

Я не захотел пойти на фарш, честно. Надеюсь, вы такое моё желание поймёте. Или как это говорят… мотивацию. Поплутал деньков пять, страхов натерпелся и добрёл до тех самых Складов, где верховодил тогда атаман Ферзь, царствие ему небесное, гниде такой! Да, да, до Складов, что за Ельчанском.

Пять дней в Пустоши без толкового оружия – многовато, тут ваша правда. Но так я ж не пионер из Победограда, я в Пустоши родился. Да и повезло, чего греха таить. Не попался на глаза мутанту, не влип в аномалию, лихие люди не заприметили. Заприметили, наоборот, люди фартовые – со Складов. Разница умозрительная, ведь фартовый парень для другого вполне может стать лихим, но не для меня.

Пошёл к ним служить, делать нечего. Жить-то как-то надо! Хоть и не жизнь там была, а чистое мучение. Я ж по их понятиям – дятел, шестёрка. Чтобы в тузы выбиться, надо быть по душегубному делу, или по воровскому, или по торговому. Душегуб из меня сами видите какой – никакой! Воровать не обучен. Насчёт торговлишки… необходимо сперва продать что-то ненужное, а после купить что-то кому-то нужное, а у меня и ненужного не было.

Хотя насчёт туза я загнул, мне бы до валета дотянуться, что по здравому рассуждению тоже не светило.

Словом, пришлось шестерить, ждать, когда шанс выпадет, но эта паскуда, как обычно, взяла перерыв. Видать, вся моя удача в селе Разъезжем вышла.

Скажи, мол, спасибо, что тебя, болезного, мутанты не порубали с остальными до кучи!

Оно, конечно, спасибо. Низкий поклон. Не в претензии, дай бог, чтобы и дальше так. Не подумайте только, что я ною или, там, давлю на жалость! От нытья толку всё одно никакого, а насчёт жалости – кому я нужен! Я просто описываю, как оно у меня складывалось. Или, как говорят умные люди… диспозицию.

Короче, скверный был год.

Невеста от меня ушла к бывшему лучшему другу. Да только без толку – скоро обоих порвали на кусочки в селе Разъезжем, а я подался в бандиты.

Незадолго до того на Складах поменялась власть. Ферзь поставил на пику бывшего атамана Петруху Нетопыря, а новая метла сами знаете, как метёт. Ферзь вообще – мужчина был серьёзный, а уж как в тузы вышел, так только держись. Никому спуску не давал, а давал, наоборот, пенделей – досталось и мне. Я ж молодой, едва к банде прибился, да и масть далеко не козырная.

Так что это был год не только мутанта, но и Ферзя. Звали его Василием Альбертовичем Фрязиным, но он больше любил погремуху свою фартовую. А как же! Ферзь! Звучит!

Ещё это был год Деда. Можно сказать, в его лице мне снова улыбнулась удача. Это, правда, как поглядеть. С одной стороны, он меня не угробил, хотя мог с полным основанием. Он же мне спас жизнь. С другой стороны, я залетел на нары. С третьей – нары в Победограде куда лучше могилки в Пустоши.

Дед – это фигура занятная.

Величали его всяко-разно. Кто Бородой (а ведь не было у него бороды!), кто Дедом, а кто просто говорил: Старый. Карапетян (ну, Фрунзик Карапетян, со Складов) звал его аксакалом. Что за аксакал такой? Чёрт его знает. Может, слово запомнилось неправильно – словечко-то чужое!

Но как ни назови, Дед – это Дед.

Возраста его никто не знал, и я не знал, что, впрочем, не показатель, так как сколько мне точно лет – я тоже не ведаю. Что-то между девятнадцатью и двадцатью. Или двадцатью двумя. Салага, одним словом.

Деду, ясен хрен, было больше.

Сколько – вот вопрос. Мне, например, не без интереса, да только пойди спроси у него!

На вид ему можно дать лет шестьдесят, а может и все семьдесят. Не удивлюсь, если бы оказалось, что полтинник, но это вряд ли. Такая, словом, консерва, что и в сто лет не поменяется. Весь седой, лицо в морщинах, а глаза острые. Сощурится, глянет – и аж до костей, если вы понимаете, о чём я.

Росту высокого, не сутулится, как оно бывает со стариками. Походка бодрая, я бы даже сказал, резкая. Словно в любую секунду готов побежать. Чисто пружина – не человек!

Но это всё ерунда.

Главное, этот тип жил в Пустоши один! Понимаете, граждане, один! Я, молодой, здоровый лоб за пять дней едва не обгадился! А он в одиночку годами, если не десятилетиями. Запросто бывал на Складах. При этом также запросто хаживал в Гарнизон к Кировчанину.

На Складах это не знал, наверное, только ленивый, но никто его не трогал, хотя за шашни с гарнизонными любого другого порвали бы на тряпки. И рвали, можете мне верить. Кстати, где именно он проживал, тогда было неизвестно.

К Деду мы ещё вернёмся, ибо вся история затеяна ради него. Но чуть позже. Пока про моё житьё-бытьё.

Устроился я на Складах подручным у Семёна, которого все погоняли Кухмистером. Кухмистер – это вроде как повар. Однако не хотел бы я оказаться на месте того, кто в цвет объявит Семёна поваром! Можно огрести до детского голоса. И можно было, и сейчас всё ещё можно. Дело такое: кухмистер – не просто повар, а начальник кухни. Семён говорил, что так называлась должность при королевских дворах.

Врал, наверное. А может, и не врал. Семён – человек образованный, нам не чета.

Короче говоря, как вы уже догадались, он держал кабак на Складах.

Не нужно думать, что этот подвижник общепита был просто подвижником общепита. Ошибка потому что. Многие её допустили, но выжили из них вовсе не все. Кабак у бандитов был чем-то вроде биржи: там искали заказы, толкали краденое, делились новостями (не задарма, конечно) и так далее. Но и покушать-выпить можно было, кабак всё-таки. Кухмистер же властвовал над всем хозяйством. И сам не гнушался грязненьким – денежки ведь не пахнут.

По молодости Семён был знатный налётчик. Мог и ограбить, и пришить, и долг стрясти. Мог и после – в кухмистерские годы, хотя предпочитал профессию посредника. Так оно спокойнее.

– Кто не сечёт, тот крепко устаёт, Вакса! – сказал он как-то, подсчитывая дневной барыш.

Вакса – это я. Вообще-то «ваксой» разбойнички называли водку. Я исполнял обязанности полового, подносилы то есть, а имени моего никто запомнить не удосужился. Ну и прикипело.

– Эй, волоки ваксу! – обычный крик в мой адрес.

Не звать же меня просто «эй»? Вот «вакса» и прилепилась. Что неплохо, потому как вызывает вполне положительные мысли. Или эти, как их… ассоциации. Было бы куда хуже проживать с кличкой вроде Унитаз или Корма (жопа то есть). В этой среде с таким прозвищем не жизнь – ад, потому как в прозвище окружающие справедливо видят твою суть. Откликаешься на Задницу, значит, таков и есть.

Пришлось бы драться. И дрался бы, будьте уверены. И, скорее всего, пришибли бы вашего юного друга за милую душу.

Так что Вакса – в самый раз.

Кроме того, меня погоняют Малым. Не знаю, как правильно писать: с заглавной буквы, или прописью, потому что это вроде бы и не кличка. Роста я невеликого, статью не вышел, да и возраст… ну вы уже поняли: малой.

Людское моё имя – Анатолий Андреевич Пороховщиков. Для друзей просто Толя.

С Дедом я познакомился зимой. Уходил в прошлое год двухтысячный. Весело уходил, как положено: с искристым снежком, незлым морозцем и долгими звёздными ночами, когда всё честное христианство любит «посидеть». Посидеть, крепко закусить, да и «ваксу» обычно вниманием не оставляли.

Насчёт христианства-то я не оговорился. Везде, где крепка советская власть, к религии относятся спокойно, но никто в здравом уме не станет говорить про общество «христиане». Иное дело «обчество», сиречь разбойники. Суеверный это народ. Почти все таскают кресты на шеях, и каждый отпетый душегуб любит на людях помянуть Бога или положить поперёк груди широкое, размашистое крестное знамение. Это считается хорошим тоном и должно приносить удачу.

Декабрь двухтысячного случился беспокойным.

На Склады занесло целую бригаду блатных. Не урождённых «вольными людьми», не прибившихся к бандам навроде вашего рассказчика, а именно блатных. Настоящий, исколотый куполами и звёздами, материал тюремной выделки. Всех остальных, за редким исключением, они за людей не держали.

Да, да, именно за людей, так как «человек» по их понятиям – это свой, уголовник. Остальные подразделяются на многочисленные категории: бакланов, шнырей, мусоров, сук, баранов и прочая. Ну какой, скажите на милость, из барана человек? А тем более из мусора (сотрудника милиции то есть).

Эти были особенно лютые.

Эти ломанулись с этапа при переводе из Лыткаринского гарнизонного КПЗ в Победоград, перебив мрачное число конвойных. Их было семеро. Все поголовно ранее осуждённые, рецидивисты. Закон с такими не церемонится – пуля в затылок, и вся недолга. По этой причине они почитали себя «отморозками», которым терять особо нечего. И теперь искали места под зимним солнышком, чтобы, значит, приобрести, что можно потерять. Авторитетная и многочисленная банда складских (нас, грешных), по мнению их старшего – Рыбака, подходила лучше всего.

«Рыбак», чтобы вы понимали, значит, что хозяин погремухи не раз и не два «валил краснопёрых» – сотрудников охраны порядка, солдат и милиционеров. Тот ещё персонаж, если говорить коротко.

Уйдя в бега, бригада натворила дел в округе. Теперь, уже почти неделю, они пропивали награбленное и ждали, что по их поводу решит Ферзь.

* * *

Когда в шестьдесят втором из-за той заварушки на Кубе полетели ракеты и бомбовозы, на месте Складов были… склады. Какие-то мобилизационные запасы третьестепенной важности. Их охраняла рота срочников, затерянная среди тысяч куда более значительных воинских частей необъятной нашей Родины.

ВЧ с утраченным для истории номером не досталось ни грамма ядерной взрывчатки – ну ещё бы! – такая «завидная» мишень для плана Объединённой группы штабов НАТО! Тем не менее роту бросили в огонь последней войны, где она и пропала без следа.

После… что было после – знают все.

Мы победили.

Да только правы оказались говорившие, что победителей в ядерной войне не будет.

Сперва по стране расползлись чёрные пятна с выжженными до стекла кратерами в центре. Когда-то там были города, заводы, порты, а потом только радиация и смертоносный пепел, напоминавший о неугасимых многодневных пожарах.

Пока танки и пехота, затянутая в комплекты ОЗК, рвались через очаги поражения к вражескому горлу, пока бились в воздухе стаи истребителей, а корабли и подводные лодки вонзали огненные кинжалы друг в друга и цели на суше в порядке убывания приоритетов, никто не задумывался, как жить дальше. Ведь война.

«Жить дальше» вышло непросто. Для кого не вышло вовсе, а для остальных наступил кошмар, когда воистину живые позавидовали мёртвым. Страна в руинах. Линии связи и снабжения разрушены. Та первая послевоенная зима унесла многих, очень многих. Счастливчики, оказавшиеся вблизи уцелевших стратегических объектов, скованные железной волей партии, принялись поднимать из развалин то, что ещё можно было поднять.

И тогда наружу полезло то, чему долго не находили названия.

Многие поражённые зоны превратились в зоны аномальные или, как говорят умные люди, ОПДФ – области патологических девиаций физики. Из отравленных водоёмов и лесов стали появляться невообразимые монстры, которых за неимением лучшего именовали просто: мутантами.

Среди волн разбушевавшейся природы крепко стояли такие города, как Победоград – подземная столица СССР. А между ними воцарился хаос. Разбежавшийся контингент исправительно-трудовых учреждений составил ядро будущих «вольных людей», которые исправно терроризировали выжившее гражданское население, что осталось на территориях «условного контроля советской власти».

С той поры утекли годы.

Ватаги вольных присмирели. Как же иначе? Жить-то надо всем, а у вольницы уж третье поколение народилось. Особо буйные сложили головы в драках за сферы влияния или нарвавшись на железный обух регулярных частей армии и внутренних войск. Передавили бы всех – это будьте благонадёжны. Государство не терпит конкурентов в области насилия.



Да вот незадача: силёнки у советского государства после войны оказались не те. А те, что оказались, уходили на борьбу с распоясавшейся природой. Посему банды опредметили себя на карте бытия. Те, разумеется, которым достало ума и такта.

Одна такая банда набрела на покосившиеся заборы и дребезжащую жесть заброшенной воинской части, где оказалось чем поживиться. Ибо в масштабах СССР те самые третьестепенные запасы хоть и были чем-то пренебрежимо малым, но для сотни людей среди разрушенного мира – это настоящее неизмеримое богатство. Тонны медикаментов, тушёнки, круп, армейских рационов, тысячи ящиков с патронами, оружие, порох, генераторы, топливо… и крепкое место, в котором можно жить, а не существовать.

Так на полотне нового мира появилась метка «Склады», а её новые хозяева стали именоваться складскими.

Первый голова складских, некто Гвоздь, умер от скучного гепатита, так как по ту пору в банде не оказалось «лепилы» (доктора то есть). Следующий, Королёк, пропал без вести. Поговаривали, что попался в лесу каким-то особо злотворным мутантам. Сожрали его, наверное, как же ещё?

Поговаривали и вовсе странное. Будто бы видели Королька и его ближайшего подручного Писаря на дороге за Гарнизоном. Будто лицо, да и общее обличье обоих было… неправильным. Не человеческим.

Но это уж точно брехня! Кто в такое поверит?

Старшие Складов перессорились. Васёк Трубач убил Тугрика, Жид – Васька, а Петруха Нетопырь – Кислого и Жида, став, таким образом, новым головой. Царствовал он недолго, лет пять или семь. Потому что на сходе, или, как его называют, «решалово», напоролся на Ферзёву пику. Так что атаманом теперь стал Ферзь. И к исходу века сидел на Складах прочно.

Кабак Сёмы Кухмистера располагался на складской площади, по зимнему времени заваленной снегом. Располагался удачно и со значением – прямо напротив Терема, где квартировал сам атаман.

Фонари по углам площади не горели, напоминая о своём существовании унылым дребезжанием и не менее унылым воем ветра в проводах. Метель расшалилась не в шутку, по каковой причине на улицу никто не казал носа. Кроме часовых и патруля, только что протопавшего через белую мятущуюся мглу.

В кабаке, напротив, было вполне уютно. Гудела в углу русская печка, которую только что накормила дровами Семёнова баба. За стойкой, изредка оглядывая залу, сидел сам Кухмистер, читавший по своему обыкновению книжку. Над ним висел плакат системы «киноафиша», с которой улыбалась миру Любовь Белова. Где Семён её раздобыл?

Зала была полнёхонька.

За добрым десятком столов гомонили, ели и выпивали бойцы, барыги и прочие нужные люди. Было, по выражению Кухмистера, «небезбабно». В гул мужских голосов то и дело вплетались девичьи хохотки или даже грешные повизгивания. Задымлённый воздух однократно рассёк звук пощёчины с вполне убедительным «следи за руками, козёл, а не то яйца отобью», каковое обещание общество встретило дружным гоготом. Иногда помещение тонуло в басовитом рёве гражданской жены Кухмистера:

– Танюха! Подносы!!!

Дрожали от него стёкла, гасли свечи, и всем становилось ясно: нужда в подносах назрела.

Пустовали лишь «хозяйские столы», что поближе к печке, кроме одного, длинного, накрытого скатёркой, – за ним восседали семеро новоприбывших деловых. Все сплошь крепкие мужики с бритыми головами, одетые кто во что горазд.

– Чего-то Ферзь тянет. Сколько можно волынить? – говорил один во весь голос, не стесняясь окружающих Ферзёвых подданных.

– Да, братуха. Уж пятый день, – согласился с ним сосед на другом конце стола.

– Чего-то Ферзь не догоняет. Мы ж не бакланы какие, мы – настоящие воры. В авторитете! Так бы и сказал: не ко двору вы, уважаемые. А то тянет чего-то. Чего, спрашивается? – развернул мысль первый.

– Коля, ну ты… вообще даёшь! – не согласился с ним ещё один, на голове которого змеился длинный шрам в окружении седоватого ёжика волос. – Ты в чужой хате. В хате хозяином Ферзь. Он в своём праве. Сидим, кушаем, тепло, светло. Куда ты гонишь?

– Да, Коля. Резаный дело говорит. Тише едешь, как говорится. Давай лучше ещё жахнем. Эй, как там тебя? Вакса! Тащи ханку!

– Мля. – Коля хряснул по столу кулаком. – Где бы вы с Резаным были, такие умные, если б не я? А я скажу: в Победограде. Так бы и уехали по этапу. Прямиком к стеночке.

Доселе молчавший мужик во главе стола поднял взгляд от тарелки, где дымились грибы с картошкой. Отложил ножик. Собрание разом примолкло.

– Коля, заткнись, – коротко постановил он.

– Не, Рыбак, а чего я такого сказал?

– Ты, Коля, пойди сейчас в терем к Ферзю да изложи всё по порядку. Что ты недоволен, что ему бы лучше поторопиться. Ну, чего сидишь? Иди, пообчайся. Можешь?

– Я что, дурной?

– А раз не можешь, не гони волну. Понял мысль?

Коля как-то сразу поник, насупился и покивал головой, мол, чего тут непонятного? Видать, среди новых деловых Рыбак был в большущем уважении. Я принёс истребованной «ваксы» (водки то есть), и за блатным столом вновь повис лёгкий трёп о необязательном. Сквозь хруст солений и звон ножей слышалось, как Коля пересказывает в подробностях собственный подвиги в ходе побега с этапа. Никакого энтузиазма в ответ не последовало. По всему выходило, что своими байками он успел товарищей изрядно достать.

Компания складских в центре зала грянула «Батальонного спецразведчика». Грянули дружно, но, как водится, кто в лес, кто по дрова. Верховодил худощавый малый, чья жилистая наружность никак не вязалась со звучным голосом, легко накрывавшем хриплую разноголосицу коллег:

Ведь был я лихой спецразведчик,

А он писаришка штабной!

Я был аномалий проходчик,

А он спал с моею женой!

Ах, Клава, любимая Клава,

Неужто судьбой суждено,

Чтоб ты променяла, шалава,

Меня на такое говно!

Меня – на такую скотину!

Я срать бы с ним рядом не стал!

Ведь я от Мадрида к столице

По трупам мутантов шагал!

Складно выводил он. Звали малого Наганом, он был одним из бригадиров Ферзя. Любил иногда посидеть со своей кодлой, пренебрегая хозяйскими столами.

В этот момент дверь отворили снаружи, впустив облако морозного пара. Здорово мело в тот день на улице! Даже вторая дверь в сенях не шибко спасала. Ну да хоть снега не нанёс незнакомец, и то спасибо.

Незнакомец, впрочем, оказался какой-то неправильный. Общество оглянулось, увидело путника и вновь стало жевать, выпивать, гуторить. То есть незнакомец для складских был и вовсе наоборот – знакомец! Это я по неопытным своим годам видел его впервые.

Гость снял шапку, обвёл глазами помещение и вроде как поклонился честному собранию. Был он немолод, а пожалуй, что и стар. Он неспешно, чинно прошагал через залу, так что я хорошо его разглядел. Сплошная зависть: зимняя куртка и штаны, ладные ботинки с высоким берцем, всё из снаряжения спецразведки! Поверх куртки – разгрузочный жилет, весь в подсумках и кармашках. На груди, чуть смещённый вправо стволом вниз – чудо чудное! – настоящий автомат Коробова!

И так вся кумплекция ладно сидела на хозяине, что было ясно: не один год и не одну сотню вёрст он с ней отшагал. Серьёзный мужчина, без дураков.

Интересные выводы получались при первом же взгляде. Пришёл издалека, не местный, иначе я бы его знал. Пришёл один. А это, товарищи, чёрт знает что! Один, ночью, в Пустоши, да ещё зимой!

Я как раз стоял за стойкой и протирал пивные кружки, когда странный старик повёл себя и вовсе странно.

Он, не чинясь, дошёл прямиком до Кухмистера, который с ним поручкался, оторвавшись от своей книжки.

– Здорово, Старый! – сказал он и положил томик на стойку.

– Здорово, Семён! – ответил гость и ухватил книгу рукой, повернув названием к себе. – Диккенс. «Оливер Твист». Просвещаешься?

– Развлекаюсь, Старый. Если бы надо было просвещаться, я бы книгу о вкусной и здоровой пище освоил.

– Скорее уж «Граф Монте-Кристо», оно тебе больше пойдёт – про побег из тюрьмы. И как тебе Диккенс?

– Душевно и на жизнь похоже. Такая сволочь этот Феджин! Чисто наш покойный Жид, царствие ему небесное. Ладно, Старый, сдавай оружие, у нас не положено, сам знаешь.

– Принимай, – гость ловко вылез из разгрузки, снял автомат, передав всё Кухмистеру. – Сообрази мне свои знаменитые грибы с картошкой, будь другом.

После чего старик обернулся и сел прямиком за хозяйский стол по правую сторону от стойки! Как будто так и надо! Я даже слегка ошалел.

Ошалели и деловые, переставшие есть, вовсю разглядывая диковинного человека. Тот неспешно снял куртку, повесив на крюк возле печки, подвинул стул, поддёрнул штаны и расположился, словно никуда не уходил.

– Эй, Вакса! Прекрати пялиться и звездуй на кухню, – бросил мне Кухмистер из своего угла. – Неси сковороду грибов в сметане, сто водки и один ломоть хлеба. И проследи, чтобы чай заварили с липовым цветом.

– Казённую? – уточнил я на всякий случай. – Водку брать казённую?

– Не, тащи хреновуху, что вчера поставили.

Я исполнил всё в точности, не переставая дивиться таким церемониям. Этак Семён привечал разве что Ферзя да пару-тройку его ближников. Впрочем, кто я такой и что вообще знаю? Очень немного.

Гость не спеша расправлялся с упоительной кухмистеровой картошкой, успев раз причаститься от графинчика, исходившего ледяным потом. Налил по второй, когда к нему за столик подсел тот самый неугомонный деловой Коля.

– Ты чего один бухаешь, старый? – поинтересовался он, утвердившись на стуле. – Давай вместе выпьем, как промеж пацанов принято. Наливай!

И Коля хлопнул о скатерть своей стопкой.

Гость на делового даже не взглянул. Приняв вторую, он взялся закусывать, всё так же молча.

– Э! Старый! Ты не охренел?! Ты попутал, старый?! – Коля завёлся с места в карьер. – Да ты меня чего, вертел, что ли? А?!

В кабаке стало тихо. Слышно было, как Кухмистер шелестит страницами за стойкой.

– Не дерзи незнакомым людям, – ответил гость, прожевав. – Это раз.

– Чего ты сказал?!

– Без приглашения за стол не садятся. Это два.

– Жить надоело, старый?! Мне что-то не нравится…

– Подошёл, так представься, и не ори, как обезьяна. Это три. А как тебе нравится, петухам расскажешь, ты в этом крепко разбираешься, судя по всему.

Коля весь подобрался, напружинив ноги. Как по волшебству, в руке его сверкнула финка.

– Попишу, коз-з-зёл…

Дальше он ничего не сказал и как-то сразу расслабился, не захотел прыгать. Я бы тоже не захотел. Над столешницей показался мрачных размеров чёрный пистолет. Когда старик его выхватил и откуда, я рассмотреть не смог.

– Ну попиши, – спокойно пригласил гость.

– Стыдно, Колян, – послышался голос из-за стола деловых. – Мне за тебя стыдно. Если сейчас уважаемый человек тебя продырявит, я пальцем не пошевелю, потому что ты ведёшь себя как баран.

– Рыбак, да я… – попытался оправдаться тот.

– Закрой рот с другой стороны. Спрячь перо. Встань. Извинись перед человеком. Вернись на место. Отдыхай. Ясно излагаю? Да не бубни! Внятно извинись! Наехал-то ты вполне внятно!

Разобравшись с захромавшей в обществе дисциплиной, глава деловых встал и подошёл к столу гостя.

– Разрешите присесть? – Тот указал рукой, мол, ничего против не имею. – Я Рыбак. А как вас величать?

– Дедом.

– А по имени отчеству?

– Деда достаточно. И можно на «ты».

– Подходит. В смысле, и на «ты» удобнее, и кличка в тему.

– А это не кличка. Позывной.

– Как тебе будет угодно, как тебе будет угодно! – Рыбак рассмеялся. – Ты нас прости – не уследили за юношей. Не держи зла.

– Юноша извинился – этого хватит. Я не обидчивый. – Дед приподнял графинчик. – По пять капель ради знакомства? У меня ещё немного есть.

– Зачем же немного? – неделанно изумился Рыбак. – Сейчас нормальную дозу организуем! В лучшем виде!

– Нет, теперь уж ты меня извини, – я больше сотки не пью. Никогда.

– По состоянию здоровья, так сказать?

– По религиозным соображениям.

– Ну, тебе виднее, ты – мужчина взрослый. Давай тогда по пять капель!

Рыбак и Дед выпили, зажевав густую от холода хреновуху: один картошечкой, другой – огурцом.

– Наш Коля, по правде сказать, не просто так сорвался, – сообщил Рыбак, отдышавшись после терпкой влаги. – Уж очень ты, Дед, любопытная фигура. Один, зимой в Пустоши, да ещё по ночному времени… Удивительно! Удивительно неразумно! А ты впечатления неразумного человека не производишь. Поделишься, зачем такой риск?

Дед помолчал, раздумчиво пережёвывая пищу.

– Не первый год живу, Рыбак, – пояснил, наконец, он. – Если знаешь как, риск вполне умеренный. Привычка. Ради чего? Ферзь мне заказал «теплушку». Знаешь, у него электростанция на пару, а угля с солярой не напасёшься. Я «теплушку» достал и принёс. Ну и ещё кое-чего на торговлю, чтобы налегке зря не ходить.

– «Теплушку»?! – поразился Рыбак и даже всплеснул руками. – Она же… она же встречается только в «пекле»! И ты один полез в «пекло»?!

– Не в каждом «пекле», уважаемый, – уточнил Дед. – Дай бог в каждом пятом. А я места знаю. Одному сподручнее, и делиться ни с кем не надо.

– Офигеть! – прокомментировал Рыбак.

Я тоже офигел, было с чего. «Пекло» – это такая гнусная аномалия, друзья мои и товарищи, в Пустоши не бывавшие! С одной стороны, её хорошо видно. Как земля затрещала, как пошли багровые сполохи – лучше тикать. Насчёт «тикать» то есть – никаких сложностей, если ты не хромой, или не конченный идиот, или, например, не хочешь быстро и без замечаний поджариться.

С другой стороны, лезть в «пекло» за хабаром – это надо иметь бесконечные нервы.

Горячие участки нарождаются вокруг центра в совершенно непредсказуемом порядке. А уж если ты в такой угодил, жизни тебе секунды полторы – сгоришь к червонной матери! Зато в центре попадается ценный хабар. Или, как говорят умные люди, аноген – предмет аномального физического генезиса.

Вот взять хоть «теплушку». Не помню, как про неё говорят умные люди. Что-то вроде… пирофор… пирофоро… а, чёрт, какая разница! Зато если такую штуку (полупрозрачный камешек) положить в воду, она тебе полгода будет задавать жару. Ферзь «теплушками» питал электростанцию, что умно. Недёшево, но, как ни крути, соляра на полгода встанет куда дороже!

Короче говоря, Рыбак восхитился. И не замедлил выступить с предложением.

– Во ты, Дед, даёшь! Ты скажи! Ты вообще по аномалиям спец или только насчёт «пекла»? Если не секрет, конечно.

– Никакого секрета. Нормально секу. Исходил все пакости в здешних местах, и не только в здешних. – Дед помолчал, видимо, боролся с ложной скромностью. – Есть в соседнем Гарнизоне персона. Зовут Следопытом. Вот он разбирается куда лучше моего, и опыта больше. Но я не последний человек в этом деле.

– И как, можешь достать всё что ни закажут?

– Нет. Не всё. Это не профессия… так, ищу кое-что для души. Но если наткнусь на полезную вещь – вынесу без проблем. Чем-то конкретным интересуешься, Рыбак?

– Да как тебе сказать? Вроде бы всего хватает. Но это пока, сам знаешь, как, бывает, жизнь оборачивается! Что же такое потребно твоей душе? Ну… что ты ищешь?

Дед усмехнулся. Я обратил внимание, что губы растянули лицо в улыбку, но глаза остались пустыми, без следа веселья. Физиономия, явно непривычная к таким маневрам, потрескалась морщинами.

– Есть один редкий аноген. Называется «обратная смерть». Может, слышал?

Рыбак рассмеялся с секундным опозданием. Смеялся долго и весело, аж до слёз.

– Прости, прости! Повеселил!.. Эх! «Обратная смерть»! А ты с юмором! Глядя на тебя, и не скажешь! «Обратная смерть»! Ха-ха-ха! Это ж каждый знает, что сказка! Нет никакой «обратной смерти»! Анекдот про спецразведчика Чёрного! Байка для чайников! Вот ты меня отбрил так отбрил! И я хорош! Показалось: правда!

– Хозяин – барин. Не верь.

– Ладно, ладно, ладно! Вопрос был невежливый, вопрос снимаю. Не хочешь говорить – имеешь право. Ты для своей души шастаешь по аномалиям, не для моей! – Рыбак примирительно поднял ладони. – Меня другое интересует… раз ты такой спец, не впишешься в одно предприятие?

– Какое?

– Да… – Рыбак неопределённо покрутил пальцами в воздухе. – Есть одна наколочка. За Ельчанском на Болотах посёлок мутантов. Ну, нормальных, не монстров. Речники их фамилия. Думаю пощипать. Там, говорят, хабара… такой гешефт поднимем! Одна загвоздка – очень они глубоко в Болота забрались, через аномалии не пройти. Нужен проводник. Ты то есть. Подпишешься?

– Нет, – коротко ответил гость.

– Чего так? Я доляну нормальную отстегну. Со всем почтением! Хочешь двойную? Как себе!

Дед покачал головой.

– Без обид, Рыбак. Ты – человек в здешних краях новый. А я, наоборот, старый. Меня здесь все знают. Я за такие дела не берусь. Ни за двойную долю, ни за тройную. Принципиальная позиция, понимаешь?

– Очень жаль. Уж больно дело сытное. Мутанты же, дикари. Со стволами, говорят, у них плохо, а тут мы такие нагрянем с артиллерией! Верное дело!

– Про Речников забудь. Мой тебе совет. Со стволами у них плохо – факт. Только ты из Болота не выберешься. Гарантирую.

– Но ты бы мог провести?

– Я бы мог, но не стану. Почему – уже обрисовал. Повторяю: со всем уважением, без обид.

– Да какие там обиды! Я предложил, ты отказался. Всё путём! Ладно, Дед. Пойду я к своим. Приятно с разумным человеком поговорить! Бывай!

– Бывай, Рыбак.

Так я впервые увидел Деда.

И не только я. Беглые деловые тоже. Кстати, на месте Деда я бы не шибко обольщался насчёт их медоточивого главаря. Гадом буду, заводного придурка Колю настропалил именно он – известное дело. Прощупать, так сказать, почву, зафиксировать реакцию, а уж потом подойти самому, такому разумному и вежливому.

Уж очень они пристально разглядывали Деда после. Волшебную его снарягу, в особенности автомат и чёрный пистолет, который, как я узнал позднее, назывался АПС – автоматический пистолет Стечкина – страшная редкость.

Да и расспросы Рыбака мне бы не понравились. Все эти разговорчики, восторги, извинения – завеса. Так я думал. Главное – Рыбак выспросил у Деда насчёт его компании, в том смысле, что не имеется таковой, что Дед – одиночка, что вписаться за него некому.

Я отчего говорю «мне бы не понравились, на месте Деда»? Не просто так. Дед был на своём месте, а я на своём, и мне, лично мне – Толику Ваксе – результаты переговоров понравились очень! Одинокий старый человек в Пустоши. Уточнение: одинокий, страшно богатый человек. Разукомплектовать такого… это ж сказка! Один автомат Коробова – не просто дорогущая вещь, но и однозначный плюс к положению в обчестве.

Я аж зажмурился: представил себя в новенькой шикарной справе, с артиллерией на груди! Как я пройду гоголем по Складам, эх! Кто меня тогда Ваксой назовёт? С коробовым-то? Это ж не АКМ, или не самозарядный карабин Симонова, или, прости господи, ППШ! От то-то!

И ведь никто Деда не хватится.

Был бы он с Победограда – другое дело. Кому охота потом проснуться от удара сапогом по хлебалу с пистолетом спецразведчика в заднице? А так… одиночка… верное дело!

Очень я загорелся недоброй идеей раздеть дедушку. Такое во мне проснулась душегубное свойство – влияние среды, не иначе. Одно меня останавливало: явная потребность в сообщниках, а значит, в последующем дележе. Без компании вписываться против такого дяденьки я бы не рискнул – шибко суровым мужиком выглядел Дед. Вовсе не добычей.

Словом, идея во мне разгорелась, да так и потухла. До поры, которая наступила неожиданно быстро – на следующий день.

Но обо всём по порядку, если получится, конечно.

Засыпая, я думал про «обратную смерть». Не поверил – кто в такое поверит? Но мысль отчего-то зацепилась.

* * *

Утром Кухмистер лично заявился в мою каморку, что на чердаке кабака.

Хорошее, кстати, место. Прямо возле печной трубы, а значит, вполне себе тёплое, хоть и тесно и не очень чисто. Обустроил я там всё как у людей. Полочки для шмотья. Симпатичные фото из журналов «Советский балет» и «Мир кино». Была там одна картинка с девчонкой повышенной привлекательности. Чистый ангел. Даже не подумаешь, что её можно, скажем, поцеловать или с ней гулять по лесу. Я уж про это самое не говорю… про сеновал.

Так вот, приходит Кухмистер, будит меня и говорит:

– Эй, Малой! Подъём, дармоед! Сейчас умой личность, похавай и надень что посвежее. Пойдешь в Терем Ферзю подавать. Тёрка с деловыми намечается, так что давай живее. Задачу понял?

– Понял, понял, – забормотал я, протирая глаза. – Что посвежее надеть-то?

– Во даёт! – Кухмистер зло усмехнулся. – Я сейчас нагнусь и рожу тебе, что посвежее! Сам думай! Да пошевеливайся, ё-моё!

Крепкий подзатыльник свалил меня с топчана, что вполне способствовало скоростному пробуждению. Степан заскрипел рассохшимися ступеньками, спускаясь вниз, безостановочно ворча. Утром Кухмистер всегда был зол и сумрачен. Особенно когда приходилось подниматься раньше собственных сотрудников.

Перехватив что бог послал, я умылся и побрёл на кухню. Там меня взяла в оборот Кухмистерова баба – тощая злая женщина лет сорока.

– Тётя Валя, мне нынче к Ферзю в Терем.

– А… явился? Сколько тебя ждать, свинёнок?!

– Да я это… ел, умывался и всё такое.

– Только и можешь, что жрать! Зачем тебя Семён взял? Ленивый, грязный какой-то, тьфу!

– Тёть Валь, вы бы мне сказали, что в Терем нести. Я бы уже и понёс, наверное.

– Наверное… Значит, поди в зал, кликни Таньку. Или постой, я сама, а то тебя за смертью посылать… – после чего Валентина взревела так, что уши свернулись в трубочку: – Танюха!!! Танюха, сюда иди! Быстро!!!

Я уважительно глянул на худое тёть Валино обличье, подивившись, где в ней прячется такой голосина. И в ухе поковырял, чтоб не так звенело.

– Ну ты… чушок, как есть! Ты давай, в заднице поковыряйся, ага, а потом этими же руками за еду! – И я схлопотал дополнительного леща. – Гляди, значит. Сейчас с Танькой берёте вон тот короб и дуете в Терем. Я уж всё собрала, пока ты дрых. Накроете стол, и живо, живо, пока горячее. Станете подносить, чтобы тихо и быстро, понял? Не то Ферзь шкуру спустит – это вам не Семён! Увидишь, что надо чего ещё – бегом в кабак, я ещё соберу. Иди уже, горе луковое!

Я и пошёл. Точнее – мы с Танькой.

Эта самая Танька – дебелая белобрысая девка с замечательно кривыми ногами, бесцветными бровями и бородавкой на щеке. У неё имелось два несомненных достоинства для кабацких нужд. Во-первых, она была редкостно расторопна и на все руки – от готовить до убирать. Во-вторых, происходила она из той несчастливой породы, на которую не позарятся даже крепко изголодавшиеся мужики. Что бывает весьма кстати, учитывая контингент и алкогольные возлияния, что так способствуют разнообразным подвигам.

Таня всем своим видом отвращала от подвигов на половой ниве. Это весьма полезно, так как лишние ссоры в кабаке ни к чему. Красивая же или просто приемлемая девка – один из кратчайших путей к драке.

Короче говоря, для общения в компании беглых отморозков Татьяна подходила как нельзя лучше.

Идти до Терема было всего ничего – с полста метров.

Утро выдалось морозное, с хрустким бодрящим снегом, сверкавшим в лучах восходящего солнца. Складскую площадь успел уже истоптать тропинками проснувшийся люд, который спешил по своим делам. Спешили и мы среди запахов топившихся печей и звуков нарождающегося нового дня.

Я волок короб со снедью, а Танька – два жбана: с пивом и квасом, которые придётся не раз обновлять. Ну ещё бы – на такую-то толпу! Зная атаманов характер, утреннее совещание могло закончиться или очень быстро, или, что скорее, очень небыстро, с плавным перетеканием в обед, а то и в ужин.

На крыльце Терема нас тормознули караульные – для порядку. Один из них, Михеич, не преминул хлопнуть Таньку по заду, а мне показать кулак, не балуй, мол.

– Долгонько вы! – сказал он. – Ферзь велел накрывать в нижней горнице, так что тормозить не советую. Проходи.

Кушать собрали споро, в четыре руки. Грубо, но крепко сколоченный буфет скрывал всё, что положено по такой надобности: тарелки, ложки и даже внушительный самовар с бронзовым пузом. Пока я метал на стол, Танюха растопила его на всякий случай. До чая дойдёт не вдруг, если вообще дойдёт, но пан атаман дюже любил запах самоварного дымка – за уют.

Уюту в его понимании служили и громадные часы-ходики с маятником и кукушкой. Ничем, кроме домашнего тик-так, их наличие в горнице не оправдывалось, так как врали они всегда минимум на четверть часа, причём в непредсказуемую сторону: то опаздывали, то спешили.

Наконец появился и хозяин.

А нам что, у нас уже всё готово!

Десять приборов на столе вокруг судков с кашами, квашеной капустой, мясом и немудрящими, но обильными закусками.

Ферзь был хорош. Среднего роста, широкоплечий, с усами вразлёт и залихватским каштановым вихром, в ладной шерстяной паре и скрипучих хромовых сапогах. Чёрные глаза глядели востро и здорово смахивали на два кинжала, в смысле заточки взгляда и совершенно татарского разреза.

– Гостей к столу, – сказал он, совершив широкий хлебосольный жест рукой, словно зачерпнув половину горницы в ладонь. – Угоститесь… чем богаты.

Вслед ему вошли двое ближников: бригадир Наган (тот самый жилистый малый, что так складно выводил вчера «Батальонного разведчика») и бригадир Слепой. Слепой был видным стрелком, который из своей снайперской трёхлинейки на спор валил скачущую белку с пятисот шагов. Слепым же его звали для смеха, но с несомненным уважением.

Наган заработал погремуху понятно отчего. От револьвера системы Нагана. Очень он его уважал и всюду таскал с собой. Хоть это и кажется глупостью – как же, полно куда более современных пушек, но вот прикипел человек душой. Фрунзик Карапетян не раз говорил (а ему можно верить), что если у Нагана револьвер в кобуре, это значит, что он уже почти выстрелил и попал. Не зря, значит, погремуха. Значит, взаимная у них была симпатия с тем стареньким стволом.

Потом в горнице появились деловые, а замыкал шествие Ферзёв телохранитель – некто Кузя, обладатель чёрной бороды и устрашающих костистых кулаков. Все расселись, кроме Кузи, занявшего место позади атамана, да так и оставшегося стоять столбом.

– Ну, с Богом. – Ферзь троекратно перекрестился. – Покушаем, а дела обождут.

– Сытно кормишь, старшой! – ответил Рыбак за всех и хищно повёл носом. – Это ж как у тебя обедать заведено с таким завтраком?

– Одних обжорство убивает, а других – наоборот. – Ферзь довольно улыбнулся в усы. – Меня – наоборот.

– Ага, и меня! – подхватил тот, кого звали Резаным.

После все вдоволь начавкались. Мы с моей помогальницей едва поспевали обновлять тарелки и кружки.

– Так как, Ферзь, поговорим? – сказал наконец Рыбак, сыто отдуваясь.

– Поговорим, – кивнул тот. – Что имеете предложить?

– Скажу за своих орлов: мы, Ферзь, люди отчаянные, нужно нам много, но и дать можем немало.

– Чего дать-то? – Ферзь вопросительно вскинул бровь.

– Смотри сам: можно нарезать нам территорию, будем даньку собирать, караваны на дорогах стричь, всё как положено, не пожалеешь. Можно и не так, можно иначе. Принимай нас в войско, будем у тебя навроде разведки или спецназа, понимай как хочешь. Надо кого наморщить – наморщим. Долг тряхнуть – тряхнём. Страху нагнать – нагоним.

– Да, красиво изложил, Рыбак. – Атаман покусал губу. – С одной стороны, я о вас наслышан. О подвигах ваших. С лыткаринского этапа уйти в отрыв – не каждый сумеет. То есть уважаю. Парни вы умелые и крови не боитесь.

Заводной Коля радостно заржал, говоря нечто вроде того, что они её не боятся, а любят и вёдрами пить готовы.

– Одна затыка, – охладил веселье Ферзь. – Вы победоградских сколько порезали? Пятерых? Шестерых?

– Восьмерых, – уточнил один деловой, имени которого я не знал.

– Вот! – атаман поднял палец. – Я эту публику выучил вот так. Они ж за вами теперь на край света пойдут, найдут и выведут в расход.

– Ага! – подхватил Слепой. – И нас могут заодно… того. За пособничество.

Коля отпустил комментарий в том смысле, мол, выводилка не выросла против него, Коли Лютого, а Рыбак с раздражением попросил заткнуться.

– Я к чему веду, – сказал Ферзь, – мы здесь живём в полном согласии: с местными, с победоградскими – со всеми. Ну… почти. Лишнего не берём, догола не раздеваем. Нам здесь махновщина вообще не нужна.

– Обижаешь, хозяин! – поджал губы Рыбак. – Какая махновщина! Ты здесь – папа, как скажешь, так и будет. Мы на твоей земле шороху не наводили. Пошумели – да, но возле Лыткарино. До Складов нас точно не проследили, потому что мы сидим здесь, перед тобой. Сам понимаешь, выследили бы – покрошили бы без разговоров, на месте, тут же. А что до победоградских, так если ты знаешь способ уйти в отрыв без крови – поделись, я с удовольствием послушаю.

– Да, Ферзь, хлопцы всё сделали по понятиям. Когда вопрос: или меня к стеночке, или положить пару краснопёрых и свалить, я всегда выберу вариант положить, – вставил слово Наган, оглаживая рукоять любимого своего револьвера. – Слово, конечно, за тобой, но, как до меня, то гости наши – правильные. Больше рук – больше работы. Таких толковых ребят не вдруг отыщешь, а они – вот они, сами пришли.

– Не знаю. Не зна-а-аю… – Ферзь побарабанил пальцами по столу. – К делу вас приставить – заманчиво. Вот только к какому? Сейчас зима, мёртвый сезон. В деле бы вас проверить, а в каком? Мысли есть?

– Есть, – встрял Резаный. – Вот ты говоришь, что в согласии вы почти со всеми. Это «почти» как понимать? Есть напряги? Так, может, мы решим – заодно и нас поглядишь.

– Напряги у нас с Гарнизоном. С Кировчаниным, мать его. Мутный народ. Вроде как нормальная ватага. А вроде как с красными дружбу водят. Но и дружба та странная, вроде как и не дружба вовсе. Так вот, с ними – напряги. Да только вы их не порешаете, такие дела всемером не делают – порвут в момент. Бойцов у Кировчанина меньше нашего, а всё ж полная рота наберётся. Кроме того, у нас пока мир, до весны уж точно.

Все помолчали, лишь Ферзь жестом истребовал добавки кваса. Квас, кстати, как и пиво, подходил к концу, так что я вытолкал Танюху наполнить жбаны.

– Послушай, Ферзь, а что ты скажешь за этого вашего… Деда. Того самого, что аккурат перед нами вышел из Терема? – спросил наконец Рыбак, а я немедленно навострил уши.

– Деда? Старого, что ли? Ничего не скажу, ещё один чудак из Пустоши. Полезный чудак, хабар из аномалий таскает только в путь. И патрона у него можно достать, если что, и гранат. Или медикамента какого редкого. Где берёт – я не знаю, и никто не знает. Где живёт – тоже. Я вообще с ним не знаюсь – это Петрухи Нетопыря покойного знакомец, не мой. А что тебе до Деда? На гоп-стоп взять собрался? Снаряжается он по-модному – это факт. Да только оно себе дороже. Мужик серьёзный, с ним выгоднее торговать.

– Гоп-стоп? Я?! – Рыбак рассмеялся и даже постучал ладонью по столу, показывая, как ему весело. – Я – налётчик, Ферзь, а не шпана! Я за другое! Вот ты погляди: как он одет? Как вооружён? Лекарства достаёт такие, что и названий никто не слышал – мне тут порассказали. Вот это всё откуда?

– Без понятия, – признался Ферзь и оглядел своих ближников, которых Фрунзик Карапетян величал нукерами.

Нукеры (что бы это ни значило) покачали головами, а Наган сказал:

– Чёрт знает. Дед – это… а, чёрт! – Дед был всегда, сколько себя помню.

Слепой неуверенно пожал плечами и предположил:

– Так в Победограде выменивает, наверняка так.

Рыбак вновь хлопнул ладонью, но на этот раз не о стол, а по бедру, и не от весёлости, а от явного разочарования таким непониманием ситуации.

– Мозгуйте, уважаемые! Какой Победоград! АПС у него новенький! АПС на вооружении ни у ментов, ни у армейских не состоит! Автомат Коробова у него самой первой модели, таких теперь не выпускают, – а выглядит будто только что с завода. А медикамент? Вот что мне ваш лепила вчера показал…

Рыбак полез в карман, порылся и извлёк на свет картонную коробочку.

– Это упаковка фенамина. И маркировочка есть… так: МЭЗ, номер, год выпуска: 1959! МЭЗ – Московский эндокринный завод! Московский! 1959 года! Тоже в Победограде выменял?

– Ну-ну? Ты к чему ведёшь? – подтолкнул беседу Ферзь.

– Очевидно же. Дедушка сидит на серьёзном складе. Причём, судя по всему, сидит один.

– И?

– Как «и»??? – удивился Рыбак, даже руками развёл. – Как «и»??? Проследить старичка до места, проверить, что как, и, если точно склад, напасть и прихватить местечко под себя! Вот что я предлагаю!

– Да-а-а… – протянул Слепой. – Рыбак интересно говорит. Мы-то Деда часто видим – примелькался. А вот, глядишь ты, новый человек, свежий взгляд.

– Точно вам говорю! – подогрел интерес деловой. – Склад там должен быть, не местным лабазам чета. Если прикинуть, что за хабар оттуда носит Дед, это, скорее всего, мобилизационный резерв главнокомандования СССР! Вот бы такой под себя подмять, м-м-м… Ну что, хорошее дело я предлагаю? Пойдёт за пробу?

Ферзь замолчал, и надолго.

Ваш же юный друг и вовсе поплыл. Это вам не старичка разукомплектовать! Это вам не просто богатство! Это такое богатство, что неумолимо превращается во власть, настоящую, без афоризмов! С одним, всего одним охранником! То есть, считай, без охраны вовсе.

Наконец, атаман отомкнул уста.

– Такое будет моё слово, браты. Дело со складом занятное. Придумано толково, признаю. И польза может быть несомненная. Может быть. А может и не быть. Потому что стратегические склады потому и стратегические, что на строгом учёте. Слабо верю, что такое хранилище могли забыть, даже при нашем вечном раздолбайстве. Не иголка, чай. То есть что? Если сунемся дуром – можно так огрести… даже пыли не останется. Поэтому: Рыбак со своими раскумекивает обстановку. От и до. Если всё чисто, выводим Деда в расход и – мы в шоколаде. Получите свою долю, как положено. Полными папами ходить станете, но – подо мной. Если нет – не суёмся вообще, и мы обратно в шоколаде, но при своих. Чтобы поглядеть на вас, граждане, в деле – самое то. Занимайтесь. Но пока полностью на свой риск. Чтобы нам коллектив под молотки не подвести. Согласны?

Ферзь вперил в деловых свой фирменный кинжальный взгляд, на который можно было опереться, если не страшно посечь себя до крови. Обвёл всё собрание. Долго задержался на Рыбаке.

Тот смотрел прямо и глаз не опускал, что Ферзю понравилось.

– Согласны, – сказал бригадир.

А его орлы хором закивали: да, мол, согласны.

Я же невольно восхитился.

Сразу видать, отчего гражданин Фрязин за начальника! Вроде и не при делах, а залётных подвёл под обязательство – не соскочишь! Соскочить то есть можно. Прослыв окончательными пустобрёхами – кому такая заметка в личном деле нужна? Правильно: никому. Плевать, что у вольных людей и личное дело, и заметка в нём чисто умозрительные. Хоть и не на бумажке, а мажет, как сажа!

– Эй, Малой! – позвал Ферзь. – Чего замер? Возьми в буфете коньяку и начисли, как положено. Закрепим соглашение.

Закрепляли далеко за обед, мы с Татьяной с ног сбились. До чая руки так и не дошли, самовар пыхтел впустую, разве что уюта, столь любимого атаманом, в горнице набралась такая плотность – хоть ножом режь.

А после, когда я пробирался в кабак, меня отловили деловые. Резаный и заводной Коля. Оба пьяные, но в меру, рассуждения и памяти явно не утратившие.

– Погодь, погодь, Малой, – сказал Резаный. – Куда так спешишь?

– А? – обернулся я.

– Бэ! – передразнил Коля. – Как тебя зовут, Вакса?

– Толей, – ответил ваш рассказчик.

– Вот что, Толя. Вижу, ты малый подвижный и не дурак. Есть разговор. Пообщаемся? – спросил Резанный.

Пообщались, а куда мне было деваться?

* * *

Надо понимать, что из себя представляли наши Склады.

Нормальная такая воинская часть на охране мобзапаса.

Два десятка капитальных кирпичных лабазов (собственно, хранилища всякого ценного барахла), стоявших в две линии. Ротная казарма, небольшой офицерский корпус, баня и клуб, что расположились квадратом с торца линии складов.

Пространство между ними занимал бывший плац, а теперь просто площадь.

По другую сторону от казармы, бани, и так далее находился гараж – здоровенный такой ангар и котельная с пристроенным угольным хранилищем.

Вот и всё.

И забор вокруг с караульными вышками.

С тех пор наша внутренняя топография здорово поменялась. Отдельных домиков понастроили. Офицерский корпус превратился в Терем, а клуб – в кабак. В котельной всеми правдами и неправдами оборудовали ТЭС на аногенных «теплушках». А кислый забор, которого я, понятно дело, не застал, превратили в натурально крепостную стену с земляной обваловкой, рвом и всем, чем положено.

Без стены никак нельзя. Пустошь, мутанты, соседи, и непонятно, кто страшнее.

На Складах к моменту моего исторического появления проживало человек около четырёхсот. Это если с бабами считать. Активных членов ОПГ, бойцов то есть, насчитывалось голов двести. Если же кто-то взялся бы нас штурмовать, Ферзь мог выставить под сотню дополнительных стволов, включая всякую шушеру, необученную, но пригодную к переработке в пушечное мясо. Вроде вашего рассказчика, молодого и ретивого.

Так вот, извольте видеть: молодой и ретивый, я стою примерно в середине плаца, окружённый предвечерними тенями, ёлками по периметру и двумя, без всяких фигур речи, бандитами. И страшно же мне было, и одновременно не без любопытства. Потому что соображалки моей вполне хватило, чтобы понять, из-за какой такой причины матёрые уголовники столь сильным интересом к моей персоне воспылали.

– Пообщаемся, – отвечаю я Резаному, – отчего не пообщаться. Мне бы только Семёна Кухмистера предупредить, а то он шкуру спустит – рабочий день на дворе.

– От работы кони дохнут, – сказал Коля и длинно сплюнул.

– Не хипеши, с хозяином твоим договоримся, – поддакнул Резаный.

И мы направились в кабак.

Семён не то чтобы обрадовался моему появлению в обществе деловых, но понимание проявил. В общем, уселись мы втроём за угловой столик, где никто не помешает, и принялись общаться.

Мешать, к слову, было некому. По такому времени ресторация Семёна пустовала: обед кончился, а для вечернего загула было рановато. Только в центре зала питалась компания охотников с Пустоши, которые приволокли что-то на торговлишку. Но разве ж они помеха? Люди занятые, пришли по делу, да и вредно это в наших краях любопытствовать чужими секретами.

Они и не любопытствовали. Такая у них профессия и судьба такая. Или, как говорят умные люди, планида.

Что мы сейчас вот-вот примемся за секреты, я не сомневался. Какие могут быть сомнения! Ну-ка, ну-ка… И точно!

– Есть нормальная маза, Толя, – ко мне придвинулся Резаный, этак под дружески. – Колян, скажи.

– Падлой буду! – подтвердил Коля и зачеркнул кадык большим пальцем.

– Давай честно, ты ж здесь за шестёрку, так? – Резаный наклонился ко мне совсем близко и пригасил голос почти до шёпота.

– Так, – говорю, потому что чего скрывать-то?

– И нормально? То есть нравится? – Коля усмехнулся, оскалив зубы, которых был некомплект, из-за чего у него и получалось так завидно плеваться.

– Не, не нравится, – постановил я, ведь не нравилось!

– А что такое? – Коля аж глаза округлил. – Жрать дают? Дают. Койка есть? Есть. Защита какая-никакая? В наличии. Чего ж тебе не живётся?

– Колян, блин, ну чего ты докопался до парня? – укорил его Резаный.

– А вот ни фига! Не докапывался. Интересуюсь таким его жизненным вывертом. – Коля неумело нарисовал на лице обиду.

– Да ничего хорошего, вот и весь выверт, – сказал я. – Семён шпыняет, баба его шпыняет, будто я малолетка. Да и вообще, смотрят все как… как…

– На говно? – предположил Коля, и я закивал, так, мол, точно.

– Вот! – Резаный наставил шишковатый палец в потолок. – Мы тебе предлагаем выйти из шестёрок в деловые! Про королей с тузами врать не стану, но уж до валета разом скакнёшь. Если не обоссышься, конечно.

– Сроду ссать не приучен! – возмутился я, хоть и говорил мне голос с нутрянки: «Куда тебя, дурака, несёт!»

– Ну и хорошо! Ты слышал наш базар с Ферзём? Да ладно, брось мазаться! Шустрил вокруг, уши полоскал – не мог не слышать! Ну?

– Вы… вы за того, за Деда спрашиваете? – проявил я сообразительность.

– Золотая голова у парня! – восхитился Коля.

– Интересуемся, братко, интересуемся. Спрашивают – за косяк, – уточнил Резанный. – Но в тему ты верно въехал. Базар за Деда. Пойдём мы, Толик, его разъяснять.

– Ага, а то больно жирно старый устроился. Не по понятиям. Христос велел делиться! – Коля размашисто сотворил крест и едва не бухнулся головой в стол, такой усердный и лепый у него вышел поклон. – Клифт модный, ствол модный, рожа гладкая, и всё одному ему. Разве это дело?

Я отрицательно покачал головой, хоть личность у Деда была далеко не гладкая.

– Я вам начто? – переспрашиваю, хоть и понял уже начто – не дурак.

– Ну! Насчёт золотой головы-то Колян, видать, поторопился! – расстроенно вздохнул Резаный. – Сам допрёшь или развернуть?

Да допёр я, допёр! Просто нужно было время подумать, и голова моя в те секунды пахала не хуже нашей покойной лошадки Мани или даже Ферзёва генератора на «теплушках».

Вписывали меня в явный блудень (плохое дело то есть). Ровно как заводной Коля наехал на Деда вчера вечером для проверки, точно так собирались применить и вашего юного рассказчика. Только по-крупному. Так сказать, масштабнее.

Если отжать всю розовую воду и всякие заманчивые перспективы, сухой остаток из речей деловых выходил такой.

Мне следовало пойти с бригадой по следам Деда.

– Ты же местный, братко, так? Стало быть, в здешних лесах получше нашего!

Когда выйдем на Дедову делянку – пойти вперёд и всё там рассмотреть: что, где и как. А лучше всего выйти к самому Старому и завести с ним разговор. Такой я несчастный, пошёл на охоту или, там, за аногенным харабором, заблудился, куда податься и прочий словесный мусор. Обличие у меня, Толи Пороховщикова, тощее, располагающее к жалости.

– Кроме того, Дед нас всех знает! Знает и за тебя, что ты простой и безобидный подавальщик. Не опасный ты, понимаешь? Смотришься чистым таким, честным пареньком!

Выведав обстановку, мне полагалось вернуться к бригаде и доложить. Деловые же должны были без проблем взять Старого в стволы и нехило наварить барахла на его хозяйстве, когда таковое сыщется.

Хороший план.

Достаточно наглый, чтобы быть успешным.

И простой – без изысков.

Приёмчику этому с мелким дятлом впереди кодлы больших дяденек уже лет сто или больше. Но ведь до сих пор прокатывает, а значит, испытан временем. Кое-что меня смущало. Помимо того прескверного обстоятельства, что за дятла полагалось летать мне.

– Это… э-э-э… а если он, ну, Дед, не скажет, где его делянка? Вряд ли она вот так запросто торчит у всех на виду, как наши Склады. Или тогда непонятно, с чего её не подмяли давным-давно, – уточнил я.

– Соображает! – похвалил Колян, а Резаный поспешил менял утешить.

– Расколется, Толя! Это будь спок! У нас… не то что расколется – запоёт, как грампластинка! Кроме того, ты ж у нас разведка. Что выведаешь, что мы узнаем – справимся. А как справимся, Толя… Эх! Мы, как положено, отстёгиваем в общак девять десятых. Одну десятую нам. Нам, понимаешь? И тебе тоже – поровну, кроме двойной доли Рыбака, конечно. Он же бригадир! Представь теперь, сколько это: десятая часть от склада стратегического резерва? Короче, согласен?

– Согласен, – ухнул я, будто головой в омут.

Всё от жадности.

Что такое склад стратегического резерва, я не знал и представить не мог. Но звучало очень убедительно. Присутствует какое-то волшебство в слове «стратегический». При его звуках сразу мнится нечто необъятное, неподвластное разуму и воображению. В результате чего у некоторых юнцов и разум, и воображение застывают в полном параличе. Заодно с совестью, к которой бывает невредно прислушаться.

– Чудно! – Резаный протянул мне ладонь, широкую, как малая сапёрная лопатка. – Держи краба.

Мы поручкались. Поручкались и с Колей.

– А если не выгорит? – спросил я запоздало.

– А! Фигня! – отмахнулся Резаный. – Выгорит – это я тебе говорю. У Рыбака на такие дела чуйка заточена! Проверено.

– Ну а вдруг? – настаивал я.

– Есть такая возможность, – признал деловой. – Небольшая. Но есть. Зато прогуляемся! Смотри веселей, Толя! Что за настроение перед налётом?! Или боишься сыграть в ящик?

– Чего уж бояться, – пробурчал я. – Все там будем.

– Именно! Так хоть при деле откинешься, а не от поноса! Да и, признаться, затёк я весь, сидючи. Заржавел. Душа разбоя требует! – после таких слов Резаный сделался серьёзен.

Через его каменную физиономию, когда на ней погасла улыбка, явственно проступила смерть.

– Тогда вали, Толя. Надо внимательно проследить за Дедом, чтобы не прохлопать, когда он соберётся до дому. Ферзь говорит, что Старый раньше завтра не уйдёт, да и от КаПэ маякнут, если что, – договорились. Но лучше бы знать заранее, сам понимаешь.

Я понимал.

Собраться в поход – это время.

Тем более когда точно не знаешь, когда вернёшься.

Да ещё в Пустоши зимой. Пустошь вообще не подарок, а зимой её требовательность к уважению возрастает неизмеримо. Если не верите – рекомендую выйти из Победограда на славную лыжную прогулку. Только тапочки не забудьте белого колера – могут пригодиться.

* * *

Лавка Фрунзика Карапетяна располагалась в одном из ближних к площади складских бараков.

Само здание давно пустовало от своего изначального содержимого.

Что-то уплотнили по другим лабазам, что-то прожили или пустили на обмен. Теперь весь немаленький корпус занимало нечто вроде гостиницы или, по выражению начитанного Кухмистера, странноприимного дома. В лабазе организовали два этажа с низенькими потолками, рассекли их клетушками, где можно было весьма недурственно «кинуть кости».

«Недурственно», конечно, вещь относительная.

Кому жемчуг мелок, кому суп жидок и всё такое.

Но охотнику или торговцу с дороги – самое оно, я так считаю. Почти не дует, почти нет клопов, и, скорее всего, никто тебя не сожрёт. Скорее всего, потому как бывали нехорошие случаи. Прецеденты – так пишут умные люди в умных книгах. Или инциденты?

Словом, пару лет тому, пока ваш юный рассказчик проживал в селе Разъезжем и не знал горя, мутант сумел пробраться за стену. Мутанты бывают всякие: здоровые и тупые или шустрые и хитрые. Одиночки или стаи.

Тот был шустрый и здоровый одиночка. Матёрый.

В этих краях такая разновидность встречается редко. В народе их зовут шипами – одни из самых гнусных тварей в Пустоши, богатой на мерзости. Говорят, что шипы происходят от обычных ящериц. Только эти новые ящерки подросли до полутора метров, научились ходить на задних лапах, а не только ползать, плеваться ядом и обзавелись отчаянной остроты шипами, откуда и прозвище.

Заполз ночью шип за стену. Пробрался в гостиницу и успел вырезать человек десять, пока его, наконец, не пристрелили.

Поэтому на территории круглосуточно ходят патрули – иначе можно не проснуться. Или проснуться, но крайне неприятным способом.

Однако это к слову.

Пока же речь о лавке Фрунзика Карапетяна.

Вход смотрит прямо на зады трактира. Над дверью вывеска, которой так любит поскрипеть зимний ветер. На куске жести выведено: «Ликарство, спирт и всякая ширево, захади дарагой!»

Писал, ясно дело, Фрунзик своеручно. Отчего вышла столь занятная орфография. Даже я со своим домашним образованием знаю, что лекарство следует писать через «е», а «ширево» отнюдь не «всякая», а всякое. Гражданин Карапетян пишет и читает с трудом, но зато отменно считает и чует выгоду. Про таких говорят, что этот снег зимой продаст. И точно – продаст.

Как следует из текста, в лавке продаются медикаменты, алкоголь и «ширево» – так Фрунзик расширительно называет наркотики. Он ведал на Складах маленькой, но вполне успешной винтоварней, где пара его подручных производила метамфетамин, парничком с гидропонной коноплёй (если кто не знает, в наших широтах «правильная» анаша не произрастает), а также аккумулировал у себя весь оборот таблеток, ампул и порошков, способных расширить сознание, пустив заодно под откос человеческую жизнь.

Так как жизнь на Пустоши могла пойти под откос безо всяких там дополнительных веществ (очень даже запросто), ассортимент Фрунзика пользовался неизменным успехом как среди складских, так и среди наших беспокойных соседей. За карапетяновой коноплёй, например, приезжали, бывало, аж из Балагого. Или даже из-под Ленинграда, во что лично я верю слабо, но слухи показательные.

С клиентами Фрунзик бывал неизменно ласков, предлагая оптовым или просто симпатичным ему покупателям «адин сигарета» в подарок.

Среди складских лавку величали запросто: аптекой.

В тот вечер (надо ли говорить, что, покуда я договорился с деловыми, уже свечерело?) вокруг аптеки текла обычная её неспешная жизнь. Два окна по сторонам дверей щедро лили жёлтый свет. Только что вышел доктор – наш «лепила». Запасся, видать, положенной за съём помещения данью в виде каких-то редких тюбиков и микстур, не водившихся на Складе.

В закрывающуюся дверь успел шмыгнуть кот. Полосатый утёк из-под носу у злющего рыжего кобеля, квартировавшего в конуре за кабаком. Кобель остался ни с чем и, обоссав для порядка стену, побрёл домой.

Вслед ему явился Михеич походкой боцмана, только что сошедшего на берег. Никогда не видел боцманов, но так обычно говорил Кухмистер про изрядно принявших на грудь. Насчёт передвижений тех, кто отдохнул сверх всякой меры, он говорил: «Гадючий зигзаг», в чём Михеич не раз отметился.

Боец не попал в дверь, зато прислонился к стене, пошарил по своей середине и зажурчал, видимо, позавидовав рыжему кобелю.

Михеича заприметил хозяин лавки, поприветствовав того грозным рыком:

– Эй, вали отсюда, здесь аптека, а не сортир, да!

После Михеича пришла незнакомая, но непрерывно кашлявшая девка, а может, и баба – в темноте да под слоёной одёжкой не разобрал.

Меня зато вполне уверенно пробирал холод.

Я устроился с полным почтением к конспирации с видом на аптеку – на задах трактира, где делал вид, что привожу в порядок поленницу. Дело в том, что, по сведениям Резаного, Дед должен был непременно зайти к Карапетяну. Мне было весьма желательно послушать, о чём они будут говорить. Зная характер Фрунзика, можно было не сомневаться – гостя без беседы тот не выпустит.

Так как действительная работа на дровах предполагала изрядный шум, а значит, никакого удобства в подслушивании, я тщательно изображал занятость. А оттого – мёрз. С колуном в руках не больно замёрзнешь! Без колуна – легко.

Словом, когда в свете окон появилась знакомая пружинистая фигура в ужасно модной куртке, я воспрял духом.

Воспрял и незаметно кинулся через двор к лабазу.

Ну… я хотел, чтобы незаметно, да вроде так и получилось. Хоть снег и скрипел под ногами самым предательским образом, кто ж услышит через кирпичную стену? Да и кому какое дело до людей прохожих!

– …как договаривались. Рифампицин и тетрациклин, – услышал я приглушённый голос Деда. – Вот, держи. Расплатишься, как обычно, рублями?

– Вэ-э-э, дорогой! – пропел Фрунзик. – Что ты сразу про дела, как неродной! Проходи, гостем будешь! Сейчас мы с тобой коньяк пить станем! Будешь со мной коньяк пить? У меня коньяк есть хороший. Это же сколько мы с тобой не виделись, аксакал ты мой ненаглядный?

– Два месяца.

– Чего так долго не заходил, а? Думал, забыл старого товарища!

– Я прошлый раз предупреждал: скоро не жди.

– Зато дождался! Э-э-э! Коньяку выпьем! Трубку выкурим! Станешь трубку со мной курить? У меня табак есть хороший!

– Я перед выходом в Пустошь никогда не пью и не курю, будто ты не в курсе. – Голос Деда посуровел. – Ты мне зубы не заговаривай, Карапетян. Рублями платишь? Мне барахло на обмен без надобности.

– Какой ты скучный, – обиделся Фрунзик. – Вот, держи деньгу, крохобор.

– Зато ты весёлый, за двоих.

– Я и за троих весёлый, я за все Склады весёлый! – тут и Карапетян заговорил серьёзнее, бросив паясничать «под кавказца». – Э, слушай… эфедрина не принёс?

Дед кашлянул, и даже сквозь стену было слышно, что кашлянул со значением.

– Карапетян, эфедрин только для доктора. Будто я не знаю, для чего тебе! Я в эти твои дела не лезу, но не одобряю и помогать не стану.

– Слушай, прекурсор нужен! Эфа или псевдо… винтоварня встанет без прекурсора!

– Вот и хорошо, – отрезал Дед.

– Эх, нет в тебе жалости. И деловой жилки нет, понимаешь! Беда с тобой. Ладно, припомню тебе, Старый… Так что, коньяка налить? У меня хороший! Недавно с подвалов ресторана в Ельчанске один ловкач притаранил! Чудо, а не коньяк! Настоящий, армянский, семь звёзд целых! На два полковника хватит и ещё останется!

– Карапетян, ты глухой? Я перед выходом не употребляю!

– Погоди… выход? Какой выход? Ты что, в ночь собрался? Совсем заболел, да? Не дури, слушай! Давай посидим хорошо! Завтра двинешь, куда спешить!

– Дела, следующий раз посидим.

– Эх, Старый, если ты ночью зимой станешь в Пустоши шляться, мы с тобой точно не посидим. Или сожрут, или в аномалию угодишь!

– Я пошёл.

– Эх, почти не повидались даже! Ты домой собрался или заскочишь куда? Я б тебе заказик составил.

– Домой.

– Ну раз домой, тогда вот держи… – за окном раздалось убедительное позвякивание, а потом какой-то шорох. – От сердца отрываю, коньяк тот самый. Я его сейчас ветошью оберну, чтобы не побился. И заказик держи на следующий раз.

– Бывай, Карапетян.

– Береги себя, Старый!

При этих словах я порскнул от стены, где таился на всём протяжении недлинного того разговора. Нехорошо, если объект застукает меня за таким малопочтенным занятием. Тут можно не просто по ушам схлопотать, дело завалить можно!

Когда дверь с натужным скрипом массивной пружины сыграла свой обычный хлоп-хлоп, я уже прохаживался вдоль поленницы, собирая выпавшие дрова.

Дед ушёл.

И я ушёл. Точнее, убежал. Прямиком в трактир, где дожидались меня Рыбак с деловыми.

Я был полон сведениями, гордостью и тревогой.

Гордостью – из-за выполненного задания (такой я ловкий оказался шпион!). Тревогой – по понятным соображениям: ловкому шпиону светило вот прямо сейчас покинуть безопасность Складов и выйти на Пустошь.

На Пустошь. Ночью. Зимой.

С другой стороны, меня ожидала самая увлекательная охота – на вооружённого человека.

* * *

– Ёкарный бабай, курить-то как хочется! – сказал, а точнее просипел, сквозь шарф Коля, перевалив за очередной сугроб.

– Дедуля лихой, спасу нет, – поддакнул ещё один рецидивист по кличке Фельдшер. – Припустил, чисто как по ровному!

– Захлопнулись, мля, – предложил Рыбак, и народ в самом деле захлопнулся.

По здравому рассуждению замолчать было не лишне. Когда выслеживаешь дичь, надо соблюдать тишину. Тем более когда дичь вооружена автоматом и вполне может салютовать роем свинцовых пуль калибра 7,62, которые прошивают шейку рельсы.

Но здравого рассуждения не хотелось.

Лично мне хотелось сдохнуть.

Да и остальным приходилось куда как несладко.

Слава Создателю, ветер почти улёгся, да и снег из обвального снегопада стал лёгкой порошей. Каждую снежинку в совершенной её красоте можно разглядеть – столь ярко светила половинка луны на небе без единого облачка.

Только недосуг было любоваться снежинками или чем другим.

Вокруг лежала злая земля Пустоши со всеми её сюрпризами для путников в богатом и постоянно обновляемом наборе. Так что приходилось беречься, и мы береглись.

Мы – бригада Рыбака, ваш юный повествователь и один из козырных бойцов Ферзя – Илья Торпедоносец, или просто Торпеда. Его приставили присматривать под благовидным предлогом: пособит, если что – лишний ствол не лишний. Итого девять человек.

За Дедом вышли через час после него. Время было вечернее, что-то вроде полдевятого – девяти. То есть кабы не луна – хрен чего в лесу разглядишь на две вытянутые руки перед носом. А пошёл бы снег, как вчера, так и на две ладони не того, не рассчитывай.

Добавлю от себя, что при снегопаде никуда бы мы не ломанулись.

Ведь мы шли по следам, а какие, к бесовой матери, следы по таким погодам? С другой стороны, по снегопаду никуда не пошёл бы и Дед. Ибо зимней ночью в Пустоши и так не больно разгуляешься, а под метелью разгуляться выйдет разве что до ближайшей аномалии. Если раньше не замёрзнешь, конечно. И уж точно – заблудишься.

Отряд шёл грамотно.

Люди все бывалые, в Пустоши ходившие.

Впереди – следопыт, который пас дедову тропу. Вместе с ним боец со стволом наизготовку, чтобы прикрыть в случае чего. Остальные – гуськом сзади, разбившись на тройки.

Гуляли тихо, насколько я мог судить. Каждый запасся снегоступами вроде очень коротких и очень широких лыж.

За следопыта выступал Резаный, происходивший из семьи охотников, а потому знавший, как читать лес.

Дед шагал хорошо. Я в следах не шибко специалист, но наша добыча отмахивала широко, не спотыкалась и не проваливалась в снег. И следы путала согласно технике безопасности, то есть аккуратно и ровно столько, сколько положено.

Но не более того, без изысков.

А так подумать: много ты запутаешь по такому снегу?

Кроме того, Дед не уходил от погони, а просто петлял, остерегаясь настырного мутанта, который мог идти за ним, а мог не идти. Словом, сплошной «на всякий случай», что вызывает несомненное уважение к предусмотрительности.

– Эй, Вакса! То есть Толя! – позвал меня Резаный, подняв руку.

Я живенько его догнал.

– Ты же местный? Иди сразу за мной, будешь высматривать аномалии. Что-то мне не улыбается угодить в самую каку, пока я тут следы высматриваю.

– Братан, не гони, – прошептал над его плечом Фельдшер, наставивший ствол карабина в небо. – Какая аномалия, мы ж по следам идём. Пока есть следы, нет аномалии.

– Какая, какая… блуждающая. Хорош трепать, пошагали, – ответил Резаный, и колонна двинулась. – А ты, Толик, всё равно – бди! На всякий случай.

Пришлось бдеть.

Переставлял я ноги, смотрел во все глаза, то и дело тормозя отряд и кидаясь оперед строя снежками. Ну, понятно, чтобы, если что, комок снега угодил в предполагаемую аномалию вместо нас.

Но до поры Фельдшерова правда срабатывала. Дед ловко обходил все поганые места, если таковые вообще имелись на его пути. Оно, конечно, спасибо. Да только пёр Старый без тропинок, прямиком через лес, через самую целину! По одному ему ведомым направлениям. Что, согласимся, весьма продуманно в смысле безопасности, но весьма неудобно в смысле ходьбы. Особенно долгого марша.

Лес в Подмосковье нехороший – смешанный, с густым подлеском.

Учитывая поредевшее местное население, никто за ним не приглядывал, так что был лес, а стала форменная чащоба. С буреломами и таким непролазным хмызником (кустами то есть), которые волей-неволей приходилось обходить стороной.

Хорошо ещё, декабрь на исходе.

А не то мы бы дополнительно наплакались с многочисленными ручейками и речушками, что требовали брода, – мостов в наших краях не сыщешь. Теперь же мосты заменил крепкий толстый лёд, способный выдержать танк.

Шли мы уже часа четыре, отмахав, по моим прикидкам, с десяток вёрст. Тут была одна тонкость: Деда требовалось выследить, а не догнать. И не отстать при этом в полную безнадёжность. Посему Резаный усердно пучил глаза, прикидывая свежесть следа. То-то радости будет напороться на Старого, когда он решит отдохнуть!

Кстати, о реках и мостах.

Мне пришла в голову очень своевременная мысль, недаром я – местный туземец!

За четыре часа я примерно сообразил, куда ломит Дед.

Общее направление выходило на северо-восток, в сторону Кубинки, в обход развалин Наро-Фоминска. Ну ещё бы! Переться ночью через пустой город не решился даже Дед, невзирая на его явную отмороженность.

Итак, Наро-Фоминск мы ловко минуем.

Откуда происходит его двойное название? Правильно, от реки Нара, которую нам вот-вот предстояло пересечь. Километра три до неё оставалось, если Старому, конечно, не втемяшится сменить направление. Хотя с чего бы…

Я остановил колонну и поделился ценной мыслью с Рыбаком.

– Толя, голова! – похвалил тот. – Ну-ка, парни, обступите меня по сторонам. Надо лектарь запалить… Не видно, чёрт… так, где это мы?

Лектарь – это электрический фонарик, если вы не догадались.

Фразу «где это мы» Рыбак обратил к карте-километровке, что пряталась в командирском планшете у него на боку. Карта была хорошая, но довоенная. То есть не отражала действительность во всём её сиюминутном разнообразии, здорово поменявшемся за сорок лет.

Мы присели под ветвями могучего раскидистого дуба, который не замедлил отряхнуть подушки снега с ветвей прямо на головы. К мертвенному свету луны добавился ровный электрический огонёк, давший жёлтым конусом на поверхность карты.

– Ну чего? – услышал я хриплый голос. Кажется, это был Илья Торпедоносец. – Бригадир, надо бы перекурить.

– Перекур, братва! В смысле, привал, – Рыбак отмахнул рукой в трёхпалой стрелковой рукавице. – Не вздумайте реально задымить – порешу. Давай, Толя, поводим пальчиком…

Переходить реку по льду – это хорошо и удобно, то есть от моста мы никак не зависим. Зато на реке мы будем как на ладони. Это ж не лес – не спрячешься! Если Дед не дурак, он присядет на том берегу и с часик попасёт за ровной, гладенькой поверхностью – не дышит ли ему кто в затылок? Если предположить наличие бинокля, который у столь ладно оснащённого человека наверняка в наличии, выходить след в след было бы верхом глупости.

Заметит.

Даже не оторвавшись от заслуженного отдыха.

Рыбак идею ухватил с полуслова и поинтересовался моими на этот счёт соображениями.

– Думаю, надо со следа уходить. Вот здесь река делает поворот – пройдём за ним.

– А дальше?

– Дальше… – я почесал голову под треухом. – Дальше от самой реки тянется бурелом – это с запада. Прямо по ходу заброшенное село Новь. Место паршивое – сплошные аномалии. Я бы туда не пошёл. И Дед ночью не сунется. Идти он может только на восток, вот сюда. А потом или по старому Кубинскому шоссе, или по железке. Пока он держал на северо-восток, наверное, и дальше так пойдёт.

– На след выходить лучше здесь, за Новью?

– За Новью, но надо поспешать. Дед ломит напрямки, а нам крюк в пять вёрст сверху. Это ещё часа два.

– Базаришь! Надо так надо. Сейчас, значит, привал, а то коней двинем. Потом нагоним Старого. Эй, привал! Надо кишкануть чем бог послал. И не вздумайте курить!

Насчёт курева Рыбак предупреждал верно.

Уверен, что мужики и сами соображали, что дымить не след. Но усталость умеет творить с людьми самые хитрые фокусы, и вполне трезвомысленная личность на глазах оборачивается полным лопухом или того хуже – самоубийцей.

Зимой запахи разносятся далеко. Куда лучше, чем летом, – их не перебивает посторонними ароматами. В Пустоши табачный дым всё равно что приглашение на ужин. Каждый проголодавшийся мутант в округе сочтёт за честь отозваться, ведь успели усвоить, сволочи, что никотин – это всегда человек. То есть еда. Зимой же они все голодные. Кроме тех тварей, что сытыми не бывают вовсе.

* * *

Реку миновали без происшествий.

Осторожный Рыбак заставил двигаться ползком, уповая на свойства маскхалатов, в которые мы все обрядились перед выходом. Хорошая штука, если наблюдатель не знает, куда смотреть.

Но Дед-то про погоню не ведал, да и по всему должен был сидеть за излучиной. Так что бригадир наш старшой перестраховывался, что, в общем, разумно.

Я слегка менжевал (боялся то есть), а ну как мы не найдём следа по моей прикидке? Что тогда? Ведь ткнут ножиком с досады, и поминай как звали! Никто сироты не хватится!

Где меня могут хватиться, сами вы посудите? И кто?

Семён Кухмистер на Складах? Тётя Валя? Ферзь?

Смешно!

А если и спросят: куда, мол, подевали нашего подавальщика, ась? Деловые в лёгкую отбоярятся: Пустошь, ночь, мутант и – концы в воду. Сиречь под снег.

Ваш юный рассказчик, конечно, был до зубов вооружён.

Выдали мне взаимообразно старый карабин Мосина с полсотней патронов. Также на поясе висел мой собственный топорик, памятный ещё по бегству из села Разъезжего. За спиной – сапёрная лопатка, оружие хоть куда. За голенищем валенка я припрятал финский нож.

Словом, пришибить меня могли в любую секунду, было бы желание. И не посмотрели бы на арсенал. Уж очень дяденьки попались до крови лёгкие, да и снаряжены были не в пример мне – все как один с калашниковыми. Кроме Фельдшера, тащившего СКС, ствол которого украшала труба с редчайшим аногеном «выпрямитель». Тем самым, что заставляет пулю лететь по прямой втрое дольше, чем положено ей от законной физики.

Но обошлось – следы нашли. Ровно там, где я и предсказывал.

И вновь лесная дорога, где под каждым сугробом может таиться яма, кочка, пень или услужливо наставленный острый сук. Каждый раз сперва пробуешь наст ногой и только потом наступаешь.

Конечно, я – парень деревенский, привычный, но уж очень оно утомляет, даже куда более привычных людей.

Непростывший след петлял вокруг особо зловредных зарослей, услужливо обводил осторожным радиусом аномалии и стерёгся заброшенных деревень, где, бывает, водится всякая непотребная дрянь.

Мы же шли по чужой тропинке. И вот смешное дело! Или, как говорят всякие умники, парадокс. Мы, собравшиеся убить и ограбить незнакомого человека, постоянно тревожились: ну как он там? не заплутал бы! не угодил бы в аномалию!

Наконец начало светать.

Ночь нас вымотала. Ночь, холод и постоянное мелькание древесных стволов, которые через час-другой становятся совершенно неотличимыми друг от друга, а оттого ужасно надоедают и скоро начинают давить на душу. Хреновая, утомительная местность, одним словом.

Рыбак постановил днёвку.

Дед, надо думать, тоже.

Он же не железный: отшагать всю ночь, чтобы после идти весь день? Ночью, положим, лучше не останавливаться. Только не одиночке и только не в Пустоши. Пока идёшь, скорость и манёвр служат хоть какой-то гарантией от мутанта. Но под утро надо прикемарить, любому надо! Даже Деду! И уж точно нам.

Выставили караул.

Зажевали сухпай.

Четыре часа блаженного отдыха, зарывшись в нарубленный еловый лапник. Жаль только, костра было не запалить, так что спали на холоде, который разгулялся вовсю и здорово пощипывал нос или пальцы, стоило высунуть их из рукавиц.

Засыпая, я слышал, как Рыбак мытарит Резаного.

– Давай померкуем, братан.

– Ты б шёл на боковую, а, старшой!

– Не, душа неспокойная.

– Да что стряслось-то, говори толком!

– Пока ничего. А если завтра будет снегопад? Что тогда? Ведь следу капут!

Резаный замычал. Прошу заметить: страдальчески.

– Рыбак, ты закат вчера видел? А я видел. Солнце село красное, без единого облачка на горизонте. Вот с чего быть снегопаду?

– С неба, ё-моё! Как обычно!

– Ты там подшамань тогда, старшой. На то ты и бригадир. Добазарься с боженькой, а я спать.

– Слышь, Резаный… нам идти ещё хрен знает сколько. Сегодня снега не будет, а завтра? Или послезавтра? Как ты след вытропишь?

– Старшой, не в обиду, но ты точно как моя бывшая жена! Сперва расскажет, что по жизни чисто косяк, который ну никак не порешаешь. А после сразу спросит: и как ты, Лёшенька, собираешься поступать?

– Ты бы это… за помелом бы последил. Конкретно прошу, братан. Какая я тебе жена?..

– До фонаря нам тот снегопад! – разозлился Резаный. – До лампады!

– Обоснуй, – потребовал Рыбак. – Ну или хоть забазарь.

– Не будет никакого второго дня. И третьего не будет. Я на карту поглядел. Считаю, что к Кубинке ломится фраерок.

– Почему?

– Больше некуда. Если ты прав и клиент сидит на большом складе, где ему ещё быть? На Кубинке до войны был серьёзный полигон – раз. Железка рядом – два. На чём краснопёрые барахло к складу подвозили? На горбянке?

– Мысль! – похвалил Рыбак.

– А я обо что? Так вот, нам по прямой осталось вёрст десять – пятнадцать. Сегодня к вечеру будем. Нам думать надо, как к Деду подобраться, а не за снегопад. Нормально забазарил?

– Нормально. Репа у тебя варит, даром что резаная. Ин добро. Отбой, подремать треба.

– А я обо что? – повторил Резаный, которого, оказывается, в прошлой жизни звали ласковым именем Лёшенька.

Но дальнейшего я не слышал, потому что уснул.

Как говорят, без задних ног. Да и без передних тоже, если бы природа выделила мне второй комплект – намахался за ночь до полного опустошения всех молодых сил.

* * *

К полудню собрались выходить.

Опять потянулся лесной путь. Шаг, ещё шаг, ещё, и мысль на самых задворках: не сбилась ли портянка? Потому что, если скомкается потная тряпка, а ты с устатку не заметишь, заметишь потом кровавые волдыри на ноге. А это в походе лишнее.

Впереди – спина Фельдшера, после него – Резаный. Зорко всматривается в след.

Без замечаний пересекли старое Минское и не менее старое Можайское шоссе. От шоссе одни печальные воспоминания: редкие куски асфальта, взломанного беспощадными корнями. Но насыпь сохранилась, да и лес молодой, жидкий. Пришлось форсировать почти как реку – с оглядкой.

По левую руку осталась Кубинка.

Ядерного боеприпаса здесь не применяли – это вам не злосчастные Мытищи и, упаси боже, не Троицк! Между Троицком и Внуково рвануло так, что лес вывалился до самого Краснознамёнска.

А нынче там совсем нехорошо. Любой скажет, что эпицентр взрыва бомбы далеко не всегда аномалия, и это правда. Но в районе Троицка правда не работает. В тот район без особой нужды не заглядывают даже вооружённые до зубов и экипированные по последнему слову спецразведчики. Кто другой так вообще объезжает на кривой козе.

Сменяются деревья: ёлки, сосны, берёзки, осины, дубы, снова ёлки. И вечное обрамление подлеска, ловко лезущего в лицо, в глаза, под ноги.

И так час за часом.

И так пока Резаный вдруг не поднял руку, немедленно бросившую жидкую зимнюю тень на снег.

– Стой, братва! – и он поскрипел снегоступами по насту, неуверенно переминаясь. – Кажись, того. Почти всё. Смотри!

«Что, что, куда смотреть», – так загомонило общество, соблюдая, впрочем, уважительный тихий режим.

– Гляди: Старый след заметает! – наш следопыт ткнул рукавицей под ноги. – Привязал к поясу веник из лапника, видишь? Видишь, как лыжня замазана? Кабы не наст, намучились бы!

– Это он с чего? – спросил Рыбак, выходя в голову колоны. – Нас запалил и теперь идёт в отрыв или как?

– Нет, нас запалить он не мог – с чего бы? – Резаный покачал головой, и шапка зашуршала о капюшон маскхалата. – Да и на отрыв не похоже. Шаг не увеличился, видишь? Он не спешит.

– Что тогда? – встрял Коля.

– Это он к дому подходит, – пояснил я, оборачиваясь так, чтобы говорить всему собранию разом. – Не хочет оставлять тропинку вблизи хаты.

– Гадом буду, Малой прав, – Резаный словно в подтверждение хлопнул по цевью своего АКМ, что висел поперек груди. – Теперь надо сторожко. Теперь спешить некуда.

Рыбак секунду подумал и велел рассыпаться тройками, благо времени до сумерек оставалось часа три, и потеряться нам не грозило. Как всякий толковый командир, озаботился он и авангардом, куда нарядили меня, Фельдшера и Резаного.

– Ну что, Малой, – сказал Рыбак. – Пора пайку отрабатывать. Звание фартового деловика, малой! Теперь твой выход.

Я собрался было сказать, что до моего выхода рановато, но не стал – зачем?

Всё одно, передовой дозор – мой, так чего мазаться? (Уходить от ответственности то есть.) Лучше раньше или, как говорят блатные, раньше сядешь – раньше выйдешь.

Сверились с картой и компасом. Мы шли по треугольнику меж Старым Городком, Угрюмово и Подлипками. Древние названия из чужой жизни, за которыми теперь не стоит ничего, даже развалин, лишь вой ветра, снег да зверьё. Или что похуже.

– Ума не приложу, куда здесь можно идти, – подал голос Резаный и часто заморгал.

– Фиговина какая, – это Фельдшер. – Просто идём по следу, всего делов.

– Всего делов… хренов! Хотелось бы понимать мысль клиента, – ответил Резаный с раздражением. – А влететь, наоборот, не хотелось бы.

Ответил, и я решил про себя, что Резаный в нашей компании, пожалуй, самый опасный. Пожалуй, даже опаснее Рыбака, потому что умнее.

– Шагаем, братва, – Резаный подхватился и встал на след. – Напрягите жопы и постарайтесь не скрипеть настом. И не дай бог вам наступить на ветку!

Да… попробуй не скрипеть, если настом прихватило всю бесконечную снежную целину! Веток же точно лучше не тревожить – сухой треск разнесётся окрест не хуже выстрела. Или не сильно хуже.

Зашагали, разом оставив отряд в лесном тылу, если можно так выразиться. Обогнали, словом, метров на пятьсот, далеко за пределы прямой видимости.

Я мог собой гордиться или около того.

Маршировал ваш юный друг куда тише товарищей по опасному предприятию. Даже многоопытного рецидивиста и, по совмещению профессий, охотника – Резаного. Не заржавели ещё лесные навыки!

Гордился я своей лёгкой и бесшумной походкой около часа. После стало не до того.

Наш следопыт опять воздел длань, тормозя отряд, похудевший до трёх человек.

Фельдшер немедленно заворочал на стороны карабином, перехватил трёхлинейку и я.

– Следа нет! – хриплый шёпот Резаного, хриплое дыхание Фельдшера и моё, тоже, наверное, хриплое, стало ему ответом. – Пропал след! Вообще!

– Ку-куда п-пропал? – Фельдшер заикался.

– Может, мы того, проскочили? – предположил я. – Знаешь, есть такой приёмчик у охотников? Возвращаешься по своим следам спиной вперёд и уходишь в сторону.

– Ага, спиной вперёд… И веник перед собой толкал? Глянь, как снег заметён. Как обычно. Лапник волокли за собой, да и не мог я продуплить развилку. Улетел он, что ли?

– Что будем делать? – спросил Фельдшер.

– Идём вперёд, смотрим в оба. Всем расчехлить стволы.

Последнее, если кого и касалось, так самого Резаного. Мы и так напряглись не хуже электричества. Теперь напрягся и следопыт.

Пошли аккуратно, с оружием наготове. Резаный глядел вперёд, я вправо и назад, Фельдшер – назад и влево.

Пошли, однако, зря. След не появился. Пришлось закладывать крюка и возвращаться. Встали на спираль, силясь ухватить в сети поиска ещё большую площадь. Всё бы хорошо, ведь Дед не птица, следы, то есть, оставляет в любом случае. Значит, их можно отыскать, а Резаный точно отыщет. Вот только время.

Время клонилось к вечеру, тени делались длиннее, сумерки готовы были напрыгнуть на местность и на нас грешных.

– Часа полтора света, – сказал Резаный, остановившись.

Автомат он зажал прикладом под мышкой и теперь вглядывался в наручные часы.

Ответ пришёл неожиданно. Тихий, но отчётливый. Откуда-то из анонимной лесной глуши.

– Оружие на снег.

Я аж подпрыгнул, Фельдшер дёрнул было ствол, только следопыт замер истинным снеговиком.

Лязгнул затвор. Хлопнуло, будто бумажным пакетом о ладонь. Дерево у головы Фельдшера брызнуло корой с сочным таким одинарным «чвак».

– Оружие на снег, придурки. Последнее предупреждение.

– Спокойно, братан, – Резанный поднял свободную от автомата руку. – Ты, по ходу, неверно понял…

– У вас мало времени. Стволы на землю и валите к своим. Бегом. Сейчас.

Дальше произошло сразу много событий.

Я аккуратно присел и положил мосина под берёзу. Сделал, так сказать, из карабина подберёзовик. Пока тело само собой совершало несложное движение вниз-вверх, голова думала насчёт «мало времени»: что бы это могло значить?

Резаный поднял другую руку с автоматом, но избавляться от него не спешил.

Фельдшер оскалил зубы, мне это было хорошо видно, так он отчаянно заворочал башкой. А потом он резко присел, разворачиваясь и наставляя карабин. Целился он туда, откуда прилетела первая пуля.

Первая, потому как была и вторая.

Вдругоряд лязгнуло сталью, и разнёсся хлопок. Вторая пуля нашла грудь делового, испортив маскхалат горелым пятном, а снег сзади – красной кисеёй.

Выстрелить в ответ бандит не поспел. Как-то нелепо застонав или заскрипев горлом, тело завалилось на спину.

– Бегите, дурачьё! – принеслось вослед пуле. – Если хотите жить, бегом!

– Тихо, тихо! – ответствовал Резаный. – Я не понял, бежать или оружие на снег, а потом бежать?

Пара секунд тишины.

– Теперь всё равно.

Хитрое лесное эхо, а может, не эхо, может, как говорят умные люди, акустика, искажали звуки так, что точное место, откуда шёл голос, было не угадать. Странный разговор, будто деревья ожили и принялись общаться с нами, двуногими.

Вот только деревья не стреляют.

Я подумал: а не собирается ли Резаный выкинуть что-нибудь неумное? Уж больно активно он высматривал Деда меж стволов, кустов и снега. Уж очень явно куражился, рассчитывая потянуть время.

Не за беглого зэка я тревожился – за себя. Если станет жарко, старик или Резаный запросто смогут нашпиговать меня свинцом. Не со зла – случайно, что, согласимся, слабое утешение.

Ещё я подумал, что наш следопыт зря пялится. Выстрелив раз, Дед наверняка сменил позицию. Я бы удивился, окажись это не так. И я бы удивился, останься он в зоне прямого выстрела. Все-таки Старый был дома, где каждая тропинка знакома, мы – нет. Понятно, что Резаный надеялся на наших – они не могли не услышать выстрелов. Дед пользовался отменным глушителем, настолько тихой была пальба, но вовсе не бесшумной. Сейчас отряд со всех ног должен был поспешать на звуки и вот-вот явиться на выручку.

– Так как, друг, поговорим? – спросил бандит у пустоты.

– Прощай, – ответила пустота.

Что-то переменилось в окружающем мире. Что-то сдвинулось. А в нос до одури шибануло грозовой свежестью.

Резаный продолжал балагурить, разводя Старого на блатной базар, поэтому ничего не заметил или заметил, да не придал значения. Слишком был занят главной угрозой.

Зря.

Еле слышно загудело, послышался треск, как от электрической искры. Между недалёкими соснами проскочила голубая молния, а потом ещё одна и ещё. И они приближались.

Я ощутил, как волосы на теле встали дыбом, а потому замер, пытаясь сообразить границу, за которой не было синих огней.

В мгновенной вспышке озарения до меня дошло, что это. Мы угодили в аномалию «вертушка», или, в названиях спецразведчиков из Победограда, «планетариум». Маленькие молнии – статическое электричество, которое оконтуривало фокус накопившегося напряжения. Этот фокус вращался вокруг невидимого центра, он был не один, и он был готов разрядиться в первое, что встанет на его пути.

Я побежал.

Сразу, с места, не разбирая дороги. Пучок молний шёл прямо на нас.

Краем глаза увидел, как Резаный обернулся навстречу ослепительной дуге, ударившей его в голову.

Громыхнуло.

А потом я ощутил чудовищную боль в ноге, которая мгновенно разлилась по всему телу. Я силился бежать, но ноги не слушались. В лицо мне ринулась белая земля. Последнее, что помню, что-то вроде клещей, а может, и железных пальцев на вороте, которые тащили меня прочь.

Потом была темнота.

Варя

Варя Ильичёва была головной болью для многих.

Незнакомые друг с другом преподаватели звали её «занозой».

Удивительное единодушие в определении характера имело под собой железный фундамент. Варя была именно ею – занозой. Даже внешне она напоминала этот досадный предмет.

Невысокая, скорее худая, чем стройная, с острыми чертами лица и такими же острыми глазами. По каждому поводу имела своё мнение. И если спина её обладала профессиональной балетной гибкостью, то склад характера отличался свойствами бетонного надолба – если уж встал, то танком не своротишь. Пикантности добавляла склонность надолба превращаться в артиллерийский снаряд, причём в самый неожиданный момент.

В достижении целей Варя была такой же прямолинейной и настойчивой. Долетев, домчавшись до места назначения, она имела обыкновение взрываться фейерверком деятельности, эмоций, слов, планов, мнений. То лишних, то случайных, а то и разрушительных.

Но всё ей сходило с рук.

Во-первых, подлинный талант.

В четыре года её почти насильственно мобилизовали в балетную студию имени Улановой при Советской государственной академии хореографии. Прямо с детсадовкого утренника, куда случайно забрёл замдиректора того почтенного заведения. Варя танцевать умела, но не желала. Мама её отнеслась к идее с откровенной враждебностью: в самом деле, что это за профессия – балерина???

Но почтеннейший балетмейстер Андрес Брют сумел переупрямить обеих: и маму, и дочь. Дочь, кажется, первый и последний раз в её жизни.

Как говаривал товарищ Брют, «танцы нашего подземелья» (разумея подземную столицу – Победоград) давались Варе с лёгкостью и блеском. В шестнадцать она уже сверкала вполне огранённым бриллиантом, покоряя сцены. Путь её, прямой и стремительный, как прыжок жётэ, лежал прямиком в солистки Большого театра.

«Баядерка», «Царевна лебедь», «Жизель», «Сильфида» – все эти искрящиеся названия вот-вот должны были вплестись в ожерелье на челе Новой Великой Балерины. Рядом с громовыми «Зарёй над Мадридом», «Бомбардировщиками» и, конечно, «Девушкой в химзащите». А также социально значимыми: «Маратом», «Юностью Хрущёва» и, конечно, «Ударницей цеха очистки».

Итак, Академия хореографии, труппа Большого, и это в шестнадцать лет!

Несмотря на сопливый возраст, как бы это сказать… Варя обладала на редкость сложившейся фигурой, без следа подростковой угловатости. Яркое лицо, которое выражало любую эмоцию без полутонов, и огромные глаза благородной тёмной лазури. Если вспомнить её выдающуюся русую косу в руку толщиной, нет ничего удивительного в том, что Варвару Ильичёву заметили в кино.

Кажется, в четырнадцать она снялась в малозначительном эпизоде киносаги «Испанское солнце». Десять секунд в роли цыганки, которую наши мотострелки выводят из очага поражения.

В шестнадцать её пригласил на проект перспективный режиссёр Дмитрий Никитин. Сообщество профессионалов дружно крутило пальцем у виска и удивлялось никитинской безответственности.

– Эта ваша… танцовщица, конечно, хорошенькая. Но главная роль в полном метре… преждевременно. Загубит, да-с! – говорил, попыхивая трубкой, исполин киноискусства Кесарьян-Алексинский.

В самом деле, балет – не профильная подготовка для драматической роли в кино. Сценическая речь, работа на камеру – этому надо учиться. Да и опыта неплохо бы подкопить, за каковой эпизод третьего плана не считается.

Лента «Роман в лёгком стиле» была встречена публикой и критиками прохладно. Зато об Ильичёвой заговорили как о единственной играющей актрисе в том фильме. И вообще заговорили. Кое-кто видел в ней новую Любовь Белову, не меньше.

Быть может, даже опытные знатоки купились на её сияющую красоту и юность?

Приглашения посыпались со всех сторон. Три сериала и ещё один полнометражный фильм за два года. Ведущие мастера ВГИКА ждали Ильичёву у себя для получения второго высшего образования. Без всяких сомнений ждали. Ведь Варя была не только Новой Великой Балериной, но и Будущей Великой Актрисой кино.

И что же Новая Великая?

В восемнадцать она поступила на… историко-филологический факультет университета. С гордо поднятой головой и неприступным видом.

– Буду учить детей! Балет ваш – дрыгоножество. А в кино сплошные пошляки. Отвяжитесь, не желаю, – таким было резюме на тему, а заодно и окончательная черта.

– Вот это поворот карьеры! – сказал тогда товарищ Брют.

Наверное, Варя просто устала. Такой накал чужого внимания выдержит не каждый. И не каждая девушка согласится жить среди шквала предложений руки и сердца, а заодно и вовсе похабных предложений, на которые оказались щедры её кинематографические коллеги.

Началась пыльная страда среди учебников, методичек и библиотек. На меньшее чем Великий Историк Варвара была не согласна. Природная гордость не подписала бы.

От балета остались лишь танцы в факультетской самодеятельности, где бывшая Великая выглядела стокаратным изумрудом в дубовой оправе. А ещё Варя добилась (кто бы сомневался) досрочного её зачисления на бронекопытную военную кафедру, которая готовила историков в мотострелки.

– Мотострелок Ильичёва… – молвил куратор курса майор Кравцов и только вздохнул, обозрев хрупкость будущего младшего лейтенанта Вари.

Во-вторых, зелёная карта.

В личной медкнижке Вари напротив линии генного набора стояли сплошные зелёные квадратики. Она была абсолютно здорова и обладала абсолютно нормальной линейкой генов. Что, согласимся, в мире после ядерной катастрофы тянет если не на бриллиант, то уж точно на золотой слиток в полный вес её невеликих пятидесяти трёх килограммов.

Товарищ Ильичёва была, и это самое главное, перспективной идеальной матерью. Уж который год мурыжили от ЦК к Минздраву и обратно закон «О евгеническом отборе», где подобные Варваре числились в списке первостепенной важности.

Короче говоря, судьба оделила её полной горстью. Разве что на рост поскупилась. Сама она определяла его как «вполне средний». До честного «вполне» не доставало, наверное, сантиметра три, а то и все пять. Ноги зато были на зависть. Прямо-таки невероятной длины, если смотреть в пропорциях.

В биографии всего одна чёрная полоса (зато самого мрачного оттенка). Мама пропала без вести, когда Вареньке было десять лет. Отца она не знала, так что мама была всем, и это всё исчезло в одночасье. Кто другой мог заработать травму на всю жизнь, сломаться. Но только не гражданка Ильичёва.

Не из того материала её замесили и выковали. На её душу из горних сфер поступил булат высшей пробы, легендарный хорасан, который не сломаешь, сколько ни гни, и не затупишь даже ударами о наковальню.

Например, мама сгинула, навещая своего отца в Пустоши. Первый раз собралась к родителю. Первый раз оказался последним.

Надо ли говорить, что в Пустошь одинокая женщина могла попасть лишь с оказией? Но оказия не помогла. Целый караван канул без следов. Такое бывает в диких местах, где разместился на жительство старый упрямый пень, хоть и нечасто.

Так вот, Варенька постановила посещать единственного родного человека минимум раз в год, чего бы это ни стоило. Собственный план она претворяла в жизнь с завидным упорством, доводя до истерики военных и спецразведчиков, когда прибивалась к конвоям или даже рейдовым отрядам.

Она сделалась своего рода знаменитостью. С отрицательной, разумеется, нагрузкой. Лично полковник Дворкович, заместитель всесильного шефа спецразведки генерала Кречета, не раз карал подчинённых за слабохарактерность и строго велел: «Слать балерину на х..!»

Подчинённые слали.

Не помогало.

Варю в дверь, она – в окно.

Таким манером девушка заслужила немалый авторитет среди личного состава – от офицерства до рядовых. Её стали почитать за талисман (или что-то в этом роде), да и приятно было солдатам водить в поле не просто так, а красавицу.

Ведь любая мужская компания, с какой стороны ты её ни разверни, если без женщин, получается как полк без знамени. Вроде всё то же самое, а гордости нет.

Вот ради гордости Варю с собой и брали.

И перед начальством покрывали, невзирая на регулярно обновляемые следы командирского пенделя в задней полусфере.

Перед Новым годом должен был состояться традиционный заезд к дедушке. Зимняя сессия отгремела, начинались каникулы, да и не девочка уже – третий курс, взрослый, считай, человек! Самостоятельный. Кто такую остановит?

Кстати, истерикой на «занозу» реагировали не только военные. Дед тоже. Будь его воля, законопатили бы Вареньку в Победограде.

* * *

– Приехала, – сказал Дед, обреченно уронив руки.

– Приехала, – ответила Варя и бросилась ему на шею, расцеловала в морщинистые щеки. – И гостинцев привезла! Вот!

Она споро сняла рюкзак и собралась его расстегивать.

– Отставить! – Дед не кричал, не рявкал, но стальные нотки в голосе проступили столь ощутимо, что Варя сразу же свою идею оставила и даже вернула рюкзак на законное место за спину.

Стояли оба под соснами на обочине дороги, проложенной для конвоев из Победограда. Дорога называлась гордо: Калужская трасса. Только никакая то была не трасса, а обычный просёлок с грунтовым покрытием, которое по весне приходилось ровнять инженерной машиной. В народе её именовали запросто: Калужанкой, что куда крепче сцеплялось с реальностью, нежели ответственное звание «трассы».

Дедово «отставить» насчёт распаковки рюкзака и немедленных гостинцев, таким образом, следует признать более чем разумной командой. Не лучшее это место – вечерняя Калужанка. Не стоит вот так без оглядки рассупониваться.

Но поймите и Варвару.

Деда она любила и нешуточно скучала, высчитывая дни до очередного свидания. Девичьи эмоции далеки от соображений логики. Хотя не вполне.

Стояли оба не одни, а в представительной компании.

На дороге рокотал холостыми оборотами военный конвой. Десятка два грузовиков, из-под каждого тента виднеются стволы охранения. Спереди и сзади – пара БТР, в центре – колонны командно-штабная машина, развесившая солидный набор антенн, от которых, впрочем, мало проку в аномальных районах. В авангарде слышался говор могучего сердца танка. Новейший Т-80-С только что проехал во главе конвоя.

Видать, важный груз везли армейские, если начальство расщедрилось на прожорливое бронированное чудовище!

Так что определённые основания для беспечности у Варвары имелись.

Деду, однако, нарушение дисциплины не понравилось, да и вообще – всё не понравилось. Он неуклюже отстранил от себя внучку и повернул в сторону КШМ. Пытался не показаться грубым, но именно грубым он и показался. Всякие нежности были ему в диковину. Отвык в лесу.

Возле машины его встречал офицер в полевом снаряжении, первым протянувший руку старому человеку. Тот её пожал с явной неохотой.

– На черта, капитан, вы приволокли пигалицу? – начал он без приветствия. – Я ж и вас просил, и начальство ваше – не надо. Ведь Пустошь, мне здесь и без неё… г-хм…

Капитан пожал плечами.

– Вразумите родственницу, Пал Борисыч. Если не вы, тогда уж точно не мы. Помните, как она в восьмом году зайцем пробралась?

Дед кашлянул в рукавицу. Судя по всему, этот подвиг внучки запомнился.

– Всё же, капитан, это недопустимо. Вы нарушаете все инструкции. Но это ваше дело. Но вы здорово осложняете мне жизнь. И это уже моё дело. Вы рискуете её жизнью. Если бы я не вышел вас встречать, она полезла бы через лес одна. В Пустоши, зимой, ночью. Вы это отчётливо понимаете?

– Деда! Брось мытарить Семёна! Ну правда! Ты же вышел! Ты всегда выходишь! – это Варя, подобравшаяся к мужчинам, вклинилась в разговор с целью выгородить капитана за его неуставную услугу.

– Не Семён, а товарищ капитан! – отрезал Дед. – В крайнем случае, Семён Анатольевич. Что за панибратство? И вы тоже хороши! Почему терпите?

– Пал Борисыч! Я-то что могу сделать? Даже в угол поставить не могу, да и поздно. И вообще… – капитан почесал подбородок, словно раздумывая, стоит ли говорить то, что собирался, – грех вам, Пал Борисыч! Живёте здесь бобылём! Мало того что рискуете, так ещё и девочка растёт без присмотра. Вы – единственный родственник! Так переехали бы в Победоград, занялись воспитанием! Она же никого, кроме вас, не слушает!

Дед, которого, оказывается, звали вполне по-человечески Павлом Борисовичем, помрачнел и сказал: «Да уж, слушает!» Варвара звучно фыркнула на «девочку». Какая, мол, я вам девочка! Третий курс вуза, между прочим!

– Я подумаю, – сказал наконец Дед, и не вполне понятно было, по какому поводу он обещал напрячь мыслительный аппарат.

Впрочем, капитан и не рассчитывал, хоть и очень надеялся, что старый человек переселится в столицу, а у него исчезнет лишняя головная боль в виде настырной «занозы». Ведь начальство за такие фокусы, как гражданское лицо в составе конвоя, да без допуска, по голове не погладит (и не гладит).

Гражданское лицо, невзирая на излишнюю стройность, – девушка. А его бойцы, как на подбор, молодые и здоровые мужчины с нормальными мужскими потребностями и реакциями. И так уже половина личного состава успела предложить руку и сердце, а вторая – менее порядочные, но не менее интимные инициативы.

Оно надо?

Ответственность и в походе здорово отвлекает от бдительного несения службы.

И никуда не деться, ибо пока заслуженный старик проживает в Пустоши, Варвара будет мотаться к нему и мотать нервы честному офицеру. Это будьте благонадёжны – девушку он изучил. По крайней мере, в аспекте упрямства.

Капитан сказал, что время и в самом деле поджимает, что у него график, после чего упруго скакнул в нутро КШМ. Напоследок показалась его ладная фигура с красным флажком в руке, которым от отмахнул трижды, каковой сигнал повторили в грузовиках и на броне.

Колонна зарычала, десятки моторов проснулись от холостого сна, из-под колёс и гусениц полетел снег. Скоро дед и внучка остались одни на дороге под сенью выбеленных зимних сосен.

В глубине леса раздалось уханье филина, который благородно сообщал, что проснулся и вылетает на охоту. Из кустов сорвалась бестолковая пичуга и порскнула на другую сторону Калужанки. Видимо, не хотела пересечения жизненных путей с грозным ночным охотником.

Чего-то такого опасался и Дед. Точно не филина, ну да Пустошь богата грозными ночными хищниками. Поэтому он молча показал Варваре на снегоступы, которые она немедля надела. Сам половчее пристроил автомат, и пара растворилась в темнеющем лесу.

* * *

Варя с удовольствием устроилась у печки.

Печка исправно грела, но без гудения, положенного старинному русскому прибору, не дымила и не пахла упоительным жаром сухих дров. В печке без устали трудился аноген «теплушка», более известный всем, кто читал Справочник аногенов Фасмера, как АКГТ-3 (аномальный кристаллический генератор тепла третьего класса).

Жечь дрова в печке – это приятно.

Но неумно, если живешь один посреди Пустоши, а на дворе зима.

Того и гляди унюхает мутант или того хуже – стая. А от стаи попробуй отбиться. Например, отобьешься, что вовсе не факт. Спалишь кучу патрона. Нашумишь. И придёт новая стая, привлечённая звуками боя и вонью пороха. За годы сосуществования с людьми мутанты усвоили каким-то своим скрытым умом, или что у них там в головах: порох и грохот выстрелов – это добыча.

Словом, «теплушка» помогала.

Дед вообще устроился толково и со всеми удобствами.

Поблизости разваливался и никак не мог окончательно развалиться заброшенный городок. Или, скорее, поселок городского типа. До него рукой подать – видно из окошка, как растительность и время добивают плоды людского труда полувековой давности.

Полуобваленные стены, провалившиеся крыши, мёртвые глазницы окон. Остовы машин, проржавевшие, обросшие кустарником. Город был давно и основательно убит и теперь представлял из себя несвежий труп человеческого поселения. Заброшенный. Забытый.

И, что очень важно, пугающий.

Пугал он лишних людей, которые разумно не совались к издохшему поселку, ведь он обещал больше проблем, чем добычи. В самом деле, что можно найти в столь непредставительном пункте географии? Только неприятности.

В прямой видимости от городка (того, что от него ещё осталось) стояла Дедова делянка. Точнее, не стояла. Таилась.

Раньше это было бомбоубежище для нужд гражданской самообороны. Неожиданно капитальное для сельской местности, да и располагалось оно необычно – слишком уж на отшибе.

Снаружи оно выглядело как тысячи подобных сооружений по всей стране – геометрически правильная гора метров шести в высоту. Подобные горки в более счастливые зимы заливали водой на радость детворе, охочей до саночно-коньковых забав.

Но санки с коньками давно забыты.

Теперь здесь жил единственный свидетель ушедшей поры – Дед. Старый, но всё ещё крепкий, как те дубы, что стерегли соседние холмы.

Внутри было уютно. Ну… вроде того.

Впрочем, Варе доставало и того холостятского уюта с явным военизированным уклоном, который сумел организовать для себя дед Паша. Бывшая балерина, как положено любой нормальной девушке, любила бывать в «квартирке», как называл её владелец.

Зала на нижнем уровне была разгорожена деревянными перегородками на клети. В одной – «кабинет», он же дедушкина спальня. В другой – кухонька с кирпичной печкой, которая задником выходила в спальню. Через коридор – кладовая со всяким полезным скарбом. Рядом – ещё одна комната «на всякий случай».

Кто-то скажет, что жизнь в бетонном погребе, каковым по сути являлось бомбоубежище, очень вредна для здоровья, и будет прав. Но только не в Пустоши. Капитальные стены и бронированные двери куда важнее комфорта, особенно если живёшь один.

Кроме того, там был ледник, где хранилось мороженое мясо – плоды охотничьих и меновых усилий Деда. Тепловоды от печи он развёл по всему убежищу, замотав многослойно в асбест и фольгу. Удобное и продуманное со всех сторон жилище.

Повезло Деду в годы катастрофы.

Впрочем, «повезло» не совсем точное определение. Но об этом в своё время.

Пока же Варя, как и было сказано, грелась у печи. Сидела в неге за столом, вытянув стройные сильные ноги, впитывала тепло и густой липовый дух, что поднимался над кружкой чая. На столе были разложены столичные гостинцы и немудрящая Дедова стряпня, которой на ближайшие дни суждено было смениться стряпнёй мудрящей. Варя, даром что по балетной своей привычке была записной малоежкой, готовить умела и любила.

Под потолком светилась лампа в обрешеченном стеклянном колпаке, вокруг наматывала круги растерянная зимняя муха.

Напротив сидел Дед, сверкая лысиной.

– Варя, Варя… – вздохнул он. – И что прикажешь с тобой делать?

– Ничего не надо со мной делать, ты же знаешь, это бесполезно, – ответила она и повела носом.

Что-то в привычной атмосфере было не так, и чуткий её нюх об этом не раз уже и не два доложил.

– Во-первых, – продолжила «заноза», – Семён прав от и до. Пора тебе, деда, перебираться в город. Во-вторых…

– Во-первых, достаточно, – ответил Дед, огладив лысину. – Во-вторых, вот сейчас, конкретно сейчас, ты очень не вовремя. Максимально. Чрезвычайно. Понимаешь?

С одной стороны, Варя понимала. Если дедушка говорил «очень, максимально, чрезвычайно» подряд, в одной фразе – это именно то и значило. Не тот человек дед Паша, чтобы бросаться такими словами.

С другой стороны, раз у него неприятности, так, может, удастся уломать на эвакуацию в Победоград?

Что-то такое Варвара и изложила.

Впрочем, это было обязательным пунктом программы посещения. Скорее всего, безуспешным, но девушка не имела привычки останавливаться на полпути.

– Упрямая, – констатировал Дед и вздохнул с отменной грустью и усталостью.

– Знаете, Павел Борисович! – воскликнула в ответ Варя. – Чья бы коровушка мычала! Если я упрямая, так есть в кого, вот! Кроме того, я с умом упрямая, а ты? Вот чего ты здесь сидишь? Это же ужас что такое!

И она обвела рукой непритязательный интерьер. Её худенькое личико выражало негодование, обличительный пафос с оттенком благородства. Дед проследил за её рукой и хмыкнул, давая понять, что ему как раз всё нравится, да и Варвара раньше не жаловалась.

– Доложи следующее, – попросил он, вдоволь наглядевшись, – первое: товарищ Брют тебя уговорил вернуться в балет? Второе: ты надолго?

– Что значит «надолго»? Я уже надоела? Останусь, пока не решу, что достаточно! – постановила Варвара. – Ты тут без меня совсем зарос. Нечисто, неубрано, да и откромить бы тебя, а то совсем похудел. Новый год опять же. А у тебя даже ёлки нет. Ты же не думаешь, что я оставлю тебя на праздник одного?

– Зубы не заговаривай. Говори толком: когда домой? Что с товарищем Брютом?

– Деда, ну что вы все прицепились с Брютом вашим противным! То есть Андреас Львович человек хороший и педагог от бога… но он же мне просто прохода не даёт! А я не желаю опять отплясывать в пачке! Не желаю! Это глупо и бессмысленно. Кроме того, это же какая-то аморальная гадость – получать паёк и зарплату за какие-то танцы в такое время!

– Ты хоть подумай. У тебя же призвание.

– Уже подумала, я взрослая. Но, если тебе полегчает, подумаю ещё.

– Второе.

– Что «второе»? – показательно не поняла Варя, хотя всё она прекрасно понимала, но не оставляла попыток заговорить зубы.

– Ещё раз: когда домой?

– Я у тебя до конца каникул, что бы ты мне ни говорил! – отрезала Варвара.

– Не получится. – Дед расщедрился на скупой жест, будто отрезал ладонью кусок воздуха над столом.

– Это как так?

– Просто. Сегодня переночуешь. Завтра в районе трёх из-под Обнинска возвращается отряд спецразведки. Выведу тебя на дорогу, езжай в Победоград.

– Да в чём дело?! – вскинулась Варя. – Что вообще происходит?! А ну выкладывай!

Она снова повела носом.

– И чем здесь так пахнет… да практически воняет!

Дед устало склонил голову. Ещё раз вздохнул. Который раз за вечер. Окончательно утвердив тем Варю в намерении докопаться до истоков. Пал Борисыч, конечно, известный мизантроп и молчун… но сегодня он был уж вовсе немногословен, рубя фразы, как топором. И эти вздохи, и желание поскорее сплавить внучку…

– Ну? – поторопила его Варя, подобравшись.

– Это связано. Запах и то, что тебе надо уехать. Быстро.

– Ты заболел, дед? – удивилась Варвара такому неожиданному повороту разговора.

– Не я, – он покачал головой и, словно для понимания, повторил: – Не я.

– Да говори толком!

Дед медленно поднялся из-за стола, где погибал холодной смертью нетронутый чай, и кивнул, приглашая Варю за собой. Подошёл к двери. Снова кивнул, увидев, что внучка не торопится.

* * *

– Это кто?! Нет, даже не так: это, блин, кто?!!

– Не выражайся. Это… бандит, малолетка. Я вытащил его из «планетариума», чтобы не поджарило, как остальных.

В той самой комнате «на всякий случай», где обыкновенно селилась Варя, на топчане, укрытый одеялами, лежал паренёк. Пах именно он. Именно его унюхала чуткая, как гончая, Варя, едва переступив порог Дедова жилища.

Насчёт малолетки Дед явно перегнул – лет ему было не меньше чем Варе. Зато она выглядела по сравнению с ним обложкой журнала «Здоровье». Паренёк был без сознания, смертельно бледный, в поту.

– Ударило током в область голени. Ударило сильно, как выжил, не знаю. Сердце молодое. Да ведь не поможет. Кончается парень. Я ему оказал первую помощь, да только всё равно не жилец.

– Деда… как же это… если он умирает, так его надо в больницу! – Варя осеклась на полуслове.

Её женское сразу задумалось о заботе-лечении-спасении. Так сильно и сразу, что разум не сразу услышал ту Варвару, которая училась на военной кафедре и недавно бросила балет. Но услышал.

– Так, стоп! Стоп! – она подняла руку. – Каких таких «остальных»? И почему ты говоришь «бандит»?

– Потому что такой и есть. Я возвращался со Складов, ты знаешь. Есть такая ватага неподалёку. Этот – новенький. Работал подавальщиком в трактире. Он и бригада каких-то залётных шли за мной от самого Склада. Выслеживали. Этот был у них кем-то вроде проводника. Довели меня почти до места. Выслали разведку. Два бойца и этот парень. Я запутал следы и вывел прямиком в аномалию. Одного застрелил, второй убит молнией, третий… вот он. Пожалел, – коротко и ёмко ответил Дед под конец рубленой своей речи, показав ладонью на умирающего.

– Остальные отстали. Было ещё шесть человек. Но… в общем… видишь: сейчас не до каникул. Надо ехать домой, – закончил он.

Варвара прищурилась, уперла руки в бока и покачалась с носка на пятку.

– Сейчас! С разбегу! – сказала она, словно приняв некое окончательное решение.

Впрочем, почему «словно»?

Вполне буквально: окончательное.

Варвара Ильичёва, только что бывшая «надолбом», перешла в режим «летящего снаряда».

Следующие дни были наполнены самой бурной деятельностью.

Варя готовила, убирала, стирала и вилась вокруг больного. Ставила компрессы на лоб, хотя много ли от них было проку? Вполне квалифицированно поставила капельницу с физиораствором. Смачивала губы водой. Сидела возле топчана, слушала дыхание, готовая начать реанимацию.

И помогло!

Энергия ли её передалась умирающему или умирающий был не вполне умирающий и справился сам? Трудно сказать. Но факт остаётся фактом.

Паренёк перестал размышлять в неведомых далях, стоит ли ему пожить ещё или хватит. Он сделал однозначный выбор в пользу жизни и незамедлительно обгадил всю кровать.

А потом пришёл в себя. Не сразу, а через время, но вернулся из тех мест, откуда дано вернуться не всем.

– Таня? – спросил он у Варвары, едва открыл глаза. – А где Таня?

– Ой! – Варя подпрыгнула от неожиданности.

– Ты не Таня? Не Таня. Где я?

– Деда! Деда! Он очнулся!!!

Короткий и нескладный диалог пришёл к завершению, не успев толком начаться.

Варя, как раз убиравшая выстиранную простыню в короб, что стоял в углу комнаты, прижала руки к груди, а потом выскочила пробкой в дверь.

Вернулась с Дедом.

– Выжил, – сказал тот и опять вздохнул, который десяток раз за эти суматошные дни.

Дед привык быть единовластным хозяином в своих владениях. Изредка, два-три раза в год их расцвечивало искристое присутствие внучки. Он немо любил эти визиты, хоть никогда не признавался в этом, даже в часы внутреннего диалога, которые составляли большую часть его жизни. Одинокой, встроенной в природу, но не в мир людей.

Людей он не шибко жаловал.

Шумные, суетливые, бестолковые. С ними надо было говорить и ладить. А также притворяться, сменяя маски: менялы, охотника, гостя, хозяина и так далее. Не было в том реестре только одного лица: его подлинного. Положение утомительное. И, в общем, исключительно вынужденное, когда привык обходиться единственным собеседником, товарищем и компаньоном – самим собой.

Дед без проблем находил общий язык с соседями, хотя… какие это соседи, когда до ближайшего поселения сутки опасного пути?

Но ему это не нравилось.

Ему хватало редких посиделок с Фрунзиком Карапетяном или иными, подобными ему. Гражданин Карапетян, например, отличался той благостной особенностью, что с ним не надо было говорить – он сам говорил, непрерывно и много. Это экономило слова и полностью удовлетворяло естественную потребность в обществе на добрый месяц.

Кроме того, пару раз в год Дед нахаживал в Победоград. Там он встречался с Варей на нейтральной территории и вообще – попадал в цивилизацию, которая тоже не радовала. Слишком этой людный контекст!

Ему нравилось быть одному.

Он вполне сросся с окружением.

Привык к тишине.

Привык стеречься мутантов. Даже хищники привыкли к нему, воспринимая, наверное, за часть природы. Такую же опасную тварь, как они сами. Которая, однако, живёт и даёт жить другим, если не нарываться.

И вот налаженному бытию пришёл конец.

Конец назывался Толей Пороховщиковым, он же Малой, он же Вакса.

Куда его девать, Дед представлял с трудом. Не выгонять же зимой за дверь? Только не после того, как сам своими руками спас ему жизнь. Хотел бы убить, стоило лишний раз потянуть за спуск божественного коробова. Или просто развернуться и уйти, оставив его на съедение падальщикам.

«Планетариум» крепко приложил мальца. Он с гарантией дошёл бы на холоде в течение нескольких часов, а то и быстрее. Но не дошёл благодаря Дедовой внезапной мягкости.

Теперь приходилось познавать на практике рыцарственную максиму Антуана де Сент-Экзюпери. Ту самую, насчёт тех, кого мы приручили.

Дед обдумал положение и в сотый раз испустил долгий протяжный вздох. Выходило, что одиночеству кранты. Внучка – куда ни шло. Родная кровь опять-таки. Но первый раз за годы и годы в обиталище Деда появился некто третий, о котором надо было заботиться и что-то по его поводу решать.

* * *

С Толей Варя намучилась.

Сперва из-за медицинских потуг, увенчавшихся, к счастью, полным успехом.

После из-за самого Толи.

Порой она думала, что надо было его придушить. Не всерьёз, конечно.

Толя оказался крайне неотёсан, что образованную и утончённую натуру девушки (чего уж там – двенадцать лет в балете!) коробило. Все его бесконечные «вот», «ну это», «чисто», «типа», «навроде» и прочие просторечные слова-паразиты выводили из себя. Если помножить их на откровенную феню и постоянный матерок, которым гость не ругался, а разговаривал, получалось и вовсе нездорово.

Ко всему, паренька было очень много. Просто очень много.

Нет слов, парень был благодарен Деду за его милость, а Варе за заботу.

И он принялся благодарить словом и делом, когда и вскрылись особенности его деятельной и чрезвычайно общительной натуры.

Первым делом Дед учинил Анатолию форменный допрос.

Когда, кто и по какой причине догадался выслеживать его, Деда, в Пустоши.

– Да это, Дед… – отвечал гость и глядел честными голубыми глазами, – нешто не ясно, млин! Ты ж фигура богатая – любой скажет. Ходишь один. Вот и решили тебя того, разъяснить… ну… накрыть твою деляну!

– Какую ещё деляну?

– Да такую. Ты же сидишь в одиночку на целом складе! Вот его и очень было бы соблазнительно прихватить!

– Это кто решил, что я сижу на складе?

– Рыбак! Помнишь того делового в кабаке?

– Так его не Ферзь послал?

– Послал-то он! Только придумка вся от Рыбака – сам слышал. Я ж подавальщиком, меня никто не стесняется, говорят напрямки: так, мол, и так, пора вашего Деда подраздеть! Жирно, мол, сидит по жизни!

– Ты кто в деле?

– А меня взяли за проводника. Я ж здесь неподалёку родился. Места знаю неплохо. Вот и взяли, – при этих словах Толя заметно потупился, а потом мотнул русой головой и рубанул правду-матку: – Да я сам, сам пошёл. Хотелось, понимаешь, приподняться по-лёгкому. Надоело шестерить, решил в козыри выйти! А ты правда склад подмял, а, Дед?

– Кончай мне тыкать! – тихо приказал тот. – Это раз. Два: склад – не твоё дело.

– Ладно, ладно! Рыбак вон на «ты», а мне нельзя? Больно ты… вы сердитый. Нет никакого склада? Хорошо, нешто я не понимаю: меньше знаешь – крепче сон.

– Значит, так: за честность хвалю. Не струсил. Это хорошо. Далее: будешь выражаться по матушке – выдеру. Мне всё равно, а внучку мне не порти. Пока зима, поживёшь у меня. Деваться тебе всё равно некуда. По весне – уходи. Решишь навести складских – милости прошу. Только не рассчитывай, что тебе снова повезёт. Живым не уйдёшь. Если возьмёшься чудить и шпионить в моём доме, прибью сразу, не сходя с места. Повторяю: деваться тебе некуда. То есть до весны тебе выгодно вести себя хорошо и дружить со мной. Понял?

– Да какое там! Шпионить! Я ж покаялся. Со всей душой! Хотите, побожусь? Вот чтоб меня на очке разорвало, вот те крест! Я и к банде прибился, потому как деваться было некуда! Я ж рассказывал! Сирота я!

– Сейчас заплачу, сирота… каз-з-занская… с винтовкой и бригадой бандитов. Ты – совершеннолетний мужик, понимай, что все твои поступки – твоя ответственность. Выбор есть всегда. Твой выбор – вот такой. Отвечать – тебе.

– Да нешто я… эх, да чего там! Виноват, спасибо вам за такое ваше благородство! Честно, спасибо! Готов искупить, типа, делом. Работать могу, охотиться, всё могу. – Тут в голосе Толи послышалась хитринка и любопытство. – Скажите только, как вы нас в лесу определили? Мы ж тихо шли и всё такое!

В комнате скрежетнул смешок Деда.

– В лесу? Не в лесу, а на Складах. Я тебя заметил у аптеки. Ты зачем уши грел? Только не говори, что из чистого любопытства. Да и Рыбак с его подходами мне не показался. Потому и вышел в ночь. Когда убедился, что вы за мной, – вывел к аномалии. Засёк я вас ещё на реке.

– Я ж бригаду за излучиной вёл! Я ж не пионер из Победограда! Понимаю, что и как!

– Вот там и засёк. Я, знаешь ли, тоже не пионер.

И Дед опять засмеялся.

Варя подслушивала весь разговор, прильнув к стене. После показательных раскаяний гостя решила, что доверять ему не стоит. Всё-таки бандит, хоть и не состоявшийся.

Как бы то ни было, Малой прижился. Помогал Варваре на хозяйстве – по его собственному выражению, «шустрил».

Толя в самом деле был шустрым. Дедова квартира буквально преобразилась.

Гость подновил покосившиеся полочки на кухне. Поглядев, как Варвара готовит еду, соорудил новые, расположенные в стратегических местах кухоньки. В том участке входного коридора, что выполнял функцию прихожей, как по мановению волшебной палочки, появились удобные вешалки.

Однажды он проявил инициативу насчёт благоустройства кабинета, но встретил жёсткий отпор с хозяйской стороны.

– В кабинет заходить не смей, – сказал Дед.

– Слушай, Старый, я ж хочу как лучше! – попытался возразить Толя.

– Надо не как лучше, а как положено, – отрезал Дед и добавил: – И обращайся ко мне на «вы», сколько можно повторять. Имей уважение, я тебе в дедушки гожусь.

– Так я со всем уважением! Нешто непонятно? Когда человека уважаешь, надо звать на «ты», как родного!

– Я тебе не родной. Если руки чешутся – пол подмети.

Так закончилась дискуссия по поводу облагораживания кабинета, а спор насчёт «выканий» – нет. Спасённый парень упорно звал хозяина «ты», прибавляя то «Дед», то «Старый».

Полезный, словом, постоялец.

Но как же его было много!!!

Во-первых, он постоянно поглядывал на Варвару. Именно поглядывал, а не пялился или, скажем возвышенно, любовался. Как будто пытался что-то вспомнить. Когда Толя пришёл в себя настолько, чтобы проявлять интерес к окружающему миру, сразу же начались те «поглядки» и типовой диалог, повторявшийся с разными вариациями едва не каждый день.

– Молодаечка, я тебя раньше не встречал? Как будто встречал, а никак не припомню где. Лицо знакомое, страсть!

– Нет, Анатолий, вы меня раньше совершенно определённо не встречали, – Варя отрицательно качала головой, создавая неприступный вид. – А что такое «молодаечка»?

Молодаечкой в Толином лексиконе назывались молодые девушки: молода-я дево-чка.

Во-вторых, по крестьянской манере он просыпался в шесть утра. После чего начинал искать себе занятие. И непрерывно болтать. Когда собеседника не было, он болтал сам с собой или распевал песни.

Парень оказался обладателем неплохого баритона и вполне вменяемого музыкального слуха – в этом Варя разбиралась, всё-таки много лет провела среди музыки и артистов. Зато репертуар оставлял желать лучшего.

Хабар собирали

Я и Рабинович,

Всякий аномальный редкий хлам.

Разных аногенов

Было так богато,

На радость фартовым молодцам!

Складно выводил юноша, ковыряясь с очередной обновкой в интерьере квартиры.

– Что это, господи? – не выдержала Варя, обычно державшая дистанцию и на короткое общение никак не переходившая.

– Ты что, подруга! Это ж «Мурка»! – пояснил Анатолий и продолжил.

От продолжения Варя пришла в ужас, даже не одёрнув простоватого компаньона: не подруга, мол, я тебе. Ужас усугублялся тем, что бывшая балерина невольно отметила удивительную драматургическую завершённость блатной песни. В ней были все обязательные компоненты настоящей истории – от экспозиции до кульминации и эпилога. Отношения с роковой Муркой, рассказчиком и Рабиновичем не уступали в напряжении тайнам мадридского двора. Персонажи обладали рельефными характерами, выписанными крупными, но предельно точными мазками. Да и незатейливая поэтика подкупала.

«Этак недолго увлечься этой… блатотой!» – подумала Варя и вновь ужаснулась.

Впрочем, дальнейшее знакомство с репертуаром, которое происходило постепенно, но неотвратимо, как наступление горной лавины или смена сезонов, оказалось куда хуже. «Мурка» в сравнении с другими ударными пунктами программы казалась арией из «Кармен».

Например:

…И вот пришли в Победоград,

Да только город нам не рад,

На третий день нам голодать

с ним надоело!

У нас по финке в рукаве,

И дует ветер в голове,

И порешали с ним идти на дело.

И вроде было всё пучком,

Залезли мы к барыге в дом,

И уж к двери тащили два мешка

с хабаром.

Но оказалось, нас пасли,

Чекисты мигом замели,

И долго били нас ногами по сусалам.

Но и это были ягодки, невзирая даже на более чем сомнительные рифмы. Одна древняя песенка переплюнула даже «Финку в рукаве».

Я вам сегодня расскажу,

Как я любил мадам Бонжу…

И так далее, до появления катастрофы в лице соперника Луи.

…Она связалась с тем Луём,

Совсем забыла о моём!

Страдаю я,

Страдаю я,

Из-за бонжового Луя!

Услыхав такое и сообразив, что именно скрывается за эвфемизмом «луй», Варвара ойкнула, зажала рот и выбежала из кухни длинными балетными прыжками. Ей вслед нёсся хохот противного Толика, страшно довольного произведённым эффектом.

Дед, кстати, к музыкальным экзерциям гостя относился нейтрально. Да и на матерные его высказывания перестал обращать внимание. Матерок Анатолия был так органично встроен в речь, что не производил впечатления отпетой похабели (каковой являлся по форме).

В результате его смысловая нагрузка выходила столь бытовой, а оттого невинной, что представляла полный эмоциональный ноль. Не станете же вы упрекать профессионального программиста, что он пересыпает речь непонятными терминами?

А перед Новым годом случился казус, едва не ставший ЧП локального масштаба.

Да что там ЧП… недалеко оказалось до катастрофы. Да не песенной, а вполне материальной.

Общество обедало.

На дворе таял снег и день тридцатого декабря (обедал Дед поздно, часам к четырём пополудни). Кухонька полнилась запахом тушёной картошки с луком, генератор на «теплушке» исправно давал ток, лампа исправно горела. Всё шло своим выверенным чередом, когда Варя подняла глаза от миски и сказала:

– Деда, ты как хочешь, а Новый год без ёлки – это не дело.

– Что ты предлагаешь? – спросил он, прожевав.

– Я пойду и принесу ёлку! Я уже всё придумала, вот смотри: ёлку можно срубить небольшую, украшений нарежем из бумаги…

– Ёлка в лесу не устраивает? – уточнил Дед, тщательно собирая подливу на хлеб.

– Ёлка – это праздник! Ёлка должна быть дома! Без ёлки… как без салата «Столичного»! Дед, ты же не станешь праздновать без «Столичного»? Ну вот!

– Ха! Лучше бы не «Столичного», а «Столичной»! – встрял Толя, разумея, естественно, победоградскую казённую водочку.

– Я бы вообще праздновать не стал, если бы не одна настырная заноза, – нахмурился Дед, впрочем, сразу дав задний ход. – Хотя от «Столичного» не откажусь. И от «Столичной» тоже.

После чего глянул на парня, словно прикидывая, сойдёт ли тот за компанию. Варя-то не пила вовсе, так что «сообразить на троих» не выйдет в любом случае. Так, может, хоть на двоих?

– Тогда договорились! Тебе салат и эта ваша горькая гадость, а мне ёлка! Сейчас пойду и срублю, Анатолий мне поможет. – Малого она звала исключительно Анатолием.

– Помнишь, где ходить нельзя?

– Деда, сколько можно! – заканючила Варвара. – С тринадцати лет помню! Как первый раз к тебе приехала! Ты же мне всю голову проклевал!

– Повторенье – мать ученья, – отрезал Дед посредством избитой, но от того не менее уважаемой максимой. – Докладывай.

Варя доложила без запинки, после чего палец Старого уткнулся в область груди гостя.

– Ты. От Варвары не отходить. Возьмёшь карабин. С карабином справишься?

Толя заверил, что справится, и маленькая экспедиция выдвинулась на промысел. Хозяин выделил мосина, того самого, с которым Малой ходил «на дело». И когда только успел прихватить? Ведь успел.

Пока молодые люди одевались в прихожей, из Дедова кабинета послышался металлический лязг. Старый выполнял обязательный ежедневный ритуал. Можно было не сомневаться: сейчас на столе развернут ветошь, на которую ляжет разъятый на составляющие очередной механизм смерти.

– А чего Старый говорил про «там не ходи»? Это он про что, в натуре? – спросил Толя, когда за ними громыхнула броня двери, а в лицо пахнуло мокрым снегом и оттепелью.

– Про полосу безопасности. У него тут кругом мины, капканы и всё такое, – пояснила Варя, зябко ёжась.

С тепла сырой мороз пробирал даже сквозь полушубок.

– Готов? Тогда пошли. Про мины не думай, я точно помню, куда не ходить, а куда можно.

– У него там что, противопехотные? – удивился Анатолий. – Они ж нажимного действия, их же зверьё перетопчет!

– И МОН-50, и ОЗМ-72, и ПМН, и фугасов с дистанционным подрывом понаставил, – сказала Варвара и заскрипела снегом по направлению близкого ельника.

– Ого, а ты ничего, сечёшь! – Толя догнал её и уважительно выставил над кулаком большой палец. – Дед учит?

– Дождёшься от него! Это на военной кафедре. Минно-взрывное дело – любимый предмет!

– Обратно ого! Интересная ты барышня, Варя! И танцевать, и готовить, и в минах того! Прям вообще! Чисто конкретно говорю!

– Кому Варя, а кому и Варвара, – поправила девушка. – И не надо дешёвых комплиментов, я сама знаю, что молодец.

– Не знаю, что такое комплимент, зато знаю: ещё ты красивая и скромная, – Толя улыбнулся, отчего его непримечательное лицо будто заискрилось.

– Прекратите, Анатолий, – строго ответила она. – Я вовсе не красивая, а если и красивая, то не для вас.

– Ну вот, обратно за своё! Опять «вы»! Всё не как у людей, – расстроился Толя. – Красивая барышня, Варя, она для всех красивая. Как солнышко. Оно ж для всех светит. Вот точно как ты.

– Вот ещё, домашний философ выискался! Пф! – фыркнула Варвара. – Какое я вам солнышко!

– Ты не мне, ты всем солнышко, – сказал гость и перестал улыбаться.

Видно было, что говорит серьёзно, и подобная смена поведенческих модусов Варвару Ильичёву вовсе не обрадовала. Обыкновенно от него трёх слов без хохмы не добьёшься, что помогало сохранять дистанцию.

Наверное, девушка думала, как бы половчее отшить многословного Анатолия, а тот собирался выстрелить очередным неотразимым комплиментом, когда ноги и снегоступы донесли молодых людей до пригорка, что порос вожделенными ёлками. Именно здесь Варвара приглядела пушистую красавицу, которой был предназначен топор.

Таким образом, нужда немедленно ответить нечто этакое нахальному гостю отпала сама собой, и девушка прытко кинулась в заросли.

– Вот эта, вот эта! Смотрите, Анатолий! Наверное, подойдёт!

Толя оттянул пальцем ворот полушубка. Авторитетно оглядел деревце.

– То что надо. Как раз встанет в кухне и по высоте и по…

– Ой… – Варя замерла и во все глаза уставилась в собирающиеся вечерние сумерки.

Молодые деревья стояли не очень густо, образуя на пригорке что-то похожее на подкову с опушкой по центру. Подкова спускалась со склона, где её встречал матёрый смешанный лес. Из леса же на опушку размеренной поступью вышел его хозяин – медведь.

Медведь, граждане! Ни медведей, ни волков в области Победограда никто не видел уже лет двадцать!

Но вот: медведь. Что-то разбудило зверя от сезонной спячки. Он был голоден и зол. Он видел двуногих, но пока не решил, что с ними делать.

– Нельзя бежать, догонит! – прошептала Варвара, ухватив Толю за рукав.

– Ну-ка, в сторону! – Парень решительно отстранил спутницу.

С плеча в руки слетел карабин. Ладонь залихватски прогулялась по рычагу затвора. Приклад упёрт в плечо, ствол не дрожит.

– Отойди назад! Назад! – зашипел Толя. – Как только выстрелю – беги!

– Как же ты один… я помогу! Дай топор!

– Сказано: беги!

Пожалуй, это была хорошая мысль. Медведь приближался, уминая когтистыми лапами снег. Нос шумно втягивал воздух, впитывая запах: овчина, кожа, сталь, оружейная смазка и живое вкусное мясо. Сталь и смазка не очень нравились, но и не очень пугали животное – голод был сильнее осторожности. С другой стороны, оружие пока удерживало его от нападения, но вовсе не факт, что надолго. До мишки оставалось не более сорока метров.

Толя пихнул Варю в грудь, сделав страшное лицо. Губы сложили немое слово: уходи! А потом он вновь обернулся к хозяину леса.

Тридцать метров.

Варя колебалась. Ей было до ужаса страшно, но она не могла бросить товарища, отчётливо понимая, что её топорик плохое подспорье в драке с медведем. С медведем! Который выжил среди мутантов, когда эти монстры подъели почти всех нормальных зверей в округе! Значит, это был монстр не хуже любого шипа или матриката.

Двадцать пять метров.

Зверь вдруг ускорил шаг, почти перейдя на рысь.

Палец на спуске дрогнул… но карабин отозвался сухим щелканьем. Толя дёрнул затвор, но патрон, предательски онемевший в самый неподходящий момент, предал ещё раз. Не вылетел наружу. Его перекосило в каморе.

– Клина поймал! – в панике зашептал Толя, не забыв, впрочем, Варвару. – Беги же, дура, беги!!!

Затвор никак не поддавался. Медведь издал протяжное ворчание, пока ещё не рык, но ничего хорошего этот звук не предвещал.

Пятнадцать метров.

Карабин внезапно отмер, победно клацнув, патрон тускло сверкнул латунными боками и потерялся в снегу. Толя вскинул оружие.

Неизвестно, чем бы всё кончилось, но вдруг невесть откуда, совершенно бесшумно появился Старый. В его руках уверенно лежал пулемёт ПКМ. Дед пошёл на медведя.

– Ты чего проснулся, сосед? – произнёс он, остановившись перед животным. – Разбудили? Шёл бы ты лучше снова на боковую.

Случилось странное. Огромный зверь умерил шаг и как-то неуверенно подошёл к Деду. Боднул лохматой башкой в бедро, словно говоря: извиняй, брат, тяжёлый день; развернулся и потрусил в чащу.

– Это Потапыч, – пояснил Дед, закинув оружие на плечо. – Мы вроде как дружим. Последний медведь в округе. Рубите ёлку, а то сейчас ещё кого-нибудь принесёт. И чего Михаила Потаповича подняло под праздники?

Пока Варвара расправлялась с деревцем, Старый облапил Толю за плечо, долго его рассматривал и, наконец, произнёс:

– За оружием надо следить. Вернёмся домой – переберёшь мосина, – и, помолчав: – Спасибо… не струсил. Потапыч, вообще, с людьми смирный. Или он только со мной смирный? Зимой мог бы и порвать. Зверюга серьёзный. Чего ему не спится? Надо бы обойти территорию, что-то я с вами засиделся.

Произнеся такую длинную и, в общем, необязательную фразу, Дед взял паузу едва не в час. Молчал и о чём-то думал, пока Толя разбирался с трёхлинейкой.

Пришло время спать, и Варвара поймала себя на мысли, что глупо улыбается, обняв подушку. Попробовала на вкус слово «солнышко» применительно к себе. По всему выходило, что да – солнышко. Во-первых, красотка (каждый скажет). Во-вторых, солнышко.

«А он, пожалуй, ничего», – вдруг решила она, напугалась столь неожиданного поворота и уснула.

Малой

Ты смотри, у Деда, оказывается, есть имя! Павел Борисович Ильичёв.

Странно, правда?

В смысле, не то странно, что у человека есть имя – оно всем положено, потому как без имени проживать на белом свете! Странно другое. Вот Варвара-краса. Фамилия у неё Ильичёва. Её дед Паша – отец матери нашей ненаглядной балерины. А чего тогда фамилия матери, а не отца? Была бы Петрова или какая-нибудь Филькенштейн (в Победограде такие встречаются – сам слышал!), а то Ильичёва…

– Послушай, Варя, – спросил я, улучив минутку, – как так получается?

Ну и изложил вопрос.

Улучать минутку надо было, чтобы выгадать удачное настроение. Она ж колючая, что твоя «егоза». («Егоза» – это я насчёт такой, особо вредной колючей проволоки, если что.) Сидели мы тогда, помнится, в её комнате, которую по случаю временно занимал ваш юный друг. Я разбирал карабин, с которым оказалось возни за самые гланды, а она книжку читала на топчане, уютно подобрав ноги под себя.

– Анатолий, это неприятная история. Мне её пересказывать посторонним людям никакой охоты, – и добавила неожиданно: – Даже вам.

Вот что за манера выкать человеку, который, между прочим, между ней и медведем встал? Будто я мерзавец какой!

– Это, солнце моё, – говорю, – вам виднее. Я нехороших историй не только слышал, но и видел немало. Не забоюсь.

Она отложила книгу и поглядела на меня этак долго. Будто оценивала, какие такие нехорошие истории пришлись на долю вашего рассказчика. Хорошие у неё глаза, глазищи даже. Большие – страсть!

– Анатолий, мой отец погиб, когда я ещё не родилась. Они с мамой даже пожениться не успели. Она оставила отцовскую фамилию. Так получилось, что и я – Ильичёва.

Вот оно как. Получается, что и она сирота. О том, что и мать Варвары пропала без вести, я уже знал, не стал переспрашивать. Я и говорю:

– Оба мы одинокие в этом мире! У тебя хоть Дед есть. А у меня родители погибли при налёте банды, когда мне было три годика. Попал к приёмным. А потом их мутанты сожрали, и невесту мою, да прямо со всем селом. Один я остался.

– Соболезную вашему горю, Анатолий, – отвечает она. – Только зачем вы мне всё это рассказываете? Я на вашу приватность не претендую и не собираюсь копаться в вашей личной истории.

Кучеряво сказала, да? И не поймёшь, обижаться или нет. Такая это образованная порода в столице, выражается ровнёхонько по писанному, а что на душе за всем этим – не разобрать.

– Оченно спасибо за такое твоё сочувствие, – ответил я вежливо, желая показать, что не одни они такие культурные. – Только, в натуре, я ж просто поделился. Ты, мол, сирота, и я тоже. Судьба такая. Одна на двоих.

Зачем это я ляпнул, не ведаю. Что-то у меня от Варвары переворачивалось внутри. Постоянно нёс в её присутствии всякую чушь. Я, вообще, не болтливый. Знали бы вы моих приёмных родителей – отучили меня языком трепать навсегда. А тут чистое наваждение. То болтаю, то песенки пою, хотя те песенки не для Вариных столичных ушей. И не остановиться.

Что за притча?

Варвара, конечно, красивая до невозможности. Но как-то странно. Покойная моя и недоделанная любовь Настасья – вот она была да! Здесь во, а здесь во! Половицы гнулись, а возьмёшься поднять на руки, гляди пупок развяжется. А эта какая-то худая. Талия, кажется, чуть толще руки. Грудь, правда, присутствует, очень даже. Зато бёдра узкие, как детей будет рожать – непонятно. Посмотреть есть на что, одним словом. Но красотка она не нашего типа, и уж точно – не моего.

Не моего – а не оторваться!

Глаза, что ли, такие или как? Загадка. И где-то я уже её видел! Вот видел же, и всё тут!

– Судьба, Анатолий, у нас, слава богу, разная, – ответила она и гордо вздернула носик. – С чего вы взяли, что одна?

– Во-первых, – я стал загибать пальцы, оторвавшись даже от винтовочных потрохов, которые в тот момент дрючил ветошью, – судьба наша в данный момент времени совпала. Ты меня выходила после «вертушки» этой проклятой. То есть, если бы не твоя забота, дошёл бы раб божий Толя. Во-вторых, живём теперь под одной крышей заботами Павла Борисовича. В-третьих, как уже говорилось, мы в этом мире одинокие, кто вовсе без родни, а кто с неполным комплектом.

– Что вы придумываете? – переспрашивает тогда она. – Я порядочный человек, и не могла бросить вас в таком состоянии. Так бы любой поступил. Вы, например, давеча тоже меня не бросили. У вас оружие заклинило, а не бросили.

– Получается, солнце, – мне неожиданно понравилось звать её так – солнцем, – что судьба назначила нас друг другу. Такое от неё выходит распоряжение. Вот смотри: я шёл убить твоего Деда, каюсь. Он меня не только не пристрелил, хоть и мог, а вытащил из аномалии, чтобы ты меня потом выходила. Чтобы я потом прикрыл тебя от косолапого. Ну, разве не судьба?

– Это просто… случайность, – она крепко задумалась, даже волос свой русый, что трогательно выбивался из-под шали, на палец намотала. – Такое бывает. Когда чужие люди… ну… встречаются, а потом расходятся. Понимаете, Анатолий?

– Скажи лучше, зачем ты мне опять выкаешь?

– Потому что мы чужие, малознакомые люди.

– Это в столице принято, чтобы девушки сидели с ногами на кровати в комнате у чужого, малознакомого парня? – переспросил я и хамски осклабился.

Этого делать не следовало, несмотря на то что очень хотелось. Она фыркнула и убежала, а книжка осталась на одеяле. Девушка читала «Преступление и наказание» в третьем томе сочинений какого-то Ф.М. Достоевского – я полюбопытствовал. На обложке стоял год: 1950.

Надо же, прямо перед войной. Может, ещё жив этот Достоевский? Роман, кстати, про мокрушника – я полюбопытствовал.

Потом мы справили Новый год.

Душевно было.

Не ожидал даже, что когда-нибудь снова вот так посижу у печки с семьёй, пусть она и совсем чужая. Или не совсем, но всё одно – не моя.

Выпили с Дедом «Столичной», а Варвара угостила нас салатом из консервированного гороха, солёных огурцов, рубленой колбасы, картошки и морквы. Смесь она щедро сдобрила какой-то духовитой сметаной под названием, кажется, «майонез» из большой стеклянной банки, которую она приволокла из самого Победограда.

Было вкусно.

Дед что-то разошёлся, от водки, не иначе. Спорил с внучкой насчёт того, когда наступил двадцать первый век. По его выходило, что наступил только что. Будто двухтысячный был последним годом века двадцатого. Варя не соглашалась, говоря, что такое ровное число не может быть неважным.

Как по мне – чушь. Какая разница?

Ничего хорошего от двадцатого века я не видел, точнее, видел мало. От двадцать первого также перспективы рисовались мрачные. Я просто наслаждался тем, что есть сейчас, так как сейчас было ну очень здоровски. В натуре.

* * *

Прямо первого числа нового года, когда я собрался как следует разлениться по случаю праздника, Старый внезапно подошёл ко мне и сказал:

– Малой, остаёшься за старшего. Я выйду. Вернусь под вечер. Или завтра утром. Смотри у меня! – его кулак повис у меня под носом, вполне убедительно намекая, чтобы ваш рассказчик не учудил чего-нибудь незаконного.

– Старый, тебя куда понесло? – поинтересовался я.

– Надо, – сказал он как отрезал.

После каковых слов исчез в кабинете, откуда вышел уже в полной снаряге. С автоматом, в набитой разгрузке, даже гранаты виднелись в подсумках.

– Варвара! – позвал он негромко, но она услышала и выбежала из кухни.

Поцеловались, Дед показал кулак и ей и ушёл, только его и видели.

– Куда это он? – спросил я у Вари, вдруг знает?

Она только плечами передёрнула с явным раздражением. Видать, Старый не имел привычки делиться планами даже с ней.

Грустно мне стало, не знаю отчего. Будто я вещь какая! Ушёл, за старшего мол, не шали… Если я за старшего, так, наверное, шалить не стану! Или не доверяет, тогда какого лешего назначил временно смотрящим, ась?

Словом, лениться я раздумал, а взялся за уборку.

Набрал воды. Погрел её на печке и стал мыть праздничную посуду.

Компанию мне составила ёлка, которая вкусно пахла хвоей и иногда шелестела бумажными игрушками – плод рукодельных усилий Варвары. Шелест тоже получался грустный, как раз под настроение.

И вот сижу, весь брошенный, на табурете возле шаек с грязными мисками. И так накатило, что в полный голос запел «Не слышно шума городского». Помню, играла такая песня на грампластинке в Ферзёвом тереме. Чрезвычайно он её уважал, ту песню. Вы уже догадались, что не о бездушии Старого я печалился – привык. Да и чего печалиться, такая Дед персона. Сухарь и дотошный зануда, или, как говорят умные люди, педант. Печалился я о Варваре.

Вот мы одни в целом бомбоубежище.

А даже пальцем не притронуться, потому что мне её доверили. Я уж молчу про шуры-муры углублённого свойства. Грусть-печаль выплеснулись в песне. Петь я люблю, да только на Складах редко доводилось, – Семён Кухмистер песен не жаловал, тем более на рабочем месте.

Песня была жалостливая.

Ну, помните?

Не слышно шуму городского,

За Невской башней тишина,

И на штыке у часового

Горит полночная луна.

По всему видать, песня совсем старая, довоенная. Про Ленинград, скорее всего, потому что «Невская башня» – Нева, это ж река в Ленинграде. И, как многие задушевные песни, про тюрьму.

Вот бедный юноша, ровесник

Младым, цветущим деревам,

В глухой тюрьме заводит песню

И отдает тоску волнам.

Я успел добраться до того места, где говорят, что бедный юноша заводит песню на киче, когда в кухню зашла Варвара. Зашла, села за стол, примерно сложила руки на скатерти и замерла.

А мне что? Я знай себе вывожу, посуду протираю рушником. Пою.

Прости, мой край, моя отчизна,

Прости, мой дом, моя семья!

Здесь, за решеткою железной,

Навек от вас сокрылся я.

Низкий то был приём с моей стороны, и я это знал. Знал, что от моего пения девчонки буквально тают, и уж если я завожу что-то этакое наедине, то не просто так – с последствиями. Последствий в виде Деда я опасался. Да только далёкими они были – те последствия. Варя же близко – вот она. И уже растаяла. Так что я продолжил, подлая душа.

Прости, отец, прости, невеста,

Сломись, венчальное кольцо,

Навек закройся, моё сердце,

Не быть мне мужем и отцом.

И так далее.

– Это музыка Глинки, – сказала девушка, после того как песня сошла на нет.

– Кого-кого? Какой глинки? – переспросил я и принялся расставлять миски на полку.

– Был такой композитор: Фёдор Глинка.

– Интересная, – говорю, – фамилия! В Союзе композиторов состоит?

– Что? Ах, нет. Он жил в девятнадцатом веке, до революции. Если вам это о чём-нибудь говорит.

– Я не совсем тёмный! – я слегка обиделся. – Кто ж не знает про революцию! День седьмого ноября всем миром празднуем! А песня хорошая. Молодец этот ваш Глинка.

– Даже странно, что вы её запели. – Она явственно смущалась, и на хорошенькой её мордашке играл румянец. – Я как раз читала Достоевского «Преступление и наказание»… Так вот, по книге сняли фильм, где один герой очень красиво исполнял эту самую песню. Быть может, вы видели кино?

– Откуда! Я о фильмах только слышал. Откуда в селе Разъезжем кино, сама подумай.

– Вы очень красиво поёте, Анатолий, – призналась она. – У вас настоящий талант. Но я хотела сказать не об этом.

Она встала, замерла, а потом заговорила, быстро и сбивчиво.

– Я хотела попросить прощения. Думала, что вы… ты… бандит, подонок. А как же, дедушку убить собирался, а потом раскаяние, а я словам не верю, совсем. Точнее, верю, но не после же такого! Ты понимаешь? А теперь вижу: ты не такой. Я же вела себя полной дурой… в общем, извини меня.

– Принимается, – кивнул я и с отменным удивлением уставился на девицу.

Что это на неё нашло?

– Только какие могут быть извинения, ведь я в самом деле бандит и подонок. И никакими словами этого не поправить.

– Нет. Подонок не станет бросаться между медведем и женщиной с неисправной винтовкой.

– Я ж этого не знал! Я ж думал в медведя шмальнуть!

– Всё равно. Не думаю, что одна пуля смогла бы его остановить, и вы… ты это прекрасно знаешь, – она замолчала и раскраснелась ещё гуще – от печной жары, не иначе. – Плохой человек никогда, ты слышишь, никогда не сможет так петь. Я слышу… это женское…

Женское продолжало работать.

Она подошла, я встал навстречу. Мы оказались почти одного роста, а лицо её почти напротив моего лица. И губы. Жаркие, жарче печи.

Эх… прости меня, Старый! Не оправдал доверия! Всё стало неважным и разлетелось пылающими осколками полного и абсолютного счастья.

* * *

Деда не было весь день и весь следующий день.

Не вернулся он и к ночи, так что мы даже затревожились.

Да, да. Мы.

Теперь мы были именно мы, а не Толя Пороховщиков и Варвара Ильичёва порознь.

Затрудняюсь сказать, сколько раз мы обращались единым целым, как заповедано природой или Богом мужчине и женщине. Да это и не важно. Важно то, что обращались, к неожиданному моему и её восторгу.

Всё-таки тела врать не умеют. Люди врут и ссорятся, не понимают друг друга, но только не их тела. В нашем случае недолгое знакомство прошло под знаком постоянных лишних слов, глупых пикировок, взаимной досады и так далее, о чём я многословно поведал выше. Стоило заговорить тому самому, глубинному, как всё сразу встало на свои места.

Но я отвлекаюсь.

Старый отсутствовал сверх плана целые сутки, вернувшись лишь днём третьего числа. Вернулся он не один – в компании двух хмурых мужиков, которые могли принадлежать только легендарной победоградской спецразведке.

Они прошли через коридор, едва кивнув нам с Варей: наше, мол, вам. Мы, не сговариваясь, собрались стыдливо краснеть и прятать глаза (были причины, особливо у меня), да не пришлось. Нас просто не заметили. Ни разведка, ни Дед.

Они сразу оккупировали кухню, откуда понёсся ужасно напряжённый разговор. Стеночки в квартире Старого деревянные и звуков почти не гасят. Да и зачем, если учесть, что Пал Борисычу по причине одинокого проживания таиться не надо.

– И как это понимать? – гудел первый голос, басовитый и раскатистый. – Опергруппа в составе подполковника и майора прогулялась, считай, даром.

– Право слово, Павел Борисович, нехорошо, – вторил ему другой, которого я прозвал тенором. – Мы очень ценим вашу помощь, но год, понимаете, целый год мы ходим с вами в Пустоши, а следов аногена нет как нет. Комиссия по преодолению временных трудностей ждёт его, очень ждёт, а вы так нас подводите.

Прошу отметить: так и сказал – временных, а не временных. С ударением на «ы». Трудности у них со временем или как? В смысле, времени не хватает?

– Я что могу сделать? Я вообще считаю аноген «обратная смерть» – басней. Мифом. Сказкой. У вас другие сведения? – а это голос Старого, сухой и чистый.

– Архивные данные по работе группы спецразведки капитана Чёрного… неполные, – ответил первый. – Однако я могу уверенно утверждать, что это не миф и не басня, о чём я вам неоднократно докладывал.

– Именно так, – поддакнул тенор. – Согласно данным Чёрного, аноген генерирует комплексная аномалия типа «обратная поверхность», или ОПВГ – область противоположенного вектора гравитации. Вы, Павел Борисович, докладываете, что распространение данной аномалии вам хорошо известно, невзирая на её крайнюю редкость. Мы раз за разом выдвигаемся по указанным вами координатам и что находим? Пшик. Извольте объясниться.

– Нечего объяснять. Аномалия есть, я вас в неё только что провёл. Пятно фокуса оказалось холостое. И что? Вы же спецразведка, должны понимать, что простые аномалии куда чаще генерируют аноген, нежели комплексные. Это же лотерея. Я вам ничего не гарантировал. Мы вообще можем ничего не найти. Никогда.

– Статистическая вероятность этого равна нулю. По нашим расчётам, мощные «обратные поверхности» должны создавать аноген с примерной частотой один на двадцать три дробь двадцать пять, – сказал первый.

– Откуда статистика, товарищ подполковник? – поинтересовался Старый.

– По данным Чёрного.

– Чего же вы от меня хотите? Мы с вами облазили всего четыре зоны. Из которых мощной можно признать лишь две. Таким образом, до вашей статистики осталось ещё двадцать одна – двадцать две попытки. Лет за пять управимся, – было слышно, что Дед усмехается, что случалось с ним нечасто.

– Не вижу ничего смешного! – возмутился тенор. – Времени у нас в обрез, вы сами знаете ситуацию.

– Я повторюсь: что именно вы хотите от меня? – Старый начинал злиться, что, кажется, случалось с ним ещё реже. – Я вам нарожаю нужных аномалий? В потребном количестве? Учитывая, что «обратной смерти» никто в глаза не видел…

И тут его перебили. Первый бас, очень сердитым голосом.

– Нам представляется, что видели. Я имею в виду, после гибели капитана Чёрного. Нам представляется, что видели его вы. И, возможно, обладаете действующим экземпляром. Учитывая, что вы натыкаетесь на подобные аномалии куда чаще спецразведки и куда больше в них разбираетесь…

Теперь его перебил Дед. Он говорил тихо, мы его едва слышали, что было плохим знаком. Испуганная Варя даже прижалась к моему плечу.

– Учитывая?.. Вы меня обвиняете? Доказательства? Если их нет, не забывайтесь: вы у меня в гостях, и я вам не подчинённый и не на жаловании…

Бас и тенор взялись успокаивать Старого. Вроде бы успокоили. То ругались, то мирились, то строили какие-то зловещие планы ещё часа два. После спецразведка откланялась и ушла в неведомые дали.

Бас с погонами подполковника на пороге обещал вернуться. Со значением обещал. Ухожу, мол, но скоро ждите.

Удивительный мир!

Басню про спецразведчика Чёрного и аноген «обратная смерть» слышали многие. Извольте видеть: не басня это. Я всю дорогу думал, что «Чёрный» – не фамилия, а навроде названия сказочного персонажа из детских страшилок. Чёрный альпинист, чёрный водолаз, чёрный дембель, чёрный спецразведчик. Оказалось, нет. Ответственные товарищи уверяют, что фамилия!

Анекдот простой и поучительный. С неглубокой, но жизненной моралью.

Спецразведчик Чёрный со своим другом искали редкие аногены в самых редких аномалиях. И нашли самую редкую, которой никто раньше не видел. В центре её лежал алмаз чистого блеска. Надо думать, невиданной силы барахло, а значит, невиданной ценности – неважно, в деньгах ли, в званиях ли, которые за такую находку отвалятся.

Причём нашёл алмаз не Чёрный, а его друг, который не испугался пройти аномалию насквозь.

Стали они его изучать: что камушек умеет? И вроде как получается, камушек притягивает быстролетящие предметы, например пули. Куда ни пальни – всё к нему летит.

Тогда Чёрного охватила зависть. Не захотел делиться с другом. Пришла ему в голову следующая каверза: пока друг будет возиться с камнем, начать чистить пистолет, да так, чтобы он как будто нечаянно выстрелил. И попадёт тогда пуля в друга – несчастный случай. А весь прибыток достанется ему – Чёрному.

Сказано – сделано.

Однажды вечером принялся он за своё оружие. Для верности прямо в сторону друга направил и выстрелил. Грянула пуля другу в грудь, пробила его сердце, но камень не достался Чёрному. Вышло так, что он мог не только притягивать, но и отдавать то, что получил, тому, кто дал.

В ту секунду, когда выстрел поразил друга, камень выплеснул в Чёрного ответную силу и поразил того насмерть.

Мораль: не рой яму другому или сам в неё того.

Как по мне, чушь конченая. Надо бы прибавить, что бродит теперь чёрный спецразведчик по Пустоши, воет на луну, и нет его чёрной душе покоя, как принято в детских пугалках. Да только я не ребёнок.

Да только смотрите: серьёзные офицеры из Победограда ищут «обратную смерть» в компании нашего железного старика. Который далёк от всяких сказок и фантазий, как я от Англии, где писал когда-то какой-то Киплинг.

Надо ли говорить, что мне стало любопытно?

Я выждал, когда офицеры покинут убежище, и принялся за Старого. Кажется, хитро подошёл на тему расспросить, но Дед лишь рукой махнул.

– Подслушивал? Уши надеру. Было бы что подслушивать. Дурью маются. Спать пора. Пойдём завтра на охоту, понял? Почисти оружие и – отбой. Подниму рано, так и знай.

Чего-то такого я и ждал.

* * *

Про то, что было потом, рассказывать неинтересно, да и немного грустно.

Неинтересно, так как выйдет сплошная нудятина страниц на триста – у меня рука отвалится. Не описывать же нашу с Дедом охоту и все последующие, коих было много? Да и всё остальное… г-хм… событиями почти не блещет.

Грустно, так как Варя уехала в Победоград. Каникулы у неё кончились, собралась учиться. Делу – время, потехе – час. А что, я с пониманием. Учиться – это важно.

Дождались мы военного конвоя в нужную сторону, посадили красотку мою (да, теперь мою!) в грузовик и остались куковать с Дедом бобылями.

Старый вроде как раздумал меня выгонять по весне. Разговоров о таком неприятном намерении, по крайней мере, больше не заводил. Сомневаюсь в таком его благодушии, кабы он догадался про наш с Варварой роман. Но он не догадался. Или догадывался, но решил не заострять?

Жили мы скучно, хоть и не без обоюдной пользы. Я хорошенько обустроил дедовскую берлогу, а он меня научил всякому разному, о чём я даже не догадывался. Как ходить, как слушать, как прятаться, как стрелять. Несложные, с детства знакомые вещи в его изложении оказались целой наукой!

Но, повторюсь, до конца мая ничего не происходило. Совсем.

Посему, с вашего позволения, перескочу на пять долгих месяцев вперёд, так как именно тогда опять приехала Варвара и не только она. Кстати, «тогда» мы со Старым опять собирались на охоту.

Деловые

– Ферзь, дело верное, отвечаю, – распинался Рыбак. – Дедок непрост. И сидит, точно сидит на складе! Или с чего он нас так закружил?

– Я бы тоже закружил, кабы смог, – ответил за атамана его подручный – Наган. – Кодла парней с пушками встала на след… да за такое в Пустоши сразу стреляют, без здрасьте. Ты, Рыбак, что бы сделал на его месте? От и я говорю.

– Наган, ты человек рассудительный, так что рассуди сам…

Рыбак достал старую карту-километровку, по которой выслеживал Деда. Его палец прогулялся по маршруту от реки Нары до Кубинки, а ломаный ноготь с траурной каймой отчертил название Энергия-3.

– Вот это полигон, где до войны испытывали технику. А вот это посёлок городского типа Энергия. Очень странный посёлок. Жирный. Ни колхоза рядом, ни серьёзной фабрики. Так, садоводство, чтобы огородники геморрой наживали. Но смотрите: городской тип! Каменные дома, школа, больница, даже капитальное бомбоубежище обозначено. Вроде бы в стороне от железной дороги, но туда ведёт отдельная ветка – за каким хреном? Я вам скажу за каким. Это закрытая ВЧ! Такие ставили для охраны и обеспечения секретных складов. Да и всё одно к одному. Ну что, думайте, уважаемые, думайте!

Очень не хотелось Рыбаку возвращаться из похода в жалком, будто оплёванном состоянии. Один старый дед обвёл его вокруг пальца, положив двух бойцов. Грамотно завлёк передовую группу в засаду, одного застрелил, второго подвёл под удар аномалии. Да и третий исчез – паренёк Семёна Кухмистера, которого назначили быть «дятлом», чтобы, если что, вывести Деда на базар или выведать подробности его расположения.

Всё это не просто так, а на глазах у смотрящего, приставленного Ферзём.

Надо полагать, что Илья Торпедоносец всё тому обстоятельно доложил: какие из бригады Рыбака вояки.

Но делать было нечего.

Пришлось идти на поклон не солоно хлебавши, да ещё – с потерями. Без конкретных сведений. Зато с кучей размышлений на тему, которые теперь Рыбак представлял атаману, багровея от стыда и ярости.

Хуже не придумаешь, как выступать просителем после того, как проотвечался и попал под обязательства, явив будущему хозяину немалые понты. Какие мы крутые, какие умелые, как мы сейчас всё-всё решим и лихо поднимем коллектив.

Не вышло. Вышел нехороший и позорный базар вместо результата.

Рыбаку хотелось крови и действия. Хотелось поквитаться с Дедом за весь этот фарш, который он свалил ему на голову. Да и за пацанов надо бы спросить. Какие-никакие, а всё кореша. Резаный вообще был золотой мужик, на все руки. Жалко.

Кроме того, некрасиво вышло с этим, как его… Ваксой.

Подписали Малого на дело, а он пропал. Ранен, убит? Ранен и умер? Бес его разберёт. Хреново то, что бригадир не смог уследить за человеком Ферзя, потому что парень, хоть и шестёрка, а не его – чужой. По понятиям теперь Ферзь мог со всем правом спросить с бригадира за пропажу. Не поинтересоваться, а именно спросить. Потому что прошляпили чужую шестёрку – это косяк. За косяки, как известно, спрашивают.

Но Рыбак достаточно соображал, чтобы не лезть на рожон.

Минус два бойца в бригаде. Торпедоносец дал понять, что отваливает при любых раскладах. Вакса исчез. Итого пять бойцов. Не тот коллектив, с которым можно осилить такую территорию и такого тяжёлого мужика, каким оказался Старый, да ещё на его земле.

По хорошим делам, надо бы отваливать к другой ватаге. Мало ли хороших людей в области? Да только слух дойдёт, дотянется куда угодно. И быть тогда Рыбаку не фартовым налётчиком, а проотвечавшимся пустозвоном. Кроме того, припасы и деньги в бригаде подходили к концу, то есть пацаны нуждались в надёжной крыше, по крайней мере на зиму.

И Рыбак повёл своих обратно – на Склады, под крыло Ферзя.

Он надеялся, и не без оснований, что жадность атамана пересилит понты и понятия. Рыбак достаточно понимал природу вольных людей, чтобы сделать такой расчёт. Подумаешь, какой-то Вакса пропал!

Когда на кону такой куш, как склад стратегического резерва, не до шестёрок.

Заседали, как и прошлый раз, – в Тереме. Да только не так шикарно. Ни закусить-выпить, ни ласки, ничего. Пустой стол, требовательные глаза и нехорошие варианты в полном наборе, от под зад коленом до пули в голову.

Пуля рисовалась очень даже запросто: на входе Рыбака обыскали, а его бойцов и вовсе попросили поскучать, пока старшой договаривается. Теперь он был один в окружении атамановых ближников, самого Ферзя, его охранника Кузьмы. Да на дверях торчали двое часовых – все с пушками и перьями.

Стоит повести себя неверно, стоит хозяину шевельнуть бровью, и полетят клочки.

Беседа меж тем продолжалась. Ферзь хмыкал в усы и отмалчивался, как и положено толковому атаману. Слепой выступал за экспедицию, Наган сомневался.

– Где ты станешь его искать? – говорил он, хлопая по карте. – Допустим, твоя правда, есть склад. Но какова площадка! Ты знаешь, где захоронился Старый? Нет! Туда лезть, всё равно что сунуть член в гнездо шершней. Если хочешь – попытайся. А мне как-то оно без надобности.

– Э-э-э нет! Моя правда – это раз, и склад там точно есть. Два, если Дед не дурак, а мы видели, что не дурак, он бы устроил лёжку в бомбоубежище. Вот здесь. Самое надёжное место. Больше просто негде, – горячился Рыбак.

– Почём ты знаешь? – спросил Наган. – Что там на карте нарисовано? Может, не всё.

– Ты сюда глянь. Военно-топографическая служба Советской армии. Это штабная карта. Совсекретная в своё время! Уж наверное не поленились вычертить всё, как было.

– Мне по барабану, уважаемые, – подал голос Слепой. – А вот что крепко не по барабану. Дед положил двух фартовых людей. Дед хороводится с краснопёрыми и гарнизонными, регулярно бывая у нас – на Складах. Все уверены, что он не стучит или не настучит в будущем? А если его хорошо попросят? Считаю, надо найти и завалить паскуду. Он мне давно не нравится. Петя Нетопырь его покрывал, но где теперь Петя? Что скажешь, Ферзь?

Ферзь встал из-за стола, поддёрнул китель и принялся ходить по комнате, раскуривая трубку. Та успела догореть до половины, прежде чем он заговорил.

– Скажу. Скажу, что Слепой со всех сторон прав. Да и Рыбак интересно говорит, насчёт склада. Правда, Рыбак говорил интересно и в прошлый раз, а вышло нехорошо. Результата нет, а Малого потерял. Точнее, бросил. Смышлёный был паренёк, кроме того, парёнек мой. Это залёт, Рыбак, надо бы ответить.

Рыбак сжал зубы. Ну конечно! Как же! Забудет Ферзь такое! На мальца ему плевать с самой высокой колокольни в околотке, но не воспользоваться таким шансом повязать залётных он не мог. И воспользовался.

– Ответишь ты вот так: я лично поведу бойцов на Деда, а ты со своими будешь разведкой. Если что, первые пули – ваши. Как вы подвели моего человека под молотки, так теперь и вам плясать. По-моему, справедливо?

Подручные закивали. Пришлось кивнуть и Рыбаку.

– Значит, полное у нас согласие, – Ферзь солидно попыхтел трубкой. – Далее. Я поведу три бригады со Слепым и Наганом. Плюс ты, Рыбак. Плюс Кузя, мой охранитель, я без него никуда. Итого, тридцать шесть человек. Считай, взвод, должны управиться. Когда почикаем Старого и найдём барахло, ваша доля будет исходить из общего числа бойцов, а не из полной десятины, как добазаривались сперва. Шанс у вас был, вы не осилили. По-моему, опять справедливо? Снова полное у нас понимание! Приятно работать с толковыми людьми!

Атаман остановился и покачал чубуком трубки из стороны в сторону.

– Я не люблю откладывать дело в долгий ящик, однако… Считаю, что идти на Старого зимой неумно. Прятаться трудно. Подождём зелёнки. И вот по зелени и ударим! Пока же вы, уважаемые, походите у нас в бойцах. Вопросы, замечания? Нет? Тогда конец стрелке. Верните гостю ствол и перо, что вы как вертухаи, в самом деле!

Малой

Итак, друзья, в мае – помнится, дело было двадцать шестого числа – наше холостяцкое бытие вновь заиграло красками – вернулась Варвара Ильичёва. Старый вечером куда-то пропал, а когда вернулся – вернулся не один. Громыхнула дверь бомбоубежища, впустив здоровенный шмат упоительного весеннего воздуха, а вслед за ним…

– Толя! – распорядился Дед из коридора. – Встречай.

Я выбрался из комнаты, где холил бархоткой многочисленную стрелковую оптику, и нос к носу столкнулся с Варей.

– Анатолий, – сказала она, – здравствуй. Я по тебе даже соскучилась.

«Даже» – это для Деда, как и общая прохладность. Глаза её горели, горели и щёки. Да и я весь горел, только одного и ожидая: когда хозяина унесёт по хозяйским непонятным делам.

Оглядел Варвару в обольстительном походном образе: брезентовая курточка, штаны с кучей карманов заправлены в ботинки с высоким берцем. На голове косынка, на руку сброшен тугой рюкзак. Подлецу всё к лицу – хороша!

К ужину она вышла… совсем того… короче: я онемел.

Понимаете, друзья мои и читатели, зимой мне довелось видеть Варвару без покровов одежды. Так что её красота в моём онемении виновата лишь отчасти и в самую последнюю очередь. То есть я ужасно истосковался и всё такое, но дело не в этом.

Теперь я её узнал!

На кухне гражданка Ильичёва появилась в красном ситцевом сарафане с юбкой до колен и открытыми всему свету упоительно тонкими руками. Раньше были то свитера, то полушубки, то ватные штаны, то полная грешная нагота. Теперь же – платье. Оно-то и оказалось спусковым крючком, за который потянула шутница судьба.

Это она украшала мою каморку в кабаке Семёна Кухмистера. Вырезка из журнала «Мир кино», на которой замерла, ухваченная фотокамерой, девушка в точно таком или похожем красном сарафане с матерчатым пояском! И другое фото из «Советского балета», где стояла она же, похожая на фарфоровую статуэтку.

Словом, я поперхнулся и начал сильно смотреть – не помстилось?

– Эй, эй! Малой, ты жив? Не увлекайся, – это Дед вывел меня от изумления в обыденность. – Ужинаем и спать! Время позднее.

Поужинали, а когда Старый основательно захрапел, в моей комнатушке появилась Варвара – вот же ненормальная!

– Я в самом деле очень соскучилась, Анатолий, – объявила она и нырнула под одеяльце.

Больше в тот день я не сумел сказать ни слова.

Утром Дед прихватил автомат и, сказав «ждите к утру», ушёл.

Ну а мы как с цепи сорвались – всё-таки весна.

Интересно, Старому в самом деле нужда выпала идти в Пустошь? Или он проявил такт? С одной стороны, сутки в лесу для него – что нам с вами сутки дома. С другой – подобные нежности для него куда как нехарактерны. Да ещё в свете возможных нежностей его внучки и такой швали, как я. Вот зачем ему поощрять подобное? С какой стороны ни глянь, выходит этот… как его… мезальянс!

Варе всё было как с гуся вода. Невдомёк или просто по фигу.

Она что-то щебетала в перерывах между любовью, один лишь раз удалось вытащить её на серьёзный разговор.

Мы решили, что надо бы и покушать. Силы потому что совершенно иссушились. Сидим, в общем, замариваем червяка. А я и спрашиваю:

– Это я тебя видел на фото из «Мира кино»?

– Может быть, – отвечает Варя, – меня одно время часто снимали. Для «Советского балета» тоже.

– О как! А я думал, ты этот… филолог! – удивился я, сообразив, что по сути ничегошеньки о ней не знаю, несмотря на свершившуюся близость.

– Я – историк, – помялась. – Будущий. А раньше была балериной и снималась в кино.

– Балери-и-иной! Танцевала, что ли? – удивился я ещё сильнее. – А зачем бросила?

– Танцевала. Через это и в кино оказалась. Внешность у меня, как говорили, киногеничная, – она принялась доедать суп моего производства, бодро звеня ложкой о миску.

А я ждал, так как видел, что внутри у девушки борение: рассказывать или нет. Победила исконная женская страсть «с кем-то поделиться».

– Бросила, потому что… не могу так жить. Это же Победоград, всё под землёй, все у всех на виду. Мне на улицу было не выйти, сразу начинали пялиться, показывать пальцем и просить автограф. Не жизнь, аквариум какой-то. Не желаю быть золотой рыбкой. Кому-то, может, нравится, так вот – не мне, – она помотала головой, разметав свои чудные русые волосы. – И каждый день, понимаешь, каждый чёртов день кто-нибудь лезет с предложением.

– Жениться? – уточнил я. – В смысле, замуж?

– И замуж тоже, – Варя потупилась и покраснела. – Хотя, не замуж чаще… ты понимаешь.

Я понимал – чего тут непонятного. Непонятно, чего терялась? Выбрала бы, так сказать, спутника, все бы враз отвяли! У нас на селе все разумные девки так и поступали. В деревне, сами понимаете, тоже аквариум. Но не выбрала. Она же мне нетронутой досталась! Совершенной девочкой!

Ну я и ляпнул:

– С чего такое победоградским кавалерам невнимание?

Она оторвалась, наконец, от миски, куда смотрела всю дорогу, поймала мой взгляд и говорит:

– Я тебя ждала!

Дождалась, блин! И снова была любовь-в-бомбоубежище. На стене выставка автоматического оружия, на столе оптика разложена, под кроватью ящик с гранатами, а на кровати – мы.

И никаких ценных мыслей на тему: что делать дальше. Дальше, вы понимаете? В стратегическом масштабе времени. Ей же в столицу возвращаться. А мне куда?

Но в данной точке времени всё было хорошо, к полному нашему счастью.

До самого утра, когда явился Дед и сказал заместо «здрасьте»:

– Что-то мутантов расплодилось. Непорядок. Завтра идём на охоту, – и на меня зыркнул, вроде того, чтобы готовил снаряжение.

Я понятливый. Пошёл собираться без второго слова.

* * *

Охота в понимании Старого – это отстрел мутантов.

Когда надо добыть дичи, он говорит: промысел. Идём на промысел – значит, за мясом. Глухарь там, тетерев, утка, свинья. Мутанты же несъедобные, надо ли пояснять! О некоторых трудно сказать, живые ли они вообще, а другие – самые гнусные, точно дохлятина. Движущаяся, хищная, голодная дохлятина. Кто такое станет кушать?

Поэтому Старый чётко разводил понятия: охота и промысел. Чтобы не запутаться. Или просто – для порядка. Деду порядок по сердцу. Да и мне, я ж крестьянская косточка. Хотя в такие мелочи я бы вдаваться не стал, иное дело Дед – жуткий педант, как и было сказано.

Охота не задалась.

Бродили, бродили – следов полно, а хрен что путное вышло, хоть Старый и знатный следопыт и местность знает, как дорожку от кухни до сортира.

Не задалась то есть охота. Раз так, на том бы и остановиться, но речь не об охоте, а о том, как очередной раз разрушилось моё налаженное бытие. Разрушилось оно именно во время и благодаря нашему предприятию. Или не «благодаря», а из-за него – чёрт знает, как вернее.

Мыслю, что сиди мы в убежище за полосой мин, всё могло обернуться куда как удачно. А может, и не могло. Тяжкая это вещь – гадать про то, что могло бы быть, но не случилось. Вдруг бы нас закидали гранатами через вентиляцию? Если прикинуть, сколько против нас набежало бойцов, – очень даже могли.

Всё-таки бомбоубежище – не крепость, хоть у Старого была масса времени, чтобы сделать его таковой, и он расстарался. Да чего уж рядить… как вышло, так и вышло, всё к лучшему.

Вы уже догадались, к чему я клоню. Конечно, догадались, дурак и тот бы допёр, а про вас, друзья мои неведомые, я так плохо не думаю.

Гуляли мы с Дедом в шести верстах от убежища. Ну… примерно.

Есть там один распадок, если идти на юг – юго-запад. Над этими лесами в последнюю войну крепко рубились наши ВВС. И натовские тоже. Неподалёку рухнул американский бомбер и жахнул, надо думать, неслабо, завалив землёй и деревьями русло ручья.

Получилась форменная запруда. Был ручей, а стало целое озерцо, откуда вода потекла по новому руслу. Текла она долго, разливаясь в половодье настоящим потоком. Потом, как водится, запруда рассыпалась и ручей вернулся на своё законное место, но намыть успел изрядную дыру, овраг то есть.

Вот в нём-то мы с Дедом и расположились на днёвку с целью перекусить.

– Слушай! – вдруг сказал Старый, приподнимаясь с пня. – Птицы расшумелись.

И точно: целая стайка снегирей пролетала мимо нас, недовольно чирикая.

– Расшумелись, ага. Может, мутант шляется? – ответил ваш юный и неопытный друг.

Дед только зубом поцыкал. Вроде как просил помолчать (типа, а ну цыц!) и одновременно говорил, что я не прав.

Весенний воздух хрустнул. Не он сам, конечно. Просто в полном безветрии, когда лес молчит, звуки разносятся куда как далеко. Словом, воздух услужливо доложил, что неподалёку треснула ветка, а может и целый сук. А потом ещё один. Да так убедительно, что я сразу понял, отчего Старый расцыкался.

Мутант, даже самый тупой, существует в лесу всю жизнь. Лесной житель в состоянии случайно сокрушить ветку, но не два же раза подряд! На такое способен только человек. Тот, кто не привык ходить как положено и который имеет оружие, способное дать укорот всякому, кто явится на звуки. Или думает, что всякому.

В подтверждение моих думушек Старый сноровисто упаковал ранец и присыпал его листвой и хвоёй, не став взваливать на спину. Зато ухватил с земли ПКМ, перекинув ремень через плечо.

Пулемёт Калашникова – тяжёлая штука. С рук запросто не постреляешь. Тем более с сотым коробом (с лентой на сотню патронов то есть). Пулемёт мы прихватили на всякий случай. Бывают такие мутанты, что лучше, когда есть именно он – друг ПКМ с полным боекомплектом.

Эту «гаубицу» тащил я, Старый же не напрягался, вышел со своим любимым коробовым. Теперь автомат оказался в моих неумелых руках, а Дед принялся грозить мирозданию стволом пулемёта.

– Вперёд не суйся, смотри за спиной. Быстро подноси патроны. Пока я не выстрелю, не стреляй, – прошептал он.

Это он о двух дополнительных коробах, что волок в подсумке ваш рассказчик.

– По-понял, – я напугался, отчего в речь вкралось стыдное заикание. – А придётся?

Я тоже шептал, едва шевеля губами. Этакое без одной минуты чревовещание.

– Мало ли, – Старый пресёк лишние базары поднятой рукой. – За мной!

Мы просквозили по распадку, который вёл нас строго на юг, чтобы вынырнуть под прикрытием негустого, но вполне солидного кустарника. Ветки ломались где-то здесь.

Дед велел ждать и смотреть в оба.

Вскоре послышались шаги – ночью был сильный ветер, устлавший землю ковром веток, листьев да сучьев, и теперь двигаться бесшумно смог бы только очень лёгкий или очень прошаренный в лесных делах человек.

Да, это был именно человек, и я узнал его сразу.

Заводной Колян!

Конечно, а как иначе?

Рыбак вернулся по душу Деда. А заодно и по мою.

Коля очень нелепо выглядел в рамке прицеливания. Неужто мы все такие смешные, когда попали на мушку и не знаем об этом?

Заводной был не один. В пару секунд меж деревьев нарисовался весь поредевший коллектив. Не хватало, ясен красен, покойных Фельдшера и Резаного. Старый приложил палец к губам. Тихо, мол, кажется, ещё не все.

И точно.

Позади Рыбака я разглядел складную Наганову фигуру в самошитой РПСке.

«Ну вот, теперь вроде все», – подумал я, изготовившись к стрельбе.

Старый как-то странно изогнул шею и ка-а-ак гаркнет, так что по лесу разгулялось эхо.

– Стоять! Или стреляю!

Шеренга бригады замерла.

Народ принялся приседать, ворочать стволами и оглядываться: откуда это кричали? Бесполезное занятие. Старый всё рассчитал с полным уважением к численному превосходству предполагаемого противника.

Это самое численное превосходство мы могли бы в секунду помножить на ноль. Обчество выстроилось, как на заказ. Но Дед не стрелял, не стрелял и я.

Спокойствие ухитрился сохранить один только Наган. Он зашагал вперед, держа руки на виду.

– Эй, Борода! Это я, Наган! Поговорим?

– О чём?

Дед каждый раз кричал в разные стороны, чтобы эхо носило слова как придётся. Разумно.

– Обчество соображает, Старый! Мы тут покумекали и сообразили, что у тебя есть неучтённый государственный запасец!

– И что?

– Делиться надо, вот что! Ты ж один целый склад не проживёшь за сотню жизней! А у нас люди, их надо кормить, обувать и вооружать! Тем более что мы всю дорогу к тебе неплохо относились, так сделай и ты в нашу сторону жест доброй воли! Поделись! А мы в долгу не останемся! Будешь как сыр в масле кататься! И никто не спросит: что, откуда! Склад-то государственный! Где теперь то государство?

– Государство, Наган, там, где присяга. Ты меня знаешь, я слово держу.

– Слушай, Старый! Нас тут целая армия. Ты один собрался воевать? Зачем? Страны, которой ты присягал, давно нет! Есть кучка пердунов в Победограде, которые жрут икру и запивают коньяком! Бросив нас, людей, на холод, голод и прокорм мутантам! Ты за них собрался умирать?! Не смеши меня!

– Мне нет дела до Победограда и того, кто что жрёт и пьёт. Насчёт страны ты ошибся. Пока хоть один держит присягу, страна жива.

– Ха! Старый! Тогда у нас назревает исторический момент! Ты умрёшь сегодня вместе со своей присягой и страной! Ты готов?

– Умру я не один. Эй, парни! Мне спустить курок?! Кто хочет пулю ради Ферзя?! У меня есть присяга и пулемёт, а у вас?

Народ, как писал поэт Пушкин, безмолвствовал. На лицах было сомнение напополам со страхом. Люди с той стороны прицела подобрались отчаянные, но всем известно, что за деньги многие готовы убивать, но никто не готов умирать. Это обидно, когда тебе пуля, а уцелевшему – гонорар.

– Правильная реакция! – похвалил Дед. – Теперь живо разрядили стволы! Магазины и оружие на землю! Вот вам для бодрости!

ПКМ оглушительно закашлял до звона в ушах. Короткая очередь ушла поверх голов, заставив всех без исключения присесть, а кое-кого и упасть. После такого аргумента бодрости добавилось. Наземь полетели автоматы и пистолеты, лишённые патронов. Вслед им – магазины. После Старый заставил избавиться от гранат.

– Теперь, Наган, прихвати своих обоссавшихся петушков и вали до Ферзя! Вали быстро, теряя кал! У вас пять минут форы. Потом я выйду на охоту. Пристрелю каждого! Всем понятно?! Бегом, марш!

И они побежали, побежали!

– Ну ты даёшь, Старый! – воскликнул я сипло, когда последняя фигура скрылась за деревьями. – Вот ты… а! Я думал, амба! А они, эх! Было круто! Только зачем ты так? Ты ж Нагану почти на клыка предложил, он запомнит и вернётся. Он злой! Это ты чего делаешь?

Дед доставал гранаты из сумки-трёхдневки на заду своего чудесного разгрузочного жилета. Две Ф-1 и куски лески.

– Растяжки, Малой. Потому что они вернутся гораздо раньше. Или ты думаешь, что эти ребята одни? Это разведка, Малой, – Дед отточенными движениями развёл усики запала и привязал гранату в основании куста.

Леска одним концом на кольце, второй в паре метров – на стволе другого куста. И всякого лесного мусора поверх.

– А Нагану я нахамил, верно. И Ферзю, паскуде, заодно. Чтобы разозлить. Когда злишься, делаешь глупости. Вот меня они разозлили, я ведь в самом деле давал присягу. Надеюсь, что я глупостей не натворю. Теперь побежали. Потому что фора не у них, а у нас.

– Так ты правда присел на складе этого… стратегического резерва?

– Правда. Только не присел, а охраняю. Бегом. Я сказал! Или ты здесь ночевать собрался?

К сожалению, так вышло, что Старый сглупил. Но гораздо раньше, чем разозлился. Но об этом позже. Нынче о присяге.

Позывной «Дед»

Паша Ильичёв считал себя чрезвычайно везучим человеком.

Более того, судьба взялась этот тезис подтвердить и лезла из кожи вон, чтобы Паша не только остался жив, но и получил как можно меньше царапин. В том водовороте, куда довелось угодить ему со всей страной, это совсем не мало.

В 1962 году эфир полнился бравыми рапортами об успехах советских мелиораторов, заслуженных хлеборобов, достижениями отечественной науки и отечественного же космоса.

Космос интересовал Пашу особенно. Он даже задумывался, а не ошибся ли в выборе карьеры. Быть может, лучше было стать лётчиком? От реактивного истребителя до высоких орбит путь неблизкий, но это всё же путь на зависть всем остальным.

Едва год сравнялся с тех пор, как весь мир рукоплескал белозубой улыбке Юры Гагарина. Так что интерес молодого человека был вполне объясним и извинителен. Кто тогда не бредил звёздами?

Словом, новости были бравурные, а эфир сплошь краснознамённый. На кумачовом фоне совершенно терялись глухие угрозы, которыми обменивались руководители стран Варшавского договора и ястребы НАТО.

Подумаешь, американцы разместили ракеты в Италии и Турции! Эка невидаль! Что «англичанка гадит», русский человек привык с далёкого девятнадцатого века. По нынешним временам «англичанка» сменилась на «американку», только и всего. В самом деле, никто не думал о плохом, до того ли было!

Вся страна радовалась, работала, любила, строила, училась, дружила, рожала детей. Тем более что до настоящего коммунизма оставалось всего восемнадцать лет – товарищ Хрущёв обещал. Значит, дети шестьдесят второго года рождения были обречены войти в совершеннолетие и коммунизм одновременно!

Ради этого стоило постараться.

И на ниве трудовой, и на ниве половой.

Если говорить о ниве трудовой, на которой трудился Паша Ильичёв, то её куда корректнее было именовать нивой служебной.

В 1962 году он служил в войсках специального назначения Главного разведывательного управления СССР в чине старшего лейтенанта. Срочная служба прошла в прославленной Псковской воздушно-десантной дивизии, куда Павла забрали прямо с учебки, буквально выкорчевали с корнем. Кандидат в мастера по парашютному спорту и разрядник по пулевой стрельбе в Войсках дяди Васи[1] пришёлся ко двору.

Когда дембель сиял во весь горизонт, ему сделали одно заманчивое предложение, от которого он не стал отказываться, встав на стезю профессионального военного в элитных, самых элитных войсках, которые только видело солнце.

Были в этом свои плюсы и свои минусы.

Плюсы в завидном жалованье и, главное, Настоящем Деле, к коему был приставлен молодой человек. Что, согласимся, куда важнее любых денег.

Минусы – в излишней осведомлённости. Что, согласимся, далеко не всегда плюс.

Были и другие минусы в жизни. Например, в 23 года Паша практически облысел. Повыпадали роскошные когда-то чёрные волосы. Пришлось брить череп до зеркального блеска, отчего в подразделении к нему приклеилась кличка Дед, которая вскоре стала его тактическим позывным в радиообмене.

Но излишняя осведомлённость гораздо хуже.

Иногда Павлу казалось, что именно она изгнала волосяной покров с его головы. Конечно, никто не докладывал ничего сверхъестественного такому чрезвычайно важному товарищу, как комвзвода. Но слухи доносились всякие. И косвенные сведения.

Мир спецназа невелик, все знают всех.

Перевод таких-то частей в режим усиленного несения боевой службы скрыть от коллег практически невозможно. Вот плескался ты с другом Колей – Валей – Ваней в эвксинских водах Чёрного моря, с пользой проводя отпуск. И тут прямо с середины отпуска выдёргивают друга в расположение N-ской дивизии, где тот связистом.

Возвращаешься из отпуска и ты, слышишь рассказы товарищей, как таких и таких знакомцев лишили законного отдыха. Недолго прикинуть места их дислокации, чтобы понять, что спецназ Одесского, Киевского, Прибалтийского и Ленинградского военных округов переведён в усиление.

Спецназ – нос армии. Настораживается первым.

Куда он смотрит, туда вскоре поглядит и армия.

И уж если он не просто смотрит, а настороже, значит, всё не так здорово, как рисуют в газетно-телевизионных транспарантах.

Батальон Ильичёва, а точнее майора Гусаковского, где Паша командовал взводом, стоял под Москвой в районе Кубинки. Уютный, тихий посёлок, а по сути закрытый городок Энергия-3 вмещал в себя все части подразделения с полным комфортом.

Помимо прямых обязанностей, батальон прикрывал вход в сверхсекретный экспериментальный склад стратегического резерва, так что поблизости всегда тёрлись «позитивные конкуренты» из КГБ. Комитетчиков всегда было много, сильно за нормальный штат. Что именно им доверили охранять, Ильичёв не ведал, да и не сильно рвался.

Глухим эхом на задворках служебных бесед слышалась аббревиатура ТАФР, что бы она ни значила. Выспрашивать – слуга покорный! – Ильичёв не пытался. А кто пытался и не внимал тактичным намёкам, того вызывали в Особый отдел. Одним словом, батальон берёг что-то ну очень ценное и секретное.

Но вернёмся к ребятам из КГБ.

От этих парней слова не допросишься, но когда в расположение стали прибывать всё новые и новые сотрудники, да сверх всякой необходимости, всем стало ясно: грядут перемены.

– Слушай, Дед, зайди ко мне. – Паша собирался со службы, сдав отчёт о расходе боеприпасов в штаб роты, и шёл себе по коридору, где его поймал командир, капитан Гриневицкий. – Да не смотри ты, как девочка-полонянка! Надо покалякать.

– Ну, есть… – и Паша вошёл в дверь кабинета.

– Присаживайся, – капитан показал на стул. – Как оно после отпуска? Несладко?

– Тащ капитан, я из отпуска вернулся в сентябре, а уже октябрь – привык.

– Давай уже на «ты», служебное время вышло, – Гриневицкий налил в стакан воды из графина и шумно с нею расправился. – Как на личном фронте? Как у тебя с Марусей?

– С Марусей… – Паша пригорюнился. – С Марусей-то нормально, с мамой Евгенией Ильиничной ненормально.

– Если будущая тёща – зверь, подумай, стоит ли вообще жениться. – Капитан наставительно поднял палец. – Пусть мой печальный пример будет тебе уроком, юноша. Тёща – это то, кем станет твоя невеста сразу после женитьбы. Или не сразу, но точно станет.

– Дима! – сердечно взмолился Павел. – Ты-то хоть не мытарь! Какая женитьба! Мама Женя меня к Марусе близко не подпускает, уж куда там жениться! Знаешь, что говорит: нечего тебе делать за военным! Будет месяцами пропадать на учениях, а тебе что с того? Найди лучше капитана дальнего плавания. Тех тоже полгода нет дома, зато жалованье хорошее. И ведь капает на мозги, как метроном, постоянно! Маруся её слушается, с детства так воспитали. Ну и вот…

– Мудрая женщина, даром что стерва.

– Кто мудрая? Почему?

– Да Евгения Ильинична. Зрит в корень, эхе-хе… Говорю по секрету: послезавтра нас переводят в Одесский военный округ. Чуешь, чем пахнет?

– Это поэтому нагнали такую прорву гэбистов? Нас на охране сменять?

– Поэтому. Я тебе ничего не говорил, но приказ уже подписан, я слышал, как комбат с начштаба общались. Замаскируют, как водится, в стройбат и – на внеплановые учения. Есть время закрыть домашние дела и взвод подготовить. Всем увольнениям дробь! Чтоб через двое суток не пришлось иметь бледный вид. И никому, слышишь, никому!

Когда Паша покидал кабинет, Гриневицкий не поленился напутствовать:

– Гляди веселей! Зато от тёщи отдохнёшь, да и Маруся истоскуется! Кстати, рекомендую с личным не откладывать. Я бы на твоём месте пошёл и трахнул её как следует – когда ещё доведётся?

В самом деле, и отдохнёт, и истоскуется. Кроме того, пошёл и трахнул. Хорошо, когда есть чёткий, недвусмысленный приказ.

Сплошные плюсы от службы.

* * *

Капитан был кругом прав.

На то он и начальство.

6 октября строй чрезвычайно статных стройбатовцев маршировал по улицам Одессы. До дня М оставалось двадцать три дня, о чём в целом мире знал только Господь Бог (если интересовался, конечно) и командование Объединённой группы штабов НАТО.

В расположении пустующего ВЧ в пяти километрах от города Дюка Ришелье и Леонида Утёсова стройбат преобразился. Посыпались вводные и боевые задачи. Батальон нарезали ломтями, и каждый превратился в основную тактическую единицу – разведывательный отряд специального назначения.

Отряды дробились на группы, согласно вводным.

Назначения у них были простые и понятные: найти и уничтожить или найти и доложить.

Никаких построений на плацу с громовым зачитыванием с трибуны в сени развёрнутых знамён не было. Офицеров тихо вызывали в штаб или в инструктажные комнаты.

Задача понятна? Вопросы, предложения? Прошу довести манёвр до личного состава. Готовность, доклад, разойдись.

Задачи тоже не отличались затейливым характером.

Используя прикрытие, достигнуть квадрата… вскрыть тайники со снаряжением, по радиосигналу командирам ознакомиться с содержимым красных пакетов, приступить к отработке. Желаю удачи.

Группы выводились на аэродромы и в порты, их спешно перевозили к новым местам несения службы. Взвод Ильичёва, например, погрузили в лихтеровоз, который направился в Средиземное море, пока проливы открыты. Другие обращались сотрудниками посольств, спортивными командами, туристами или оставались в полной боевой по местам расположения.

Корабль шёл курсом Одесса – Измир – Митилины – Хиос и далее курсом на Пелопоннес.

Состав команды нежданно укрепился тридцатью крепкими матросами. Каждый имел документы, заграничные паспорта – всё, что положено моряку для заграничного плавания. Оказалось, что все три десятка парней работают в Черноморском пароходстве не один год, исправно получают зарплату и не имеют взысканий. Образцовые сотрудники международной торговли!

* * *

Над миром уже пахло самой высокооктановой международной напряжённостью. Разворачивалась грандиозная операция «Анадырь», маршал Баграмян перебрасывал на Кубу стратегические ракеты Р-12 и бомбардировщики Ил-28 с частями обеспечения и прикрытия. Американцы объявили о блокаде Кубы и в одностороннем порядке отказались выполнить требования генерального секретаря Н.С. Хрущёва о выводе ракет средней дальности «Тор» и «Юпитер» из Турции, Великобритании и Италии.

23 октября президент Кеннеди посетил советское посольство в Вашингтоне. Полномочный посол СССР А.Ф. Добрынин, как и подавляющее большинство наших функционеров, оказался не в курсе операции «Анадырь». Но это был прекрасный дипломат сталинской ковки. Он заявил, что не располагает никакими данными о военных приготовлениях СССР вообще и на Кубе в частности. При этом уточнялось, что суда под красным флагом не станут выполнять никаких незаконных требований со стороны любого корабля третьего государства.

Ничего, что бы могло нарушить международные обязательства СССР и требования ООН, ни Куба, ни Советский Союз не предпринимали. Размещение любых военных сил на острове Свободы – личное дело СССР и кубинского народа, которое не касается США. Так же посол не преминул намекнуть, что американская сторона не спрашивала ничьих советов, когда вводила эскадроны стратегического назначения в Турцию.

Роберт Кеннеди с отлично сыгранной тревогой сказал: «Не знаю, чем всё это закончится, но мы вас остановим».

25 октября в Совете Безопасности ООН разыгралось драматичное противостояние американского представителя Эдлая Элвинга Стивенсона Второго и советского дипломата Валериана Александровича Зорина. Стивенсон продемонстрировал «этим русским» фотографии ракет Р-12 на Кубе, сделанные с самолёта-разведчика U-2. Зорин отказался комментировать эти данные.

Так это было:

Стивенсон: – Так да или нет? Не ждите, пока вам переведут! Ответьте просто, да или нет?

Зорин: – Я не нахожусь в американском суде, и поэтому не хочу отвечать на вопрос, который задаётся в прокурорском плане. В своё время вы получите ответ.

Стивенсон: – Сейчас вы находитесь перед судом мирового общественного мнения и можете ответить просто «да» или «нет». Вы отрицали существование ракет на Кубе. Я хочу убедиться, правильно ли я вас понял.

Зорин: – Продолжайте вашу речь, господин Стивенсон. В своё время вы получите ответ!

Стивенсон: – Если вы этого хотите, я готов ждать ответа, пока не замёрзнет преисподняя. Я также готов представить наши доказательства непосредственно в этом зале!

Хрущёв и Кеннеди не прекращали обмениваться телеграммами.

26 октября перед посещением Большого театра товарищем Хрущёвым в Вашингтон полетело последнее письмо, где американские действия были объявлены пиратскими. В ответ на продолжение блокады СССР обязывался обеспечить безопасность своих судов любыми средствами.

Стратегическое авиационное командование и военно-морские силы США перевели на режим боеготовности DEFCON-2. Режим следующего, первого уровня означал состояние войны.

Время до старта ракет исчислялось часами. И отсчёт пошёл.

Между тем скромный лихтеровоз шёл в виду турецкого берега, приближаясь к району Измира.

* * *

Старлей Ильичёв подошёл к кают-компании. Перед дверью замер особист, который кивнул офицеру и распахнул створки.

Павел обозрел собрание. Все его бойцы сидели за столом, ожидая слова командира, ради которого помещение очистили от посторонних.

Павел откашлялся.

– Товарищи, мы выходим в квадрат высадки. Через час под прикрытием темноты мы забрасываемся на резиновых лодках на турецкую территорию. Все вы знаете, что сюда к авиабазе Чигли переброшен эскадрон ракет «Юпитер» в составе пятнадцати боевых единиц. Мы выходим от побережья в район городка Козбели, где вскрываем тайники с тяжёлым вооружением, подготовленные нелегальной резидентурой ГРУ. Наша задача – подготовить маскированную мобильную базу и в течение суток вскрыть расположение ближайшей стартовой площадки…

– Разрешите вопрос, командир! – подал голос замкомвзвода лейтенант Иваненко по кличке Турок.

Был он стопроцентный хохол, но обличье его казалось ну совершенно азиатским. Кроме того, он в совершенстве говорил по-турецки.

– Что у вас, Иваненко? – в официальной обстановке Павел держался с подчинёнными строго официально.

– Как так выходит – позиции? Не срастается что-то! Это же «Юпитер»! PGM-19! Он же мобильный! Приедут на тягачах в лесок, какой понравится, развернут пусковую, и заходи кума любоваться! Всего делов на полчаса, от разгрузки до заправки, насколько я помню.

– Неверно, Иваненко. В данном случае для ракет подготовлены капитальные пусковые точки. Разведка докладывает, что обслуживание производится турецким персоналом, который не имеет соответствующей подготовки и не в состоянии осуществлять мобильные пуски.

– Ну… если разведка, тогда – да, им виднее, – протянул лейтенант. – Повезло нам с турками.

– А что с матчастью, товарищ командир? – своим обычным вопросом озадачился прапорщик Джанелидзе, штатный спец по вооружению.

– В тайники заложены три безоткатные орудия Б-10 с пятью выстрелами на каждое. Расчёт постой: по пушке на ракету. Стандартный вариант пусковой позиции – три ракеты. Матчасть вам хорошо знакома. Особых рекомендаций к применению по целям нет. Калибр восемьдесят два миллиметра, сами понимаете, после такого ракета никуда не полетит.

Народ закивал. Как же! Не всякий танк выдерживает, а «Юпитер» – не танк.

– Задача-минимум – обслужить две ракеты из трёх. Максимум – обслужить все, – продолжил Ильичёв. – Уход по намеченному маршруту на соединение с группой старлея Кривошапки. После соединяемся с группами Петрухина и капитана Гриневицого и пробиваемся к границе.

Командир ещё раз внимательно оглядел бойцов. Что греха таить, думалось ему о нехороших вопросах и фразочках, наподобие тех, что маршрут ухода им не понадобится, так как не уйдёт никто.

Шансы полечь всем были велики. Все это понимали. Понимал и Паша.

И все промолчали.

Лишь прапорщик Аглыев сказал, словно обращаясь к себе самому:

– Слушай, я вообще не верю, что это происходит! Неужто кому-то там придёт в голову бабахнуть термоядерной ракетой! Это же просто звездец!

– Звездец! – Паша решил прокомментировать. – Наша задача звездец пресечь. Каждая дура нацелена на советские города, и она их уверенно достаёт. Внутри каждой – полторы мегатонны, хватит на пятьсот Хиросим. Погибнут миллионы. Поэтому мы имеем право на применение любых средств на задании. Применительно к любым лицам: военным, гражданским – неважно. Больше чем угробит ракета, мы всё одно не угробим.

– Та-а-ак… это как выходит? По отделению на безоткатку? – гнул своё Джанелидзе. – Б-10… это восемьдесят пять кило… если убрать колеса – восемьдесят. В разобранном виде дотащим, без вопросов. Вывели мы пушки на позиции, замаскировались, ждём. И тут выясняется, что никто ни в кого стрелять не собирался, а просто решили попугать? Так если нас обнаружат, запросто расценят за провокацию, и вот тогда – тогда точно жахнут!

– Джанелидзе! Отставить!

– Есть отставить!

– Надо сделать так, чтобы не обнаружили, на то мы и спецназ! Местность там гористая, сильно заросшая лесом – все условия. И вот ещё что: огонь строго по радиосигналу! Если не будет радио, тогда исключительно при зажигании двигателей! Теперь всё прозрачно? Ещё вопросы будут? К высадке товьсь! Разойдись! Вы знаете, что делать.

Конечно, знали. Отрабатывалось данное мероприятие не одну сотню раз.

Народ расходился, и никто не верил в реальность происходящего вслед мыслям Аглыева. Слышались несерьёзные смешки и пересуды. Последние толкались в дверях, обсуждая турецких девушек.

– Да они страшные, успокойся.

– Да ладно тебе! Я в кино видел, так прям… держите меня семеро!

– Все нестрашные как раз в кино. Остальные – приснится, подушкой не отмахаешься.

– Девушек вам, ага. Хренку понюхать! Режим полной секретности.

– Брось, дай хоть помечтать!

– И хорошо, что секретность. Зато Джанелидзе не схватит очередной триппер, помнишь, как тогда в Болгарии?

– Га-га-га!!!

* * *

Высадились, как в учебнике.

В густой южной ночи, когда темноту, кажется, можно резать ножом. К тому же вполне убедительно штормило, и турецкая береговая охрана ну совершенно не ловила мышей.

Мыши высадились в заливе в виду городка Чакмакли и пошли на юг по координатам тайника. Дороги патрулировались полицией, то и дело сновали грузовики с военными. Но что спецназу до дорог?

Гораздо страшнее было наделать шуму среди местных.

Но местные спали, так что десять километров до точки прошли без замечаний.

Холмы, низкие горы, поля на склонах и посёлки, где дома то и дело выстраивались ступенчатыми террасами, были немы, темны и слепы, лишь кипарисы и пальмы грустили вслед ушедшему лету, шумя листвой.

Кто трудился над закладкой, Ильичёв не ведал. Скорее всего, агенты резидентуры, коллеги по ту линию фронта. Точнее, теперь уже по эту. А может, турецкие коммунисты. Или курды, настроенные сепаратистски, или армяне, настроенные мстительно после известной резни 1915 года. Перерезали тогда не всех. Кто остался, помнит до сих пор, а оттого склонен помогать.

Тихо было.

Вгрызались в землю лопатки, шёпотом матерились бойцы, да где-то вдалеке побрёхивали собаки. На счастье и крайнюю удачу, небо с вечера заволокло тучами, так что ни звёзд, ни луны с их предательским светом не показывалось.

Когда упаковки с орудиями извлекли из земли, ко всем мерзостям погоды добавился дождь – совсем хорошо.

Следующая часть ночи прошла тяжко – волокли неподъёмные детали бэ-десятых. Автоматы колотили по спинам, пот смешивался с дождём, но к утру группа вышла к горам у Козбели.

Горы, конечно, – одно название. Так, очень большие холмы. Зато с густым кустарником и неприхотливыми местными деревьями. Последние часы тьмы разошлись на оборудование маскированной базы. Надо было поспешать, потому что в округе явно преобладало крестьянское население, а крестьяне встают рано.

Когда с минаретов Козбели муэдзины призвали правоверных к намазу, взвод полностью окопался в глубине леса. Его командир приказал своим спать. Всем, кроме пятерых двужильных бойцов во главе с Иваненко.

Им выпал рейд на дорогу, что тянулась от Козбели на юг. Задача не отличалась сложностью формулировки: следить за транспортом, прикинуть маршруты подхода к точке Б. Точкой Б на карте обозначалось примерное расположение пусковой – спасибо всё тем же неведомым товарищам из резидентуры.

Иваненко – человек надёжный, не подвёл и в этот раз. К восьми пополудни Ильичёв знал, куда вести группу – на южный склон той самой гряды холмов, где взвод прятался целый день.

Большая удача, между прочим.

По прямой до точки выходило не более пяти километров.

Половина ночи ушла на разведку и вскрытие системы безопасности. Ведь если есть любая долговременная позиция, то обязательно присутствует сильная охрана. Сильная тем более, когда речь идёт об объектах стратегического значения.

Пусковые располагались в виде правильного треугольника со скруглёнными вершинами. Именно там стояли стартовые столы с необходимой коммуникацией и подъездом.

Стерегли их безо всякой азиатской расхлябанности. Маскировка на высшем уровне. Поверх бетонных площадок натянуты сети, дороги с капитальным покрытием, способные выдержать ракетный тягач, присыпаны землёй, всюду рассажены деревца. С воздуха позиция выглядела нормальной сельской местностью, ничем не отличимой от тысяч и тысяч подобных точек на карте.

Но с земли всё смотрелось несколько иначе. Прозрачнее. Честнее. Да, это были пусковые. Павел лично убедился в этом, когда засёк в бинокль проезжавшую цистерну-заправщик.

На охране стояло до батальона армейских. Патрулирование круглые сутки, в радиусе километра птица не пролетит.

Птица, может, и не пролетит, но группа спецназа справилась вполне.

Напротив каждого стола замаскировали по одному Б-10, и каждый был «загримирован» под пейзаж так, что по нему можно было прогуливаться и заниматься на нём любовью – ничего не заметишь. Тут же в ухоронках спрятались отделения группы.

Сильно беспокоили собаки. Злющие твари ходили с каждым патрульным звеном. Против их нюхастых носов, чутких, как радар ПВО, всюду рассыпали специальный порошок.

Ну что же? Группа старлея Ильичёва вышла в точку с опережением графика.

Потянулось ожидание. Пожалуй, главная составляющая службы разведки. Лежать, смотреть, ждать и гадить под себя, если сильно приспичит.

27 октября не происходило ровным счётом ничего.

28 октября то же самое.

Полная неизвестность. Зачем лежать в грязище под дёрном? Чего ждать? А вдруг отбой? А вдруг нет? Сколько ещё?

Все эти неизбежные вопросы из бойцов повыбили ещё в учебке. А потом многократно резервировали достигнутый результат. Ждать они могли долго, но не бесконечно.

Павел чувствовал, как над позицией отделения скапливается статика. Там самая статика, что может разрядиться банальным цивильным бунтом, который для них хуже чем смерть – провал задания. Пока до этого было очень далеко, но теоретическая вероятность имелась, что нервировало. Добавляло остроты к ситуации, без того отточенной в бритву самым лучшим жизненным оселком – безнадёжным ожиданием.

В самом деле: на что надеяться?

На команду «огонь»? Но это ядерная война… «Отбой»? Уже лучше, но за ним неизбежно последует долгая и мучительная эвакуация.

«Хорошо, что не лето. Хоть жара не донимает», – думал Ильичёв про себя. А ещё он думал, что ничего не сумеет сделать, если бойцы «потекут» от бездействия и перспектив. Ведь два отделения были вне оперативного контакта, и контролировать их он никак не мог. Радиосвязь строго запрещена, кроме трёх коротких кодированных команд, которые спустят тетиву туго натянутого лука или спустят её с плечиков дуги. Словом, читай выше: огонь, отбой и, конечно же, приготовиться!

То есть от старлея больше ничего не зависело.

И радио, проклятая связь с центром, не подавало абсолютно никаких признаков жизни.

К исходу двадцать восьмого числа командир группы не раз ловил себя на том, что рация обратилась для него каким-то идолом. А он, как античный авгур, ждёт от него откровения.

И был день, и была ночь двадцать восьмого числа.

В полпятого утра по Москве всю дальнюю радиосвязь накрыла сплошная волна помех.

* * *

Тотальное глушение всех диапазонов означало одно: войну.

«Короткая» рация группы плюнула в эфир код «Бамбук», что означало полную готовность.

Безоткатные орудия встали на боевой взвод, а позиции спецназа ожили коротким согласным шевелением, которое, впрочем, мгновенно улеглось.

На пусковых зарычало. Могучие тягачи выкатывали из недалёких ангаров серебристые сигары «Юпитеров». Кран-балки вздымали их на столы, и уже ползли к ним заправщики.

Радио молчало.

Если бы Павел не был так занят собой, он бы мог с лёгкостью вообразить, что творится сейчас в штабе. Связь с группой Деда утеряна! Команды не проходят! Если они взорвут ракеты, когда поступит общая команда «отбой»?! Не просто скандал… А если их накрыли, значит, ракеты уйдут к беззащитным целям на территории Союза!

Но ему было чем заняться помимо зряшных мыслей.

Он наблюдал в бинокль, как отваливают штанги заправщиков, как разбегается персонал, как замерли проклятые «Юпитеры», вонзившись рапирами в небо на фоне роскошного средиземноморского восхода.

Он дрожал, буквально вибрировал, будто довелось ему стоять перед створом люка в летящем самолёте и ждать прыжка. Без парашюта. С чётким осознанием того, что прыгать придётся.

В 7:30 по Москве над молчаливым измирским лесом запела сирена.

Началось! Началось!!!

«Значит, всё-таки не договорились. А я так надеялся», – подумал тогда Паша о сильных мира сего.

Фантазия Павла Ильичёва была слишком скудна, чтобы понять, куда только что ступила планета. Он служил в спецназе, а туда впечатлительных не берут. Но никто, ни один человек на всей Земле не был в состоянии вообразить, чем именно всё закончится. Так что отдельно взятого старшего лейтенанта можно извинить.

Тем не менее долгая подготовка и знание вражеской матчасти не допускали вариантов: началось. Перед внутренним оком-предателем поплыли картины из служебной кинохроники, страницы из закрытых методичек и таблицы секретной статистики.

Те самые картины, где зажигались в небе рукотворные солнца, поднимавшие в стратосферу свои фирменные пыльные грибы. Им следовали световая волна, сейсмическая волна и череда воздушных ударных волн, включая обратные. И остаточный радиоактивный фон с пыльными бурями, от которых сходят с ума счётчики Гейгера.

Процент выживаемости гражданского населения. Процент выживаемости личного состава танковых и мотострелковых дивизий. Комплектация бомбоубежищ. Дегазация поражённых участков.

А ведь под Москвой его ждала Маруся. Москва же, можно не гадать, – первоочередная цель для термоядерного удара. Но об этом он не думал. Услужливый разум ухитрился поставить непроходимый блок перед эмоциями.

В 7:32 на стартовых столах полыхнуло пламя.

Ильичёв автоматически бросил взгляд на часы и скомандовал: огонь!

От горных чащ к ракетам прянули мгновенные дымные болиды.

Его собственная пушка была выставлена на тысяче двухстах метрах. Полторы секунды полёта для маленькой твёрдотопливной ракеты до ракеты большой, залитой под завязку керосином и жидким кислородом.

Подопечный «Юпитер» заработал первый же снаряд пониже звезды в обрамлении белых и синих полос. Казалось, маленькая дырочка на теле двадцатиметрового исполина не сможет прервать его полёт, даже повредить ему не сможет, столько было ярости и торжества в рёве двигателей и струях стартового пламени.

Ракета вздыбилась над землёй на полкорпуса, на корпус, на полтора, всё набирая и набирая ход. Паша не верил собственным глазам, но подавляющая мощь картинки убеждала его в полном бессилии его крошечного отделения со смешной пушечкой против вырвавшейся наружу энергии. Он, как в тумане, как в страшном сне, когда бежишь и не можешь стронуться с места, скомандовал второй залп.

Но он оказался лишним.

Законы физики делали своё дело, безразличные к визуальным эффектам.

Бронебойно-зажигательная БЧ проломила стенку и разорвалась в топливном баке. Керосин загорелся, но не слишком охотно, пока, наконец, взрывная волна в жидкой среде не разбила бак с окислителем.

Адская смесь кислорода и керосина в секунду разорвала «Юпитер».

Взрыв потряс вселенную. По крайней мере, субъективный микрокосм всех свидетелей катастрофы. Волны тысячеградусного огня, брызги топлива, горящий воздух, обломки, обломки и грохот, страшнее канонады в тысячу стволов, от которого подпрыгнули старые горы вокруг.

И был второй вал алого, багрового и пронзительно-серебряного пламени, когда над пусковой взорвалась следующая ракета.

Жаркий ветер, как дыхание преисподней, опалил лица спецназовцев, которые смотрели и не могли оторваться от дела рук своих. Трудно поверить, что всего одно нажатие кнопки может породить подобный фейерверк.

Но в осеннем небе таял след третьей ракеты, которая поднялась туда, где не властно ударное могущество безоткатной установки Б-10. Скромного по всем статьям орудия.

Ильичёв приказал заминировать позиции и уходить.

Задание выполнено на две трети. Оставалось… уйти от неминуемого преследования, добраться до точки сбора и прорываться к границе.

Старлей понятия не имел, как ему повезло. Ему досталась хорошо разведанная пусковая в относительно удобной местности. Он быстро вычислил её точные координаты. Группа без проблем высадилась и нашла закладку с оружием. Первыми же залпами накрыла две цели из трёх и сумела уйти под прикрытием чудовищного пожара на стартовых столах.

Так повезло далеко не всем.

Из сорока двух групп специального назначения, задействованных против Турции в первые часы войны, на точки сбора смогли выбраться лишь девятнадцать, почти все поредевшие едва не вдвое.

Это была увертюра к их анабазису.

Границы достигли не более пяти процентов личного состава.

Среди них был счастливчик Ильичёв. Он видел гибель всего отряда капитана Гриневицкого. Сам капитан умер у него на руках, умоляя о пуле или ноже. Это случилось на своей территории, возле Геленджика, после того как ошмётки роты прошли тысячу девятьсот километров. То на своих двоих, то на захваченной технике, то вплавь, то ползком. Семь месяцев в аду, без связи, без надежды.

Геленджик был сожжён дотла ударами крылатых ракет. Там шестнадцать спецназовцев напоролись на отступавшую часть американской морской пехоты, которой тоже досталось. Но их было человек сто.

Из боя сумели выйти только Гриневицкий и Ильичёв, который тащил раненого командира на закорках пять километров.

– Эй, Дед, завязывай, – просипел, наконец, капитан. – Не могу больше, я… всё.

– Не дури, – отрезал Паша.

– Я всё равно сейчас сдохну, так хоть не мучай! Больно!

Ильичёв опустил товарища на горячие июньские камни, положив рядом автоматы – свой и его.

Оба более ничем не напоминали бравых вояк, которыми вступили в войну. Гриневицкий с бородой, свалянной в кровавый войлок. Паша с жидкой порослью вокруг лысины. Одетые в трофейное американское рваньё. Лишь автоматы сохранились родные – калашниковы, благо патронов к ним можно добыть без труда.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, что командир опять прав. Он умирал. Пуля в голени, рассечённое осколком плечо, дыра в груди, дыра в животе.

– Ног не чую. Даже голень не болит.

– Потерпи, брат.

– На х… твоё «потерпи», всё мне, всё. Давай… ты знаешь, что делать.

Ильичёв знал. Подобрав автомат, он прицелился в голову капитана.

– Дед, иди… в расположение… понял? Будь там… склад экспериментальный, надо сберечь. Склад – важно! Это склад ТАФР, понимаешь? Будь при нём… что бы ни случилось… До дальнейших распоряжений… только дойди… слово?

– Слово, – пообещал Паша и выстрелил.

* * *

В расположение Ильичёв вернулся ещё через три месяца.

Городок Энергия был пуст, хоть и относительно цел. Несколько дырок от бомб не в счёт – старлей по пути видал такое, что родная часть казалась образцом сохранности. Но всё хорошее на этом кончилось.

Началось «всё плохое».

Связи не было.

Вообще. Никакой. Кабели обрубило напрочь, молчала и рация.

Нормальный военный человек на уровне инстинкта рвался доложить начальству об исполнении задания и собственном прибытии по месту службы, но связь… подвела. И ведь не уйдёшь! Боевой пост как-никак!

Три года старший лейтенант прожил форменным Робинзоном среди лесного океана, без единого человеческого лица, без единого голоса или точки-тире в эфире. Никто не шёл его сменять, не было приказов, ничего. Точнее, один приказ был – последнее распоряжение капитана Гриневицкого.

Трудно объяснить, как он не рехнулся за это время.

А может, и рехнулся.

По крайней мере, когда из леса появился первый монстр, которыми будет наполнена вся последующая карьера Ильичёва, он воспринял его без истерик. Ну монстр, и что теперь? От пулемётной очереди или гранаты, как выяснилось, чудовища загибались ровно так же, как любое другое существо на земле.

Ещё через год он встретил первых людей, которые оказались, натурально, беглыми зэками.

Так он и жил, точнее, существовал в пустоте, подвешенный между долгом, сошедшей с ума природой и разнообразным ненадёжным человеческим элементом.

Через девять лет, будучи к тому времени настоящим аборигеном Пустоши, в которую обратилось Подмосковье, он первый раз решился бросить склад и дойти до Москвы. Москвы он не нашёл – лишь далёкие руины и контрольно-пропускной пункт, ведший под землю. Так старлей Ильичёв нашёл Победоград.

Надо бы доложить о собственном существовании!

Но Ильичёв не торопился. Во-первых, его сознание здорово сдвинулось за годы одиночества. Во-вторых, он помнил и о секретности, и о субординации – кому докладывать? Его дивизия была полностью уничтожена, вместе со всеми архивами, старшим офицерским составом и так далее. А кому попало о таком не доложишь.

Извините, мол, у меня тут совсекретный склад под задницей – разберитесь, пожалуйста!

Словом, не доложил. Зато обнаружил… собственную дочь! Далеко не сразу и вообще – случайно, много лет спустя. Оказывается, его последний постельный этюд с невестой Марусей оказался небесплодным. Так и текла жизнь старшего лейтенанта, а собственное имя с годами сменилось тактическим позывным – Дед.

Варя

Когда дед Паша и Анатолий ушли охотиться, Варвара взялась за нормальное женское дело.

Мужчинам – охота, женщинам – очаг.

Она подмела пол и протёрла утварь, очередной раз убедившись, что если Бог есть, то сильнее всего он любит дураков и пыль. Пыль даже больше, или зачем её так много на белом свете? Вроде бы бункер. Вокруг бетонные стены, пусть и зашитые в дерево. Откуда ей взяться, проклятой? А вот полюбуйтесь.

Девушка глупо хихикнула и испугалась, не слышит ли кто! Ведь дурость же несусветная, в самом деле – неловко. Но она была одна, а потому, отбросив стеснение, прошлась по комнате натуральной павой, как редко удавалось даже в лучшие балетные годы.

Натанцевавшись, она упала на кровать, зарылась лицом в подушку и попробовала на вкус внезапно родное имя: Анатолий. Толя. Толечка? Нет, звучит ужасно. Толик? По-пацанячьи. Толюсик? Вообще кошмар! Анатолий – вот так хорошо. Лучше не придумаешь.

Затем Варя сложила одно к одному: вышла упоительная Варвара Пороховщикова, которую она не побоялась назвать вслух, громко. Пусть все слышат!

– Н-да, одна незадача… что скажет Дед? – действительно, что?

Вряд ли он одобрит такой Варин фокус, как брак с пареньком из Пустоши. С другой стороны, кому какое дело! Совершеннолетняя она. Со-вершенно-летняя! Если хватило духу бросить постылый балет в семнадцать, так неужто не сумеет отстоять любовь в двадцать? Уж наверное!

Сколько же лет Анатолию? И это не пустое.

Пусть не красавец, не статен, зато… как хорош!

Сладко заныло нутро, измученное ретивой его любовью. Она так и не призналась, что он у неё первый. Это в двадцать-то лет, да после балетного училища! Толя, конечно, всё понял – опытный. Так и не скажешь, зато как взялся за дело, так не остановить.

Тут Варвара отбросила грешное, но приятное и задумалась о серьёзном. Во-первых, надо поговорить с Анатолием. Плевать, что девушкам не положено проявлять инициативу в матримониях. Много чего не положено, так что, ложиться теперь и умирать?

Во-вторых, поговорить с Дедом начистоту. Он, конечно, будет в ужасе, хорошо, коли не в ярости. Но это как-нибудь решим. По-родственному. Без благословения дедушки в таком деле всё же нехорошо.

В-третьих, надо что-то решать с образованием, трудоустройством Анатолия и их совместной жилплощадью. Пока сойдёт и общежитие в Победограде, но это именно что пока.

«Надо будет потанцевать для Анатолия. Он же для меня пел! – подумала Варвара и дала себе зарок: – Если скажет, чтобы вернулась в балет – вернусь. А что, годы подходящие, гибкость, техника и координация никуда не пропали, наберу форму, а там…»

Что именно рисовалось Вареньке «там», она так и не узнала.

Потому что через капитальные стены донёсся глухой, но отчётливый звук очереди. Наверное, эхо донесло его через вентиляцию вместе с воздухом. Или это сработал чуткий, почти звериный слух Варвары. В любом случае она сразу поняла, что означает эта глухая, многократная вибрация на грани инфразвука.

Её подбросило с кровати.

Треклятые ботинки со шнуровкой вдруг не наденешь, и она побежала как была – босиком. В смешном домашнем ситцевом сарафанчике, зато не забыла «прогулочный» Дедов СКС, подвешенный у выходного тамбура. Прогрохотал замок, Варя не ожидала, что так легко осилит тугую рукоять задрайки.

И вот она на улице, среди яркого солнца, стрёкота кузнечиков и невозможно густых майских запахов.

Ещё выстрелы.

Теперь она не сомневалась: короткая басовитая очередь могла принадлежать только пулемёту ПКМ с его изрядным винтовочным патроном 7.62/54 миллиметра.

Звуки раздавались в совершенно определённой стороне. Как раз там, где у деда Паши был присмотренный распадок. Старый каждую весну дневал там при охоте или промысле с того направления.

Варя помчалась не раздумывая.

Подумать всё же стоило.

Знай Дед, что отчебучивает его влюблённая внучка… впрочем, все свои карты на эту партию судьба уже раздала, и ничего изменить он был не в силах.

Варя легко бежала вперёд, а её тренированные лёгкие уверенно перерабатывали кислород в энергию. Осмотреться бы ей, прислушаться… но нет. В ушах свистел ветер, под ногами шелестела палая хвоя, отмечая каждый метр, сожранный её неутомимыми ногами.

Ходу до распадка, если напрямик, было на полчаса от силы. И неизвестно, до чего добегалась бы Варвара, если бы не напоролась на лязг взводимого оружия и матерный окрик:

– Стоять, б…дь!

От неожиданности Варя споткнулась и полетела кувырком в пыль. Она с ужасом поняла, что смотрит на полудюжину небритых мужиков, а из леса выступают всё новые и новые. Мужики же смотрят на неё, сонаправив глаза и разномастные стволы.

– Стоять, б…дь! – повторил первый, со стареньким, вытертым АК в руках. – Ты здесь что вообще?

Варя, обмерев, восприняла команду буквально и встала.

– Это нашего Старого внучка, – пояснил другой, вооружённый сильно модифицированным СКС. – Каждая собака знает, что Деда навещает внучка из Победограда. Только ты, Бляха, как обычно, тупишь.

– Да ладно тебе, Слепой, я ж её запалил…

– Закройся! – и, обращаясь к Варе, почти ласково. – Ты пушку-то брось! Ты смотри! СКС, новенький!

Подошёл третий.

– Нормально прогулялись! Что, отведём её к нашим, к Ферзю? Он будет доволен – заложница как-никак.

Тот, кого звали Слепым, невзирая на полный комплект глаз, обернулся при слове «Ферзь» и недовольно отмахнул рукой.

– Чушь! Заложница – это когда договариваются. Мы же Бороду собрались валить. По-любому, на х… она Ферзю сейчас? Сейчас две бригады прижмут Деда, будет не до базара. А мы вот что сделаем…

Неуловимо быстрым, плавным движением Слепой перетёк по земле и ухватил Варвару за шиворот, оказавшись на полторы головы её выше.

– …мы сейчас с девушкой прогуляемся до входа в Дедову захоронку. Ты же нас проведёшь? Милая! Не зли меня! Нос откушу!

В небезопасной близости от вариного носика лязгнули жёлтые, но крепкие зубы. Она невольно отшатнулась. Мужики заржали.

– Вы… вы… кто? – глупый вопрос, но Варя его задала.

Мужики заржали по новой.

– Мы? Мы – бригада. Я – бригадир, звать Слепым. Ты кем будешь?

– И-и-историком буду, – пролепетала Варя, заикаясь от страха. – Пе-пе-дагогом.

Собрание едва не повалилось от хохота.

– Ёпт! – бригадир ухитрился отвесить девушке подзатыльник, не отпуска ворота. – Педагогов на зоне делают! Звать тебя как?

– Ва-ва-рей.

– Ну, вот что, Ва-варя! Веди нас к дедушкиному складу. Тогда отпущу. Или умирать ты будешь долго и очень мучительно, это я тебе обещаю. Распишем по кругу всей бригадой – на елдаках сдохнешь, с-сука! Или продадим тебя, н-н-на, на базаре! За такую соску хорошо дадут! Ну как, договорились?

Что это бандиты, девушка сообразила даже сквозь туманивший голову страх. Страшные вольные люди, которыми пугали на уроках НВП ещё в школе, которые смотрели на юную Варвару с плакатов на доброй четверти стендов агитации в Победограде.

Правда, там они всегда выступали в роли поверженного зла, а вот теперь ей пришлось столкнуться с этим злом в его действующей ипостаси. Лицом к лицу, без надёжной грани штыков вокруг столицы.

Изо рта Слепого вырывались кошмарные угрозы вперемешку с вонью чеснока и крепчайшего табачного перегара. От удушья (стальная ручища здорово перетянула ворот) и ужаса она не понимала половины обращённых к ней слов.

Но в панику не впала от осознания простого факта: запаникует – умрёт. Прямо здесь, под ногами грязных, дурно пахнущих, регочущих сволочей. Угроза гибели пугала не больше чем её запредельная неэстетичность.

Ещё она поняла главное: от неё хотят какого-то склада, на котором сидит дед. Ни о каком складе она не слышала, кроме обильной кладовой в убежище. Бандиты, однако, явственно жаждали попасть в иное место, куда более богатое.

Когда прозвучали слова «стратегический военный склад», в голове Вари прояснело.

– Отпустите! Отпустите же! Вы меня задушите! Никуда я не убегу!

Слепой опешил с такого нежданного демарша и хватку ослабил.

– Вам нужен склад? Так дайте говорить! Вы бы меня ещё с кляпом во рту допрашивали!

– Лады! – Слепой вовсе убрал руку, но тут же ткнул стволом в живот. – Смотрю, мы договорились?

– Договорились? Э, нет. Какие гарантии, что вы меня отпустите?

– Фартовое слово!

По рядам мужиков понеслись смешки и фразы вроде: нормально коза борзеет!

Понятие «фартовый» попадалось Варваре на страницах Гиляровского, например, в недавно читанных «Москве и москвичах». Так что она поняла, о чём речь, и продолжила торговаться.

– Руки покажите. А то знаю я вас. Говорите, что слово, а пальцы в кукиш – значит, никакого слова не было.

– Ну ты… – возмутился Слепой. – Чиканулась с перепугу! Руки-то на стволе, как я тебе кукиш сверну! Слепой скорее удавится, чем соскочит с отвечалова! Скажи, братва, хоть кого сроду Слепой кидал?!

Братва дружно загудела, что, мол, никогда, быть того не может!

– Вот! Сказал отпущу – отпущу. Всё?

– Не всё. Я без оружия и припасов домой не доберусь. Мне нужен будет карабин и сухпай дня на два. Спички, вода, медпакет. Если обещаете – проведу к складу. Умирать мне рановато. Да ещё из-за старого жадного Гобсека.

Кто такой Гобсек, Слепой не знал, но слово ему очень понравилось. Припасов Варваре обещали выделить.

– Ты только того, гляди, с пушкой не балуй! Продырявим!

– Я так похожа на дуру? – Варя вызывающе уставилась в глаза бандиту.

– Не-е-е, на дуру ты не похожа! Ишь, деловая! Ну, пошли?

– Пойдёмте. Здесь совсем недалеко, прямо у городской черты будет вход. Только держитесь след в след, или можно угодить в аномалию.

– Без тебя сообразили! Шагай давай! И помни, это не мой член тебе в спину смотрит!

– Слава богу! – фыркнула Варя и окончательно успокоилась.

Теперь всё складывалось неплохо.

* * *

Главное, вилять бёдрами.

Мужчины всегда таяли от её походки. Пусть босиком по корням и шишкам больно хвостом не повертишь, но в походке сила.

Наряд, опять же, подходящий. Солнечные лучи сквозят лёгкий ситец навылет, как пуля жестянку, раскрывая то, что под тканью. А под ней, считай, ничего, кроме великолепно вылепленного юного тела. И Варя старалась изо всех сил, подключив всю природную и благоприобретённую на балете грацию. Варя отлично знала, что если правильно нести себя, можно не быть писаной раскрасавицей, все взгляды будут твои.

Ей нужны были именно они – взгляды. Чтобы замкнуть их на собственной задней проекции. Чтобы не пялились по сторонам. Чтобы не отрывались.

Повезло, что не в походных штанах. Сарафан прячет ровно столько, сколько нужно, чтобы заработала фантазия, достроив некоторые плохо видимые детали. Например, попу. Попой Варвара по праву гордилась, да и так подумать, бывают балерины с некачественным базисом?

Она плыла, буквально парила над землёй, изящно выкидывая босые ноги, и по привычке тянула стопу самым обольстительным образом.

Поистине, это был её несостоявшийся бенефис. Варя играла так, как не играла никогда, и танцевала – не шла, а именно танцевала, как не доводилось никогда не сцене. Многим её подругам по балетному серпентарию довелось танцевать босиком на камнях и колкой хвое да под десятком взведённых винтовок? Надо думать, что никому.

И чтобы никакой фальши! Никакой халтуры! Ни одного па «в полноги»! Аудитория подобралась маленькая, но самая требовательная. Вместо шиканья и свиста здесь можно заработать пулю меж лопаток. Или что похуже, Слепой обещал. А Слепой слово держит.

Она исполняла сразу всех красавиц из всех партий, что приходилось осваивать с потом и кровью, растирая бесконечными вечерами ноющие ноги. Не забывала и оглядываться, прогибаясь в пояснице, постреливая глазами из-под густых ресниц.

Это добавляло шарма и разнообразия, дабы не потерять публику. Кроме того, не забудем и о правилах рекогносцировки. Мужики в пять минут утратили самообладание. Сопели, кряхтели и едва не лезли друг другу на спину.

Ещё бы!

Только сегодня и только для них выступала бывшая, но всё же звезда Большого театра! Пусть и несостоявшаяся по собственному ослиному упрямству. Всё одно, такого зрелища не видела ни одна ватага вольных людей, сколько их ни есть в Пустоши.

Только гад Слепой никак не желал приноровиться к общему настроению.

Смотрел внимательно и куда попало, только не на Варю. Глазом, естественно, косил, но не более.

– Долго ещё, эй! – одышливо спросил он наконец.

– Метров триста. Видите, за деревьями проступают развалины. Нам туда.

– Хорошо. Я уж подумал, собралась нае…ать.

– Точно, точно говорю! Ещё триста метров, и будем на месте, – заверила Варя и не соврала.

Место располагалось именно там, куда указывал её пальчик.

Там стояла старая берёза с огромным дуплом. Вокруг полузадушенного дерева рос густой кустарник, а у подножия имелась уютная канава. В дупле ожидала своей аудитории мина МОН-100 и её верный партнёр, обрывной датчик взрывателя МВЭ-72.

Теперь Варвара не боялась.

Она точно знала, что если сфальшивит хоть чуть-чуть, её жизни придёт быстрый сверкающий конец. Она просто перестанет существовать – дай бог, зубы останутся.

– Почти пришли! – воскликнула она, опасаясь только переиграть. – Ступайте аккуратно! В тех кустах у деда растяжки! Идите след в след! Сейчас обойдём берёзу, сзади будет маскированный люк…

Ещё один взгляд за спину… Весь десяток выстроился в ряд… дупло на уровне груди…

Ну, сейчас…

Мысленно сосчитав до трёх, Варенька прыгнула в канаву, рванув шнур датчика. Раздался грохот, разом погасивший все звуки в мире, спину ожгло нестерпимой болью, и пала недолгая темнота.

Она не видела, как дерево полыхнуло снопом пламени, не слышала воя четырёх сотен десятимиллиметровых роликов, обративших дупло берёзы чудовищным дробовиком. Не видела, как падают порубленные ветки и опадает хвоя с потревоженных взрывом сосен. Не слышала, как плакал замыкающий в десятке Слепого, которому оторвало обе руки. Не могла слышать и частых выстрелов за недалёким лесным горизонтом.

Варя лежала в канаве без сознания, и только листва летела на её окровавленную спину, по которой прошлись несколько осколков корпуса мины МОН-100.

* * *

Сознание вернулось неожиданно, резким рывком.

Варвара открыла глаза и, разом вспомнив контекст событий, выпрыгнула из канавы. В глаза ворвался свет солнца, а в голову – жгучая боль. Болела спина, и по ногам струилось что-то мокрое и липкое. Рука сама прогулялась к спине и обратно – к глазам.

Кровь.

Ещё немного саднили стопы – пренебрежимая мелочь.

Ещё шумело в ушах. Сквозь постоянный гул Варя расслышала дробные звуки очередей, бивших неподалёку. Стреляли так густо, что отдельные звуки сливались в монолитный многоголосый треск. Будто целый оркестр рехнувшихся дятлов задавал рэгтайм.

И почему-то звук рыданий. Кто-то плачет?

Да какое, к чёрту, плачет! Стрельба! Бандиты прямо сейчас убивали деда Пашу и Анатолия. Её мужчину.

Впрочем, хоть слух вёл себя несолидно, а не обманул. Плачь не почудился.

Варя оглядела тропу, и только контузия, притупившая все возможные чувства, не позволила ей проблеваться или, чего доброго, наладиться обратно в обморок. Земля была усеяна… каким-то непонятным месивом.

Не вдруг до девушки дошло, что все эти клочки и ошмётки – человечье мясо. Чем дальше от берёзы, тем узнаваемее и комплектнее были тела. Если от Слепого не осталось ничего, кроме ботинок, то последний бандит был почти целым – не хватало лишь рук. Он-то и плакал.

Варя огляделась ещё раз. Она искала оружие. Поток роликов оставил мало шансов не только для людей, но и для дерева и стали – автоматы и карабины были изломаны до неузнаваемости. Однако не все.

Пошатываясь, она добрела до валявшегося на земле АКМ, подняла его и проверила патронник. Потом доковыляла до замыкающего бойца, который исходил слабыми всхлипываниями и никак не мог умереть. Варя сняла с его пояса штык-нож и, примкнув его к стволу, принялась всаживать тупую сталь в плоть бандита. Раз за разом, пока, наконец, тот не затих, а сама она не покрылась брызгами крови до самых глаз.

Сначала медленно, а потом всё быстрее девушка побежала на звук перестрелки.

Тело слушалось всё лучше, выходило не просто бежать, но бежать с разбором, перепрыгивая корни и пни, пригибаясь под толстые сучья. Вот только звенящая вата из ушей никак не желала исчезнуть.

Наконец, Варя стала разбирать не только звуки боя. Но и голоса. Одни матерились, другие отдавали команды, третьи кричали что-то содержательное, вроде: обходи справа! за бревном он, за бревном! прикрой! давай перебежками! не высовывайся! прикрываю!

Сквозь листву подлеска проникли частые бледные вспышки, срывавшиеся со стволов. И было их очень много. Как показалось Варе – сотни.

Впрочем, о бегстве она не думала. Она выбирала цель.

Упав на землю, девушка поползла, скрываясь то в траве, то за складками местности, удерживая автомат на предплечьях. Сарафан окончательно превратился в тряпку, так что его исходный цвет совершенно исчез под напластованиями бурой крови, грязи, пыли и зелёных травяных разводов.

Корневище дуба, за ним поваленная сосна и густой кустарник вокруг. Впереди десяток мужиков, каждый лежит за древесным стволом и палит в лесную чащу, пронзённую майским солнцем. Видно их не очень – слишком часто стоят деревья, но ближе не подобраться.

Варя упокоила цевьё на сосновом стволе и приникла к рамке прицеливания. Первая очередь отдалась в плече и матерными воплями с другой стороны:

– Ну, сука, нога!

– Сзади, сзади палят!

– Не залипай, Панас! Крючок, давай в обход!

По сосне защёлкали пули. Только Вари за ней уже не было. Отстрелявшись, она быстро поползла назад, к примеченному ранее дубу с могучими корнями.

Панас и Крючок обошли её изначальную позицию грамотно, с обеих сторон – и как только умудрились заметить, откуда стреляли! Варя как раз обозревала место своей бывшей лёжки, когда из кустарника, пригибаясь, выскочили две фигуры.

– Нету! – выдохнул один, разумея вполне очевидную вещь.

Но второй оказался немногословен.

Он сказал «ёпт!» и мигом скакнул в сторону, заваливаясь на бок. Хорошая реакция и здравое рассуждение спасли ему жизнь. Варя выстрелила, поведя стволом за целью, но попасть не удалось. Укрылся и второй бандит, прыгнувший за сосну.

Оба салютовали Варваре длинными очередями, выбившими из дуба вороха щепы. Девушка змейкой бросилась в подлесок, прикрывшись телом лесного великана. Неизвестно, что бы вышло в итоге. Скорее всего, ничего путного – у Вари был всего один магазин с тридцатью патронами.

Но и так вышло неладно.

Когда она взяла прицел, устроившись в новой лёжке, у её виска обнаружился воронёный пламегаситель. Голос сверху произнёс:

– Руки на затылок!

Малой

С Дедом не заскучаешь.

И не забалуешь.

Старый так припустил в сторону дома, что только подмётки затрещали да ветер рассвистелся.

– Эй, эй, Дед! Я за тобой не поспеваю! – прошипел я, так как он настрого заповедал не кричать.

– Терпи. Только бы мне не сглупить, а! – не вполне понятно ответил Старый.

Это до меня минут через пять дошло, что Дед боялся подхода остальных бандюков. Дед продуманный, что ужас! Сообразил, холера, что не придёт Рыбак один. А раз с ним Наган, значит, все не все, но неплохой кусок Ферзёва войска на нас обязательно свалится.

Так и вышло.

Сглупил то есть Старый. Оказался крепче задним умом, нежели передним. Хотя кто бы на его месте не сглупил? Хитрожопый Ферзь завладел, так сказать, стратегической инициативой, совершив первый ход. После которого мы с Дедом плелись в хвосте событий, в слабой надежде поспеть и обогнать.

Не повёл атаман великую свою армию всем скопом. Бригада Рыбака со смотрящим Наганом (обычное в этой среде дело – смотрящего приставлять) подставилась заместо обчества, а обчество уже давно обошло наши фланги.

Словом, кабы не Дед, не писать мне этих строк.

Сперва те, кто гнали нас по пятам, нарвались на растяжки.

Сзади дважды ухнуло. После, через время, ещё раз.

Потом Старый обернулся ко мне и зашипел не хуже гадюки:

– Ложись! Замри!

И сам улёгся, наставив пулемёт.

– Смотри за моей спиной.

Это я не дурак, это я и сам понял. Куда мне с автоматиком тягаться с целым ПКМ? То есть если вперёд смотрит такая машина, да ещё в руках Деда, мне там ловить нечего. Остаётся быть на подхвате, тем более что я с коробова отродясь не стрелял. Прикрою, значит, спину. Хотя это как получится.

Тэк-с, что здесь куда нажимать? Магазин чисто калашниковский – это хорошо, стало быть, соображу. Вот только отчего-то вставлен в приклад позади рукояти – придётся привыкать на ходу. Переводчик огня нормальный, как у людей, на АК то есть. Куда гильзу выкидывает – непонятно. Всё остальное прозрачнее стекла: мушка, целик, спуск.

Повоюем!

Только страшно очень.

Воевать начал Дед. Сразу и страшно. За спиной разговорился пулемёт, давший три короткие очереди. В лесу ответили криками: «Ой, мама, попал!» Понимаю. Когда вот так, неожиданно, да с ПК, на подвиги стоять перестаёт моментально.

Старый ещё пару раз бабахнул и говорит:

– Меняем позицию, ползком, не поднимай головы!

Трудно, наверное, ему было с такой обузой, как я. Успевай поворачиваться, да ещё каждый мой шаг на контроле, а вокруг стреляют.

Стрельба, кстати, приключилась такая, будто снова война. Крыли нас в два огня спереди и сзади. Я усмотрел в прицеле каких-то мужиков, что прятались за деревьями, и, не рассусоливая, влепил туда очередь.

Отдаёт коробов очень терпимо. Лёгкая поворотистая штуковина. Короче АК, а садит дай боже! Прям, готов был влюбиться. Тем более что гильзу он выбрасывает вперёд, под стволом, а не в бок. Перед глазом ничего не мельтешит, сами можете догадаться.

Не попал я тогда с непривычки.

Мужики в ответ учинили канонаду, но тоже мимо, потому как у Старого на автомате солидный такой глушитель, который и звук гасит, и вспышки не даёт. А потом мы вообще уползли, так что старались бригадные зазря.

Уползли, перебежали к пригорочку, затаились кто где, ждём.

Парням палить надоело, перезарядились и тоже пошли, тут-то мы их с фланга и угостили как надо! Старый двоих положил, а я… не знаю. Кажется, опять в молоко.

Развить успех не пришлось.

Пришлось тикать. Пятнадцать – двадцать стволов всё-таки против наших двух. Дед посмотрел на такое дело, скривился, как среда на пятницу, ещё одну растяжку организовал и приказывает ретираду (отступление то есть).

Так мы шарахались по лесу с четверть часа, которые мне помстились за полжизни.

Нас давят – мы огрызнёмся и снова бежать. Ну или ползти, по обстановке. Дед с пулемёта долбил просто как Бог! Строчки клал, чисто вышивальщица.

Шли мы понятно куда – домой. Там у Деда мины, да и засесть можно неплохо. Да вот беда, идти толком не получалось. Всё вензелями да переменным аллюром. Направление, правда, выдерживали.

И тут позади знатно дудухнуло, как из пушки.

Дед выматерился, да так заковыристо, что в другой раз попросил бы повторить для памяти.

– Что? – спрашиваю.

– МОНка, – отвечает, будто от такого объяснения все сразу прояснеет.

– Что МОНка?

– М-м-м… – застонал он. – Там же Варя! Не дай бог из убежища вылезла! Услышала пальбу и вылезла, выручать… мать… отчего так не везёт!

Варя!

У меня так всё и оборвалось!

Про неё-то я думать забыл! Некогда было! И на тебе, как обухом по затылку. Побежали бодрее, почти всю дорогу рысью.

Вру, конечно. То есть привираю. Совсем всю дорогу не вышло. Не дали. Залегать пришлось ещё раз с десяток и отбрёхиваться короткими очередями без всяких афоризмов.

Возле самого дома вдруг стрелять перестали, совсем.

Слышу, блажит знакомый голос. Рыбак! Гадом буду, он! Вооружился, значит, по новой и захотел поиграть. Жаль, не попался он мне на мушку, уж точно не сплоховал бы. Прям в репу та-а-ак бы и дал!

Но не срослось.

– Эй, Старый! Обожди воевать! – кричит он на весь лес, но самого не видно.

Только деревья кругом в молодой зелени, и растревоженное вороньё каркает. Эти на падаль соберутся со всего околотка, точно говорю.

– У нас тут кое-что припасено! Твоя внучка! Почти целая, только спину немного осколками порезало! Но это она сама, мы не виноваты! Хочешь, чтобы и дальше была целая, бросай свою дуру и выходи!

– С тобой, Рыбак, никаких разговоров, – кричит Старый в ответ обычным своим манером – в сторону. – Пусть Ферзь выйдет – с ним поговорю.

– С чего такое неуважение, Борода?!

– С того, что ты залётный, а с Ферзём мы соседи! Слышишь меня, Ферзь?!

– Слышу! Рыбак дело сказал! Внучка твоя у нас. Так что лучше выходи!

«Эге! – думаю я, – Толика-то они не срисовали! Думают, что Старый в одиночку воюет! Этак мы ещё спляшем!»

Вот только как именно, не придумал. Много я один против кодлы могу?

– Ферзь, так не поступают! Особенно с соседями! Я тебе зла не делал и твоим зла не делал! Зачем ты ведёшь себя как отморозок?! Девочка ни при чём. Вообще ни при чём. Отпусти её, тогда пообщаемся.

– За дурака меня держишь, Старый?

– Никак нет! За атамана держу! Атаман с детьми не воюет!

– Я, Старый, не с кем воюю, а за что! За хабар, что ты на складе прикрысил!

– Крысят воры у своих! Я у своих ничего не крал!

– Это детали! Главное, у меня есть то, что нужно тебе. У тебя то, что нужно мне. Давай меняться!

– Я пулемёт брошу, выйду, покажу склад, и ты меня пристрелишь! И внучку тоже! На хрена мне такой расклад! Патронов у меня много, я лучше ещё повоюю!

– Слышь, Дед, иначе мы внучку твою на ремешки распустим, а ты будешь слушать, как она верещит! А потом и тебя пристрелим. Ведь всё равно пристрелим, сам подумай! Нас очень много!

– Какие у меня гарантии, что девочку выпустишь?

– Никаких! Зато могу гарантировать, что если продолжишь козлить… короче, кончу и тебя, и сучку твою! Причём ей достанется по полной, ты меня знаешь, у меня с воображением порядок! И ты весь концерт прослушаешь от и до. А так – есть шансы. Причём у обоих. У тебя тоже! Я ж на тебя зла не держу! Не с чего!

– Как же так «не с чего»? Я ваших человек пять точно положил, да ещё двоих Рыбака! Ты за Рыбака говорить можешь?

– Могу! Рыбак теперь подо мной ходит! Что до мёртвых – мёртвым – земля! Это я к тебе с пушкой пришёл, не ты ко мне – никаких обид. Это война, а я завоеватель, Старый! На войне всегда есть мёртвые и победители! Теперь победил я! Так что последний раз говорю: бросай гаубицу и выходи! Можешь не бояться, за девочку уж точно!

После всего этого базара, гнилого, как позапрошлогодняя картошка, представляете, Дед этак руки со ствола уронил, поворачивает ко мне лысую башку (шапка-то у него на бегу слетела) и говорит, сперва тихо, как бы никому, а потом и мне:

– Да я как-то не боюсь… Малой, не вздумай высовываться. Это приказ. Держи записную книжку. – Полез в карман и в самом деле суёт мне в руку какой-то блокнот в засаленной кожаной шкуре. – Здесь карта доступа к складам. Отнесёшь в Победоград. Когда всё закончится, отведи туда Варю, не бросай её здесь. Вижу, она тебя любит, береги внучку.

– Дед, ты рехнулся! – говорю я ему и делаю злые глаза. – Какая карта! Какой доступ! Закончится всё так, что из тебя любой доступ выдоят, а потом кончат. И тебя, и Варю! Мне эта публика хорошо известна! Воевать надо! Хоть попробуем! Ну не тупи, Дед! Ты ж боец хоть куда!

– Был, Малой. Был. – И начинает стягивать разгрузку. – Я отвоевался. Короче, ты мне зубы не заговаривай. Приказ слышал?

– Ну, слышал… Дуришь, ведь, Старый! И сам знаешь, что дуришь!

– Ещё раз спрашиваю: приказ слышал? Блокнот с картой. Варвару не бросать. Хочешь – женись на ней. Совет да любовь. Вроде ясно излагаю. Сделаешь? Остальное не твоя забота.

– Да я ж тебе…

– Просто скажи: сделаешь?

– Сделаю, – отвечаю, а у самого одна мысль: как бы Старого спеленать?

Глаза у него шалые сделались. Молодые, с искрой, и дурные до последней крайности. Остался он в одной гимнастёрке, и я опять поразился, до чего же крепкий Дед, как из стальных канатов, даже под тканью видать. Лицо только всё в бороздах и щетина вся белая – это он забыл побриться перед выходом. Больно рано проснулись, вот он и заленился.

– Слово? – протягивает руку.

– Слово, – пришлось руку пожать.

Тут он руку за пазуху сунул едва не по локоть. Мне показалось, что сейчас ещё что-то достанет, но нет. Не достал. Зато вижу, как грудь у Старого засветилась и окутало его какое-то облачко. Или не облачко. Что-то прозрачное, как кокон из самого тонкого стекла, которое вроде как и не видно, а знаешь, что есть.

– Ты чего, Дед? В натуре? Собрался к этим? – спрашиваю я и не верю. – Что это такое, ты чего сделал?

Он в ответ только подмигнул и улыбнулся.

– Я выхожу, Ферзь!

– Ага, надумал! Молодец, разумный поступок! – раздалось в ответ из-за деревьев. – Хвалю то есть! Твои акции растут прямо на глазах!

– Условие, Ферзь!

– Какое?

– Вы все должны выйти из укрытий. Меня вам бояться больше нечего, я выбрасываю пулемёт, смотри! – натурально, подхватил ПКМ и перекинул далеко за пригорок, под которым мы залегли.

Калашниковская машинка, как дохлый паук, запрыгала вниз, залязгала сошками да зарылась стволом в муравейник, совсем теперь не опасная.

– Ты смотри! А что у тебя ещё есть?

– Ферзь, что у меня может быть, что напугает целую кодлу парней? Или ты думаешь, что я таскаю с собой два ПКМа?

– А гранаты?

– Гранаты я все извёл. Кроме того, я голенький выйду, без разгрузки. Ну так что, покажетесь или зассали?! Да! И Варвару мне предъявите! Вдруг она уже мёртвая!

– Будь по-твоему! Выходим, братва! Старый сдаётся!

Лес колыхнулся.

То тут, то там появлялись фигуры бригадных бойцов. Многих я знал в лицо, некоторых – по именам. Вот и рыбаковские парни вышли, сам Рыбак, а с ним Варя. Живая, только вся ободранная. Как-то сами собой мужики выстроились в подобие шеренги, наставив стволы туда, где лежал Дед.

На меня он больше не глядел.

Поднялся во весь рост и зашагал к Ферзю. По его мановению отпустили девушку, просто отпихнув в сторону. Понятно было, что ей нехорошо, что далеко она всё равно не убежит. Только не от кодлы здоровых рыл, числом… в девятнадцать человек.

Ферзь базарил за осколки, значит, попала под разрыв гранаты или мины. Значит, контузия. Точно не сбежит. Карта у меня на глазах полностью складывалась в прикуп атаману. Вот он Старый, и внучка здесь, хотя вроде бы все формальности соблюдены.

Только цена тем формальностям – рваный рубль.

Но Деду, кажется, было уже по хрену мешалкой. Шёл себе и шёл, даже рукой взялся отмахивать, как на параде. Проглядывавшее через лесной полог солнышко гладило его ладную фигуру лучами. Тогда вокруг что-то высверкивало, будто свет преломлялся в невидимом тонком стекле.

– Н-ну! – протянул Ферзь с гнусной ухмылкой.

– Не запряг, – поправил его Старый.

– Хамить не надо, дедуля! – Впрягся кто-то из помогальников, но Старый его даже не заметил.

– Давай побазарим за склад. Он есть, мы правильно размыслили тему?

– Склад есть, но не про всякую честь.

– Не понял?

– Нечего понимать. Я обещал выйти к вам без пулемёта и гранат – вот он я. Сдать стратегический экспериментальный резерв Главного штаба СССР я вам не обещал. За него придётся повоевать.

Я аж обмер. Что он такое несёт!

Но сколько бы я ни обмирал, а коробов, ладно севший в руку, всё время сёк, не полезет ли кто к Варе, которая, мелко переступая, отваливала от собрания.

Между тем к тяжёлому разговору подключился Наган.

– Ты опять за свою присягу, Старый? Час назад, допустим, у тебя была присяга и пулемёт, а теперь? Одна присяга? Что-то я её не шибко испугался. Ферзь, не х… с ним базарить! Скажи, мы его враз повяжем и за склады всё вытянем!

Ферзь поднял было руку и даже сказал нечто вроде «берём его». Если быть точным, попытался сказать, да так и замер с недоподнятой дланью и отворённой варежкой.

Потому что в ладони Старого объявился огромный чёрный пистолет. АПС-то хитрюга припрятал!

– Кое-что есть, Наган. Пистолет системы Стечкина, присяга и «обратная смерть». Слышали про такой аноген, мужики?

Ферзь руку опустил и рассмеялся. Смеялся долго и заразительно, начали подхахатывать и бригадные. Один Наган отчего-то побледнел, это было хорошо видно даже на расстоянии, и убрал руки с оружия.

– «Обратная смерть»??? Ты мне ещё про чёрного спецразведчика расскажи! Вот придёт и всех-всех-всех забодает! Уморил! Ха-ха-ха! Ладно, ладно, Старый! Давай серьёзно! Кинь ствол, и давай уже по делам.

– Я серьёзен. На счёт «десять» я прострелю голову первому, кто шелохнётся. Раз…

Дед обвёл шеренгу зрачком стечкина.

– …и мы тебя в секунду покрошим! А после примемся за деточку, раз наш договор отменён высокой стороной в одностороннем порядке, – закончил за него Ферзь.

– Два, – не утихомирился Дед. – Все помним, что первому храбрецу пуля, поэтому можете попробовать добежать до девочки. Здесь всего метров десять. Я могу и промахнуться. Три.

– Зуб даю, сейчас мы тебя распотрошим.

– Четыре. Рискните. «Обратная смерть» – очень занятная штука. Пять.

– Никакой «обратной» нет и не было! – теряя терпение, гаркнул Ферзь.

– Проверь. Шесть. Подними ствол и нажми на спуск. Семь. Восемь. Девять. Десять. Время вышло.

Старый резко дёрнул пистолет. Во лбу у Ферзя появилась дыра. В ту же секунду вся шеренга ответила слитным грохотом двух десятков пушек, в котором потонул выстрел Старого.

Тело Деда забилось в конвульсиях, а из спины вышибло целый фонтан крови, повисшей на мгновение красной пеленой.

И тут что-то сверкнуло. Блеснуло и засияло невыносимой радугой, которая обняла Старого. Десятки огненных брызг метнулись обратно к строю бригадных, что продолжали палить почём зря…

Каждая фигура выплеснула из груди, головы, живота струи крови. Вмиг канонада прекратилась, и все бандиты, как подкошенные, попадали на землю. Последним упал Дед.

Над местом побоища висела пороховая вонь и запах железа. Много крови пахнет очень сильно. По правую руку вдоль берёзового ствола оседала Варвара, закрывшая лицо ладонями. В шеренге же стоял один невредимый человек – Наган. Он так и не поднял оружия, не стал стрелять, а потому – уцелел.

Зато стрелять стал я.

С матом, слезами и пеной у рта. Длинная очередь от бедра и проклятия, проклятия, проклятия!

Я вновь промазал. Никудышный из меня стрелок. Наган убежал, широко отмахивая по траве, ежесекундно оборачиваясь. Коробов, сухо щёлкнув, умолк, а Наган скрылся за деревьями.

Потом я долго сидел под берёзой и плакал, не тая горя от Варвары. А она обнимала меня и гладила по голове. И тоже плакала.

Мне в голову даже не забредала мысль, что именно я видел и чему именно стал свидетелем. Все эти полезные думушки пришли позже, да не сами. Их принесли.

* * *

Легко догадаться, что история на этом душещипательном месте не кончилась.

Тем более что я дал вам такой роскошный маячок.

Мол, принесли мне полезных мыслей.

И точно, принесли.

Про «обратную смерть», про стратегический склад, про активное участие в ОПГ складских, про попытку покушения на старшего лейтенанта спецназа в отставке Павла Борисовича Ильичёва в составе вооружённой группы по предварительному сговору и ещё про всякое.

Кто принёс?

Благоволите: примерно через четверть часа или около того на нашей скорбной поляне появился отряд спецразведки во главе с тем самым басовитым подполковником, который недолго гостевал у Деда.

Как же его зовут, вы не в курсе?

Впрочем, неважно. Он обещал вернуться и вернулся. Жаль только, что опоздал. Да он и не мог знать, что здесь назревает такое. А то бы, наверное, вовсе не ушёл, у него ведь тоже присяга. Хранить и защищать, понимаете ли.

Я понимаю.

Сам видел, что не пустые это слова. Во всяком случае, не для всех.

Зато товарищу подполковнику достался действующий аноген типа «обратная смерть», уж не знаю, как его прозывают люди поумнее меня.

Ох, и затаскали вашего молодого рассказчика с этим аногеном! Ох, расковыряли же голову! Что вы может рассказать, а уточните, а не упоминал ли Павел Борисович, мир его праху?

Знали бы вы Старого! Я знал, хоть и недолго. Он пока сам не захочет – ничего не расскажет. Спецразведке не рассказал. Не ведаю, ради какой причины в нём образовалась подобная секретность в их адрес. Так и мне не рассказал. Ничегошеньки. Хоть, признаюсь, было бы не без интереса. Особенно после того, что я узрел на той поляне.

Теперь, наверное, не узнаю никогда. Аноген, как и всю историю, засекретили окончательно. На государственном, так сказать, уровне.

Можно, конечно, полезть в Пустошь и найти ещё один. Да только увольте – страшно.

Товарищу подполковнику за находку, наверное, орден дадут.

А Деду точно дали – я узнавал. Оказывается, у него уже была Звезда Героя – за последнюю войну. Посмертно наградили орденом Славы. Говорят, сам генерал Кречет, шеф спецразведки, приколол Славу на подушечку, когда Старого хоронили. Заслужил, чего уж там.

На похороны-то я не попал, вот это обидно. Хотелось бы попрощаться как подобает. Но ничего, на кладбище попрощаюсь. Деда ведь именно похоронили, а не сожгли в крематории, как простых смертных. Ему, конечно, плевать, а вот для потомков – хороший педагогический пример.

Вашему юному другу по результатам истории дали полгода исправительных работ. За попытку покушения и участие в ОПГ. Дали бы и больше, но я вроде как искупил. Совсем не наказывать при этом нельзя, так как слишком сильно я успел накосячить против закона. Закон порядка требует!

Я не жалуюсь, не подумайте.

Правильно приложили, по делу. Заслужил. Положено отвечать.

Как там Дед говорил? Мужик делает выбор и отвечает за свои поступки. Верные слова. Старый вообще говорил редко, но всегда строго в точку.

Ну что, друзья? Пора откланиваться. Ах нет! Не совсем.

Варвара вернулась в балет. Мне от неё письмо пришло – то-то было радости! От контузии отошла быстро, спину залечили, теперь опять танцует.

Я никогда не видел её танцующей. Вообще, что я знаю о балете? Кажется, его во Франции придумали. А было бы прикольно поглядеть. Девчонки в платьицах, а среди них – Варенька.

И никто ни в кого не стреляет.

Вот это жизнь!

Теперь уж точно: до свидания.

Не судите строго, писал как умел, да ещё на нарах.


Ленинград, июль – август, 2013

Примечания

1

Войска дяди Васи – шутливая расшифровка аббревиатуры ВДВ с отсылкой к имени их легендарного командующего генерала Василия Филипповича Маргелова.


home | my bookshelf | | Дед |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу