Book: Загадки истории. Крымское ханство



Загадки истории. Крымское ханство

Андрей Домановский

Загадки истории. Крымское ханство

Осколок Золотой Орды, или Загадки рождения Крымского ханства

Татары знают степь так же хорошо, как лоцманы – морские гавани.

Гийом Левассер де Боплан.Описание Украины

«Едешь, едешь, – степь да небо, / Степь, всё степь, как море…», – писал о необозримых степных просторах поэт Иван Суриков, автор стихотворения «В степи» – основы знаменитой песни «Степь да степь кругом». Сравнение степи с морем – это не только яркая поэтическая метафора, но также возможность по-новому взглянуть на значение Великой Степи в истории Восточной Европы. Поднимавшиеся на степных просторах волны кочевников перекатывались с Востока на Запад, сливаясь иногда в могучие цунами великих кочевнических завоеваний. Так случилось и в ХІІІ в., когда степь выплеснула воинственные племена монголов.

В 1206 г. на реке Онон состоялся курултай – собрание вождей монгольских племен, на котором Чингисханом (Господином Вселенной) был провозглашен вождь Темучин (1162–1227). Объединив под своей властью монгольские племена, он в 1211–1215 гг. завоевал империю Цзин и сжег Пекин, а в 1218–1220 гг. покорил Среднюю Азию. Монголам открылся путь на запад, в степи Северного Причерноморья и в бывший естественным степным карманом Крым.

Если, продолжая сравнение степи и моря, действительно представить, что на карте Северного Причерноморья вода и суша поменялись местами, то Крымский полуостров будет громадным заливом бескрайнего степного океана, треугольным клином вдающимся в тело «материка». Попасть в этот сухопутный «залив» из внешней степи можно было лишь через узкий «пролив»-перешеек, служивший входом в кочевническую гавань, одновременно и сообщающуюся с внешним степным миром, и в значительной степени изолированную от него. Географическое расположение обусловило уникальное значение и историческую роль Таврики как своеобразной контактной зоны, соединявшей море и степь.

Первое появление монголов на Крымском полуострове относится к 1223 г., когда отряды под командованием темников Субудея и Джебе ворвались в Таврику, преследуя одну из крупных половецких орд. Так называемый сурожский синаксарь содержит под 27 января 1223 г. запись: «В этот день впервые пришли татары». Пройдя полуостров с севера на юг, завоеватели разграбили богатый Судак, однако вскоре покинули Крым – волна степняков накатилась и отступила, позволив Таврике на время вернуться к прежней жизни. Именно после этого 31 мая 1223 г. произошла трагичная для русских войск битва на реке Калке.

Новый опустошительный удар состоялся полтора десятилетия спустя, во время Батыева нашествия на Русь. В 1237–1238 гг. военные отряды огланов-чингизидов Шибана (Шайбана), Бучека и Бури вытеснили половецкие орды из степей Северного Причерноморья на полуостров. Затем последовало вторжение в степной Крым, в результате которого жившие там кипчаки были разгромлены, а города и поселения на морском побережье и в предгорьях разграблены. С 1240-х гг. татары окончательно закрепились в степях Северного Причерноморья и степном Крыму.

На 1240–1260 гг. приходится первый этап освоения Таврики джучидами. Крым стал в это время частью днепро-донского улуса так называемого правого крыла Золотой Орды. Оно было выделено в отдельный административно-территориальный регион державы Джучи согласно традиции кочевников делить подвластные территории по большим рекам. Полуостров вошел в состав этого большого улуса и даже получил название от имени главного города, где располагалась ставка хана всего улуса – Крым (Солхат). Правил Крымом ханский наместник улусбек, получавший свой улус во владение за службу золотоордынскому хану. Историк Абу-л-Гази упоминает, что с 1260-х гг. Крымом правил внук Джучи Уран-Тимур, cын младшего брата Бату-хана Токай-Тимура.

Во время правления золотоордынского хана Тохты (1290–1312 гг.) Крым становится владением Ногая, который, формально оставаясь простым темником, фактически выделил из состава монгольского государства собственную «империю Ногая». В 1297–1299 гг. в Солхате даже чеканили монету от его имени с легендой «Хан правосудный Нухай». Однако в итоге около 1300 г. объединенное войско Золотой Орды разгромило отряды Ногая у Каганлыка за Днестром, а сам темник погиб от руки русского воина, находившегося на службе у хана Тохты.

Расцвет золотоордынского Крыма пришелся на правление хана Узбека (1312–1341 гг.), запретившего в Золотой Орде религию кочевников тенгризм и активно насаждавшего ислам. Правителем Солхата был в это время Тюлек-Тимур (1300–1341 гг.). В 1314 г. в Солхате была построена мечеть и со временем, в 1332 г., основано высшее духовное училище – медресе («Солхатская академия»).

К середине XIV в. центральная золотоордынская власть в Крыму существенно ослабла, что было признаком упадка и ослабления Улуса Джучи, ставшего особенно заметным в период охватившей Орду анархии между 1359–1380 гг. Навести порядок на полуострове удалось лишь к 1375 г. беклярибеку Мамаю, правившему через подставных ханов. Впрочем, после поражения в 1380 г. в Куликовской битве ему не удалось укрыться в Крыму, и в 1381 г. он был убит на одном из базаров Каффы наемником Тохтамыша. В Крыму вновь утвердилась власть Золотой Орды.

В 1395–1396 гг. Золотая Орда потерпела сокрушительное поражение в войне с Тимуром (Тамерланом). Разгромленный Тохтамыш бежал в Литву, а в Сарае был посажен на правление ставленник Тамерлана Куюрчак-оглан. Лишь с 1396 г. Тохтамышу удалось вернуть контроль над Крымом, который он хотел использовать в качестве плацдарма для возвращения себе власти над Золотой Ордой. Таким образом, в Крымском улусе впервые оказался прямой потомок Чингисхана и носитель легитимных прав на верховную власть в Улусе Джучи. Не случайно позднее в сознании чжучидов Крым был прочно связан с потомками Тохтамыша, а сам полуостров считался «Тохтамышевым царевым юртом». Вследствие политики Тохтамыша в Крыму постепенно все активнее формируется самостоятельная орда. Когда же Крымский улус преобразуется в самостоятельное ханство, именно Тохтамыша будут считать его основоположником, а местные ханы из династии Гераев называть себя его преемниками и прямыми потомками Чингисхана по линии одного из его сыновей, хана Джучи. Впрочем, в краткосрочной перспективе добиться успеха Тохтамышу не удалось – в 1399 г. он потерпел поражение от правящего золотоордынского хана Тимур-Кутлуга и ногайского эмира Едигея.

Установление самостоятельной ханской власти в Крыму связано с именем Хаджи Девлет Герая (ок. 1428–1466 гг.), основателя династии Гераев. В хаосе военно-политических событий эпохи распада Золотой Орды Крым был лакомым куском, сочетавшим в себе все преимущества степной гавани – относительную изоляцию от опасного беспокойного степного мира с экономическими выгодами, которые сулила шедшая через него торговля. Изоляционистская позиция полностью совпадала с настроениями местной элиты, не желавшей расплачиваться собственными жизнями за призрачные цели ханов, стремившихся утвердиться в Сарае. Всегда стоявший особняком среди ордынских владений Крым уже давно стал, по сути, отдельным государством, и ему не хватало лишь авторитетного хана, который, по словам Олексы Гайворонского, автора замечательного двухтомника биографий крымских ханов, «повел бы страну в самостоятельный путь прочь от тех бедствий, что продолжали сотрясать ордынскую сверхдержаву».

Хаджи был сыном Гиас-ад-Дина и внуком правившего в Крыму в середине 1390-х гг. Таш-Тимура. В востоковедении принята точка зрения, что в одиннадцатом поколении Хаджи Герай был потомком Джучи-хана. Окончательно утвердиться в Крыму ему удалось к 1443 г., когда местная татарская знать пригласила его на правление. Ханом Хаджи Герай был провозглашен при непосредственном участии литовского князя Казимира и, соответственно, проводил дружественную по отношению к Великому княжеству Литовскому политику. Становлению крымско-литовского союза в это время способствовало также наличие общего врага – орды Саид-Ахмеда, кочевавшей на Подолье. Разгромить его Хаджи Гераю удалось лишь в 1452 г., после чего он окончательно закрепил свою власть в Крымском улусе.

В это же время Хаджи Гераю довелось впервые столкнуться с еще одной силой, определявшей в будущем историю Крымского ханства – Османской империей. В 1454 г. в районе Керчи состоялась встреча хана с командующим турецким флотом Демир-Кахья, по результатам которой, возможно, было заключено соглашение, открывавшее туркам доступ на Крымский полуостров. 11 июля 1454 г. 56 турецких галер появились на рейде Каффы. Практически одновременно с появлением турецкой эскадры в Каффинском заливе под Каффу явился во главе шеститысячной кавалерии Хаджи Герай. В сложившейся ситуации италийцы вынуждены были признать хана не зависимым от Большой Орды властителем степного Крыма и согласились выплачивать ему ежегодную дань в 1500 дукатов.

После смерти Хаджи Герая в 1466 г. между его сыновьями началась борьба за престол. На первый план поначалу выдвинулся второй по старшинству сын хана (первый умер еще при жизни отца) – Нур-Давлет, однако вскоре он был смещен своим братом Менгли Гераем. В 1475 г. Менгли Герай, в свою очередь, был низложен крымскими беями и вынужден был укрыться под защиту стен Каффы, где его и настигло турецкое завоевание Крыма 1475 года. Низложенный хан был схвачен и выразил в итоге покорность султану, признав себя его подданным. Лишь в 1479 г. Менгли Герай смог вернуть себе владения отца. Правда, власть его отныне была в значительной степени ограничена зависимостью от турецкого султана.

Вернув власть над Крымским ханством, Менгли Герай был озабочен удержанием владений перед опасностью вторжения со стороны хана Большой Орды Ахмата. Учитывая заигрывания короля Казимира IV с ханом Большой Орды, крымский хан заключил союз с великим князем Московским Иваном ІІІ, направленный одновременно также против Литовского государства. Выполняя условия крымско-московского договора, Менгли Герай в то время, когда в 1480 г. Ахмет-хан выступил против Ивана ІІІ и выдвинулся со своим войском на границу Московии к реке Угре, совершил набег на Подолье, удержав тем самым Казимира от присоединения к войску Большой Орды. Борьба против союза Большой Орды и Великого княжества Литовского была разыграна совместно Иваном III и Менгли Гераем, без участия которого «стояние на Угре» окончилось бы для Москвы гораздо более плачевно. Вскоре после похода на Подолье Крым окончательно перестал быть союзником Литовского княжества и стал главной угрозой для южных литовско-польских рубежей, породив феномен Дикого поля – обширного незаселенного пространства преимущественно на юге-юго-востоке современной Украины.

Следует отметить, что именно с 1480-х гг. на международной арене утверждается обозначение подвластного Менгли Гераю удела – Крымского ханства, а в конце XV – начале XVI в. в постоянной борьбе с Большой Ордой Крым окончательно становится самостоятельным татарским государством. Совместно подавив военную активность Большой Орды в начале 1490-х гг., крымцы и московиты скрепили и усилили свой союз. Для того чтобы Крымское ханство стало единственным наследником Большой Орды, Менгли Гераю нужно было окончательно уничтожить ее остатки и символически перенести юрту верховной ханской власти из Сарая на Волге в Бахчи-Сарай в Крыму.

Добиться желаемого крымскому хану удалось в самом начале XVI в. Состоявшаяся в 1502 г. битва Менгли Герая с ханом Большой Орды Шейх-Ахмедом не была сколько-нибудь подробно описана ни в одном источнике. Вполне вероятно, она и не была слишком впечатляющей в военном отношении – подданные Шейх-Ахмеда, истощенные зимней бескормицей, массово перешли на сторону крымского хана. Между тем значение разгрома Большой Орды в битве 1502 г. в истории Восточной Европы сравнимо с во многом мифологизированными сражением при Синих Водах 1362 г., Куликовской битвой 1380 г. и «стоянием на Угре» 1480 г. Именно сражение 1502 г. знаменовало окончательное падение Большой Орды, а точнее – переход ее власти к крымским Гераям, захватившим так называемый тахт, или «тронный улус». Великая Орда, покоренная Крымом, не пала, но переродилась в Крымское ханство, воспринявшее ее властные традиции и международный статус, а крымский хан стал «Великим ханом Великой Орды».

Такая оценка произошедшего объясняет причины скорого ухудшения крымско-московских отношений, которые начали портиться уже при Менгли Герае и окончательно расстроились при его преемниках. Если ранее крымцы воспринимали московитов как союзников против ордынцев, то теперь крымские ханы стали претендовать на то, чтобы Москва вернулась к традиционному статусу данницы, зависимой от государства Чингизидов. Крымское ханство стало полноправным наследником Золотой Орды и на протяжении трех столетий сохраняло свою государственность благодаря удачному географическому расположению, опоре на мощную Османскую империю и игре на противостоянии ближайших соседей – Московского царства и Речи Посполитой.



Секреты государственного устройства Крымского ханства: куда ступит копыто ханского коня, то и принадлежит хану

Куда ступит копыто ханского коня, то и принадлежит хану.

Татарская пословица

Приказал построить этот величественный порог и эту возвышенную высочайшую дверь султан обоих материков и хакан обоих морей, султан, сын султана, Менгли Герай хан, сын султана Хаджи Герая.

Ктиторская надпись 1503 г. на «Железных вратах» Бахчисарайского дворца

Сколько мне известно, татары ни одним народом не были сполна побеждены и ни одному чужому государю не служили в качестве полных подданных. Только один турецкий султан отнял у них несколько приморских городов в Перекопе и принудил их признавать себя господарем и оборонителем, да и то больше для почету: дани никакой татары не платят султану и слушают его, сколько хотят.

Юрий Крижанич. Политика, или Разговоры о владетельстве

Здесь жизнь владык земных витала, Кипела воля, сила, страсть, Здесь власть когда-то пировала, И гром окрест, и страх метала, – И все прошло, исчезла власть…

Владимир Бенедиктов. Бахчисарай

Образовавшееся в Крыму самостоятельное ханское государство принято называть Крымским ханством, тогда как его самоназваниями были «Тахт-и-Крым» («Крымский престол») и «Тахт-и-Крым ве Дешт-и-Кыпчак» («Престол Крыма и Кыпчакской степи»). Желая подчеркнуть свою преемственность по отношению к государству Джучидов, употребляли также метафорические обозначения «Улу(г) Орда» («Большая (Великая) Орда») и «Улу(г) Юрт» («Великая вотчина»). Неофициально ханы называли свое государство также «Крым юрт» – «Крымская вотчина».

В соседних странах за государственным образованием крымских татар закрепилось название «Крымское ханство» от названия столицы государства в городе Солхат – Крым. Литовцы, поляки и московиты использовали также названия «Перекопская орда» и «Перекопская Татария», калькируя перевод либо названия столичного города «Крым» («ров», «перекоп»), либо главного крепостного пограничного укрепления на входе на полуостров «Ор» (также «ров», «перекоп»). В европейских источниках по отношению к Крымскому ханству использовали также обозначение «Малая Татария», противопоставляя его «Большой (Великой) Татарии» – Монгольской империи Чингизидов, охватившей некогда все пространство необозримой Евразийской степи.

Крымскими ханами всегда были представители рода Гераев, которые с середины XVI в. носили титул Великий Хан Великой Орды, Великого Юрта, престола Крыма и Кыпчакской степи, всех татар, неисчислимых ногаев, татов, тавгачей и горных черкесов. Уже хан Менгли Герай после победы в 1502 г. над последним ханом Большой Орды Шейх-Ахмедом начал титуловать себя также «падишахом» и «императором всех монголов». Великие князья литовские и великие князья московские, платившие крымским ханам поминки и получавшие у них ярлыки на русские земли и города, признавали за крымскими правителями императорский статус и титуловали их «царями крымскими» или «царями перекопскими» (Caesar Praecopensis).

Основные принципы государственного устройства Крымского ханства явились продолжением традиций Золотой Орды и были типичными для степных империй. Государство в них принадлежало находящемуся у власти хану, который имел право управлять им по собственной ничем не ограниченной воле. Сам же он принадлежал к правящей династии, в случае Крыма – династии Гераев, которая являлась своеобразным коллективным владельцем государства.

«Гераи» – «уважаемые», «достойные», «почтенные», «подобающие», «истиннейшие», «правильные». Олекса Гайворонский считает, что произношение этого родового имени в языке крымских татар менялось со временем – от более архаичного кыпчакского Гирей до более позднего османского Гирай. Иностранные же источники отразили в своем написании тот вариант, который был ближе к разговорному в то время, когда дипломаты той или иной страны завязывали интенсивные контакты с Крымским ханством.

Так, в Литве, Польше, Московии и Генуе, которые контактировали с Крымом уже в XV в., употреблялись написания «Кирей», «Керей», «Кгирей», «Гирей», «Kirei», «Girej», «Oierej», «Gerej», «Charei», «Carei». А в документах стран, завязавших отношения с крымским ханством с конца XVI в. и позже (вплоть до конца XVIII в.), использовались формы написания вроде «Gerai», «Girai», «Gheray», «Gueray», «Guiray», «Giray». В современной русскоязычной литературе принято использовать написание «Герай», наиболее отвечающее эталонному османскому произношению, хотя более правильным, судя по данным исследований современных лингвистов, было бы написание «Герэй».

Согласно преданию, имя основателя династии Хаджи и родовое имя Герай появились следующим образом: «Во время царствования деда Хаджи Герая, Таш-Тимура, он по их обычаю поручил воспитание сына своего Гыяс-эд-Дина одному из своих ветеранов, главе племени Герай, по имени Девлет-гэльди, и упомянутого суфи сделал дядькой в смысле атабека. Добродетельный суфи отправился в хадж (на богомолье в Мекку). Так как возвращение его совпало с рождением Хаджи Герая, то отец последнего Гыяс-эд-Дин, в память паломничества своего аталыка и в честь его племени, нарек сына Хаджи Гераем. Когда со временем Хаджи Герай сделался ханом Крымским, добродетельный старец суфи был еще жив. Хаджи Герай-хан, желая почтить его воспитательские достоинства, сказал ему: «На какую бы ты милость рассчитывал от нас?» Но так как добродетельный суфи был человек неискательный, то он ради доброй памяти попросил хана присовокупить имя его племени «Герай» к именам происходящих из ханского дома султанов. Хан согласился на его просьбу, и до сего времени следовали этому обычаю». Из сказанного можно сделать вывод, что имя (прозвание) «Хаджи», которое можно перевести как «паломник», получали у мусульман лица, совершившие богоугодное благочестивое паломничество – хадж в Мекку.

Действительно, согласно одному из предположений, династическое имя могло происходить от названия одного из монгольских племен «киреит» (где «кэрэ» в переводе означает «ворон», а «-т-» является показателем множественного числа – «вороны»).

Не исключено, впрочем, и то, что «Герай» было личным прозвищем, которое означало полушутливое «крепышок» – «богатырчик» (от «кер» – «большой», «огромный», «гигантский», иносказательно – «самое сильное существо», «богатырь», «крепыш» и уменьшительного суффикса «ей»). Имя Герай могло быть личным и достаточно распространено в тюркской и монгольской антропонимии. Как мы уже упоминали, означало оно при этом «упорный», «стойкий», «достойный», «заслуженный», «обладающий правами». Встречается в источниках и версия о том, что династическое имя было принято ханом Хаджи в благодарность за свое спасение: у пастуха с таким именем будущий правитель вынужден был скрываться в трудные годы гонений и скитаний. Наконец, некоторые исследователи видят связь имени Герай с греческим словом «кириос» – «господин, владыка». В звательном падеже оно звучит как «кирие» и могло употребляться в качестве вежливого обращения. Именно в такой форме оно могло быть воспринято и заимствовано будущим основателем династии, подобно тому, как турецкий язык заимствовал греческое слово «эфенди».

Рассмотрев все эти версии, мы все-таки вынуждены будем согласиться с османским автором Мюнедджим-баши, заметившем о Хаджи Герае: «Он же присовокупил в конце своего имени и слово “Герай”; но зачем он присоединил это слово, и отчего это стало после него необходимо и детям его, причина этого нам неизвестна»

Именно представители династии Гераев, а также высшие знатные сановники – карачи-беи в случае Крыма – имели право выбирать нового хана, руководствуясь традиционным принципом, согласно которому власть должен был получить не старший сын правившего хана, а вообще самый старший представитель правящей династии. Своего преемника мог заранее назначить ранее правивший хан. Власть могла также быть закреплена за новым правителем согласно неписанной жестокой и кровавой степной традиции «открытого престолонаследования», когда в борьбе за престол побеждал наиболее хваткий, жестокий и изворотливый претендент, умудрявшийся истребить всех главных претендентов на престол – собственных братьев, дядей и племянников. Наследование, таким образом, происходило по праву сильнейшего, а сама по себе победа над соперниками в борьбе за власть означала небесную санкцию (харизму, «кут») на занятие престола.

В Крымском ханстве, впрочем, эти принципы были вскоре отодвинуты на второй план из-за усилившегося влияния османов, которые уже начиная с XVI в. вмешиваются в процесс выбора хана и напрямую назначают его из Стамбула. Прецедент прямого вмешательства султана в вопрос воцарения нового хана появился благодаря самим крымским беям, обратившимся после смерти Мехмед Герая в 1523 г. к османскому султану Сулейману І Великолепному (1520–1566 гг.) с просьбой прислать на правление в Крым Саадета Герая. Впоследствии османы сполна воспользовались возможностями самовольно утверждать хана, открывшимися перед ними благодаря этому недальновидному поступку татарской знати. Окончательно эта практика закрепилась с конца XVII в. Как образно характеризовал эту практику Сейид-Мухаммед-Риза, Блистательная Порта была «базаром товаров, составляющих предмет стремлений жителей семи климатов, на котором за деньги стараний и хлопот приобреталась одежда, служащая украшением ханов».

Одна из наиболее ярких попыток закрепить полновластие и единовластие хана в решении династических вопросов наследования ханского престола относится к правлению хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.). Этот правитель повторил попытку своего деда Менгли Герая заменить традиционный для тюркско-монгольской системы престолонаследия принцип передачи верховной власти самому старшему в роду принципом внутрисемейного наследования от отца к старшему сыну. По приказу Гази Герая убили не только главного претендента на престол, заговорщика и бунтовщика, бывшего калгу Фетха Герая, но и истребили всю его семью, включая девятерых детей. После это Гази Герай назначил калгой (первым наследником), вместо другого своего брата, своего старшего сына Тохтамыша Герая, а нурэддином (вторым наследником) сделал другого сына Сефер Герая.

Впрочем, и после этих событий главную роль продолжали играть турецкие власти – когда после смерти Гази Герая четыре самых главных крымско-татарских рода – Ширин, Барын, Мансур и Сиджеут – избрали новым ханом калгу Тохтамыша Герая, османский султан Ахмед I не пожелал утвердить их выбор и назначил новым ханом Селямета Герая, удерживаемого до этого в заточении в турецкой тюрьме. Так турки играючи сломали политику хана Гази Герая, назначив выгодного для себя ставленника, правда, все из того же рода Гераев. Но когда тот или иной хан по каким-либо причинам не устраивал султана, турецкий властитель волен был низложить его и назначить нового, которого заблаговременно удерживал про запас либо при султанском дворе, либо в ссылке.

Возведение на ханский престол происходило у «Высокого Порога Счастья», как называли двор султана Оттоманской Порты, в обстановке пышной торжественности. Во время «высочайшей» аудиенции турецкий правитель напутствовал нового крымского хана согласно традиционной формуле инвеституры: «Ты воспитан моими щедротами; я тебе даю ханство и посмотрю, каков ты. Ты должен душой и телом стараться под августейшим моим покровительством. Я ожидаю услуг от тебя». После этого хана облекали в драгоценный халат, подбитый соболем, вручали ему в качестве знака власти украшенную драгоценными каменьями саблю и изготовленное из драгоценных же камней перо для ношения на головном уборе. В завершение церемонии султан предостерегал хана от излишней самостоятельности и ослушничества: «Берегись и не моги ни на одну точку сдвинуться с компасного круга послушания».

В зависимости от конкретной политической обстановки обращение турецкого султана к возводимому на престол крымскому хану могло, сохраняя общий смысл и форму, дополняться теми или иными важными наставлениями. Вот какие слова произнес османский султан при назначении крымским ханом Сафы Герая в 1691 г.: «Я тебе жалую Крымское ханство и надеюсь, что ты будешь служить правдою. Я посмотрю на тебя. Не будь подобен твоему предшественнику: не давай татарскому войску обижать райю. Я не питаю благорасположения к тиранству. Если будешь служить с благожеланием ко мне, то удостоишься разных моих милостей; в противном же случае ты потерпишь от меня наказание. С верховным визирем будь в согласии. В том мое слово. От назначенного пункта не уклоняйся».

По разным причинам такие отклонения от курса султанской политики не были редкостью, и ханы с завидной регулярностью менялись на престоле. Во многом судьба хана зависела и от местной знати, однако в не меньшей степени грозила ему опасность и со стороны придворных чиновников султана, которые, действуя в собственных интересах, неустанно плели интриги, строили козни, измышляли и распространяли слухи, а то и попросту не разбирались в существе крымских дел, высылая хану необоснованные, противоречивые распоряжения. Не случайно один из умных и деятельных крымских ханов, Ислям Герай (1644–1654 гг.), побывав на приеме у малолетнего султана Мехмеда IV (1648–1687 гг.) и уже покидая палаты, заметил визирю: «Так как вы сделали меня татарским ханом, то впредь подставляйте ухо к тому, что я буду писать. Не осаждайте меня письмами, чтоб с таким-то гяуром не хмуриться, такого-то не огорчать, такому-то показывать расположение, с таким-то ладить, с таким-то так поступать! Заглазно давая отсюда распоряжения по тамошним делам, не путайте меня, чтоб я знал, как мне действовать».

За все время существования Крымского ханства на престоле побывали 44 хана, правившие 56 раз, то есть одного и того же хана то свергали с престола, то вновь возвращали ему власть. Некоторые Гераи восходили на престол дважды (Джанибек Герай) и даже трижды (как это было с Менгли І Гераем и Каплан Гераем). А эль-Хаддж Селим І Герай І и вовсе оказался рекордсменом, правив в промежутке между 1671 и 1704 гг. целых четыре раза (1671–1675; 1684–1685; 1692–1699; 1702–1704 гг.). На эгейский остров Родос сослали не одного хана. Некоторым свергнутым ханам везло меньше, чем сосланным на Родос изгнанникам – их могли казнить по распоряжению османского султана. Так, в 1584 г. был казнен Мехмед ІІ Герай, а в 1637 г. – Инайет Герай.

Низложенные ханы отправлялись в почетную ссылку в какое-либо из поместий султана, чаще всего – на уже упомянутый остров Родос в Средиземном море, и в случае необходимости их можно было легко вновь «извлечь» оттуда и выдвинуть на политическую арену, заменив ими ныне правящего и ставшего по каким-либо причинам неугодным хана. В «Истории Мехмед-Гирея» автор, родной брат хана Мюрада Герая (1678–1683 гг.), сетовал, что ссылка часто была или казалась самим ханам беспричинной и ничем не обоснованной: «Невинного падишаха свергают с трона его, не давая ему высказать своего объяснения, попирают честь его и ссылают на остров Родос. Справедливо ли это? Отставленный и не знает, за что с ним так поступают – разве что за ревностную службу османам?»

В итоге в ссылке на острове побывали ханы Мехмед ІІІ Герай в 1618–1623 гг., Джанибек Герай в 1623–1628 гг. и 1635–1636 гг., Мехмед IV Герай в 1644–1654? гг., Хаджи II Герай после 1684–1689 гг., Саадет ІІІ Герай после 1691–1695 гг., Селим Герай после 1678 г., Сафа Герай после 1692–1703 гг., Девлет ІІ Герай в январе 1704 г. и после 1713-го до 1718 г., Менгли ІІ Герай в 1730–1737 гг., Шахин Герай в 1787 г. Ссылка на остров обуславливалась не только стремлением изолировать ханов в отдаленном от Крыма уголке Османской империи, откуда они не могли бы связаться со сторонниками на родине, но также тем, что в османское время климат этого острова считался крайне нездоровым.

Постепенно сложилась ситуация, когда длительное пребывание одного хана у власти воспринималась как нечто необычное, из ряда вон выходящее, а в среднем ханы сменялись раз в пять лет. Сосланным ханам полагалось содержание из султанской казны. Аали-эфенди в книге «Кюнгу-ль-ахбар» отмечал, что «во время султана Селима Победителя бывшим из Крымских ханов в заложничестве шло жалованья в день 1000 акчэ, и некоторым агам их в Стамбуле делалось почествование жалованьем. Да еще дан был визский санджак в виде арпалыка». А московский дипломат И. П. Новосильцев в 1570 г. писал: «У Селим же салтана крымского царя сын Ган-султан, а живет в городе в Янбоге, а к салтану не приезжает, а есть салтанову олафу, по пятидесят османок на день, а людем его олафу дают, которые у него живут, а жалованья ему идет на год от Турского по сороку тысеч османок, а русская четыреста рублёв; да Ган-султану же дают платье по трожды на год, а то деи у турских султанов ведетца изсстари, что крымского царя по одному царевичю у них жити…»



Крымские правители тяготились зависимостью от турецкого престола, что ярко выразил в своих размышлениях крымский историк Мехмед Герай, сетовавший, что султаны «не хотят знать, что ханы тоже древнего царского рода, что они тоже тень Божья, что отставка им горше смерти, что по священному закону Мухаммедову царям отставку давать не так легко: надо, чтобы они были нечестивы». В XVIII в. хан Арслан Герай (1748–1756, 1767 гг.) прямо отвечал на вопрос французского посланника Пейсонеля насчет того, почему он не проводит реформы, что и пытаться не стоит, так как длительность правления хана всецело зависит от желаний османского султана, а новый хан вряд ли продолжит все то, что им будет сделано.

Конечно, ханы последовательно стремились избавиться от «ордынской» традиции наследования престола старшим в роду и уж подавно не желали участвовать в «войне всех против всех», попадая в ситуацию «открытого наследования». Они пытались утвердить порядок получения престола старшим сыном почившего правителя, однако их стремлениям мешали многие факторы, например, претензии крымской аристократии и, в еще большей степени, политика турецких султанов по отношению к Крыму. Татарская знать стремилась законсервировать традиционные тюрко-монгольские порядки, небезосновательно опасаясь усиления ханского единовластия и желая сохранить внутреннюю автономию в пределах своих владений. Особую роль в этом стремлении сохранить старые обычаи часто играли братья хана, заинтересованные в возможности унаследовать ханскую власть. Основными соперниками в борьбе за власть выступали, как на Руси в эпоху раздробленности и междоусобиц, дядья и племянники, с важной поправкой на восточные порядки и роль Османской империи.

Что касается турок, то султаны были заинтересованы в управляемости Крымского ханства и готовы поддерживать тот порядок престолонаследия, который был им наиболее выгоден в тот либо иной момент в зависимости от сложившейся политической ситуации. Маневрирование Высокой Порты в поддержке того или иного принципа наследования престола проходит через всю историю турецко-крымских отношений. Поначалу султаны поддерживали традиционный «ордынский» порядок, дававший им больше возможностей для манипулирования ханами, чем прямая преемственность – от отца к сыну. Так, в частности, были назначены ханы Саадет I Герай (1523–1532 гг.), Ислям II Герай (1584–1588 гг.) и Селямет I Герай (1608–1610 гг.).

Со временем османские правители и вовсе перестали обращать внимание на какое-либо обоснование своей воли, самовольно назначая преемника умершему или свергнутому султану. Впервые это произошло при назначении Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.), который, правда, приходился братом, пусть и не старшим, предыдущему хану. Окончательно же Порта решилась нарушить оба принципа престолонаследия – как по старшинству в роде, так и от отца к сыну – назначением Джанибек Герая (1610–1623 гг.), который не приходился ни сыном, ни братом ни одному из правивших прежде ханов. Далеко не случайно московский посланник Григорий Неронов отмечал, что «Крымский царь живет в подданстве у Турского царя».

При этом турки умело маскировали подчиненное положение крымского хана отдававшимися ему разного рода почестями и предоставлявшимися разнообразными привилегиями. Так, за ними признавалась принадлежность к роду Чингисхана, более высокому по своей значимости в тюрко-монгольском мире, чем Османская династия, им полагались экстраординарные для империи материальные пожалования и ритуальные почести. Например, хану предоставлялось из султанской казны годовое содержание, так называемое сальяне, а также специальные выплаты в виде денежных пожалований, дарования драгоценного оружия и одежды во время приглашения в военный поход, богатые подарки при каждом высочайшем приеме у султана. Важнейшими атрибутами суверенитета при этом были дозволенные хану права хутбэ – заздравного упоминания его имени во время молитвы во всех мечетях ханства – и чеканки от его имени монеты. Наконец, очевидным свидетельством независимости крымского государства было также право хана на самостоятельную роль на международной арене. Сохранились свидетельства поддержания дипломатических отношений между Крымским ханством и Данией, Швецией, Пруссией, Австрией, не говоря уже о ближайших соседях и извечных заклятых друзьях – Речи Посполитой и Московском царстве.

Единственным обязательным условием при смене хана, выполняемым турками, как видим, осталась принадлежность ставленника к правящему роду Гераев. При этом все ханские сыновья-принцы носили титулы султанов, а дочери – султанок. В этом состояло важное отличие от династии Османов, где титул султана принадлежал только правившему падишаху. Крымский же правитель имел право носить титул хана (хакана), чем подчеркивалась преемственность по отношению к монгольской традиции и даже утверждалось некоторое превосходство над Османами. Вытеснение титула султан из официального употребления по отношению к крымскому правителю произошло уже во времена хана Менгли Герая, при котором этот титул получает второстепенное значение и совершенно исчезает с татарских монет.

В целом же род Гераев продолжал восприниматься как единая правящая Крымским ханством династия, причем правивший в данный момент хан рассматривался одновременно и как суверенный правитель государства, и как союзник-ставленник султана, возведенный на ханский престол наместником пророка, и как верховный сюзерен по отношению к местной крымско-татарской знати – беям и мурзам, и, наконец, просто как старейшина рода Гераев. В связи с последней ипостасью главы рода, а также учитывая тюрко-монгольскую традицию наследования верховной власти старшим в роду, в тех случаях, когда султан назначал ханом кого-либо из младших братьев, старшие, согласно неписанному правилу, должны были покинуть Крым. Благодаря этому достигались две цели: с одной стороны, правивший хан действительно оказывался старшим в роду из находившихся на полуострове, с другой – не страдало самолюбие старших братьев, уязвленное выбором султана.

Становление основных традиций и принципов управления Крымским ханством относится к началу – первой половине XVI в., начиная с правления Менгли Герая. Его отец Хаджи Герай всецело был занят решением внешнеполитических проблем, вследствие чего не имел возможности заниматься обустройством управления новосозданного Крымского ханства и довольствовался соблюдением старых традиционных порядков, сохранившихся со времен предшествовавших ему ханов татарских. В «Краткой Истории» сказано: «Так как Хаджи Герай умел привлекать сердца, то он во время своего правления собрал в Крым значительное количество народа с Волги. Поелику же от этого у него было много войска, и он мог делать походы в московские и польские страны, всегда оставаясь победителем, то он стал знаменитым ханом».

Крымский хан обладал широчайшими полномочиями – был властен над жизнью и смертью своих подданных, мог по своему усмотрению распоряжаться их землей и имуществом, имел право издания законов, был верховным главнокомандующим войсками. Хану принадлежало право хутбэ, а также исключительное право чеканить монету. Последние два момента («господин хутбэ и монеты») неоднократно упоминаются источниках в качестве свидетельства и доказательства самодержавной природы власти хана, которого никто не имеет права смещать и назначать. Действительно, в мусульманской религиозной и государственной традиции этими правами обладали только независимые самодержавные правители. Наличие этих двух привилегий свидетельствовало о суверенном статусе правителя и независимости его государства, и поскольку крымские ханы сохранили их вплоть до гибели их государства под ударами Российской империи, их действительно можно рассматривать в качестве важного признака самостоятельности ханства в его отношениях с Оттоманской Портой.

Экономическая независимость хана основывалась на верховном владении землей, которая была государственной собственностью. При этом бейлики (владения беев наиболее сильных родов) и ходжалыки (наделы высшего мусульманского духовенства) находились в смешанном частно-государственном владении, представляя собой так называемые союргалы. Кроме этого, к ханскому домену – так называемым землям «ерз мирие» – принадлежали соляные озера и леса вдоль течения рек Альмы, Качи и Салгира и необрабатываемые земли. Вместе с соляными озерами к ханским владениям относились также деревни, располагавшиеся на землях, прилегающих к этим озерам, и поселения, находившиеся в лесных массивах, принадлежавших хану.

Неоспоримая, абсолютная власть ханов над землей и, одновременно, немыслимость территориальных ограничений его власти были отражены в древней татарской поговорке: «Куда ступит копыто ханского коня, то и принадлежит хану». Однако территориальные границы Крымского ханства определить довольно сложно. Это объясняется кочевым характером государства крымских татар. Вот как об этом говорится в «Краткой Истории Крыма»: «Крымцы не имели постоянного пребывания в одном месте, а кочевали летом и зимою там и сям, а большею частью по берегам рек Эмбы, Яика, Итиля, Терека, Кубани и Днепра, именуемых у них Шестиречьем. А также бывало, что они по ту и по сю сторону Ферах-Кермана, всегда с своими шатрами и кибитками, точно с домом на плечах, с семьями, имуществом и скарбом странствовали и путешествовали».

Уже к XVI в. Крымское ханство охватывало не только степную и предгорную части Крымского полуострова, но и северопричерноморские степи в нижнем течении Днепра и Дона, а также Дона и Кубани. Основателю ханства Менгли Гераю подчинялись северопричерноморские прибрежные степи вплоть до Бессарабии на западе и северокавказской Черкессии на востоке. Степи Северного Причерноморья, населенные кочевыми племенами, преимущественно ногайцами, официально назывались «Ор-ташрасы» («Находящиеся за Ором», «Земли за Перекопом», «Заорье»). При этом сам полуостров считался территорией постоянного пребывания ханства, местом зимовки, а соседние с ним степи воспринимались как место летних кочевий. В целом территория Крымского ханства была громадной и составляла более 250 тыс. км2, при том, что сам Крымский полуостров имеет площадь около 27 тыс. км2.

Хусейн Гезар-Фенн, турецкий историк второй половины XVII в., так определял подвластные крымским ханам территории: «В черте владычества их есть четыре крепости – Гёзлев (современная Евпатория – А. Д.), Ор, Рабат и крепость, известная под названием Ягуд-Калэси. В подведомстве их насчитывается 1300 больших и малых деревень. Из значительных городов у них есть так называемый город Кара-Су, потом Ак-Месджид, ханская столица Бакчэ-Сарай и так называемый город Малый Кара-Су. В каждом из них есть джами, мечети, бани, рынки и базары. Все управляемые ими деревни и округи составляют двадцать четыре казылыка. Самый же так называемый Крым, полуостров, составляет четыре санджака».

Турки, захватив Каффу и другие бывшие генуэзские колонии, оставили в своем владении также весь Южный берег Крыма и такие укрепленные пункты, как Керчь, Арабат, Еникале, Перекоп, Мангуп, Инкерман и Балаклава. Османы создали на этой территории отдельное Каффское бейлер-бейство, глава которого – бейлер-бей, верховный представитель власти турецкого султана в регионе, полномочия которого можно сравнить с генерал-губернаторскими, – имел резиденцию в Каффе. Здесь же располагались основной гарнизон и арсенал, необходимые для поддержания турецкого владычества на полуострове. Другие османские гарнизоны были размещены также во всех остальных сколько-нибудь важных в стратегическом отношении укрепленных пунктах Крыма и Северного Причерноморья: Еникале (бывшая Тамань), Азаке (бывшая Тана), Аккермане (ранее – Монкастро), Керчи, Азове, Очакове, Бандерах и других, как их называли московиты, «салтановых городах».

В 1492 г. великий князь Московский Иван ІІІ жаловался крымскому хану Менгли Гераю на новые порядки, установленные турками в подвластных им приморских городах Каффе и Азове: «Наперед сего из наших земель наши гости в турского салтана земли ходили, одну тамгу платили, а сила над ними никоторая не бывала… И нынче нам наши гости били челом и сказывали нам, что над ними летось в турского салтана земле от его людей велика сила учинилася, в Азове паша велел нашим гостям ров копати и камень на город носити. Также в Азове и в Кафе и в иных салтановых городах товары у них оценив возьмут да половины цены дадут, а другие не дадут».

Менгли Герай, чувствуя безопасность со стороны морского побережья, находившегося под надежным контролем союзного османского султана, был обеспокоен укреплением своих границ со стороны северных степей. С этой целью по повелению хана на границах строятся укрепления, такие как Ферах-Керман на Перекопском перешейке, Джан-Керман, Кара-Керман и Девлет-Керман на берегах Днепра. Ферах-Керман был первой сторожевой крепостью полуострова и главным пунктом сбора крымско-татарского войска перед выступлением в степной поход. Именно здесь чаще всего производились военные смотры, проводились военные совещания хана с ближайшими знатными соратниками, отдавались первые походные приказы.

Одновременно с этим именно Ферах-Керман был крепостью, замыкавшей проход для степных неприятелей хана, пытавшихся прорваться на Крымский полуостров. Неудивительно в связи с этим то преимущественное внимание, которое крымские власти уделяли строительству этого укрепления. Как свидетельствуют источники, Ферах-Керман строился несколько лет итальянскими архитекторами, в его возведении было задействовано свыше пяти тысяч человек и потрачены громадные суммы в связи с необходимостью доставлять сюда отсутствующий поблизости строительный камень.

Еще одно масштабное строительство – сооружение пограничного города Очакова – развернул крымский хан Менгли Герай вблизи устья Днепра. В июне 1492 г. он писал Ивану III, прозрачно намекая на желательность денежного вспомоществования в этом деле со стороны московского князя: «На Днепре к тобе брату моему хотим близко быти, город делаем… В Кафе есми был о том городе, наших денег восемь (тысяч) я заимствовал есми, всего сто тысяч денег занял есми, сто тысяч денег тридцать тысяч да три тысячи алтын, столько денег будет… в шесть месяц отдати надобе; что хачю учиню, твой посол Иван Лобан видит; как братство учинить, от сего долгу избавить нас, ты брат мой ведаешь… Еще сесь город, как думаю, молвишь: делай… Аж Бог донесет, сее зимы, с женами своими, со всеми улусы выкочевав, в том городе зимую».

Великий князь Московский просил хана строительство этого города оставить и пойти «ратью» на Литовские земли. Менгли Герай, однако, оставил просьбу царя без внимания, продолжая уделять все свои средства строительству.

В октябре 1492 г. посол Колычев сообщал Ивану ІІІ: «Царь, государь, твоих казаков провожал сам; да проводив, государь, твоих казаков, да пошел города делати, да того, государь, городу и сделал да и людей, государь, в том городе посадил… А слышанье наше, государь, таково: пришел от королевича от князя Александра посол о городе. А речи, государь, посла королевичя царю таковы: гораздо ли чинишь, на нашей еси земле город доспел и людей еси своих в том городе посадил, то ли твое суседство и дружба? И тово бы еси города отступился нам, а людей бы еси своих из того города вывел вон; а в колко будет тебе тот город убытков стал, и мы тебе те убытки заплатим не в одноряд». Когда в следующем году литовцы «наряжоной на Непре город взяли… а что было в городе, то все взяли», Менгли Герай настойчиво намекал великому князю на необходимость денежного вспомоществования с его стороны для того, чтобы отстроить разоренный город и оттуда грозить литовскому князю.

В 1504 г. хан планировал строительство еще одного города, о чем также сообщал московскому князю: «Да еще сам на Днепре на Таване хочю доспети один город велик, а городище есть, и яз то хочю город доспети. Бог даст ся весна будет, перекоп сделаю; а салтан Баязит тысячю человек дал, перекоп крепкой сделай, молвил».

Перекоп был достроен к 1509 г. Он представлял собой обложенный камнем восьмикилометровый вал с башнями и шестью бастионами. Перед валом был прорыт глубокий ров (собственно «перекоп» или «кырым», если следовать этимологии происхождения хоронима Крым от татарского «ров», «окоп», «земляное укрепление»). Через ров был переброшен подъемный мост, подводивший к единственным крепостным воротам.

Перекопское укрепление, по сути, полностью перекрывало всю северную границу полуострова, и вторгнуться в его пределы по суше, минуя это мощнейшее по тем временам сооружение, было невозможно. Построено оно было на перешейке шириной от 8 до 23 км, располагающемся между Азовским морем на востоке и Перекопским заливом (частью Керкинитского залива Черного моря) на западе.

Простота государственной организации и примитивность делопроизводства во всех отраслях управления позволяли татарам обходиться без постоянных, стационарных правительственных учреждений, расположенных в каком-либо месте, в котором был бы вынужден в основном находиться и сам хан как носитель верховной власти. Это вело к тому, что в татарском государстве в Крыму долгое время не было столицы как устоявшегося географического пункта, места расположения правительства, государственных учреждений и служб. Напротив, вся власть сосредотачивалась вокруг хана, и там, где находилась в тот или иной момент его кочевая ставка – стойбище-стан, – организовывалась и работала вся государственная машина: выдавались, записывались и провозглашались указы, разбирались судебные тяжбы и приводились в исполнение приговоры, принимались иностранные посланники, собиралось войско и даже чеканилась монета. Складывалась ситуация, когда столица буквально кочевала вслед за передвигавшимся преимущественно по степному Крыму властелином, а не правитель был привязан к стольному граду, как это было в оседлых централизованных государствах.

Изначально столицей Крымского улуса условно можно было считать Солхат (Старый Крым), затем она переместилась в Кырк-Ер (Чуфут-Кале), а после – в Салачик у подножия Чуфут-Кале. И лишь постепенно в первой трети XVI в. в роли столицы утвердился Бахчи-Сарай (Бахчисарай). Его название Сарай-Даулет (Счастливый) часто переводится как «Веселый город» или «Счастливый город». Использовались также названия Счастливый Кермен и Сарай. После завершения его строительства в 1503 г. сюда была перенесена ханская ставка, и город постепенно сделался полноценной столицей и стал быстро разрастаться.

Бахчи-Сарай (Бакчэ-Сарай) расположен посередине между Эски-Юртом и Салачикским ущельем, ведущим к Чуфут-Кале. Слово «Бахчи» в переводе означает «Сад», здесь была расположена одна из пригородных ханских ставок (Эльма-Сарай, Ашлама-Сарай и другие), разбросанных в окрестностях Эски-Юрта. Русские послы Тяпкин и Зотов, посещавшие Крым в конце XVII в., называют «бакчами» и другие ханские ставки: «Приехали мы с приставом своим беем на реку Качю, где стоял в бакчах Ханово Величество». «Все упомянутые чины к Хану съехались и засели в думе с его Хановым Величеством в бакчах его Хановых, на Каче».

Сам Хаджи Герай, согласно преданию, устроил себе погребение в Салачике, на границе между спуском с Чуфут-Кале и Бахчисарайской долиной. Гробницы знаменитых предков, почитавшиеся как священные места, чтились татарами, и неудивительно, что в случае с Крымским ханством именно погребение в Бахчисарае правивших государством ханов сыграло значимую роль в том, что городок стал ханской столицей. Менгли Герай почтил память отца строительством у его погребения мечети и медресе.

Один из ближайших преемников Менгли Герая Сахиб Герай и ханский княжич Шегбаз Герай, погибшие в пределах черкесских, также были затем перенесены в Бахчи-Сарай и погребены возле своих предков. А Менгли Герай настойчиво просил прислать ему для погребения в Крым прах своего умершего в России брата Нур-Давлета: «Нурдоулата царя брата старшаго кость». Великий князь Московский ответил согласием, сообщив крымскому хану в грамоте, что «царица брата твоего жена царева Нурдоулатова Юмадыкова дочь, да и с костию брата твоего с Нурдоулатовою в Путивле будут».

Показательна ктиторская надпись на «Железных вратах» Бахчисарайского дворца 1503 г., гласившая: «Приказал построить этот величественный порог и эту возвышенную высочайшую дверь султан обоих материков и хакан обоих морей, султан, сын султана, Менгли Герай хан, сын султана Хаджи Герая». В ней утверждается статус нового города как главнейшего места ханской ставки, а также подчеркивается преемственность власти правящего хана от его отца, основателя династии – Хаджи Герая.

За пределами Крымского полуострова хану подчинялись несколько кочевых орд – многочисленные ногайские кланы, кочевавшие между Дунаем и Кубанью. Они были известны как под условными названиями, в зависимости от территории кочевий, – Белгородская орда, Аккерманская орда, Буджакская орда, очаковские татары (XVI–XVII вв.), так и под собственными названиями – Едисанская орда, Едичкульская орда, Джамбайлуцкая орда (XVIII в.). В XVII в. главнокомандующим ногайцев был ор-бей (перекопский бей), с XVIII в. в каждую орду назначался сераскер – командир, военачальник и каймакам – гражданский администратор.

Белгородская орда (Буджакская, Добруджская или Малая Ногайская) кочевала в степях Буджака между устьями Днестра и Дуная. Татары начали заселять эту местность еще до XIV в. Во второй половине XIV в. орда заняла степи между устьями Днепра и Дуная от Белгорода (современного Белгорода-Днестровского) до Килии. Около 1569 г. сюда из прикаспийских степей переселились более 30 тысяч ногайских родов, которых со временем стали называть буджакскими татарами по названию городка Буджак в Днепровском лимане.

В начале XVII в. произошло массовое переселение ногайцев в буджакские степи. Большинство из них занималось скотоводством – разведением крупного рогатого скота, коневодством и овцеводством. В отличие от остальных ногаев, чистых кочевников-скотоводов, население Буджакской орды занималось также и земледелием: выращивало пшеницу, рожь, ячмень и просо. Изредка практиковалось виноградарство.

Впрочем, грабительские походы на соседние страны в любом случае оставались главным источником обогащения для местного татарского населения. Даже в начале XVIII в. Дмитрий Кантемир в «Описании Молдавии» отмечал, что местные крестьяне постоянно страдали от татарских набегов: «…для крестьян особенно большим несчастьем является то, что они живут по соседству с татарами, которые не только тайно воруют все, что могут, но даже иногда под видом похода в Польшу – а в этом случае они не могут миновать Молдавию, – открыто совершают величайший грабеж, уводя в плен всех жителей деревень, которых потом продают в Константинополь как русских. Хотя подобные набеги уже давно запрещены неоднократными приказами султана, но кто может избежать при этих обстоятельствах преступных действий татар? Однако более счастлива участь тех, коих судьба приведет в Константинополь, ибо там княжеские резиденты могут взять без выкупа и отпустить на волю пленника молдаванина, где бы его они ни нашли».

В начале – первой половине XVII в. Буджакская орда могла выставить в поход от 15 до 30 тысяч воинов. Проживали татары орды кочевьями-улусами, от 80 до 90 улусов, управлявшихся мурзам. Мурзы, в свою очередь, находились в подчинении уже упоминавшихся сераскеров – наместников, назначавшихся крымскими ханами. В начале XVI в. среди мурз выделялся своей активной деятельностью Кантемир-мурза, часто организовывавший и возглавлявший походы белгородских татар в литовские и московские земли, особенно часто ходивший на Подолье, Галицию и Волынь. После Хотынской войны 1621 г. турецкий султан Осман II назначил Кантемира на должность паши Очакова, Силистрии (современный город Силистра в Болгарии) и Бабадага (ныне – город Бабадач в Румынии), обязав его охранять рубежи турецких владений с Речью Посполитой. Вследствие этого Кантемир перестал признавать вассальную зависимость Буджакской орды от Крымского ханства. В 1628 г. мурза Кантемир получил титул визиря – правителя побережья Черного моря и устья Дуная вместе с Силистрией и Аккерманом. Его самостоятельная политика, равно как и деятельность многочисленных родственников мурзы, привела к затяжному противостоянию с Крымом. Предпринимали они также попытки избавиться и от турецкой зависимости. В 1770 г., во время российско-турецкой войны 1768–1774 гг., Буджакская орда перешла под протекторат Российской империи и переселилась в степи Приазовья между Каменкой и городом Азов.

Едисанская, или Очаковская, орда кочевала на территориях между Днепром, Южным Бугом и Днестром от побережья Черного моря до реки Кодима. Административным центром орды был Очаков, подчинявшийся Османской империи. Турция контролировала также земли между Бугским лиманом и Делиголем, тогда как на остальной территории орды распространялась власть Крымского ханства. Во главе орды стоял сераскер или, позже, каймакам из рода Гераев, назначавшийся крымским ханом.

Едисан в переводе с турецкого языка означает «Семь имен», что, видимо, свидетельствует о вхождении в состав орды семи родовых групп. Местное татарское население занималось скотоводством, торговлей и в незначительной степени земледелием. Торговали преимущественно зерном и солью, нередко совершали набеги на оседлое земледельческое население на территории современной Украины.

Едичкульская орда кочевала со второй половины XVI в. между Днестром и Дунаем. Правили этой ордой мурзы под общим управлением назначенного из Крыма сераскера. Кроме того, управление ордой осуществлял еще один специально назначенный чиновник – ялы-агасы, главной обязанностью которого был сбор дани для крымского хана.

В 1706 г. мурзы Едичкульской орды обратились к турецкому султану с просьбой освободить их от подчинения Крымскому ханству и позволить перейти в непосредственное подчинение Высокой Порте, обещая выплачивать ежегодную дань и принимать участие в войнах султана. Османская империя отклонила предложение, издав специальный султанский указ-фирман, согласно которому все задунайское население обязано было подчиняться крымскому хану. В середине XVIII в. по его распоряжению орда перекочевала на левый берег Днепра и заняла территорию от Казикермана до устья реки Конки и от Днепра до верховий рек Конки и Берды.

Джамбайлуцкая, или Перекопская, орда была одним из ответвлений Ногайской орды, основанным во второй половине XVI в. переселенцами из северокавказских степей. Эта орда находилась ближе всего в воротам в Крым и кочевала между Перекопом, Днепром и рекой Берда. Не удивительно, что именно ей крымские ханы уделяли наиболее пристальное внимание, поскольку в обязанности перекопских татар входила защита самого Крымского полуострова от внешнего вторжения. Местные мурзы должны были предоставлять крымским ханам определенное количество воинов для защиты Перекопа, выступать в организованные ханством походы, передавать хану часть добычи и выделять деньги за каждого пленного. Орда кочевала аилами, состоявшими из семей или кибиток, которых в 1766 г. насчитывалось более пяти тысяч. Управлял ею каймакам или сераскер-султан из династии Гераев, проживавший в Перекопе.

Установление зависимости Крыма от османской Турции было большой честью для султанов уже ввиду того, что крымские ханы происходили из рода Чингизидов, потомков Чингисхана, некогда покорившего практически всю Азию. Султан Баязид II хвалился этим в своем письме правителю Аккоюнлу Йакубу (1478–1490 гг.) как значительным достижением.

Действительно, Османы, создавшие могущественную турецкую империю, имели гораздо более мощное войско, контролировали существенно большую территорию, имели гораздо более богатую государственную казну и, в соответствии с этим, пользовались большим международным авторитетом. Однако при всем этом по знатности происхождения Гераи превосходили Османов, ведь их далеким предком был сам Чингисхан, тогда как турецкие султаны вели свой род от анатолийского эмира Османа-Гази. В связи с этим и в Крымском ханстве, и в Османской империи даже возникло повсеместно распространенное в народе представление, согласно которому именно Гераи должны занять престол в Стамбуле, если род Османов по каким-либо причинам угаснет. Источники даже глухо упоминали о некоем междинастическом соглашении по этому поводу, которое в первой половине XVII в. уже считалось «давним правом».

Найти подтверждение существованию такого договора не удалось – по крайней мере, французский посланник в Крыму Шарль де Пейсонель в 1750-е гг., специально интересовавшийся этим вопросам, не смог найти никаких убедительных свидетельств его бытования, однако опасения практического замещения стамбульского престола Гераями иногда в Стамбуле возникали. Так, в желании занять место турецкого султана подозревали хана Гази ІІ Герая, а в 1622 г. в этом же обвинили Джанибека Герая, якобы пытавшегося убить османского султана Ахмеда I во время охоты на косулю. Возникали подобные опасения в турецкой столице и в 1623-м, и в 1637-м, и в 1640 году.

При всем этом, однако, в дипломатической переписке послания Гераев обычно адресовались визирю и другим высшим турецким чиновникам, но не лично султану. Это свидетельствовало о ранговом превосходстве турецкого правителя. С другой стороны, обращаясь к хану, султан не скупился на комплименты и почтительные обращения. Так, султан Селим І Явуз писал Менгли Гераю: «Его сторона, убежище эмирства, источник правительства, упрочение счастия, стяжание благоденствия, обладатель владений почета и величия, шествователь по стезям славы и успешности, вспомогаемый разными дарами милостей Господа всещедрого». А в сочиненной Ходжой-эфенди султанской грамоте к крымскому хану Мехмеду Гераю адресат охарактеризован в таких высокопарных выражениях: «Первосвет утра счастья, зрачок глаза благополучия… свет очей надежды факела дома мужей утверждения, блестящая звезда хаканского востока, потомок ханов раежителей, радостный исход правды и милости высокостепенных ханов вселенских».

Хусейн Гезар-Фенн посвятил в своем сочинении «Насихат-намэ» о государственном устройстве Османской империи отдельную главу Крымскому ханству: «Глава седьмая: изъяснение уставов ханов Крымских, уставов высочайшего похода и уставов правительственных. Крымские ханы, будучи из рода Чингиханова и из царей мусульманских, господ хутбэ и монеты, подчиняются и повинуются династии Османской. Отрешение, назначение и смена их обычно производятся со стороны высочайшего султана. Но в грамотах и в других случаях, ради почтения и уважения их к своему падишаху, им отдают преимущество перед прочими государями. Все ханычи занимают места выше визирей, а на праздниках они первые подходят к целованию руки».

Мухаммед Герай вспоминает о начале вассальной зависимости крымского хана от турецкого султана следующим образом: «Выведенные Гедюк-Ахмед-пашою из венецианской крепости (имеется в виду Каффа, венецианцы перепутаны здесь с генуэзцами) мусульмане были отправлены в Стамбул для расправы с ними. В то время крымский хан, покойный Хаджи Герай-хан, уже умер. Для вступления на владетельный трон никого не было, кроме праведного сына его Бенлы Герай-султана. А между тем упомянутый султан тоже каким-то путем находился в плену у франкских гяуров. Тогда крымский народ сообща написал донесение и послал с ним человека в столицу султаната к его присутствию, покойному султану Мухаммед-хану. Они вот что докладывали: “Теперь наш падишах умер. У него осталось одно любезное чадо. Но оно тоже попало в плен к гяурам франкам. Стране же мусульманской быть без государя никак не возможно. А потому мы у вашего счастливого Порога просим и молим, чтобы вы сжалились над нашим печальным положением и назначили одного из ваших царевичей в нашу страну падишахом”. Когда грамота их пришла к августейшему порогу (т. е. в Порту), то все сообща государственные мужи и правительственные сановники хорошенько посоветовались об этом деле. А между тем привезшие грамоту шатались и глазели по некоторым константинопольским базарам. Только вдруг они видят среди прибывших из Крыма полоняников одного молодого юношу, и как только признали его, так тотчас же упали ему в ноги и подняли крики и вопли. “Вот судьба-то нам! – говорили они, – ведь это наш царевич, великое чадо покойного Хаджи Герай-хана, Бенлы Герай-султан! Он сделался полоняником и теперь спасен”. Дали знать о случившемся султану Мехаммед-хану. Высокостепенный падишах, да и вообще все люди дивились необыкновенной премудрости Господа Бога. А его величество, повелитель изрек такое перлосеющее слово: “Никто не возьмет ничьего жребия!” и велел поспешно привести (Менгли Герая) в свое высочайшее присутствие. После того как его облачили в украшенные по-царски одежды и в роскошный халат, они заключили между собой такой договор: “Мы, мол, не станем, в противность светлому Закону Божию, улучив благоприятный момент, убивать или изъянить один другого. Помогая во всех делах друг другу, будем мстить врагам веры, сквернообычным гяурам, ведя с ними священные брани. Впредь твои чистые потомки (т. е. потомки Менгли Герая) будут от меня (султана) принимать санкцию своего достоинства, и на хутбэ сперва мое имя, а потом уже имя почтеннейшего хана будет поминаться. Эти условия будучи безотлагательно облечены в форму письменных документов, должны быть с обеих сторон соблюдаемы”. Султан предложил, а хан принял и был удостоен целования руки. Потом с пожалованием, при полной торжественности и почестях, знамени, барабана и литавров, Бенлы Герай-султан назначен был ханом в область Крымскую. Договорные грамоты обеих сторон были написаны; а он благополучно и торжественно был отправлен в Крым. Таков-то вот, как описано, был Бенлы Герай-хан, великий отец блаженного и покойного, известного и знаменитого воителя и мученика Сахиб Герай-хана. Упомянутый договор с течением времени забылся среди людей; но у почтенных падишахов он известен и признан».

Хотя Крымское ханство было вассалом Османской империи, их отношения складывались весьма своеобразно: вместо уплаты дани султану хан сам получал от него ежегодные денежные выплаты. За это крымские ханы должны были присоединяться к турецкой армии во время ее военных кампаний. Крымский Юрт отнюдь не превращался, таким образом, в часть турецких владений, но оставался независимым государством, а его хан – суверенным правителем. В ханской и султанской частях полуострова действовали разные законы и ходила разная монета, османский султан не имел формального права и зачастую реальной возможности вмешиваться в дела Крымского ханства минуя хана. Впрочем, при всем этом турецкий властитель относился к крымскому правителю как к подчиненному государю и мог при необходимости сменить его с тем единственным немаловажным условием, чтобы новый хан принадлежал к роду Гераев.

Западноевропейские историки XVIII в. приводят реконструированный ими договор, якобы заключенный крымским ханом Менгли Гераем с турецким султаном Мехмедом ІІ Фатихом. При всем том, что этот документ, видимо, никогда не существовал в действительности, в общих чертах предложенная реконструкция хорошо передает дух и условия, определявшие взаимоотношения двух государств и автономный статус Крымского ханства в составе Османской империи. Складывались эти принципы двухсторонних отношений постепенно.

Положения этого условного документа были следующими:

1. Султан никогда не должен возводить на ханство никого, кроме царевичей из рода Чингисхана.

2. Порта никогда ни под каким предлогом не может подвергать смертной казни никого из фамилии Гераев.

3. Владения хана и другие местопребывания членов дома Гераев должны быть признаваемы неприкосновенными убежищами для всех, кто бы ни находил в них себе приюта.

4. На общественной по пятницам молитве, хутбэ, после имени султана должно поминаться имя хана.

5. Ни на какую письменную просьбу хана не должно быть отказа со стороны Порты.

6. Хан во время похода имеет пятибунчужный штандарт.

7. Во всякую кампанию хан должен получать от Порты сто двадцать кисетов золота на содержание своей лейб-гвардии и восемьдесят кисетов на своих мурз и капы-кулу.

Конечно, все этим условия не были прописаны в каком-либо раннем документе, но сложились постепенно во взаимоотношениях между крымским и стамбульским властелинами. Например, согласно преданию, упоминание османского султана в хутбэ перед именем крымского хана не было предусмотрено изначально, а появилось после того, как хан Ислям І Герай (1584–1588 гг.) совершил набег на Валахию, не задумавшись о том, что таким образом подверг разграблению земли своего сюзерена. Султан потребовал немедленного возврата награбленного, а Ислям Герай, чтобы снискать прощение падишаха, добровольно распорядился, чтобы в пределах его владений на пятничной молитве – хутбэ – имя хана произносилось после имени султана. Этим крымский правитель стремился вымолить прощение, однако при этом унизил ханское достоинство. Отменить это нововведение со временем стало уже невозможно, и, по выражению крымских историков, «последующие ханы продолжали соблюдать этот похвальный обычай до сего дня».

В содержащем советы по управлению Османской империей сочинении неизвестного турецкого автора, видимо, некоего визиря времен султана Ибрагима I (1640–1648 гг.), даются советы, как султану следует даровать престол новому крымскому хану: «Когда хан умирает, и его место остается вакантным, то ханычи отправляются к вашему Счастливому Порогу, и кто из них первый на благословенном байрам бьет челом перед вашим августейшим стременем, тот и должен быть ханом. Когда понадобится давать открывшуюся вакансию (хана), то извольте говорить так: “Ты воспитан моими щедротами; я тебе даю ханство и посмотрю, каков-то ты. Ты должен душою и телом стараться под моим августейшим покровительством. Я ожидаю услуг от тебя”. Затем, повелев ему надеть соболью шубу и подпоясать разукрашенную саблю, пожалуйте ему украшенный (драгоценными каменьями) сургуч и присовокупите такое предостережение: “Поступай согласно моему удовольствию и берегись моего проклятия. У меня много благосклонности к тебе, так ты будь правдив”».

При этом автор сочинения призывает султана не менять крымских ханов по собственной прихоти без крайней на то необходимости: «Державный государь мой! Без крайней необходимости не следует сменять их…» Отправить хана в отставку можно было лишь в том случае, если тот действительно действовал нечестиво, нарушая законы божеские и человеческие, а не по простой прихоти султана или из-за клеветы и наветов со стороны недовольных ханской политикой в Крыму. Происходивший из ханского рода татарский историк Мухаммед Герай отмечал, что «по священному закону Мухаммедову, царям давать отставку не так легко: надо, чтобы они были нечестивцы. Их вздохи и стоны отомстяться нам. Вот если кто из них поступает против священного закона и творит притеснения или вводит новшества, то мы должны им противодействовать; отрешение же хана по словам каких-нибудь мятежников татарских есть чистое бесславие». «Ханы тоже из древнего царского рода;… они также тень Божия, – отмечал этот автор, – … отставка им горше смерти, по изречению: “Ссылка все равно что казнь”».

О том, насколько запутаны и противоречивы были отношения между турецкими и татарскими властями в Крыму, свидетельствует эпизод из жизни хана Сахиба Герая (1532–1550 гг.). Однажды, когда хан гостил в саду одного из своих подданных неподалеку от Каффы, к нему явились просители с жалобой на поборы и притеснения со стороны турецкого гарнизона города и османского сборщика податей сипага. Хан вызвал обидчиков к себе и гневно отчитал, на что сипаг ответил: «Этот хлеб дарован нам со стороны падишаха, и другим нечего вмешиваться». Хан попытался было возразить, что «при завоевании Каффы все земли вне ее дальше пушечного выстрела по воле падишаха пожалованы в собственность нашим предкам за их заслуги», но был обвинен в посягательстве на полновластие турецкого султана в Каффе и желании захватить ее себе, что привело к немилости со стороны могущественного османского властелина.

Случались у крымских ханов конфликты и с центральной стамбульской администрацией, неожиданно вспыхивавшие даже тогда, когда, казалось бы, сам турецкий падишах был весьма благосклонен к татарскому властелину. Так произошло во время правления упомянутого уже Сахиба Герая, когда хан отказался от приглашения-приказа султана идти в поход на Иран, сославшись на то, что «татарское войско – это голыши, которые не в состоянии вынести такого дальнего похода». Тогда приближенные к османскому султану вельможи обвинили хана в небрежении, измене, сепаратизме и оскорблении величия падишаха, заявив: «Великий государь наш, хан под тенью вашего могущества сделался государем на крымском престоле; он разбогател, стал жаден; войско его усилилось; вы ему не нравитесь; он вас не уважает. Посмотрите теперь, какие он приводит предлоги, чтобы не давать войска; он начал противиться вашим повелениям. Избави Боже, если ваши глаза останутся закрытыми: он будет управлять своими владениями как независимый повелитель; он на посылаемых вами чаушей обращает меньше внимания, чем на собак». Сахиб Герай, впрочем, в долгу не оставался и относился к османским чиновникам с величайшим презрением. Однажды он заявил прибывшему к нему от султана чаушу: «Между османцами нет таких, кто бы был способен ведать дела государства: все эти столпы государства и члены совета только и думают, подобно Каруну, о том, как бы побольше накопить себе от благ мира сего; других достоинств у них нет».

Ханская власть в Крыму выступает, таким образом, во многом производной от власти османского султана, и татарский хан способен действовать самостоятельно и независимо лишь в тех пределах и до того момента, пока его действия не входили в противоречие с интересами Турецкой империи. Продолжительность пребывания крымского хана во власти напрямую зависела от благоволения сюзерена по отношению к своему вассалу, последнее же можно было снискать ревностным соблюдением интересов султана и верной ему службой.

Вся политическая история Крымского ханства протекала при постоянном противоречивом взаимодействии двух начал – местного крымско-татарского и внешнего турецко-османского. Первое из них стремилось к наибольшей возможной самостоятельной политике, второе же желало утвердить свое реальное доминирование в регионе, не слишком беспокоясь о том, что формально за Крымским ханством во многом признавался статус полунезависимого союзного государства, условно говоря – младшего партнера Турецкой империи в Северном Причерноморье. Двойственность основ политического устройства Крымского ханства прослеживается во всех сферах – от территориального размежевания и слияния компетенции татарских и турецких органов власти до совместной эксплуатации источников доходов и смешанной денежной системы. По словам одного из наиболее известных историков Крымского ханства, Василия Смирнова, «даже на основании документальных памятников иногда трудно разобраться в этом смешении и с точностью указать в иных отраслях государственного управления, где дело ограничивалось исключительно авторитетом власти ханской и где этот авторитет опирается еще на другой, высший авторитет власти султанской».

Что же касается внутренней жизни Крымского ханства, то она регламентировалась нормами обычного татарского права, носившего название «чингизова тöрэ». В источниках это неписанные правовые установления обычно называли также «старым обычаем чингизидским», «старыми обычаями (правилами) татарскими», «обычаями прежних царей чингизидских». Хусейн Гезар-Фенне, характеризуя правовую систему татар, отмечал: «Существующие у них постановления все канонические, которые они на своем языке называют тöрэ, хотя они относительно вероисповедания своего претендуют, что они, мол, ханэфитского толка». Согласно тöрэ регулировались как бытовые отношения, так и вопросы престолонаследия.

Татары противопоставляли свои традиционные правовые нормы «новому закону», который вводили на подвластной им территории Крыма турецкие власти. По поводу взаимодействия «чингизовой торэ» и вводимых турками «законов шариата» сохранилось любопытное предание, записанное со слов крымского хана Мюрада І Герая. Этот правитель, характеризуя своего предшественника Селима І Герая, которого недолюбливал, заявил, что тот «слишком уж подчинялся велениям царей османских и совершенно упразднил тöрэ чингизкую; применяя ко всякому делу шариат, он причинил вред Крыму». Этот хан якобы бросился в другую крайность, напрочь запретив применение законов шариата и назначив в качестве верховного государственного судьи тöрэ-баши. И лишь когда некий почтенный мудрец Вани-эфенди сделал хану замечание, сочтенное тем справедливым, действие права свода писаных мусульманских законов было восстановлено.

Кроме сосуществования двух правовых систем в Крымском ханстве на части территории действовала турецкая администрация, параллельно ходили две монеты – татарская и турецкая, а часть повинностей местное населения несло и в пользу местной знати и татарского ханства, и в пользу Османской Турции. В целом же на территории Крымского ханства чеканили около 25 монетных единиц, преимущественно медную и серебряную разменную «мелочь» низкого номинала, тогда как полновесная серебряная и золотая монета поступала из Турции, России, Польши и стран Западной Европы.

Государственная власть крымского хана ограничивалась коллегиальным советом из представителей высшей знати ханства – гьорюнюш/корниш, или Диваном. Этот государственный орган – «зал управления и правосудия», который русский послы называли «думой» («Земской думой») – можно считать высшим государственным советом, ведавшим сбором казны ханства и использованием бюджетных средств, бывшим верховной судебной инстанцией и департаментом международной политики. Именно он ратифицировал международные договоры, давал согласие на решение хана начать военные действия, имел право в качестве высшей судебной инстанции пересматривать решения нижестоящих судов. Лишь Диван мог осудить на смертную казнь. В целом без соизволения на то Дивана хан не мог ни принять ни одного значимого решения, ни предпринять ни одного важного шага: «…хан без юрта никакого великого дела, о чем между государствами надлежит, учинить не может», – писали об этом в своих донесениях русские послы.

Организацией заседаний Дивана занимался капыджи-баши – специально уполномоченный администратор-распорядитель. Каждое собрание происходило по строго предусмотренному ритуалу, во время которого входившие в Диван представителя знати занимали отведенные им места согласно статусу и достоинству «по обычаям и правилам». Так, калга-султан, как первый наследник и правая рука хана, располагался справа от него, а нурэддин-султан, как второй наследник, занимал место слева.

В составе Дивана в целом выделяли Большой и Малый Диваны, отличавшиеся по своему составу. В состав Большого Дивана входили представители «всей земли» – все без исключения мурзы и представители простонародья, «лучшие» из «черных людей» («кара халюк»). Малый Диван состоял исключительно из представителей узкого круга высшей знати. Задачи входивших в Диван чиновников можно охарактеризовать словами известного турецкого историка второй половины XVII в. – начала XVIII в. Мустафы Найма (1655–1716 гг.): «Надлежит, чтобы вельможи, состоящие государственными советниками, находились на стороне интересов полезных и благих для государства; а не обладающие способностью самостоятельно и с здравою мыслью вникать в сущность обстоятельств не должны, следуя соображениям других, никаких дел внушать падишаху. Они должны изображать как следует благо и зло, пользу и вред того дела, о котором спрашивают их совета, и, говоря: “вот это согласно требованию разума, целесообразно”, должны представлять султану соображения о результатах со всеми случайностями их, ибо давать ход делу, уклоняясь в одну сторону и игнорируя другие речи, чрезвычайно вредно».

Большой Диван, который правильнее называть курултаем – общеплеменным (общегосударственным) советом, – собирался нерегулярно, в случае необходимости, чтобы либо решить крайне важные вопросы общегосударственной политики (в этом случае его можно назвать референдумом), либо чтобы узнать мнение народа о том или ином ханском решении (плебисцит), либо обсудить какой-либо важный вопрос без принятия окончательного решения (народное собрание). Именно Большой Диван можно было использовать в случае противостояния хана с представителями знати для того, чтобы утвердить или отвергнуть то или иное решение. Малый Диван собирался относительно регулярно для решения текущих вопросов.

Крайне влиятельной и сильной была в Крымском ханстве местная татарская знать, от которой зависело назначение и смещение хана, вследствие чего крымский властелин вынужден был постоянно заигрывать с ее представителями, от благосклонности которых во многом зависело его пребывание на престоле. Власть хана была, таким образом, ограничена не только волей османского султана, но и своеволием местной крымской татарской знати, представители наиболее знатных родов которой – карачи-беи – выступали ближайшими советниками хана. Мухаммед Герай не зря сетовал, что «становящиеся ханами, по необходимости, забывая свой долг служения дому Османскому, предаются изысканию средств против собственной немочи. Из боязни за собственное благополучие они не решаются поступать вопреки праву беков и мурз, даже и виду в этом не показывают. Снискиваемые ими деньги и благосостояние отдают им; живя под сению их охраны и мороча пустые головы татарских народцев, тоже носят ханское звание: да и как иначе возможно быть самостоятельным падишахом?»

Уже с XIV в. особенно укрепились несколько знатных родов: Ширины, Мансуры, Барыны, Седжуиты, Аргины, Кипчакские, Яшлавские (Сулешевы). Бейлики (уделы) этих кланов были практически самостоятельными владениями, мало зависевшими от власти эмира-темника и имевшими собственную администрацию, суд, войско. Наиболее сильными и состоятельными были ширинские беи, владения которых простирались от Перекопа до Азовского моря. Мансуры владели евпаторийскими степями, Аргины – землями вокруг Судака и Каффы, а беи Яшлавские – регионом между Кырк-ер (Чуфут-Кале) и рекой Альмой. Влияние этих четырех родов было столь велико, что современные исследователи считают возможным говорить о разделении политической власти на полуострове между ними и правящей династией Гераев. Именно из главных родов Крыма происходили так называемые «карачи» – главные советники хана.

Генуэзцы в своих официальных документах использовали для обозначения должности татарских наместников крымского хана архаический, известный еще с хазарских времен термин «тудун». Сами же татары называли знатных лиц, занимавших видное положение в их государстве, беями или беками. Аналогией титула «бей» в арабских источниках о Крыме и Золотой Орде выступает термин «эмир». Арабские авторы, описывая внутриполитическое устройство страны кыпчаков, отмечают, что управление государством сосредоточено было в руках четырех улусных эмиров, «старший из них назывался бекляри-бек», то есть бек над беками, а по-арабски – эмир над эмирами.

В домашней обстановке беи стремились во всем подражать крымскому хану, так же, как он, обставляя свой дворец-сарай и учреждая те же придворные должности. Так, наиболее влиятельные беи ширинские построили себе дворец в Старом Крыме, у них были в ходу те же титулы для первого и второго наследников, что и у их сюзерена – калга и нурэддин, свои муфтий и кадий. Должности нурэддина, кадиаскера и наместника-каймакама существовали и при дворе беев барынских. Имели беи и собственные советы-диваны.

Таким образом, племена сохраняли внутреннюю автономию и подчинялись хану не напрямую, а через своих карачи-беев. В какой-то мере эта система напоминала классические феодальные отношения между вассалом и сюзереном, в которых действовало правило «вассал моего вассала не мой вассал». Хан должен был вначале получить согласие выполнить то или иное поручение (например, выступить в поход) со стороны бея, которому уже подчинялся весь его род.

Действительно, беи, будучи собственниками громадных стад скота и пастбищ, на которых они выпасались, были полноправными властителями в пределах своих кочевий, способными, по сути, не подчинятся ни крымскому хану, ни османскому султану. Беи руководили грабительскими набегами татар, становились во главе отрядов своих родов во время ханских походов, подобно тому как в Западной Европе средневековые бароны-феодалы в королевской армии стояли во главе состоявших из их вассалов дружин. Беи организовывали перекочевки своего улуса в мирное время и были верховными собственниками юрта – угодий для кочевий. Это обуславливало их неоспоримое полновластие над подчиненными им татарами-скотоводами.

Следующую после беев ступень в обществе занимали мурзы – татарские дворяне, получавшие в пожалование от беев земли и разного рода привилегии. Вследствие этого мурзы подчинялись не напрямую крымским ханам, а лишь опосредованно – через подчинение ему беев. А поскольку беи владели своими бейликами не на основе пожалования со стороны хана за службу, а на правах традиционной родовой собственности, не зависевшей от воли хана, это и создавало ту систему сдержек и противовесов ханской власти, которую можно сравнить с вассально-ленными отношениями классической модели феодализма. Возглавлявшие свои роды и племена беи лишь номинально зависели от хана, и получение ими ярлыков – жалованных грамот – свидетельствовало не о предоставлении им каких-либо прав, льгот или привилегий, но лишь констатировало факт их наличия.

В пределах бейликов беи обладали правом налогового иммунитета, могли вершить суд и расправу над подвластными им татарами. В пользу беев и мурз шла десятина со всего скота зависимого от них населения, а также десятая доля всей захваченной во время грабительских набегов добычи. Зависимые от родовой знати татары должны были также «на службу и на работу» ходить, оброк «с медовых ульев» и «овечий сбор» со стад вносить, «законную десятину» со всего хозяйства отдавать, а также платить всякого рода пошлины – «взимания», «удержания», «новшества», «выход и расходы». В документах упоминаются всеобщий налог, подать с урожая, пошлины с купли-продажи и отдельно с продажи вина и винограда, таможенные сборы, плата за гумно, подушная и подельная подати, предоставление провианта и фуража, выплаты от общего поголовья крупного рогатого скота и многое другое. Заставлять тяглое население работать в хозяйствах беев и мурз можно было не более восьми-девяти дней в году, зато исправно должна была вноситься продуктовая рента, что было для мурз очевидно гораздо важнее.

Становление власти бея можно увидеть на примере шуркальского племени – крымского аймака XV в., возглавлявшегося беем Хаджи. Хан Тохтамыш пожаловал ему вместе «со всем зависящим от него племенем» ярлык: они освобождались от выплаты каких-либо податей и несения каких-либо повинностей в пользу государства, чтобы они «как внутри, так и вне Крыма, в кочевьях своих от воеводы были свободны и никаких чиновных лиц не знали». Со временем дарованные ханом привилегии начинали восприниматься как неотъемлемые права, принадлежавшие бею по праву рода, а вассальная зависимость от крымского правителя толковалась как номинальная традиция, соблюдение которой во многом зависело от доброй воли бея. В таких условиях, если бея или группу беев устраивала политика хана, они поддерживали его, если же ханское решение по тому или иному вопросу им не нравилось, то они считали себя вправе пассивно саботировать его выполнение или даже активно ему противодействовать.

Недовольные ханской политикой мятежные беи собирались обычно у подножия Ак-Кайя (Белой скалы) – горы у Карасубазара для проведения совещания и военного смотра. Этим они демонстрировали хану свою решительность и готовность сражаться с ним, если он не уступит или не будет найдено приемлемое для обеих сторон решение. Доходило до открытого противостояния ханской власти и беев, особенно если кто-либо из последних оказывался человеком пассионарным, готовым бороться с обстоятельствами. Так происходило в первой половине XVIII в., когда между Гераями и крымской знатью шла открытая кровопролитная борьба. В ее ходе ширинский бей Джан-Тимур-мурза последовательно свергал одного хана за другим, вплоть до того момента, когда Менгли Герай (1724–1730 гг.) смог добиться от духовенства фетвы – юридического постановления на основании норм шариата, – разрешавшей ему истребить бунтовщиков, и подавил мятежных ширинов.

Случались такого рода конфликты ханов с представителями знати и ранее. Так, в 1491 г. московский посол писал в донесении, что «с Ширины, государь, царь живет не гладко». Столетие спустя русские посланники также сообщали, что «с Ширины у него рознь велика пошла». Возможно, именно вражда с ширинскими беями вынудила хана перенести свою столицу из Солхата в Кырк-Ор.

Путешественник конца XVII в. так описывал родовое устройство крымских татар, иногда сравнивая его с известными ему европейскими порядками. Татары, по его словам, «делятся на племена (аймаки) и колена, подразделяющиеся, со своей стороны, на роды, каждый из которых возглавляется особым начальником, подчиненным главе всего племени или колена. Последнего называют мурзою; его выбирают всегда из состава племени, и эта должность представляет собой нечто вроде майората, который правильно переходит от старшего к старшему в потомстве родоначальника племени. Эти мурзы являются одновременно военачальниками и прирожденными советниками хана; между ними нет никакого различия, кроме личной доблести и численности родов, во главе которых они стоят; они ежегодно собирают десятину со скота, принадлежащего их племенам, и с военной добычи. Все татары заботливо сохраняют память аймаков или племени, из которого они происходят, и хотя иные племена с течением времени разбиваются на несколько колен, они продолжают учитывать все их разветвления. Поэтому нет самого невежественного татарина, который бы не знал совершенно точно, из какого аймака он происходит. Все роды, входящие в состав одного племени, обычно располагаются лагерем в одном месте и не удаляются от своей “орды” без ведома мурзы, чтоб он знал, где их найти в случае нужды. “Ордой” у них обозначается все племя, собранное в поход на врага или для какой иной цели. В походе каждая орда имеет свою тамгу (enseigne), ей присвоенную… Все колена одного аймака всегда сохраняют его тамгу, присоединяя к ней прозвище своего колена. Мурзы пользуются уважением хана лишь в зависимости от многолюдства их орд или племен, да и сами ханы лишь постольку страшны своим соседям, поскольку под их властью находятся племена, включающие большое число родов. В этом и заключается могущество, богатство и величие татарского хана».

Власть беев в государственных делах была столь существенной, что русским послам в Крыму прямо заявляли, что дела у татар «не ханами делаются, а ими, ближними людьми и великими беями и карачаями», потому как «без карачаев, как царству стоять?» Не зря иностранцы, посещавшие Крымский полуостров в XVІІІ в., называли беев «соправителями ханов».

Стремясь ограничить такое всевластие этих четырех важнейших родов Крыма – Ширин, Барын, Аргын и Кыпчак – хан Сахиб Герай добавил к их числу пятый род Седжеут, уравняв их с предыдущими во всех правах и привилегиях. Этот же хан возвысил род Мансур. Все это было направлено на ограничение всевластия кичившихся своим древним происхождением знатных бейских фамилий, которым правитель противопоставлял новую знать, обязанную своим положением милости и пожалованиям хана. Источники приписывают Сахибу Гераю также создание еще одной независимой от знати опоры ханского престола – воинского контингента капы-кулу, которые напоминают турецких янычар. Хан приказал набирать эту гвардию из военнопленных рабов, прежде всего черкесов. В итоге капы-кулу стали играть самостоятельную важную роль при ханском дворе, оттесняя от государственных дел знатные татарские фамилии.

В то же время появилась новая должность капы-агасы, или баш-ага, которую можно сравнить с должностью визиря в Османской империи. Ввел ее известный своими реформами хан Гази Герай (1588–1608 гг.). Историк Халим Герай отмечает, что должность, аналогичная должности визиря при султанском дворе, у крымского хана первоначально обозначалась «главный ага», но вскоре в повсеместном употреблении утвердилось название «ханский ага».

Известный исследователь истории Крымского ханства Василий Смирнов приводит такую характеристику этой важнейшей должности государственной администрации Крымского ханства: «Ханский ага. Это был вроде янычарского аги или счетного аги в Высокой Порте. Его обязанностью было назначать таксу (на произведения) разных цехов, и если бы кто осмелился нарушить ее хоть на один диргем, то не прощать и не оставлять того без внимания, а подвергать (виновных) подобающему наказанию ради уважения к правилу и закону справедливости. Со временем, вследствие того, что они (ханские аги) стали склонны к пышности, оставление (ими этой должности) было причиною расстройства их: означенная должность аги соединена была с месячным окладом». Он же справедливо заключает, что нововведение Гази Герая не было простым стремлением подражать во всем двору османского султана, а преследовало определенную цель – создать ханской власти надежную опору в виде доверенного чиновника с широчайшими полномочиями, в руках которого была бы сосредоточена вся полнота исполнительной власти и «сила, способная сохранить ханский трон от каких-либо опасных для него случайностей».

Еще одной важной опорой ханской власти были так называемые сеймены – воины-наемники, получавшие жалованье из султанской казны. В отличие от них основное татарское войско было ополчением и никакой оплаты не получало, воюя за добычу и, как писал историк Мехаммед Герай, «из любви к Богу».

Грозной опорой ханского шатра должен был стать и корпус из пятисот тюфенджи – ружейных стрельцов. На их содержание ежегодно взимались с подданных хана двенадцать тысяч баранов, а также, по свидетельству ханского ярлыка за май-июнь 1700 г., значительные денежные средства. Эта придворная гвардия должна была служить военной защитой хана в случае каких-либо внутренних волнений и смут, в особенности заговоров влиятельных мурз, имевших собственные воинские формирования. В итоге эта гвардия, превратившись в сплоченную корпорацию, свято блюдущую собственные интересы, играла, подобно тому, как это было при дворах многих монархов и Азии, и Европы, решающую роль в утверждении во власти или свержении тех или иных ханов.

Друг крымского хана Сахиб Герая и его благосклонный биограф Кайсуни-задэ Недаи, более известный под именем Реммаль-ходжи, приписывает этому хану и другие масштабные реформы, проведенные с согласия турецкого падишаха: «Он просил у султана позволения сделать Гёзлев портовым городом и утвердить новый налог на торговцев-немусульман: с каждого горшка масла по 1 акчэ, с каждого дома по 2 акчэ и за каждый ярлык по 4 акчэ. Султан утвердил все это и велел сказать хану, что он дает ему полную власть в управлении; что за все сделанное им он не будет подлежать иной ответственности, как только на Страшном суде, и что султан ему в том препятствовать не станет».

А что же представляли собой важнейшие после хана крымские сановники?

Калга – наследник ханского престола – носил титул «Наследник великих султанов, слава почтенных хаканов». Впервые его статус был обозначен ханом Менгли Гераем, о чем пишет турецкий историк и ученый Сейид-Мухаммед-Риза (ум. в 1756 г.) в своем сочинении «Семь планет в известиях о татарских царях»: «Как только Менгли Герай воссел на трон самостоятельности, то одного из сыновей своих, Мухаммед Герая, отличил назначением его на должность калги, в смысле наследника престола». С тех пор сан калги неизменно жаловался следующему по значимости после крымского хана представителю династии Гераев вплоть до самого конца существования Крымского ханства. В ханских грамотах его компетенция и права определены лишь в самых общих чертах: «исполнял обязанности службы по усмотрению хана, и чтобы они с полным единодушием тщательно пеклись о делах веры и державы и усердствовали в истреблении врагов государства и народа», «исполняя и осуществляя то, что относится к священным обязанностям службы, не уклонялся от твердого пути закона и не сбивался с истинной дороги».

Крымско-турецкий историк Халим Герай (1772–1823 гг.), описывая появление должности калги в содержащем биографии сорока четырех крымских ханов сочинении «Розовый куст ханов, или История Крыма», подчеркивал статус ее носителя как местоблюстителя ханского престола на время отсутствия правителя и преемника во власти в качестве прямого неоспоримого наследника: «Когда Менгли Герай отправлялся на войну и в набег на страны гяуров и его спрашивали о том, кого же он оставляет своим наместником для охраны Крыма, то он выражал свою волю, отвечая на татарском языке: “Пусть останется сын мой Мухаммед Герай”. Таким образом Мухаммед Герай до благополучного возвращения своего отца из похода вкушал от сладости властительства. А потом, по возвращении, уж и отцу казалось неловким, несправедливым испортить вкус этой сладости солью отставки: он, вместе с титулом калги-султана, учредил новую должность, отчислив на нее определенный оклад из доходов с таможен и соляных озер, указал город Ак-Мечеть в резиденцию калге и пожаловал в управление город Кара-Су и местности, принадлежащие к его округу. А с падишаховой стороны ему дана была грамота на бытие его наследником престола».

Согласно приводимой этим и другими турецко-татарскими учеными этимологии, термин «калга» происходит от татарского выражения «пусть он останется» и может быть переведен как «остающийся» (когда хан покидает пределы Крыма, оправляясь, к примеру, в поход), «исполняющий обязанности» (во время отсутствия или недееспособности хана), «местоблюститель» (ханского престола), «заместитель» (во время военного похода, когда хан оставался в Крыму, а калга становился во главе татарского войска), «ставленник» (временно на место хана) и тому подобные значения. Возможно, впрочем, и иное толкование, согласно которому термин «калга» (в источниках встречаются также варианты написания «каглыгай», «кагалгай», «кагылгай») происходит также от заимствованного через посредничество Османской империи, на которую ориентировался в качестве образца для собственного государственного строительства Менгли Герай, термина «калиф» («халиф») – «ближайший подручный, преемник, заместитель, кандидат». В любом случае, значение калги как ближайшего помощника-соратника-местоблюстителя-заместителя хана сомнений не вызывает. В этом понимании он действительно был, согласно знаменитому выражению, «калифом на час» – именно калга временно замещал ханский престол после смерти хана до назначения нового.

В любом случае, именно калга считался наследником и преемником ханской власти. Это было крайне важно в связи с общепринятым у татар принципом, согласно которому наследовать ханскую власть должен был старший из правящего рода. Принцип старшинства вообще был важнейшей основой организации всей государственной власти в ханстве, согласно которой не только «ханство жаловалось с предпочтением годов и возраста», но и в делах повседневных младший всегда должен был подчиняться старшему. Татарский историк Мухаммед Герай писал по этому поводу следующее: «В старинном обычае чингизидов узаконено, что если один ханыч хоть на день, даже на час старше другого, то младший по возрасту оказывает полное почтение и уважение старшему: где бы ни встретился, сподобляется рукоцелования. Этот достохвальный обычай повелся у них исстари и обратился в строгое правило. А в особенности, когда меньшему брату даваемо было назначение, то большой брат должен был удаляться из Крыма».

В связи с тем, что разобраться в хитросплетениях родовых отношений и возрастных преимуществ было очень сложно, и следование им, из-за разной трактовки обычного права, было чревато непрестанными усобицами, именно появление института калги-преемника существенно облегчало жизнь и крымским ханам, и их подданным, а также турецкому султану, которому следовало после смерти правившего султана возвести на престол нового. Крымский хан получал при этом возможность ослабить степень вассальной зависимости от Османской империи, поскольку заранее определял будущего наследника. Султан, конечно же, мог пойти против воли хана и отдать крымский престол не калге, а другому представителю правящего рода Гераев, однако обычно в этом не было особого смысла. В целом известно, что на ханский престол взошли 24 бывших калги.

Калга имел право на денежное содержание из доходов порта Каффы, составлявшее 540 тысяч акчэ ежегодно. Он управлял восточной частью Крымского полуострова, его резиденция располагалась в городе Акмесджит (современный Симферополь), где у него был собственный Диван, подобный ханскому во всем – от правил организации заседаний до общего количества входивших в него сановников. Во время военного похода калга, как упоминалось выше, мог возглавлять войско в том случае, если сам хан не отправлялся на войну. Если же хан выступал с войском самолично, то калга командовал левым крылом войска в походе и левым флангом на поле битвы.

Еще одной должностью первого эшелона власти в крымском ханстве была должность нурэддина – официального «второго наследника». Ввел ее хан Мехмед II Герай (1577–1584 гг.), бывший настолько тучным, что не мог ездить на лошади, а его повозку запрягали шестеркой или даже восьмеркой лошадей. Желая закрепить права своего сына Сеадета Герая на престол, Мехмед попытался вначале назначить его калгой в обход своего брата Алпа Герая, также претендовавшего на эту должность. Когда же это не удалось, то хан ввел в 1578 г. должность второго наследника, с жалованием из ханских доходов и отчислениями с каффской таможни и соляных промыслов, потому что Мехмеду нужно было противопоставить кого-то своему врагу Алпу Гераю, добившемуся поста калги, несмотря на все усилия хана противодействовать этому. При этом появление нового титула также обосновывалось давней степной традицией. Подобно тому, как ханы Золотой Орды делили свою державу на два крыла – левое (восточное) и правое (западное), Крымский Юрт также был разделен на левое (от Ак-Месджида до Керчи) и правое (запад полуострова) крылья. Калга, как первый наследник, начальствовал над левым крылом, где полнота власти принадлежала беям Ширинским. Правое же крыло, где властвовали Мансуры, оставалось как бы бесхозным. Этим и воспользовался Мехмед II Герай, введя новую должность нурэддина, по образцу издавна существовавшей в Ногайской орде. Этому второму наследнику и было предоставлено в управление правое крыло Юрта. Сам титул «нурэддин» был принят, согласно сообщениям источников, в честь Нур-эд-Дин-мурзы, воспитателя-аталыка Сеадета Герая. Слово «нурэддин», используемое в мусульманских странах как личное мужское имя, в переводе с арабского означает «луч веры». Нурэддин управлял западной частью Крыма, возглавлял малые и местные суды, а во время военных походов командовал отрядами правого крыла ханского войска либо, в случае самостоятельной экспедиции, меньшими по численности корпусами. Исследователи подсчитали, что лишь пятеро из знатных «вторых» наследников престола, занимавших должность нурэддина, заняли в итоге ханский престол, что почти в пять раз меньше по сравнению с выходцами с должности калги (24 хана).

Третьими по значимости в ханстве были сугубо женские должности ана-беим (аналог валиде-султанши при османском дворе) и улу-беим (ула-султанши). Первую из них занимала мать или сестра правящего хана, имевшая право дипломатической переписки. Титул ана-беим (мать-госпожа), присваивавшийся матери правившего хана, был введен в 1525 г. при хане Сеадете Герае. Она имела право присутствовать и даже выступать на заседаниях Дивана. Вторая – улу-беим, или улу-султани, – была старшей женой правящего хана. И хотя реальная компетенция и полномочия ана-беим и улу-беим никак не были определены, в действительности их влияние на положение дел в государстве благодаря интригам и тайным договоренностям как в пределах самого Крымского ханства, так и вне его (прежде всего при дворе османских султанов) могло быть весьма существенным. Влиятельные женщины Крымского ханства играли неявную, но порой решающую роль во многих важных событиях истории этого государства.

Важной государственной должностью была также должность верховного муфтия – главы мусульманского духовенства. Он мог толковать законы, имел право выдавать фетву – обоснование решений по спорным духовным и юридическим вопросам. Муфтий имел также право смещать с должности рядовых судей-кадиев, если те, по его мнению, судили неправильно. Постоянно проживая в Бахчисарае, он владел значительными земельными наделами, относившимися к землям духовенства, и вакуфными[1] землями, с которых получал значительные денежные отчисления.

Муфтий, выступая в роли верховного духовного судьи, был независим от хана, поскольку отвечал за свои действия лишь перед назначавшей его высшей стамбульской администрацией. Из-за этого муфтий мог относиться к хану не как его подданный, а как самостоятельный блюститель правосудия, уполномоченный властью османского султана, той самой, которая давала санкцию на замещение престола крымского хана. Так, например, когда турецкий полководец Осман-паша, выполняя распоряжение султана, прибыл в Крым, чтобы низложить хана Мехмеда II Герая (1577–1584 гг.), то крымский властелин воскликнул: «Я падишах, господин хутбэ и монеты – кто может смещать и назначить меня?!» Это, впрочем, мало ему помогло, и каффский муфтий, к которому хан обратился за поддержкой, вынес решение не в его пользу. В итоге весной 1584 г. султан Мурад III (1574–1595 гг.) низложил Мехмеда II Герая и назначил новым крымским ханом его младшего брата Исляма II Герая (1584–1588 гг.).

Не менее значимой оказалась роль муфтия в событиях, связанных с попыткой низложения хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.) в 1596 г. В это время в результате придворных интриг и личной мести высших чиновников султанского правительства возникла сложная ситуация, когда султан Мехмед III (1595–1603 гг.), уже издав указ о назначении новым ханом бывшего калги Фетха Герая и, соответственно, смещении Гази Герая, вынужден был прибегнуть к хитрости, издав одновременно еще два указа о назначении: один из них также на имя Фетха Герая, а второй – на имя Гази Герая. Датированы они были задним числом, то есть официально изданы раньше, чем назначение Фетха Герая. Султанский посланник должен был прибыть на полуостров с обоими документами, разузнать, кто из претендентов имеет большую поддержку среди местной знати, и вручить ему соответствующую грамоту, предварительно уничтожив другую.

Случилось так, что с деликатным, достойным чуть ли не шпионского романа поручением в качестве султанского тайного агента в Крым был отправлен Хандан-ага, давний друг Гази Герая. Это существенно изменило расклад в пользу последнего, и грамота (фирман) на имя Фетха Герая была уничтожена. Однако же на руках у Фетха Герая все еще оставался документ с султанским указом – хатти-шериф, полученный им во время венгерского похода. Чтобы решить, какой же из султанских указов имеет правовую силу, а какой такой силы не имеет, обратились в суд.

Верховный каффский судья кади Абд-ур-Рахман-эфенди, внимательно изучив оба документа, пришел к заключению, что ханом должен стать Фетх Герай, поскольку бумага на его имя выдана позже и, кроме того, на ней присутствует личная подпись султана. Поскольку такое решение не устраивало Гази Герая, он принял решение обратиться в высшую судебную инстанцию – к муфтию Азаки-эфенди. Муфтий, ознакомившись с документами, обратил внимание на то, что фирман о назначении Гази Герая содержит султанскую тугру – рисованную каллиграфическую монограмму, которая служила знаком власти османских султанов и изображалась на важнейших документах. Хатти-шериф на имя Фетха Герая содержал же лишь подпись султана. Это и стало решающим аргументом в пользу большей правовой силы фирмана на имя Гази Герая.

Муфтий заявил, что «со времени возникновения Оттоманской империи даже до сего времени все должности в богохранимых владениях занимаются по высочайшему фирману с тугрою, а так как в данном случае нет фирмана, подтверждающего содержание хатти-шерифа, то на документ Фетха Герая не следует обращать внимания». У другого автора слова муфтия по этому поводу переданы в еще более категоричной форме: «Поскольку исламские владения управляются высочайшей волей, то сомнительно, чтобы находящаяся в руках Фетха Герая расписка были хатти-шериф; она, может, и фальшивая: если было бы еще высочайшее повеление, подтверждающее ее содержание, так она была бы действительна; а иначе одной только подписи недостаточно: главное внимание должно быть обращено на тугру».

Ханом, таким образом, был признан Гази Герай, причем решающую роль в этом сыграло слово муфтия. Как видим, в исключительных случаях он мог действовать абсолютно самостоятельно и независимо от ханской власти и даже разрешать спор между двумя претендентами на ханский престол. И хотя некоторые источники объясняют решение муфтия Азаки-эфенди его личной старинной дружбой с Гази Гераем, это не отменяет того факта, что именно решение этого чиновника было принято сторонами конфликта, в том числе и Фетхом Гераем, как легитимное и окончательное. Видимо, если бы вынесенное решение было не в пользу Гази Герая, тому пришлось бы покориться.

Еще одним значимым чиновником государственного аппарата Крымкого ханства был ор-бей или, позже, каймакам, наместник Ор-Капу – укреплений Перекопа. Ор-бей возглавлял пограничную службу ханства, головой отвечая за обороноспособность Перекопской крепости, охрану границы и общий надзор за ногайскими ордами за пределами Крыма. Чаще всего каймакамами были представители правящего рода Гераев, либо выходцы из беев ширинских.

В конце XVII в. появились должности сераскеров – ханских наместников в отдельно кочевавших за пределами Крымского полуострова, но подчинявшихся крымскому хану Буджакской и Кубанской ордах. Это, несомненно, свидетельствовало о более тесной интеграции кочевых причерноморских ногайских орд в государственную систему Крымского ханства. Впрочем, сераскеры были весьма своевольными и самостоятельными в своих действиях, мало подчиняясь ханской воле.

Значимыми чиновниками ханства были и трое глав религиозно-правовых школ (мазхабов) – муфтии, а также верховный муфтий – ханифитский шейх-уль-ислам, восседавшие во время заседания Дивана по правую руку от хана. Слева же размещались верховный судья и знаток права кадиаскер и высший военный судья, бахчисарайский мулла и 24 кадия, заведовавшие территориальными судебными округами и судившие согласно предписаниям шариата.

Основанием же пирамиды государственного управления, непосредственными исполнителями воли хана и Дивана выступали многочисленные рядовые чиновники – аги, которых насчитывалось свыше 150. Они выступали послами, толмачами-переводчиками, таможенниками, налоговыми сборщиками, печатниками, выполняли различные поручения вышестоящих чиновников или самого хана.

Отдельного упоминания и характеристики заслуживает, наконец, мусульманская церковь, бывшая, помимо прочего, важным политическим и социальным организмом Крымского ханства. Мы уже видели, какую роль играл глава мусульманского духовенства муфтий как верховный, не зависевший от власти хана духовный и светский судья, имевший право фетвы. Столь высокое положение и значение муфтия было обусловлено статусом «религии пророка», которая была официальным государственным вероисповеданием населения Крымского ханства уже с момента его возникновения.

Закрепление ислама на полуострове относится еще к тому времени, когда Крым был к одним из улусов Золотой Орды. Особенно усилились позиции новой религии по отношению к традиционному монгольскому тенгризму в период правления хана Узбека (1312–1341 гг.), и с того времени они фактически не оспаривались. Когда же со второй половины 1470-х гг. была установлена вассальная зависимость Крымского ханства от Османской империи, любые посягательства на мусульманскую религию стали окончательно невозможны, ведь османский султан считался преемником праведных халифов и выступал, по отношению к хану и его подданным, ставленником самого Аллаха.

В итоге, в Крымском ханстве, под покровительством татарского и османского правителей, постепенно вызрела и закрепилась целостная система мусульманского духовенства с его проповедниками и богословами, судьями и знатоками законов, учителями духовных школ медресе и служителями молельных домов мечетей. Как уже отмечено выше, важнейшую роль в иерархии мусульманского духовенства играли муфтии, главным из которых был верховный муфтий (шейх-уль-ислам), проживавший в Бахчисарае. Несмотря на то что на полуострове были представлены муфтии всех четырех важнейших суннитских правовых школ, верховным обычно считался муфтий ханифитский. Ханские ярлыки обеспечивали ему и другим духовным лицам разного рода иммунитеты, а в XVIII в. на содержание муфтия и других представителей духовенства также выделялись значительные суммы из государственной казны. Вакуфные земли, которые нельзя было отчуждать, неуклонно увеличивались – если в конце XV в. их насчитывалось около 90 тысяч десятин, то к середине XVIII в. их уже было 300 тысяч десятин.

Следующими в иерархии стояли кадиаскер (военный судья) и кадии – региональные судьи округов-кадилыков, которых в ханстве поначалу было 24, а затем стало 48. Судили они согласно праву шариата, основанному на предписаниях Корана, в которых преступления и грехи были одним и тем же, чем и объясняется религиозная природа судебных разбирательств. В связи с этим преступлениями считались, например, не только кража или убийство, но также ложная клятва и супружеская измена. Наказания при этом могли быть весьма суровыми. Избирались кадии из числа улемов, бывших чтецами Корана, знатоками законов, богословами, проповедниками и мудрецами. Среди верующих они пользовались громадным авторитетом.

Происходили судебные разбирательства открыто и публично неподалеку от мечети или в другом общедоступном месте. Польский дипломат Мартин Броневский так характеризовал судебную практику, бытовавшую в Крымском ханстве: «…простые татары и чужестранцы, в присутствии судей и самого хана, который выслушивает каждого и скоро дает решение, очень свободно излагают свои жалобы… Судьи у них почитаются людьми вдохновенными, непоколебимой справедливости и честности. Они вовсе чужды всяких ссор, преступлений, судейских крючков, зависти, ненависти, честолюбия и излишней роскоши в одеянии и в домашнем быту». Главным доказательствами вины были свидетельства очевидцев, личное признание преступника и клятва. Помощниками кадиев в судебных разбирательствах были избираемые ими наибы.

Далее следовали мудеррисы, отвечавшие за организацию обучения в мусульманских школах, и мухтасибы, следившие за соблюдением законов шариата в отдельных мусульманских общинах, а также правильностью мер, весов и цен на товары на рынках. Приходскими общинами руководили имамы. Религиозными служителями были муэдзины, призывавшие к молитве, и дюрбедары, поддерживавшие в благопристойном виде дюрбе – мавзолеи знатных родов.

Всего к концу существования Крымского ханства в нем насчитывалась 1531 мечеть, 21 текие (монастырь), 35 мектебе (начальных школ) и 25 медресе (духовных школ). Ведали всем этим хозяйством муфтий, кадиаскер, 5 кадиев, 454 хатипа, 1113 имамов, 941 муэдзин, 103 мудерриса и 201 ходжа. Важную роль в мусульманском обществе крымских татар играли мудрецы-суфии, проживавшие в обителях-текие и пользовавшиеся значительным авторитетом у верующих.


В целом кажущаяся относительно стройной на первый взгляд государственная организация Крымского ханства таила в себе множество подводных камней и противоречий, ослаблявших единовластие хана и иногда вообще напрочь лишавших эффективности административный аппарат, приводя в расстройство государственные дела. Мурзы и аги, окружавшие хана и считавшиеся его покорными слугами, могли в любой момент организовать заговор против правителя, составить оппозицию по отношению к его политике, разводить волокиту и не подчиняться его распоряжениям, если последние были в чем-либо им невыгодны.

Как уже не раз упоминалось, турки держали у себя при дворе султана возможных претендентов на ханский престол из рода Гераев, чтобы иметь возможность в случае необходимости сменить одного правящего хана другим в соответствии со своими интересами. Если поначалу при этом османы тщательно прикрывали свою истинную политику традиционным пышным многословием восточной дипломатии, то со временем стали действовать все более открыто и бесцеремонно, меняя ханов сообразно собственной выгоде. Во многом поводы для такой бесцеремонности давали сами представители рода Гераев, враждовавшие между собой. Как мудро замечал Сейид-Мухаммед Риза[2], именно «происки и взаимные злокозненные отношения самих Гераев между собою уронили их достоинство в глазах Порты и подали ей повод обращаться с ними иначе, чем бы следовало».

После назначения нового хана направляли из Стамбула в Крым в сопровождении внушительного конвоя султанских войск, которым султан оказывал почет новому крымскому правителю и обеспечивал его личную безопасность. Последнее было достаточно важно, в особенности на первых порах утверждения нового хана во власти на полуострове, и давало ему возможность укорениться в Крыму. Это одновременно служило также утверждению престижа хана в глазах его подданных и демонстрировало усиление власти Османской империи над Крымским ханством.

При этом турецкий воинский контингент не подчинялся хану напрямую и его командиры нередко обращались к нему в весьма нелицеприятном тоне, особенно когда крымскому правителю приходилось пресекать их бесчинства на подвластной ему территории. Турецкие военные заявляли в таких случаях о своей неподсудности хану и о территориальной ограниченности его власти на полуострове.

И хотя едва ли можно назвать зависимость крымского хана от Османской империи «кандалами бесчестия», а самого татарского правителя рабом турецкого султана, но и полностью свободным в такой системе отношений хан себя не чувствовал – царственным «венцом почести» в условиях зависимости от Блистательной Порты вассал мог воспользоваться лишь в ограниченных пределах и с соизволения и благоволения сюзерена. И хотя Сейид-Мухаммед-Риза писал, что султаны османские «крымских ханов привлекали к покорности себе разными ласками и милостями», но и за кнутом и наказанием дело у них не стало. Крымское ханство находилось по отношению к Османской империи в сложном положении, которое нельзя однозначно характеризовать ни как вассалитет, ни как независимость. С точки зрения исламской теории государственной власти ханы были суверенными и независимыми правителями, однако реальная политическая практика взаимоотношений Порты и ханства свидетельствовали о подчиненном положении крымских властителей по отношению к османским султанам. Современный исследователь истории Крыма Валерий Возгрин писал по этому поводу: «Крым нельзя считать ни послушным исполнителем воли султана, ни постоянным врагом стамбульского сюзерена, стремящимся к свободе. Он выступал в роли то первого, то второго – целиком в зависимости от конкретных условий. Подобный, не вполне обычный вывод можно сделать, лишь принимая во внимание уникальное географическое, демографическое, социально-экономическое и политическое положение ханства».

Таким образом, государственный строй Крымского ханства, сохранивший множество архаических черт, – прежде всего сосуществование нескольких принципов наследования власти в роду Гераев и родовые права карачи-беев – позволял Османской империи манипулировать крымскими ханами и по своему усмотрению менять их. Важными признаками зависимого положения от турецкого султана были принуждение к участию в военных действиях на стороне османской армии, а также отсутствие собственной судебной системы, которая, при всех попытках некоторых ханов возродить традиционную «чингизову тöрэ», была полностью в ведении судившего по праву шариата мусульманского духовенства.

Имея в руках столь значимые по отношению к Крымскому ханству права, коренившиеся в нормах степной тюрко-монгольской и мусульманской правовой и политической культуры, Османская империя попросту не нуждалась в каком-либо специальном международно-правовом договоре, который бы определял систему взаимоотношений между крымским и турецким государствами. Поэтому можно смело утверждать, что реконструкция такого условного соглашения, производившаяся европейскими исследователями уже в XVIII в., является в высшей степени условной и лишь в самых общих чертах отражает характер взаимоотношений Турции и Крыма, находившегося, при сохранении многих формальных признаков суверенитета, в реальной вассальной зависимости от сюзерена.

Были, впрочем, в истории отношений Османской империи и моменты, когда в Стамбуле не только не имели никакой возможности совладать с непокорными крымскими ханами, но и боялись, что те отберут османский престол. Так, в 1649 г. Богдан Хмельницкий во время общения с посланником московского царя Григорием Нероновым отмечал: «Крымских царей прежде царь Турский переменял часто, и боялись Турскаго в Крыму, а теперь сам Турский царь боится Крымского царя и великого войска Запорожского, и никакой воли Турский царь над Крымским не имеет». И действительно, Османская империя переживала в тот момент острый династический кризис, султаном только что стал семилетний Мехмед IV (1648–1687 гг.), и какой бы то ни было возможности вмешаться в крымские дела Турция не имела. Случались такие моменты и раньше, в особенности в 1620-е—1630-е гг., когда в Крыму доходило до прямых турецко-татарских войн, победа в которых нередко доставалась подданным крымского хана. О них – в одном из следующих разделов этой книги.

Сабля как хлеб и война как ремесло, или Только ли войной и грабежом кормились крымские татары

…сабля его была хлеб его…

Халим Герай. Гюльбуни-ханан (о крымском хане Хаджи ІІ Герае),октябрь 1683 – июнь 1684 г.

Единственное их ремесло – война.

Доминиканский монах Жан де Люк, 1625 г.

Разбоем и граблением кормятся.

Матвей Меховский. Трактат о двух Сарматиях

Куры, яблони, белые хаты —

Старый Крым на деревню похож.

Неужели он звался Солхатом

И ввергал неприятеля в дрожь?

Современнику кажется странным,

Что когда-то, в былые года,

Здесь бессчетные шли караваны,

Золотая гуляла орда.

Куры, вишни, славянские лица,

Скромность белых украинских хат.

Где ж ты, ханов надменных столица,

Неприступный и пышный Солхат?

Юлия Друнина. Старый Крым

В общественном мнении прочно укоренился стереотипный взгляд на крымских татар эпохи существования их национального государства – Крымского ханства – как на народ грабителей и насильников, не умевших ничего, кроме как воевать. Миф злобного и коварного татарского государства, якобы только и стремившегося к тому, чтобы поживиться за счет соседей-земледельцев, отобрать накопленное ими добро, сжечь дом, а самих их захватить и продать в рабство. Такое поверхностное представление было крайне выгодным для оправдания аннексии Крыма Российской империей и потому закрепилось прежде всего в российской историографии. По сей день крайне немногочисленными являются специальные труды по истории экономики Крымского ханства, и не только непростая в научной обработке, требующая глубокого знания иностранных языков и не очень богатая база источников тому виной.

В многочисленных «Историях Крыма» последние по времени завоеватели стремились выпятить свою роль и значение в истории полуострова либо же изучали близкую ментально византийскую составляющую его истории, важную для обоснования их имперских претензий. Даже недавнее прошлое может предоставить немало примеров такого рода. Пришедший из Западной Европы интерес к античности заставил обратить внимание и на древнюю, греческую составляющую истории полуострова. И лишь крымские татары оставались на периферии внимания исследователей, не привлекали должного внимания, не пользовались популярностью. А после их насильственного преступного выселения за пределы исторической родины в 1944 г. и вовсе попали в категорию неудобных, а потому нежелательных для исследования тем, публикации по которым привлекали повышенное внимание цензоров и крайне редко могли увидеть свет.

Между тем экономика Крымского ханства представляет значительный исследовательский интерес да и просто может привлечь внимание заинтересованного читателя своим неповторимым своеобразием, сочетанием разных бытовых укладов, скотоводческими и земледельческими традициями, развитым садоводством и огородничеством, ремеслами и торговлей. Попытаемся же совершить экскурсию в ее увлекательный мир, более трех веков бытовавший на территории Крымского полуострова и прилегающих к нему степей Северного Причерноморья. Он вобрал опыт миллионов человеческих судеб и уже поэтому достоин не только внимания и изучения, но и понимания и сопереживания.

Традиционный для крымский татар уклад жизни не изменялся веками, и характеристика, справедливая по отношению к XV в., вполне может быть применена и по отношению к XVIII в. Дипломаты и путешественники, посещавшие Крымский полуостров во времена существования Крымского ханства, оставили описания занятий местного населения, настолько схожие между собой, что неспециалисту нелегко будет отличить, кому именно те или иные фразы принадлежат и даже к какому времени они относятся. Хозяйство татар, тесно связанное с годовым природным циклом и климатическими условиями их географической зоны обитания – характерной для кочевников ниши степей и/или полупустынь, – не менялось практически столетиями, и потому неудивительно, что картины их жизнедеятельности, описанные авторами XV–XVI вв., чуть ли не дословно повторяются в источниках XVIII в.

Иной читатель может счесть их быт и занятия примитивными, однако такое поверхностное мнение современного обывателя вряд ли можно счесть справедливым и применять к народам средневековья, ведь их современники и соседи были, по большому счету, такими же, с той лишь поправкой, что проживали в иных климатических условиях и могли находиться на ином, чуть более высоком историческом уровне социально-экономического развития. В тех же географических, климатических и, что немаловажно, геополитических условиях, в которых существовало Крымское ханство, занятия его народа были достаточно эффективны и оправданны, о чем со всей очевидностью свидетельствует трехвековое существование этого государства. Другое дело, что мир вокруг крымского государства не стоял на месте, и вследствие этих изменений экономические модели и жизненный уклад, успешно зарекомендовавшие себя в XV–XVII вв., оказались недостаточными уже к первой половине – середине XVIII в.

Татары вели кочевой образ жизни, не задерживаясь подолгу в одном месте и вскоре переходя на другое. Австрийский дипломат и писатель Сигизмунд Герберштейн, дважды посещавший Московское царство в 1517-м и 1526 г., писал в своих «Записках о Московии» о кочевничестве татар: «Они считают большим несчастьем длительное пребывание в одном месте. Поэтому иногда, рассердившись на детей, они обычно говорят им: “Чтоб тебе, как христианину, все время сидеть на месте и наслаждаться собственным зловонием!” Поэтому, стравив пастбища в одном месте, они со стадами, женами и детьми, которых везут с собой на повозках, переселяются в другое».

Подобные описания оставили и другие, более ранние и более поздние, наблюдатели. Зимой, по их словам, татары ютились в убогих хижинах, «сделанных из прутьев, обмазанных глиной или грязью и навозом, и крытых камышом». С наступлением же полноценной весны, когда окончательно уходили зимние холода и подсыхала оттаявшая после сошедшего снега (если он задерживался долго) степь, в апреле, «забрав женщин, детей, челядь, рабов и круглые войлочные кибитки, татары выезжают в двухколесных арбах, запряженных одним или двумя верблюдами либо волами; с собой они гонят бесчисленные стада верблюдов, рогатого скота и овец, направляясь к Перекопу и за Перекоп в самую Тавриду или к Азову», где, выйдя на степной простор Северного Причерноморья, «двигаются с места на место в поисках лучших пастбищ». В октябре же, когда наступает похолодание и дальнейшие кочевья уже невозможны, «начинают свирепствовать холода, дожди и ветры, они возвращаются в свои хижины». «Так живут до сих пор татары, – заключает Михалон Литвин[3], – следуя за своими стадами и переходя с одного пастбища на другое».

Кочевали татары небольшими родами-селениями (аилами), когда же им могла угрожать опасность, то объединялись в крупные таборы – курени. Избираемые маршруты кочевий во многом определялись традицией взаимоотношений с соседними племенами-аймаками, производились с учетом количества людей и животных. Из поколения в поколение передавали крымцы закрепившиеся в народной памяти наблюдения за природой, погодными явлениями, поведением диких и домашних животных. Эти знания помогали безошибочно определять наиболее выгодное время для кочевого перехода и выбирать очередную стоянку. Существовала целостная система кочевания с определенными переходами, использованием весенних, летних, осенних и зимних пастбищ, закрепленных согласно неписанной, но всем прекрасно известной родовой традиции за тем или иным кочевым сообществом разного уровня – от племени и куреня, до рода и аила.

Главным занятием татар было скотоводство, преобладанию которого во многом способствовало, говоря словами Михалона Литвина, ездившего в 1537 г. в Крым в качестве литовского посла, «преизобилующее богатство травы» в степях Крымского полуострова. Далее он сообщает, что «жизнь татар… первобытная, пастушеская… они не имеют ни изгородей, ни домов, только передвижные палатки из прутьев и камыша, покрытые толстым войлоком и снабженные рогожками и циновками… землю, хотя и самую плодородную, они не обрабатывают, довольствуясь тем, что она сама им приносит, то есть травою для кормления скота… В стадах заключается все их богатство».

Мартин Броневский, бывший послом Стефана Батория к татарам в 1578 г., также отмечал: «Большинство (татар) вовсе не обрабатывает и не обсеивает полей; богатство их заключается в конях, верблюдах, волах, коровах, козах и овцах; этим они и живут».

При этом скотоводство было достаточно примитивным – скот находился, в основном, на самовыпасе, даже зимой, в неблагоприятную погоду, оставался на пастбищах, а в лучшем случае – сгонялся в простейшие огороженные камнями загоны. «Скот, утомленный трудами, исхудалый, поправляется в полях, питаясь скудной травой, доставаемою из-под снега копытами, не хуже, чем у нас на пастбищах или в стойлах», – отмечал уже упомянутый выше Михалон Литвин.

Занимались татары коневодством, овцеводством, выращивали верблюдов. Ученый-энциклопедист Петер Симон Паллас (1741–1811) описывал Крымский полуостров таким, каким он предстал перед ним вскоре после присоединения к Российской империи: «В равнинной части (Крыма) многочисленные стада овец и рогатого скота. Все жители имеют лошадей, а многие держат верблюдов (двугорбых)». Барон Иоганн де Тунманн[4] в 70-е гг. XVIII в. писал: «У них большие стада скота и овец, среди которых знаменитые курдючные овцы, имеются двугорбые верблюды, много лошадей не очень красивых, но быстрых, сильных и выносливых». Скот навсегда останется для татар мерилом богатства. О том, насколько это богатство было значительным, свидетельствует тот факт, что сбор с рогатого скота и овец составлял важную часть доходов крымского хана. В XVIII в. в пересчете на привычные русским чиновникам деньги он составлял 25 000 рублей ежегодно.

Отдельного упоминания заслуживает коневодство, которому крымские татары уделяли особое внимание, ведь конь был верным товарищем в далеких перекочевках во время мира, и боевым побратимом, несшим татарского воина в гущу схватки и выносившего раненого с поля боя в дальних военных походах. Как считают некоторые исследователи, в Крыму издавна параллельно, практически не смешиваясь, существовали две породы лошадей. Первыми здесь, еще во времена палеолита появились так называемы тарпаны, характерными признаками которых был маленький рост, толстая горбоносая голова, неприхотливость и высокая физическая выносливость. Вторая порода – более стройная и быстрая в беге – появилась на полуострове с приходом сюда скифов.

Разведение лошадей было настоящей страстью крымской знати и даже простых татар, которые создали целый культ почитания коня, особенно боевого. Татарские лошади отличались выносливостью и верностью, о чем сохранилось немало свидетельств иностранных наблюдателей. В походах же конину массово употребляли в пищу – лошади в этом случае являлись своеобразными «живыми консервами», которые, к тому же, еще и самостоятельно передвигались. (При этом забивали для пищи лишь загнанных и ослабевших лошадей.)

При всей значимости разведения лошадей основной отраслью животноводства в Крымском ханстве было овцеводство. Оно предоставляло мясо для пищи и молоко для сыров, овчину для пошива одежды, шерсть для ткацкого и коврового ремесел. Во времена существования Крымского ханства на полуострове было известно три основных породы овец – малыч, чонтук и цигей, отличавшиеся по размеру, густоте руна, молочным удоям и мясистости.

Выпасались овцы громадными отарами от шести до восьми тысяч голов под присмотром бывалых чабанов во главе с самым опытным из них – адаманом, в названии которого нетрудно узнать привычное нам слово «атаман». Выпас овец в суровых условиях крымских предгорий и степей требовал немалого искусства, и не удивительно, что адаманы пользовались уважением среди соплеменников. Интересно отметить, что согласно правилу Перекопского таможенного устава крымцы, которые весной откочевывали с овцами за Перекоп «для корму», а осенью приходили назад, освобождались от внесения таможенных сборов. Исключением при этом были бараны, за которых следовало вносить соответствующую плату в Перекопскую таможню.

Особой популярностью пользовались овцы породы малыч, широко распространившиеся в Европе и на Ближнем Востоке, именно из шкурок ягнят этих животных изготавливались знаменитые крымские смушки. Менее популярной была мясная и курдючная порода чонтук, при этом овцы этой породы весили до 70 кг. Мясо чонтука было нежным, сочным, с тонкими прослойками жира. Курдюк этих овец целиком состоял из нежного розового незастывающего жира. Венецианский дипломат и путешественник Иосафат Барбаро крайне удивлялся, описывая эту породу овец: «…огромнейшие бараны на высоких ногах, с длинной шерстью и с такими хвостами, что некоторые весят по 12 фунтов каждый. Я видел подобных баранов, которые тащили за собой колесо, а к нему был привязан их хвост. Салом из этих хвостов заправляют свою пищу; оно служит им вместо масла и не застывает во рту». Правда, шерсть у этих овец была грубой и короткой.

Овцы породы цигей, напротив, были тонкорунными, имели длинную ровную и мягкую шерсть. Разводили их преимущественно в горах, и, по словам упоминавшегося уже ученого П. С. Палласа, были они «…подобно козам, малорослые, с большим курдюком и тонкорунные. В продаже шерсть горских овец идет гораздо дороже степных и может быть доведена до совершенства».

Менее распространены по сравнению с многотысячными отарами овец были козы, коровы, буйволы, верблюды, однако и они занимали заметное место в хозяйстве крымцев. Малоприхотливые, выносливые, практически всеядные в плане растительного корма козы разводились прежде всего для получения молока и производства сыров из него. Важным сырьем для кожевенного и обувного ремесла были козьи кожи. Кроме того, ценилась шерсть и пух крымских коз, пользовавшиеся высоким спросом на стамбульском рынке. В XVIII в. же число коз в отдельных хозяйствах исчислялось десятками и даже сотнями, а в выпасаемых стадах могло достигать нескольких тысяч.

О значении продуктов животноводства свидетельствовал Шарль де Пейсонель, писавший о Крымском полуострове, что «…здесь исключительные пастбища, на которых пасутся неисчислимые стада животных, дающих шерсть, масло, кожу, которые составляют главную статью Крымской торговли». Масло, по его словам, было «главным продуктом татарской торговли», а помимо него на продажу шли овчины, грубая овечья шерсть, войлоки, овечьи шубы, торбасы из козьей шерсти.

Из коров наиболее известной были коровы так называемой старой татарской породы, отличавшиеся неприхотливостью в питании и способностью быстро двигаться, что было важно при частых перекочевках. Небольшие по размеру и невысокие в холке, эти коровы являлись, по мнению ряда исследователей, далекими потомками местной дикой коровы и были способны практически круглый год жить на подножном корме, не нуждаясь в заготовлении кормов на зиму.

Ценились в хозяйствах крымских татар бывшие основным рабочим скотом буйволы, которых разводили в местности между Балаклавой и Алуштой. Запряженные в тяжелую повозку, эти животные способны были преодолевать любые подъемы, недоступные никому другому – ни волам, ни тем более лошадям. В степи же они очень ценились во время трудной пахоты, когда приходилось вскрывать кряжистую, трудно поддававшуюся взрыхлению целину. Кроме того, из шкур этих животных получались также крепкие ремни для конской упряжи и мягкие чарыки, или чарухи, – цельношитая и практически не изнашивавшаяся обувь без подошвы. Буйволицы же давали жирное, весьма калорийное, вкусное молоко. Недостатком буйволов была их теплолюбивость, из-за чего в зимнее время для них приходилось оборудовать теплые хлевы-полуземлянки, а в горном Крыму – закрытые стойла в пещерах. Отличались они также повышенной любовью к воде, что в условиях засушливого Таврического полуострова было существенной проблемой. Из источников известно описание случаев, когда буйволы, почуяв воду, начинались нестись рысью и портили и телегу, и груз, а то и калечили извозчика.

Еще одним распространенным тягловым животным крымских татар был вол. Отличавшиеся меньшей «проходимостью», чем буйволы, они, тем не менее, были более послушными и тихими, хорошо понимали приказы хозяев и практически не нуждались в узде или ее подобии. Не удивительно, что со временем именно волы стали основным транспортным средством украинских чумаков, отправлявшихся в Крым за солью, – даже оставшись без присмотра, они не разбегались и не уходили далеко от места, где их покинул хозяин. Во время движения по знакомой дороге им практически не требовалось внешнее управление, и обычной была картина беспечно идущего рядом или же развалившегося на возу погонщика, который мог и вовсе уснуть – волы и без его участия безошибочно шли по привычному и хорошо знакомому маршруту к известному им месту. Волов выводили на тяжелую работу с двухлетнего возраста, когда у них окончательно формировался и укреплялся скелет. Интересно, что в предгорьях и горах Крыма, где волам приходилось передвигаться по каменистой местности, татары подковывали их восемью подковами, стремясь уберечь копыта и увеличить сцепление с грунтом.

Наконец, разводили в Крымском ханстве и совсем уж экзотических в нашем представлении верблюдов. На полуострове были известны два вида этих животных – бурый или гнедой одногорбый дромадер и белый двугорбый бактрианский, ценившийся существенно больше первого. Дортелли[5] упоминал, что из ханства «многих верблюдов уводили в Азию для разведения их породы», что, видимо, может свидетельствовать о том, что местные крымские верблюды обладали определенными качествами, ценившимися на Востоке. Еще в первой половине XIX в. в степном Крыму от Гёзлева (Евпатории) до Ор-Капы можно было увидеть многочисленные стада этих животных, впоследствии практически исчезнувших.

Как видим, уничтожение Российским государством Крымского ханства неблагоприятно сказалось на скотоводстве крымских татар, которые вместе с отказом от традиционного кочевого быта постепенно утрачивали не только стимулы, но и уникальные навыки ведения кочевого животноводства. Это и привело со временем к практически полному исчезновению на Крымском полуострове и в степях Северного Причерноморья ряда характерных для крымско-татарского быта домашних животных: особой породы крымских коз, буйволов, верблюдов.

Поскольку скотоводства было недостаточно для удовлетворения даже основных нужд татар, они издавна дополняли его несложным полукочевым земледелием. Занимались им преимущественно наиболее бедные татары. Французский консул Шарль де Пейсонель, живший в Крыму в середине XVIII в., отмечал, что обрабатывать землю считалось у степных татар позорным занятием. Добро их заключалось в стадах рогатого скота, лошадях и рабах. А русский путешественник и ученый В. Ф. Зуев, побывавший на Таврическом полуострове накануне присоединения его к Российской империи, указывал на «несклонность» крымских татар к земледелию и объяснял этим то обстоятельство, почему «…в сем краю Крыма хлебопашество до сих пор не заводилось и завести трудно».

В мемуарах барона Тотта[6] говорится о том, что «жители Крымского полуострова занимаются скотоводством… [и] земледелием, которое при плодородии почвы и сравнительно теплом климате Крыма, требует от земледельцев очень небольшого труда». Он так характеризует земледельческую деятельность татар: «Избороздивши кое-как сохою свою ниву, он (татарин-земледелец) бросает на нее зерна хлеба или смесь из зерен дынь и арбузов с горохом и бобами и, не потрудившись даже прикрыть их землей, оставляет ниву на произвол судьбы».

Действительно, изначально среди крымских татар было распространено так называемое кочевое земледелие. Весной они обычно распахивали и засевали в степи участки в местах своих традиционных зимовок, после чего уходили кочевать. Возвращаясь ко времени сбора урожая, татары стремились вновь осесть в этой местности на зимовку. Этот извечный, как сама природа, цикл повторялся из года в год, и движение кочевников по степи, совпадая с кругооборотом климатических сезонов, неизменно приводило их в одинаковое время в одни и те же места. Так происходило и в XV в., и триста лет спустя – в XVIII в., о чем неоднократно сообщают разные путешественники и дипломаты, имевшие возможность воочию ознакомиться с жизнью и бытом татар.

Уже упоминавшийся нами Иосафато Барбаро, проживший в Тане (современный Азов) 16 лет, с 1436-го по 1452 г., и хорошо знавший язык, нравы, обычаи и быт татар, описывал этот процесс так:

«Не знаю кто, кроме очевидца, мог бы рассказать о том, о чем я сейчас сообщу. Ведь вы могли бы спросить: “Чем же питается такое количество народа, если он находится в пути целыми днями? Откуда берется хлеб, который они едят? Где они находят его?” Я, сам видевший все это, так отвечу вам.

Около февральского новолуния устраивается клич по всей орде, чтобы каждый, желающий сеять, приготовил себе все необходимое, потому что в мартовское новолуние будет происходить сев в таком-то месте и что в такой-то день такого-то новолуния все отправятся в путь. После этого те, кто намерен сеять сам или поручить сев другим, приготовляются и уговариваются между собой, нагружают телеги семенами, приводят нужных им животных и вместе с женами и детьми – или же с частью семьи – направляются к назначенному месту, обычно расположенному на расстоянии двух дней пути от того места, где в момент клича о севе стояла орда. Там они пашут, сеют и живут до тех пор, пока не выполнят всего, что хотели сделать. Затем они возвращаются в орду.

Хан поступает со своей ордой так же, как мать, пославшая детей на прогулку и не спускающая с них глаз. Поэтому он объезжает эти посевы – сегодня здесь, завтра там, не удаляясь больше чем на четыре дня пути. Так продолжается, пока хлеба не созреют. Когда же они созреют, то он не передвигается туда со всей ордой, но уходят туда лишь те, кто сеял, и те, кто хочет закупить пшеницу. Едут с телегами, волами и верблюдами и со всем необходимым, как при переезде в свои поместья.

Земли там плодородны и приносят урожай пшеницы сам-пятьдесят – причем она высотой равна падуанской пшенице, – а урожай проса сам-сто. Иногда получают урожай настолько обильный, что оставляют его в степи».

Однако такое незамысловатое татарское земледелие было сопряжено с многочисленными рисками, которые часто вели к уничтожению значительной части, а то и всего урожая. Потрава дикими животными, засуха, нашествие саранчи были обычным делом, и голод вынуждал татар искать все новые места для своих кочевий. Московский посол в донесении от 1492 г. отмечал, что «орда голодная добре, хлеб ся у них не родил, и они сказывают, тово деля к Волге пошли, чтобы им чем было прокормитця». Урожаи были невысокими, часто случались недороды, ведшие к голоду и высоким ценам на продовольствие.

В течение XVI–XVIII вв. татары постепенно оседают на земле и переходят к земледелию оседлому. При этом селились татары практически исключительно на юге Крымского полуострова, на плодородных равнинах и неподалеку от городов Каффы-Феодосии, Судака, Керчи, ханской столицы Бахчисарая и давней крымской столицы Старого Крыма (Солхата).

Знать в это время стремилась завести собственные постоянные землевладения с посаженным на них зависимым населением или даже с использованием рабского труда. Уже с XVI в. ханы, бывшие верховными собственниками значительных земель, все чаще жаловали своим приближенным сановникам пахотные земли, пастбища, сенокосы, зимовья для скота, сады и мельницы. Проживавший в Каффе Дортелли д’Асколли, возглавлявший там в 1624–1634 гг. доминиканскую миссию, отмечал, что «неподалеку над городом холмы тесно заставлены мельницами». Выдаваемые от имени правителя жалованные грамоты обязывали получателей заботиться о своих землях и местном населении, благоустраивать и обрабатывать наделы.

Примером таких жалованных грамот на наделы является ярлык хана Саадета Герая от 1530 г., согласно которому земля была пожалована некоему Ибрагиму Эфенди с тем, чтобы «он владел названной землей, сеял и обрабатывал ее без каких-либо препятствий». Подобного рода ярлык был выдан в 1551 г. и ханом Девлетом Гераем бею Ямгурчи-Хаджи. Согласно этому документу властитель ханства, «приносящий счастье», «предоставил… страну и слуг… и чтобы ни султаны, ни другие беи и мурзы не посягали на изменения и не чинили препон относительно владения землями, которые им, Аргинским, при ханах, отцах и старших братьях наших служили для земледелия, сеножати, зимовки, выпаса и содержания овец, – дан ему этот ярлык…»

По свидетельству турецких историков, всячески способствовал переходу своих подданных от кочевого скотоводства к оседлому земледелию крымский хан Сахиб І Герай (1532–1550 гг.): «Сахиб Герай, достигнув полновластия, обратил все свое внимание на устройство своего народа, чем и приобрел бессмертную славу. Жители Крыма не имели до него жилищ, а вели жизнь кочевую, переходя с места на место. Сахиб Герай приказал поломать телеги, служившие им для переездов и перевозок семейств и имущества, и назначил им постоянные места жительства, дав каждому достаточное количество земли и приказав строить дома и деревни на (всем) полуострове Крымском от Ферх-Кермана (на перешейке) на севере до Балаклавы на юге, и от Кафы до Гёзлева». Впрочем, переход татар к оседлости и земледелию происходил, конечно, во многом стихийно и самостоятельно, а историки приписывают деятельности хана самопроизвольный процесс, протекавший в крымско-татарском обществе под воздействием объективных экономических факторов.

В 1549 г. хан Гази Сахиб Герай пожаловал землю с колодцем Ак-Кучук-бею, а в 1550 г. Урус-оглу-Тутан оглан получил от этого же хана в наследственное владение земли при урочище Донузлав. В 1576 г. хан Девлет Герай выдал жалованную грамоту «мюльк-нааме» на земли, самовольно захваченные его слугой Тан Атмышем. В 1578 г. такого же рода документ получили от хана Мехмеда Герая эмиры Мелек паша-оглану и Эш Мамбед-оглану, которые получили право владеть «вместе со своим родом… пожалованной землей спокойно и беспрепятственно». Отметим, что ярлыки, выданные ранее, время от времени требовали подтверждения и подтверждались ханами.

Судя по жалованным грамотам «мюльк-нааме», эксплуатация местного оседлого земледельческого населения приобретала все большее значение в хозяйствах представителей татарской знати Крымского ханства. С XVII и XVIII вв. до наших дней сохранились завещания зажиточных татар, в которых помимо прочего имущества перечисляются также пахотные земли, фруктовые сады и мельницы. Так, например, в перечне владений Ахмет-аги, умершего в 1681 г., названы 36 хлебопашенных участков, отдельно – земли для посева льна, мельница и пять фруктовых садов, три виноградника и восемь чаиров – лесов с фруктовыми деревьями и сенокосом, а также огороды, бахчи, загоны для овец, жилые дома.

Земли представителей знати, схожих с европейскими землевладельцами-феодалами, обрабатывали либо невольники, либо – гораздо чаще – полузависимое население: малоимущие соплеменники, попавшие в ту или иную форму зависимости от более зажиточных собратьев, и бывшие «ясыри» – вольноотпущенные полоняники. Использовать же прямых невольников в условиях низкой производительности труда было абсолютно невыгодно, ведь экономически незаинтересованный в результатах своей работы раб был лишним едоком и при этом приходилось надзирать за ним и принуждать к работе. В связи с этим в Крымском ханстве даже существовала неписаная правовая традиция через 5–6 лет отпускать «ясырей», которые «отработали» свою свободу, из неволи.

Более того, ряд случаев свидетельствует о стремлении татарских землевладельцев, особенно если это были представители знати – беи или мурзы, владевшие значительными земельными наделами и ресурсами, – предоставлять своим невольникам землю и скот, для того чтобы они могли сами себя прокормить. За это те должны были либо отработать несколько дней в неделю на барщине, либо выплачивать благодетелю-освободителю продуктовую ренту. По сути, ясырники сажались на землю в статусе крепостных крестьян, зависимых в большей степени поземельно, чем лично. Для землевладельцев это было гораздо выгоднее с экономической точки зрения, чем организация сложной рабовладельческой латифундии, требовавшей планирования и сложного управления хозяйством, надсмотрщиков за рабами, которые должны были принуждать их к труду, и тому подобных вещей. Так, мансурского бея вполне устраивало, когда освобожденные «от ясырства» люди трудились на него за это три дня в неделю, а в остальное время имели возможность самостоятельно обеспечить себе пропитание, работая на выделенной им земле.

Небогатые свободные татары, соплеменники бея, также выполняли в его пользу незначительные повинности в форме барщины. Так, подданные аргинских беев, «все старые и молодые… слушались и покорялись ему полностью» и, «как во времена предков, были обязаны косить, пахать, идти с ним, куда он прикажет». А свободное татарское население, проживавшее на выделенных мурзам землях, выплачивало землевладельцу десятую часть «с хлеба после его сбора».

Самые же малоимущие среди татарских простолюдинов и вовсе могли попасть в крепостную зависимость к своему бею. Конечно, при этом зависимость татар была менее обременительной, чем у освобожденных «ясырей», и уж подавно гораздо более легкой, чем барщина, которую приходилось отрабатывать зависимым крестьянам в Речи Посполитой и Московском царстве. По сравнению с тамошними холопами даже бывшие ясырники у татар жили гораздо легче, привольнее и вольготнее.

Бывшие свободные татары попадали в зависимость к беям так же, как это происходило с бывшими свободными общинниками, номинально равными между собой, во многих средневековых обществах Европы и Азии. Они, «быв без пристанища», обращались к богатым сородичам-беям «за милостью и покровительством» и, получив эту «милость», соглашались за нее служить благодетелю «во всю жизнь». Эксплуатация таких зависимых людей со временем постепенно росла, но никогда не была крайне обременительной. Так, накануне гибели Крымского ханства татары, сидевшие «на мурзинской земле», должны были платить собственнику десятину «с хлеба по снятии оного», а также отрабатывали малосущественную по сравнению с украинскими и русскими крепостными рубежа XVIII–XIX вв. барщину: «на сенокос же и на жатву… два дня хаживали и больше, сколько с помещиком условятся». Иногда число отработочных дней могло достигать шести, восьми, десяти, самое большее – двенадцати дней в год. К этим работам привлекалось и свободное население «соседственных деревень», которое должно было явиться по «приглашению мурзы», иногда даже «с повозками». Постепенно у землевладельцев проявлялось также стремление «насильно» удерживать поземельно зависимых крестьян на своей земле, не позволяя им «из-за неудовольствия к помещику или по какой другой причине» покидать места своего проживания, в чем «некоторые помещики по могуществу своему и успевали».

Упоминание жатвы свидетельствует о высоком в этот период значении в хозяйствах крымской знати зернового земледелия. Действительно, выращивание зерна было достаточно развито в Крымском ханстве, ведь уже с XIII в. высококачественные крымская пшеница и рожь пользовались стабильным спросом в Черноморском и Средиземноморском регионах. Кроме этих двух зерновых культур в Крымском ханстве выращивали также ячмень, просо и овес, а в конце XVIII в. были даже предприняты попытки культивирования риса.

Хлеба иногда родило столько, что его хватало даже на экспорт. Так, Шарль де Пейсонель писал, что татары «запахивают значительные пространства земли и производят огромную торговлю зерном». Значительное количество хлеба давали северопричерноморские владения Крымского ханства, такие как Буджак, Едисан, Джамбулук и особенно Едичкул. Излишки местного зерна шли на продажу, прежде всего в ближайшие морские порты, поскольку в случае степей Едичкульской орды, кочевавшей между Днестром и Дунаем, это было особенно проблематично – везти урожай приходилось в далекие Очаков или Гёзлев. В связи с этим хан Крым Герай (1758–1764 гг.) даже всерьез озаботился строительством новой пристани у крепости Гази-Кермен (у современного город Берислав) на Днепре, предназначенной специально для удобства погрузки хлеба.

Иоганн Тунманн уже накануне российского завоевания полуострова отмечал, что крымские татары выращивают «почти все сорта хлебов, главным же образом пшеницу, ячмень и просо, особенно крупнозернистое, красное и желтое… тари и чечевицу». Действительно, крымцы знали и культивировали четыре сорта пшеницы, зимний и летний ячмень, рис, просо, рожь и овес, а наиболее стабильные урожаи давали смешанные посевы пшеницы и ячменя, называемые чавдар. В русском языке аналогом этого термина можно считать «сурожь» – смесь разных зерен с рожью, породившее в украинском языке понятие «суржика» – смеси слов украинского и русского языков, характерной для игнорирующего нормы литературного языка просторечия или же его стилизации в художественной литературе.

Отдельного упоминания заслуживает рис, который выращивали в нижнем течении реки Бельбек, в Судаке и в окрестностях Карасубазара. У некоторых представителей татарской знати были даже собственные рисоводческие хозяйства в заболоченной долине нижнего течения реки Качи, хорошо подходившей для выращивания этой культуры. К сожалению, после гибели Крымского ханства завоеватели запретили выращивать рис, поскольку он, по их мнению, был вреден для здоровья. Пострадал при этом не только рис – все зерновое хозяйство татар начало постепенно клониться к упадку вследствие изменения международной торговли в регионе, уменьшения посевных площадей и, главное, социальных условий обработки земли. В 1805 г. татарские депутаты далеко не случайно жаловались: «Ныне как старые, так и новые помещики, самоправно взявши у татар собственную их землю и другие угодья, не только ими владеют, но еще и заставляют их работать, сколько им угодно».

Помимо зерновых, в Крымском ханстве выращивали также технические культуры, такие как лен и табак. Татарская пословица гласила: «Кто после еды не закурит, у того или табаку нет, или ума нет». Изначально табак выращивался исключительно для нужд местного населения, но уже в концу XVI–XVII вв. его посевы значительно расширились, а качество улучшилось за счет завезенных из Стамбула и азиатских провинций Османской империи семян. Душистый крымский табак пользовался большой популярностью в Европе, и, надо думать, украинские казаки тоже набивали свои знаменитые люльки не только турецким горьким табачком, но и гораздо более близким географически и, видимо, более доступным душистый татарским. Торговля табаком приносила большие доходы в ханскую казну.

Климатические условия Южного Крыма и оригинальная система орошения полей позволяли выращивать и так называемый «крымский лен», обладавший уникальными характеристиками и потому высоко ценившийся. Выращивался он преимущественно в районе современной Алушты, где был «высок, добротен». К XVIII в. относятся первые попытки выращивать табак и рис, поскольку обе эти культуры, в особенности последняя, сулили большие прибыли.

Поскольку оседлая обработка земли в Крыму была возможна лишь в тех местах, где можно использовать орошение, это привело к монопольному владению землей, пригодной для обработки. Поначалу татары выращивали быстро созревавший ячмень, однако со временем начали культивировать также пшеницу, просо, овес, гречиху, полбу, лен. Французский консул в Крыму Шарль де Пейсонель отмечал, что из крымских портов ежегодно отправлялось в Турцию от 100 до 150 груженных хлебом кораблей. Предназначались они для османской столицы, имевшей колоссальное по тем временам население и потому остро нуждавшейся в продовольствии. Вывозилось туда и до 60 судов ячменя. Значение Крымского полуострова в снабжении Стамбула было столь велико, а сам полуостров обладал настолько ограниченными ресурсами, что вывоз из него хлеба в каком-либо ином направлении, помимо турецкой столицы, был строжайше запрещен специальным султанским фирманом.

Особенно интенсивно оседали на землю татары гористых районов южного берега Крыма, тогда как их степные сородичи занимались преимущественно скотоводством. При этом занятие земледелием оставалось делом крайне время- и трудозатратным, техника его ведения оставалась примитивной вплоть до конца XVIII в., что обуславливало, вкупе с климатическими условиями, в целом незначительное его развитие на Крымском полуострове и невысокий престиж труда земледельца среди местного населения.

Впрочем, в XVIII в. земледелие уже было достаточно распространено. Барон Иоганн де Тунманн писал, что «…крымцы культивируют сами и при помощи невольников почти все сорта хлебов, главным образом же пшеницу, ячмень и просо, особенно крупнозернистое, красное и желтое, а также немного ржи, овса… и чечевицы». При этом татары, по его наблюдениям «живут все, исключая некоторых ногайцев, недавно переведенных в Крым, оседло, в домах, деревнях и городах. Они занимаются хлебопашеством, виноградарством и садоводством, хотя еще не с должным успехом».

О переходе все большего числа татар к оседлому образу жизни свидетельствуют сведения о количестве деревень в каймаканствах (уездах) Крымского полуострова, приводимые в «Камеральном описании Крыма» – источнике, составленном в 1784 г. вскоре после завоевания Крыма Россией. По его сведениям, к моменту гибели Крымского ханства в Бахчисарайском каймаканстве было 293 деревни, в Акмечетском – 242 деревни, в Карасубазарском – 312 деревень, в Козловском (Гёзлевском) – 195 деревень, в Кефинском – 200 деревень, Перекопском – 169 деревень. Как видим, лишь на самом полуострове в конце XVIII в. насчитывалось 1411 деревень, причем немалое их количество находилось не только в горном и прибрежном Крыму, но и в степной зоне полуострова.

Технические приемы обработки полей были у крымцев достаточно простыми. Для вспашки, разрыхлявшей и переворачивавшей верхние плодородные слои почвы, повсеместно применялись плуги. Ее главной задачей было размягчение грунта, что делало среду более благоприятной для сева, и уничтожение сорняков, корневая система которых разрушалась и впоследствии пересыхала на солнце. В Крыму было известно три основных вида использовавшихся для пахоты плугов, имевших свои характерные особенности и предназначавшихся для разных климатических зон полуострова. Появились они вследствие разных задач, стоявших перед землепашцами в зависимости от климатических условий и характера обрабатываемой почвы.

В степи нашел свое применение чель-сабан – большой тяжелый колесный плуг, в который впрягали до 8—10 волов. Он был предназначен для вспашки кряжистого целинного степного грунта. В горных районах и прибрежной зоне Крыма применялся сабан – остроконечный ралоподобный плуг, предназначенный для рыхления каменистой тяжелой почвы. Он позволял легко обходить препятствия в виде торчащих из земли камней, перепрыгивать через них или проходить между ними. Его можно было применять там, где привычный нам плуг с подрезающим и переворачивающим землю лемехом сразу же пришел бы в негодность, наскочив на непреодолимое для него препятствие. Запрягали в него обычно двух, а то и одного вола.

Наконец, в предгорьях, где земля в долинах была мягкой и плодородной, использовался плуг третьего типа. Он является, по всей вероятности, наиболее поздним из трех и был снабжен двумя колесами, крепившимися в передней его части. Состоял он из широкого полукруглого лемеха, установленного практически горизонтально, лишь под незначительным наклоном по отношению к поверхности обрабатываемой земли, и вертикального ножа, который отрезал слои почвы на ширину захвата плуга. Этот плуг был более всего похож на известный и привычный нам современный – нож в нем резал землю, а лемех переворачивал. Глубина проникновения такого плуга в грунт могла достигать 20 см, а сама пахота им была делом тяжелым – в него впрягали до 9 пар волов, которых вели 5–6 погонщиков. Пахали таким плугом дважды в год, поскольку считалось, что вспахавший землю дважды сможет и урожай собрать двойной.

Для культивирования – разрыхления вспаханного поля – использовались бороны. Боронование предохраняло почву от пересыхания, разравнивало ее поверхность и уничтожало сорняки. Наиболее простые из борон изготавливались непосредственно перед боронованием из произраставших в окрестностях обрабатываемого участка колючих кустарников. Такие изготавливавшиеся на скорую руку из подручных материалов приспособления ценились мало и после окончания работ выбрасывались либо сжигались за ненадобностью. Использовали такие бороны преимущественно во время кочевого земледелия.

Оседлые земледельцы предпочитали пользоваться более сложной разновидностью бороны, которая представляла собой легкую деревянную раму с направленными вниз торчащими острыми кольями-зубцами. Согласно источникам, для различных целей, выращивания разных сельскохозяйственных культур и на разных грунтах применялись два вида таких борон – более тяжелая, обеспечивавшая более глубокое рыхление, и легкая, бороздившая лишь поверхность грунта. Назывались они тырнак и сапырте, причем отличия их, по всей видимости, состояли не только в весе, но и в расположении, толщине и длине, а также характере наклона зубцов.

Строго упорядоченного севооборота татары практически не знали, был он произвольным и менялся по желанию земледельца от хозяйства к хозяйству. Тем не менее часто встречавшейся была такая схема смены культур: в первый год после подъема целины сеяли пшеницу или просо, на второй год – ячмень, затем – рожь и, наконец, на четвертый год – овес. После этого обрабатывавшийся участок забрасывался и стоял под паром несколько лет, затем земледельцы вновь обращались к его обработке и описанный цикл повторялся снова. Сеяли хлеб как озимый, так и яровой, причем тоже неупорядоченно, в зависимости не столько от климатических условий, сколько соблюдая традицию.

В целом же справедливой следует признать нелицеприятную характеристику Рейна, который писал о земледелии крымцев: «Небрежности и плохим приемам обработки следует приписать бесплодность почвы». В плуги, продолжает он, «впрягалось по восьми и по десяти тощих волов», а бороны состояли «из колючего хвороста, прикрепленного к бревну» и были столь примитивны, что «нимало не производят желаемого успеха». Косили зерновые в степи косами, а на юге в предгорьях жали серпами. Для обмолота использовали лошадей, выбивавших зерно на току копытами, за один заход, по словам того же Рейна, «обминая в день порой до 180 снопов».

Хранили собранное зерно в специальных зерновых ямах, обмазанных глиной и имевших грушевидную форму – с узким входным отверстием и расширявшимся в стороны туловом. По своей форме они напоминали внутренность большого керамического сосуда и, по сути, выполняли ту же роль, надежно сохраняя в себе сыпучие продукты и предохраняя их от влаги и вредителей. Нередко такие ямы не просто высушивали, но и тщательно обжигали изнутри и обкладывали соломой.

В хозяйстве пригорных и южнобережных областей Крымского ханства гораздо более важными, чем зерновое земледелие, были садоводство, виноградарство, огородничество. Уже само название ханской столицы Бахчисарая, которое можно перевести как «сад-дворец» или, несколько иносказательно, «город-сад», свидетельствует о том значении и уровне развития, которое имело местное садоводство. Наиболее благоприятными для развития садоводства были долины рек Альма, Бельбек, Кача, Салгир, Озенбаш, окрестности Карасубазара, Старого Крыма, Акмесджита и, конечно, Южный берег. Из садовых культур известны были яблони, сливы, вишни, черешни, грецкие (волошские) орехи, айва.

Еще одним характерным примером уровня садоводства можно назвать менее известный, чем Бахчисарай, но не менее прекрасный Ашлама-сарай – дворец крымских ханов в одноименной уединенной горной долине, окруженный великолепными террасными садами, частично сохранившимися до наших дней. Как и в случае с Бахчисараем, Ашлама-сарай имел говорящее название, означавшее «Привитый дворец», что, возможно, свидетельствует о высокоразвитой культуре садоводства, селекции и прививке плодовых деревьев. В современном понимании Ашлама-сарай вполне можно считать одним из первых ботанических садов.

Кочевники-татары, оседая на землю, заимствовали навыки садоводства у местного дотатарского населения, сохраняли и развивали их. За деревьями тщательно ухаживали, производили их подрезку, выводили новые сорта. Грунт вокруг плодовых деревьев тщательно обрабатывали, вскапывая вокруг ствола круг, равный по площади кроне дерева. Крайне важным в условиях засушливого климата полуострова был постоянный полив, для которого из ближайшей реки по специально прорытому каналу подводилась вода, распределявшаяся затем посредством ровиков, подходивших к каждому дереву, по всему саду. По сути, это была построенная сообразно техническим возможностям того времени система точечного капельного полива.

Уход за садом, прививка деревьев считались добрым, богоугодным делом, одобряемым Аллахом. В случае большого урожая дерево до созревания и сбора плодов со всех сторон обставляли подпорками, называвшимися «чатал». Собирали урожай бережно, укладывая в большие конусообразные корзины, обшитые изнутри холстом для того, чтобы мягкие фрукты не мялись о жесткие плетеные стенки. Источники сохранили сведения о том, какие сорта плодовых деревьев росли на Крымском полуострове в эпоху Крымского ханства.

Широко распространены были яблони, о крымских судакских плодах которых восторженно писал посетивший полуостров турецкий путешественник Эвлия Челеби: «Таких яблок, как здесь, нет больше нигде… Они благоухают, как мускус и амбра». На Таврическом полуострове были известны такие сорта яблонь, как Султан-синап, Кандиль-синап, Сарлы-синап, Кара-синап, Памук-алша. Яблоко сорта Къабак алма, или тыквенное, было очень большим, мягким и сладким, а яблоки Челеби алма, наоборот, были небольшими розовыми плодами с заостренными концами. Яблони отличались не только отменным вкусом своих плодов, но и неимоверно высокой урожайностью. Так, обставленная со всех сторон подпорками-чаталами тридцатилетняя яблоня сорта Сина могла нести до двух тысяч яблок.

Не меньше, чем яблок, было сортов груш. Источники сохранили такие названия, как Султане, Кутуармуд, Терез, Шише, Акъ, Сияр, Буздаргал, Сазы-Буздаргал. Несколько сортов было и у слив: Ал-ерик, Сар-ерик, Орах-ерик, Печен-ерик, Куз-ерик… Сорт Изюм-ерик хорошо подходил для сушки чернослива и выдавливания сливового сока. А сорт Джан-ерик, плоды которого были иссиня-черными, впечатлял современников своими выдающимися размерами – эти сливы были размером с куриное яйцо. Наиболее распространены, впрочем, были круглые желтые, размером с грецкий орех, и продолговатые желтые сливы.

Из вишневых деревьев были известны не только обычные, но и, как известно из записок побывавшего в Крыму в конце XVIII в. герцога Карамана, искусственно выведенные карликовые деревья, весьма урожайные и удобные для сбора ягод. Путешественник видел такие сады в районе от Мангупа вплоть до бахчисарайских предместий.

Повсеместно распространены были черешни и абрикосы, которых больше всего росло в Старом Крыму и Судаке. Везде можно было встретить и грецкий орех, который даже специально упоминали в завещаниях, ведь это дерево отличалось долголетием и длительным периодом плодоношения. Персиковыми деревьями славились Гурзуф и Судак, инжиром – Судак и Балаклава, а лучшая айва росла между Балаклавой и Алуштой. Росли в Крыму и гранаты, которые, хотя и не были очень крупными, но хорошо вызревали до октября. Изредка встречались они в садах от Балаклавы до Алушты.

Специального упоминания заслуживает шелковица, особый сорт которой – Стамбул-дут – был выведен в Крыму. По-видимому, это был местный сорт, широко распространенный на полуострове. Плоды его ели как свежими, так и сушеными, из них изготовлялся считавшийся полезным сироп. Повсюду выращивали также кизил, неприхотливый и росший повсеместно и в дикой природе. Его сушили, варили и даже засаливали, употребляя в качестве пикантной приправы к мясу. Солили и плоды маслин, многочисленные насаждения которых были сделаны еще византийцами вдоль всего Южного берега Крыма, в особенности между Балаклавой и Ламбатом. Крымские маслинные деревья были чрезвычайно плодовитыми, хотя плоды у них были мелкими. Масла из них татары практически не давили, но очень любили засаливать в глиняных или деревянных сосудах. Росли в Крыму фундук, миндаль, съедобный каштан, лавр.

О садоводстве ярко писал Иоганн де Тунманн, отмечавший, что «…яблони, груши, сливы, вишни, айва, ореховые деревья растут везде в изобилии, несмотря на то, что фруктовым деревьям уделяется мало внимания или никакого ухода». Рейи, посетивший Крым в самом начале ХІХ в., упоминает, с какой гордостью ширинский бей, принимавший его, похвалялся своим хозяйством, обращая внимание «на многочисленность и красоту плодовых деревьев (в его саду) и говорил: “Утверждают, будто татары ничего не сажают, а разве русские посадили эти деревья?”» А посетивший Крым Жильбер Ромм[7] восхищенно писал: «Нет ничего прекраснее Алуштинской долины; сплошь тянутся плодовые сады. У подножия большинства деревьев вьется виноградная лоза, ветви и плоды которой переплетаются с ветвями деревьев. Нежащая глаз зелень ковром покрывает землю, повсюду орошаемую при посредстве каналов, которые доставляют воду на возвышенные места с верховьев речки».

Многие сады, оставшиеся без присмотра после захвата Крыма Российской империей и в особенности после того, как под давлением имперской политики, а то и вовсе вследствие принудительного выселения, местные жители покидали полуостров, приходили в упадок, деревья в них гибли и вырождались. Новые хозяева Тавриды чаще всего не обладали необходимыми знаниями, навыками и умениями, да и попросту желанием для того, чтобы заботиться о брошенных изгнанными трудолюбивыми хозяевами садах. Весьма красноречиво описал опустошение Крымского полуострова после российского завоевания один из иностранных путешественников. Завоеватели, по его словам, «опустошили страну, вырубили деревья, разломали дома, разрушили святилища и общественные здания туземцев, уничтожили водопроводы, ограбили жителей, надругались над татарским богослужением, выкинули из могил и побросали в навоз тела их предков и обратили их гробницы в корыта для свиней, истребили все памятники старины» и, в довершение всего, «установили свое отвратительное крепостное право».

В таких условиях лишь неприхотливые виды деревьев, постепенно вырождаясь и дичая, могли еще многие годы радовать людей своими плодами. Призрачные следы роскошных некогда садов Крымского ханства можно и сейчас увидеть в малонаселенных регионах полуострова, там, где цивилизация за последние два с лишним столетия не прошлась своим неумолимым катком перемен. Следует отметить, что садоводством на Крымском полуострове занималось во многом местное, коренное к тому времени христианское население – греки и армяне, и когда они были выселены отсюда в 1778 г., оно начало приходить в упадок.

Владели крымские татары и глубокими познаниями выращивания бахчевых культур – прежде всего дынь и арбузов, тыкв. Именно из Крыма и сами эти культуры, и их заимствованные из татарского или турецкого языков названия пришли на юг Украины и России.

Об оседании татар на земле свидетельствуют также изменения в их бытовой жизни, зафиксированные иностранными наблюдателями. Так, французский путешественник Гийом де Боплан уже в середине XVII в. отмечал, что «татары, проживающие в городах, более цивилизованы: выпекают хлеб, схожий с нашим, любимым их напитком является брага, которую готовят из вареного проса». К концу же XVIII в. большая часть крымцев уже перешла к земледелию и оседлому образу жизни. По-старому кочевали лишь орды и колена ногайцев, тогда как аймаки крымцев уже почти полностью отказались от своего давнего традиционного образа жизнедеятельности, заменив его новым, более цивилизованным и спокойным. Упоминавшийся выше Рейи описывал Таврический полуостров, представший его взору в начале ХІХ в.: «Взгляд с удовольствием отдыхает на татарских селениях, разбросанных среди рощ, групп высоких тополей, обработанных нив и лужаек, орошаемых Салгиром».

По мере распространения у татарского населения Крыма земледелия и постепенного перехода к оседлости у крымских татар оформилась сельская община, называвшаяся джемаат. Во многом она складывалась под влиянием традиций местного оседлого земледельческого населения и признавалась центральной властью и как общественно-экономический, и как административно-территориальный институт. Земля общины считалась общей собственностью всех ее членов, а сама община в целом признавалась с точки зрения государства и бытовавшей правовой системы в качестве юридического лица – известны материалы сделок и судебных дел, в которых джемаат выступал в качестве свидетеля, истца и ответчика, продавца и покупателя.

Джемаат совместно владел также колодцами, дорогами, пахотной землей. Члены общины должны были совместно обрабатывать землю, которая принадлежала общине. В случае посягательства стороннего лица на часть земель, распахивавшихся представителями джемаата, в суде в качестве истца выступала община в целом, а не только тот, кому захваченный соседями надел полагался в запашку. Существование этого краеугольного принципа хорошо демонстрируют судебные разбирательства и решения XVII–XVIII вв. Так, в 1668–1671 гг. Монайская община судилась с Асской, поскольку та захватила и вспахала часть ее земли. Общинную собственность на хлебопахотные земли демонстрирует и судебное решение по поводу разбирательства 1665 г. между общинами деревень Насыр и Огуз-Тепин, в котором было прямо сказано, что ранее указанные джемааты совместно обрабатывали пахотные земли, а затем разделили их.

Внутри общины пахотная земля могла распределяться либо примитивным «захватным» способом – тот из общинников, кто первым начинал обрабатывать тот или иной участок, получал право в текущем году использовать его по мере своих надобностей. Уже первая проведенная татарином на занятом им участке борозда была знаком, закреплявшим за ним выбранную для запашки делянку.

Впрочем, вскоре, параллельно такой примитивной методе застолбления наделов, возникала более прогрессивная паевая система, когда вся хлебопахотная земля разделялась по паям – так называемым арканам, – после чего каждый представитель джемаата получал отдельный пай в свое пользование. Со временем эти наделы закреплялись за определенным родом в качестве родовой частной собственности. Постепенно земля становится объектом купли-продажи, передается по наследству. Это открывает возможности для размывания общинной собственности и даже отчуждения отдельных участков земельных владений джемаат. Известен ряд судебных процессов начала XVII в., в которых истцы обвиняли ответчиков в незаконной продаже участков, совместно принадлежавших тому или иному роду.

Так, в 1612 г. проживавший в деревне Урлюк некий Эвмер, сын Дутый Аджия, обвинил в суде своего старшего шурина Отеш в противоправной продаже Амет Аджию участка земли за 48 овец. А когда год спустя, в 1613 г., житель деревни Джан Акмас Эмельдеш Болек, сын Чопная, фактически продал свой пахотный пай, в обмен на 25 овец с ягнятами, некоему Али-паше, то суд признал, что отныне это уже владение Али-паши. Такое же решение было вынесено в 1668 г. в пользу Кокоз-Аталыка, купившего за 60 золотых и «горсть» акчей луговую землю у жителя деревни Бахши некоего Кары Кильдмаджи. При этом судья заявил, что отныне Кокоз-Аталык «владеет и распоряжается ею (землей), как ему заблагорассудится».

Как видим, в строе татарской земледельческой общины джемаат уже были заложены червоточины, которые неминуемо вели к ее распаду. Окончательное ее вырождение не успело произойти лишь вследствие завоевания Крымского ханства Российской империей.


Хозяйственные занятия татар во многом определяли и структуру их питания. У них обычно был богатый мясом, молоком и сырами традиционный стол, гораздо более бедный в отношении всех остальных съестных продуктов. Относилось это, впрочем, преимущественно к сугубо кочевым, недостаточно знакомым с земледелием и уж вовсе незнакомым с садоводством и огородничеством племенам-аймакам.

Посол польского короля Стефана Батория Мартин Броневский, побывавший у татар в 1578 г., писал, что большинство жителей степного Крыма хлеба не знает, а питается ячменем, смешанным с разбавленным молоком. В просторечии это блюдо обозначалось словом «cassa», в звучании которого нетрудно угадать привычное нам «каша». Они «питаются кониною, верблюжиною, быками, коровами и баранами, которых у них очень много… – писал Мартин Броневский. – Простой народ не имеет хлеба, употребляет вместо него толченое пшено, разведенное водой и молоком».

Доминиканский монах Жан де Люк, живший в Крыму в первой половине XVII в., отмечал, что «перекопские татары едят мало хлеба, но много мяса, в особенности лошадиного». Дортелли д’Асколли, живший в Каффе в это же время, указывает, что татары «не сеют, не жнут, но питаются полусырым мясом, преимущественно кониной, и пьют кобылье молоко».

Намного меньше, чем в животноводстве и садоводстве, преуспели подданные Крымского ханства в ремеслах. Впрочем, некоторый прогресс в этой сфере также наблюдался, ведь даже кочевым ордам требовались оружие и орудия труда, одежда и предметы быта. По словам венецианского дипломата и путешественника Иосафата Барбаро, в татарском «войске есть ремесленники – ткачи, кузнецы, оружейники и другие, и вообще есть все необходимые ремесла». Эти народные умельцы кочевали вместе со всей ордой, обеспечивая ее жизненные потребности своими зачастую не слишком презентабельными на вид по сравнению с продукцией городского ремесла, но вполне добротными, крепкими изделиями. Свою продукцию кочевые ремесленники продавали на стихийных базарах, бывших органической частью орды и передвигавшихся вместе с ней по степи во время кочевий, обслуживая сразу по нескольку куреней.

Оседать на постоянное место жительства татарские ремесленники стали поначалу в городах соседних с ними земледельческих стран. Так, в Литве и Польше оседлые татары, которых автор сочинения «Рисалэ-и-Татари-Лэх» насчитывает до двухсот тысяч, занимались, по его словам, «выделкою сафьяна, разведением огородов, лошадиным торгом и извозничаньем. Живущих же одною торговлею нет: вот разве некоторые извозчики из находящихся на крымских границах привозят нам из Крыма разные турецкие товары, как, например, кумач, бязь, полотенца, салфетки и пояса, и продают их своим единоверцам и другим».

На рубеже XVI–XVII вв. татарские ремесленники начали селиться и в собственно крымских городах. Быстро росли ремесленные посады в городах на границе предгорий и степной зоны полуострова, развивалось ремесленное производство в горных и прибрежных деревнях и особенно в портовых городах. Наиболее важными ремесленными центрами Крымского ханства были столичный Бахчисарай, который обслуживал повседневные нужды ханского двора и татарской знати, и Карасубазар (современный Белогорск), бывший центром бейлика рода беев ширинских. Портовым татарским городом был Гёзлев.

Прежде всего развивались в Крыму ремесла, связанные с первичной переработкой продуктов скотоводства: кож, шерсти, рога. В XVIII в., по свидетельству современников, в Крымском ханстве было развито производство седел и конской сбруи, выделка кож и сафьянов, производство войлоков. В Бахчисарае этого времени войлочники занимали целый квартал, а мастерские кожевенников, связанные с распространением неприятных запахов и нездоровых производственных отходов, тянулись вдоль местной речушки с говорящим названием Чурюк-су – Гнилая вода. Работали в ханстве и перерабатывавшие местное сырье льноткацкие мастерские, льняные ткани и пряжа вывозились даже за рубеж.

В нескольких кварталах проживали ремесленники, занимавшиеся производством изделий из металла – медники, лудильщики, слесари, оружейники. Высоко ценились изготавливавшиеся крымскими мастерами ножи – «пичаки», славившиеся по всему Востоку. За год изготавливалось до 400 тысяч штук, а всего в производстве, по свидетельству Шарля де Пейсонеля, были задействованы около ста мастерских ножовщиков. Котировались эти ножи прежде всего за отличную закалку и элегантную форму клинков, а рукояти из кости и рога были украшены резьбой или инкрустированы полудрагоценными камнями. Клинки дорогих кинжалов украшали серебряной и золотой насечкой. Поскольку крымские ножи высоко ценились и в Азии, и в Европе, особенно во Франции, в Стамбуле было даже организовано производство подделок, на которые ставили фальшивые бахчисарайские или карасубазарские клейма, и тогда цена кинжалов существенно увеличивалась. Везли их и в Речь Посполитую, Молдавию, Валахию, Россию, на Кавказ. Ценили крымские «пичаки» и запорожские казаки.

Производили в Бахчисарае не только холодное, но и огнестрельное оружие. К середине XVIII в. здесь работало 15–20 ружейных мастерских. Особенно славились местные карабины, стоимость которых могла доходить от 15 до 200 пиастров, тогда как хороший конь стоил около 30 пиастров. Карабинов в оружейных мастерских хана производилось до двух тысяч штук в год.

Важной ремесленной отраслью, требовавшей специальных навыков, было производство колесных транспортных средств – возов, арб, мажар. Центрами их изготовления были все тот же Бахчисарай и Буюк-Озенбаш. Легкие и маневренные арбы предназначались для перевозки грузов по гористой местности, тогда как тяжелые мажары, использовавшиеся в предгорьях и в особенности на степных равнинах, обладали высокой вместимостью и грузоподъемностью. Тягловой силой обычно была парная верблюжья упряжка, как тягловых животных использовали также буйволов и волов и практически никогда – лошадей.

Славилось среди современников также крымское ткачество и ковроделие, крайне важные в полукочевом быте засушливого степного Крыма и северопричерноморских степей. Создать тень, натянув тент или полог, поставить шатер, обтянуть кибитку – для всего этого требовались ткани, бывшие, таким образом, основой не только для изготовления одежды, но и строительным материалом для сооружения татарского дома. Ковры же в качестве пологов и подстилки на полу были удобны в условиях суточного перепада температур, а также во время холодных причерноморских зим. В связи с этим ковроткачество можно считать у татар в том числе и строительным ремеслом.

О том, насколько распространены были ткани в обиходе крымских татар, свидетельствует описание приема московских послов в имении яшлавского бея Ахмет-Аги Селешева. В «избе» (имеется в виду, скорее всего, шатер), писали гости в донесении в Москву, все стены были «обиты завеси золотыми и бархатными, через полосы сшиваны», «портище на нем суконное, цветом мурад зелено, на соболях, турецким строем, глава его в белом завое (чалме)», «надувся поганой своей гордостью (он), сидел на коврах, облегшись на бархатные золотые подушки». Отмечали при этом послы и воспитанность принимавшего их хозяина: «а образом и саном Ахмат-ага человек природный и речью свободен и тихословен».

В связи с развитием ремесел в Крымском ханстве возникают замкнутые цеховые организации, которые, как это было в Европе и на Востоке, дотошно нормировали условия труда ремесленников и технические параметры производства тех или иных изделий, устанавливали на определенном уровне цены на сырье и готовые товары, строго контролируя соблюдение своих предписаний. (Так цеховые корпорации стремились защитить свои интересы на рынке сбыта готовой продукции.) Все цехи входили в общецеховую организацию «Эснаф», которую возглавлял эснаф-баши и специальный религиозный глава-защитник накыб. Каждый из цехов имел собственный устав, сочетавший в себя элементы производственного права и шариата, а также обязательно легендарного патрона-покровителя из числа мусульманских святых.

Всего существовало около пятидесяти таких цехов, во главе каждого из которых стоял уста-баши – старший мастер, имевший двух помощников. Они имели право принимать в корпорацию учеников и посвящать прошедших обучение подмастерьев в полноправные мастера. Такое посвящение было настоящим городским праздником, который сопровождался яркими традиционными бытовыми и религиозными обрядами и пирушкой, называвшейся «теферучах». Стать ремесленником для простолюдина было непростой, но весьма привлекательной целью, ведь квалифицированные мастера занимали высокое положение в татарском обществе, промежуточное между представителями знати и «черным людом».

В целом цеховая организация восходила к местной, еще дотатарской поздне- и околовизантийской традиции городов Крыма. Особое влияние на становление цеховых традиций крымского ремесла оказала Малая Азия, с которой у полуострова были активные торговые связи, и, еще в большей степени, цеховой строй османского Стамбула, окончательно сформировавший и закрепивший в XVII–XVIII вв. традиции организации ремесленного производства. Традиции крымских цеховых организаций сохранялись в городах Таврического полуострова вплоть до конца ХІХ в., когда ремесло было окончательно уничтожено неумолимым прогрессом с его массовым фабричным механизированным и стандартизованным производством. И пусть товары, предлагавшиеся на продажу не всегда были более качественными, чем ремесленные изделия, однако они были более массовыми и дешевыми, поэтому конкурировать с ними за покупателя ремесленники были уже не в состоянии.

Незначительное развитие ремесел в Крыму было связано как с медленной эволюцией полукочевого общества, так и с экономической нишей Крыма в Черноморском регионе. Поставлявший на внешний рынок сельскохозяйственное сырье и рабов полуостров ввозил за вырученные средства практически всю нужную ему продукцию, не имея, таким образом, стимулов к налаживанию собственного производства. Действительно, торговля Крыма в Северном Причерноморье была важнейшим источником доходов местного населения, источником получения жизненно необходимых ремесленных изделий, а также пользовавшихся спросом у знати предметов роскоши и украшений.

Важнейшим торговым центром Крымского ханства, сохранившим свое значение еще со времен генуэзцев, была перешедшая с 1475 г. в подчинение туркам-османам Каффа. Современники оставили яркие описания этого крупнейшего крымского города того времени, настоящего мегаполиса даже по тогдашним меркам Средиземноморья, который настолько поражал своим размахом современников, что его называли Кючук-Стамбул – «Малый Стамбул».

Побывавший в Крыму в 1435–1439 гг., еще до того, как здесь возникло Крымское ханство и в прибрежных городах утвердилось турецкое господство, испанец Перо Тафур писал о Каффе как о крупнейшем городе, где осуществлялась особенно активная работорговля – рабов здесь продавали, по его словам, «в большем количестве, чем в любом другом месте мира». Он замечает, что Каффу посещали не только итальянцы, но и купцы из Каира, более того, египетский султан даже имел здесь свою постоянную факторию. Тафур пишет также о городе-спутнике Каффы Солхате, называя его «лучшим городом Татарии». В сложившемся симбиотическом дуумвирате торговых городов представлявший степь Солхат (Старый Крым) был источником, через который приходили в Крым рабы, захватывавшиеся во время татарских набегов на украинские, литовские, русские и польские земли, а олицетворявшая море Каффа – морскими воротами, через которые добытые рабы продавались на рынках Средиземноморья.

Взамен в Крым доставлялись предметы роскоши, драгоценности, специи. Все тот же Перо Тафур отмечал, что на полуостров по суше и по воде через Азовское, Каспийское и Индийское моря шло множество товаров, золота, драгоценных камней, собольих мехов, пряностей из Индии и Персии. Из разных уголков Таврии в Солхат и Каффу прибывали «телеги с солью, телеги с зерном и мукой». В этих двух городах, а также в Керчи, Кырк-Ере, продавали и покупали «рогатый скот, лошадей, рабов и рабынь». Со временем значение Солхата существенно нивелировалось и главную роль города-спутника уже турецкой Кефы – так османы называли Каффу – стала ханская столица Бахчисарай.

Два века спустя Эмидио Дортелли д’Асколли, который, как уже упоминалось, возглавлял в 1624–1634 гг. доминиканскую миссию в Кефе, описывал этот город так: «Со стороны суши город окружен очень большими рвами, но без воды, так как здесь местность то поднимается, то опускается. Стены, стоящие за рвами, двойные, засыпаны землей с многочисленными куртинами и бастионами. Возвышающиеся близко над городом холмы густо уставлены мельницами. В городе два крепких замка: один над воротами в Татарию, построенный генуэзцами, снабженный рвами и многими крупными орудиями; он защищает город с моря; другой вне предместья на небольшом холме, построен турками. Он не очень велик, круглого очертания, сложен из сырцовых кирпичей и обороняет город с суши и моря… Каффа изобилует мясом, винами, птицей, рыбой, молочными скопами и плодами, а зимой углем и дровами. В город через ворота Татарии ежедневно въезжает 500, 600, 900 и до тысячи телег, а под вечер ни на одной из них не остается ничего для продажи. Но главный источник богатства Кафы – море, снабжающее ее всеми Божьими щедротами, какие можно пожелать; поэтому Кафа – очень бойкий торговый город, куда съезжаются купцы из Константинополя, Азии и Персии. Город населен турками, греками, армянами и евреями. Турки имеют там до 70 мечетей, греки – до 15 церквей и митрополита; у армян – до 28 церквей и епископ, у евреев – две синагоги, по одной на каждую народность».

Голландский политик, предприниматель и картограф Николаас Витсен, посетивший Каффу в конце XVII в., также оставил описание города и его базара: «Я не знаю, есть ли в мире другой город, где жизненные припасы были бы лучше и стоили дешевле, чем в Кефе. Баранина обладает здесь отменным, превосходным вкусом, а стоит 4 пеннинга за полкило. Другие виды мяса, хлеб, фрукты, птица и сливочное масло стоят еще дешевле. Можно сказать, их тут задаром отдают… О торговых оборотах говорит один факт: за 14 дней, что я здесь пробыл, в гавань пришло и ушло более 400 судов, не считая маломерных, которые курсируют вдоль берегов… На первом месте из товаров здесь стоит азовская соленая рыба и икра, которыми снабжается вся Европа… После рыбы идет зерно, сливочное масло, соль. Этот город снабжает Стамбул и ряд более мелких городов. Турки предпочитают всем иным кефинский сорт сливочного масла…»

В конце же XVIII в., накануне российского завоевания Крымского ханства, посетивший Крым английский специалист по международным перевозкам отмечал, что из Кефе торговые суда постоянно ходят в такие порты, как «Стамбул, Трапезунд, Синоп, Амасию, Гераклею, Самсун, Абазу, Бургас и Варну, в другие районы Анатолии и Румелии». При этом только крымским ханам принадлежало в различные годы от 800 до 1000 судов, сравнительно небольших, средней грузоподъемностью – «в 150 тонн или вместимостью в 1200 четвертей зерна».

Торговали при этом подданные как крымского хана, так и османского султана (именно Турецкой империи принадлежала как сама Каффа, так и другие прибрежные города полуострова) преимущественно продуктами местного сельского хозяйства и промыслов, продовольствием и сырьем. Пользовавшиеся международным спросом уже упоминавшиеся ножи-«пичаки» или роскошные ковры были в этом плане скорее исключением, чем правилом: крымское ремесло обслуживало преимущественно внутренний рынок.

Из продуктов промыслов стабильным спросом пользовалась крымская соль, шедшая как Турцию, так и в Европу. Добывалась она в соляных озерах неподалеку Гёзлева и Керчи, а также на Перекопском перешейке. Вывозили ее по морю в Стамбул и Малую Азию, по суше – в казацкую Украину и Речь Посполитую. О соли уже в середине XIII в. писал фламандский монах-францисканец, путешественник Вильгельм Рубрук: «На севере этой области (Крыма) находится много больших озер, на берегах которых имеются соляные источники, соль, твердая как лед, отовсюду ездят сюда за солью. Морем также приходят за этой солью множество судов, которые все платят пошлину по своему грузу». Позже Эвлия Челеби описал соляные озера, вся прибыль от разработки которых шла в ханскую казну: «Эта белая и вкусная соль добывается кусками, как кирпичи… В месяце июле поверхность этого озера покрывается солью, как будто льдом, в пядь толщиной. Ее режут на части, как ковер, и сваливают, как горы».

В «Универсальном описании» крымского краеведа 2-й половины XIX в. В. Кондараки о крымской соли сказано: «Из сакских озер соль в основном шла в Анатолию, из феодосийских же (принадлежавших калге-султану) – на Кавказ и в окрестности Азовского моря, а из перекопских – в Литву, Малороссию и дальше. В Малороссию вывозили соль сами казаки. Татары продавали ее не на вес, а фурами, что вынуждало казаков хитрить, нагружая до такой степени, что сдвинуть фуру с места можно было не иначе, как десятью парами сильных волов, а потом уже, за таможенной чертой, ее разгружали».

Важной составляющей экспорта был крымский мед, славившийся своими качествами в Стамбуле и Малой Азии уже в XVI в. При перечислении доходов крымского хана в «Камеральном описании» упоминаются поступления с садов и пасек, что свидетельствует о развитии пчеловодства на полуострове. Лучшим на весь Крым при этом считался мед серых пчел из деревни Османчик, доставлявшийся ко двору не только крымского хана, но и османского султана. Мед был не только компонентом восхитительных восточных сладостей, но и важным лекарственным ингредиентом. А из воска изготавливали свечи. Спросом стамбульских красавиц пользовалось так называемое «земляное мыло», которое добывали в окрестностях Инкермана и Саблы (ныне с. Партизанское Симферопольского района).

Торговали подданные крымского хана и рыбой, направляя ее в Стамбул и Речь Посполитую. Сами они не особо любили рыбу и в основном перепродавали ее в сушеном, вяленом, засоленном виде. Для одной лишь Венеции в Каффе, по свидетельству Дортелли, ежегодно заготавливалось до 200 бочек осетровых. Особо ценилась на европейских рынках икра, называвшаяся словом «кавьяр», от которого происходит и заимствованное в украинский язык «кав’яр», обозначающее рыбью, иногда подсоленную и со специями, икру. Рыбной ловлей занимались, видимо, преимущественно крымские греки.

Несколько странным может показаться тот факт, что подданные крымского хана активно торговали вином. Однако не следует забывать о том, что на полуострове существовали давние традиции виноградарства и виноделия, сохранившиеся еще от античного и византийского периодов истории Крыма. К тому же виноделием и торговлей вином занимались преимущественно не бывшие мусульманами крымские татары, а местное христианское население, прежде всего греки и армяне. Источники сохранили сведения о таких старых сортах крымского винограда, как мавро-кара, резаки, халкие, тыртыр, кишмиш, хуш-юзум, аспро-стафили, кондоваст, тана-гоз, ламбат-юзюм, хатын-пармак, аградья. О развитии виноградарства свидетельствует Шарль де Пейсонель, отмечавший «неимоверное количество вина», которое шло с полуострова на экспорт, причем даже в те страны Южной Европы, жители которых сами производили вино.

В Каффе, Гёзлеве и Перекопе активно торговали кожами, сафьяны вывозили в Константинополь, на Кавказ и в Бессарабию. Кочевые ногайские орды продавали скот, лошадей, кожи, шерсть, масло и сыры в Польшу, казакам и сидевшим в Очакове и Бендерах туркам. Из тарифов Кефинской таможни известно, что из Крыма вывозили сырые кожи, овечью шерсть, сафьяны, мешину, овечьи шкуры. Перекопский и Арабатский таможенные тарифы также в первую очередь называют среди товаров, вывозившихся с полуострова, сырые кожи, шерсть, сафьян, мешину, овчинные шубы, серые и черные смушки. Нотариальные документы сохранили сведения о том, что средняя партия кожи, вывозившаяся из Каффы в Геную, состояла из 200 штук.

Вывозили из Крыма также кожаные изделия, прежде всего седла и обувь из цветного сафьяна. Славившиеся качеством седла крымской работы отправляли в Молдавию, на Кавказ, в приграничные украинские земли Речи Посполитой и даже в Московское царство. В качестве посредников татары торговали мехами – лисьими, беличьими, горностаевыми, продавали местный каракуль.

Специфической статьей торговли была также продажа скота, в основном лошадей, быков и верблюдов, причем не только на внутреннем, но и на внешнем рынке. Так, например, крымские верблюды пользовались спросом в Трапезунде, Синопе, а также в целом в Малой Азии и среди кавказских горцев и калмыков.

А ввозили в Крымское ханство металлы – медь, олово, свинец, железо в брусках. Покупал полуостров также сталь и изделия из нее, восточные ткани, фаянсовую посуду, кофе, табак. Через Каффу привозили в Крым анатолийский хлопок, средиземноморские маслины, оливковое масло, бобы, рожь, уксус и вино, которые могли затем перепродавать на север. Для представителей крымско-татарской знати завозились высококачественные дорогие украшения, дорогая заморская одежда, обувь, мебель, фаянсовая посуда. В стремлении подражать туркам татарские беи и мурзы перенимали их привычки и образ жизни, носили константинопольские шелковые рубашки и фец – головной убор красного цвета в виде усеченного конуса с кисточкой. Женщины стремились подражать турчанкам «с тонкой талией и волосами, окрашенными хною», носили покрывала из муслина и фереджи – суконные накидки с широкими рукавами. Не позднее чем к XVIII в. повсеместным среди знати стало употребление кофе, щербета, курение табака. За бездумное подражание турецким обычаям татар осуждали османские морализаторы XVIII в. Так, Ресми-Ахмед-эфенди писал: «Когда в течение времени повадившись вместо бузы и толокна потягивать гашиш с опиумом да чай с кофе, стали (татары) лентяями и пьяницами, то их постигла слабость и апатия».

Местное производство тоже пыталось удовлетворить спрос на роскошь, но это ему плохо удавалось. Так, де Пейсонель обращает внимание на попытки разведения в Крыму шелкопрядов и производства шелка, упоминает о наличии в Каффе красильных мастерских. Впрочем, местное шелкоткачество так и не смогло сколько-нибудь существенно наполнить внутренний рынок, не говоря уже о том, чтобы попытаться выйти на внешний. Но все же сохранились свидетельства о том, что на продажу местные ремесленники поставляли такие разновидности ткани, как куфтерь (вид камки, чаще всего с крупным узором) и тафта.

Средств, получаемых от экспорта продукции местных промыслов и сельского хозяйства, было явно недостаточно для того, чтобы обеспечить все возраставшие запросы знати. Более того, ни скотоводство, ни тем более слаборазвитое степное кочевое земледелие не могли в полной мере обеспечить жизненные потребности татар. В условиях значительного перенаселения Крымского полуострова, в особенности после того, как он принял многочисленные улусы покоренной Менгли Гераем Большой Орды, местной крымской экономики явно было недостаточно, чтобы прокормить все население. Далеко не случайно современники называли Таврический полуостров землей, «не сильной кормом» – он не мог сам прокормить собственное население и постоянно нуждался в привозном хлебе, поставлявшемся из Турции и соседних областей юга Украины, например из Путивля. При этом Османская империя, сама остро нуждавшаяся в продовольствии и привозном хлебе, не могла сделать поставки продовольствия на полуостров регулярными.

В геополитических условиях того времени и в полном соответствии с давними историческими традициями это неизбежно вело к тому, что главным способом добычи средств к существованию становилась война и грабительские набеги – сабля была в этом случае таким же орудием труда для добычи хлеба, как соха для землепашца, снасть для рыбака или инструмент для ремесленника. В современной научной литературе по отношению к экономической составляющей набегов кочевников употребляют иногда словосочетание «производство добычи», а по меткому выражению украинского казацкого летописца Самуила Величко (1670 – после 1728 гг.), для крымских татар это была настоящая «неробська праця» – «бездельничья работа». «Иван, ты спишь [а] я тружусь, связывая тебя», – передает Михалон Литвин слова татарских воинов, насмехавшихся над захваченными в плен русскими.

Война для крымцев была разновидностью экономической деятельности, обычным ремеслом, в той же мере опасным, сколь и доходным. Доминиканский монах Жан де Люк в 1625 г. и вовсе утверждал, что «другого занятия, кроме войны, они (татары) не знают». Уже в XVIII в., когда была предпринята попытка пресечь набеги племен ногайцев, те прямо заявляли, что не имеют иного ремесла, кроме военных набегов, и они не смогут существовать, если у них отберут возможность грабить соседей. «Беи и мурзы были такими же рыцарями-разбойниками в степях Восточной Европы, как их украшенные благородными гербами “коллеги” на больших дорогах Запада, с одинаковой легкостью приносившие в жертву материальной выгоде человеческие жизни – свои и чужие», – отмечал один из известнейших историков крымских татар Валерий Возгрин.

Таким образом, крымские татары систематически вели войны и предпринимали походы для грабежа населения соседних стран и угона их в рабство с самого начала существования Крымского ханства, продолжая тем самым устоявшуюся практику времен Золотой и Большой Орд. Набеги на литовские, польские, московские, валашские «украйны» были для крымцев привычными – без походов не проходило ни одного года. Необходимость прибегать к грабительским набегам как к возведенной в систему практике свидетельствует о крайне низкой эффективности татарского кочевого скотоводства и земледелия. Они были практически не способны произвести прибавочный продукт, сколько-нибудь значимый для того, чтобы пережить малейшие проявления стихийных бедствий, например засухи, испепелявшей посевы и ведущей к гибели урожая, или морового поветрия – эпизоотии, косившей стада.

В неурожайные годы татарам грозил настоящий голод и без набегов крымцы банально не могли прокормиться, о чем красноречиво свидетельствуют источники, пестрящие сообщениями о том, что Орда «голодная добре», «охудала», стала «бесконна», а татары «истомны». Даже улусные мурзы, пусть иногда и притворно, но с завидным постоянством жаловались на крайнюю бедность. Что уж говорить в таких условиях о простых татарах! В донесениях московских посланников из Крыма постоянно идет речь о голоде, падежах лошадей и скота, вымирании местного населения вследствие стихийных бедствий.

Компенсировать все эти потери за счет ввоза продовольствия можно было бы в том случае, если бы татарам было что предложить взамен. Однако единственным, что Крым с завидной стабильностью мог предложить на внешнюю продажу соседям, был мир как отсутствие войны. Крымские ханы буквально продавали мир Московскому царству или Речи Посполитой, получая взамен от них богатые «подарки» и «поминки», «казну» и «жалования». Важным условием такой продажи выступала боеспособность татарского войска и предпринимаемые им время от времени походы. Они должны были демонстрировать «покупателям» ценность приобретаемого товара и выгодность сделки, ведь выплата дани зачастую обходилась существенно дешевле, чем затраты на ведение войны, а также человеческие и экономические потери, понесенные вследствие боевых действий. Посол польского короля Мартин Броневский писал о выплате дани крымскому хану со стороны соседних правителей: «На основании договоров хан ежегодно получает дань от польского короля, великого князя литовского, великого князя московского, господаря молдавского и других соседей. Их послы являются сюда ежегодно. Хан принимает их иногда довольно снисходительно и ласково, а иногда более чем варварски, оскорбляет или слишком задерживает».

Выражение «торговля миром» было, в случае характеристики внешней политики Крымского ханства по отношению к ближайшим оседлым соседям – Речи Посполитой и Московскому царству – не просто фигурой речи, а практически государственной внешнеполитической стратегией. К примеру, в 1517 г. хан выдвинул условие, чтобы московский царь присылал ему поминки большие, чем те, которые выплачивали литовцы и поляки. А иногда при дворе крымского правителя и вовсе происходили своеобразные унизительные для участников аукционы, на которых представители московского царя и польского короля соревновались в щедрости обещаний выплаты дани, чтобы тот, кто заплатит больше, был на некоторое время защищен от нападений татарских орд. Поминки в такой ситуации могут характеризовать скорее не как дань, а как откуп.

Товаром во время таких торгов, как видим, был мир, который Крымское ханство собиралось подороже продать самому расщедрившемуся покупателю. Проигравший же тоже вынужден был платить, но уже не данью, а «натурой» – живыми людьми и разграблявшимися материальными ценностями, а также ресурсами, которые тратились на организацию обороны: создание, вооружение и содержание боеспособной армии и строительство пограничных линий – так называемых «засечных черт» в Московском государстве, ведение боевых действий.

Можно, конечно, осуждать такое поведение позднесредневекового государства крымских татар на международной арене, называть его политику хищнической, и это не единожды делали в научно-популярной и публицистической литературе. Однако сложно при этом не заметить, что политика Крымского ханства весьма напоминает поведение на международной арене некоторых современных держав, которые, будучи неспособными конкурировать с мировыми лидерами во всех остальных сферах, кроме военной, пытаются выторговывать себе преференции, именно продавая мир и угрожая в случае игнорирования их условий превратить планету в радиоактивный пепел. Согласитесь, на таком фоне политика крымского государства, практически безопасная для выживания человечества, уже не выглядит такой уж людоедской и человеконенавистнической. Злодеяния погибшего государства XV–XVIII вв. меркнут перед происходившим в ХХ в. и совершающимся сейчас, а желание клеймить и жечь глаголом Крымское ханство и вовсе пропадает, когда приходится сравнивать уровень образования, накопленный исторический опыт и экономические возможности подданных крымского хана и граждан практически любого из современных так называемых «цивилизованных» государств, в особенности претендующих на то, чтобы быть сверх- или супердержавами.

Вследствие того, что соседние с Крымским ханством монархи – прежде всего царь московский и король польский – нередко платили неохотно, не вовремя и не сполна, единственным средством добыть средства к существованию в таких условиях оставался прямой военный поход за добычей. Крымский хан Мехмед Герай (1515–1523 гг.) однажды прямо жаловался турецкому султану, риторически вопрошая: «Не велишь поити на московского и волошского (князя), чем быть сыту и одету?» Крымские послы, призывая Сигизмунда І поскорее собираться к походу на Русь и «не ленитися», откровенно заявляли, что без войны и добычи крымцы не могут прокормиться: «Ест ли ж в том деле лениво будете ступати, царю господарю нашему людей своих не мочно на весне будет вняти. Зануж голодны, мусят кормится, вседшы на конь, там поедут, где поживенье могут мети».

Покупка мира у крымского хана закреплялась так называемыми шертными грамотами (от шерт-наме – договор), в которых перечислялись односторонние обязательства крымских ханов по отношению к московскому царю. Они выдавались за определенную плату деньгами или мехами и фиксировали согласие хана прекратить военные действия и установить мирные отношения. Договоры, зафиксированные грамотами, постоянно нарушались со стороны Крымского ханства, и возобновлять их приходилось ценой немалых платежей. Помимо фиксации мирного договора, шертные грамоты содержали обязательства хана по отношению к послам и сопровождающим их особам, разрешение на свободное передвижение через Крым послам и торговым людям, ехавшим в Московию, а также русским послам и купцам, направлявшимся в другие страны. Для обмена посольствами организовывались посольские разменные съезды в Валуйках, Ливнах или Переволочной, на которых составлялись шертные записи и крымский посол присягал, что на их основе ханом будет выдана шертная грамота. Отказались от практики шертных грамот, равно как и от выплаты дани Крымскому ханству, лишь после Крымских и Азовских походов российской армии конца XVII в.

Важно отметить, что даже заключение официального мира между Крымским ханством и кем-либо из его соседей не гарантировало безопасности населению этой страны. Жажда добычи толкала крымцев на все новые и новые походы, и татарские беи и мурзы нападали на «украйны» независимо от того, в каких отношениях находился их правитель с польским королем или московским царем. Так, например, в 1517 г. сын крымского хана Бегидыр Герай свое нападение на украинские земли оправдывал тем, что великий литовский князь прислал ему мало поминок. А в середине XVI в. волынские воеводы не зря жаловались на то, что «редко с коня слезают», защищая свои земли, независимо от того, есть или нет сейчас перемирие с татарами.

Хан, в случае жалоб на такие набеги во время официально заключенного мира, обычно отговаривался тем, что ему сложно удержать молодых горячих татарских воинов от набегов. Справедливости ради следует заметить, что московскому царю и польскому королю также приходилось оправдываться перед ханом и турецким султаном за набеги донских и днепровских казаков, точно так же предпринимавшиеся ими во время официального межгосударственного мира. Благодаря этому у крымского правителя всегда была возможность пенять соседям, что они-де так же, как и он сам, не могут удержать номинально подвластное им население от грабежей. Наконец, не стоит забывать, что захват пленных из числа немусульман считался настоящей доблестью, подвигом на «священной войне» с гяурами.

Экономика Крымского ханства во многом основывалась на работорговле. Пожалуй, лучше всего о том, что было у татар основным экспортным товаром и с какой целью они поставляли его на внешний рынок – для получения необходимого им импорта, – сказал Михалон Литвин: «Хотя перекопцы кроме многочисленных стад держат при себе и захваченных в плен рабов, но последних у них гораздо больше, чем стад, и потому они снабжают ими и другие страны; к ним приходят многочисленные корабли с того берега Черного моря, из Азии, привозят им оружие, одежды и лошадей и возвращаются, нагруженные рабами».

Еще до образования Крымского ханства рабами становились не только пленные, захваченные монголами в войнах, но и дети неимущих слоев золотоордынского населения, продававшиеся родителями в критических ситуациях. По законам ислама рабовладение осуждалось, однако с одним важнейшим исключением – в рабство можно было обращать пленных, захваченных во время военных походов. Это правовое положение вполне устраивало татар, которые получали рабов как раз путем военных набегов на земли оседлых народов Руси, входившей в то время преимущественно в состав литовско-польского и московского государств. Первые набеги крымских татар за ясырем на украинские земли зафиксированы уже в 1470-е гг., и с тех пор вплоть до конца XVII в. крымские татары чуть ли не ежегодно отправлялись на север за живой добычей, грабя и опустошая окраинные земледельческие поселения. Даже в XVIII в., по свидетельству де Пейсонеля, «торговля рабами была очень значительной».

Османская империя крайне нуждалась в рабах для своей армии, флота и гаремов, и неудивительно, что именно Крымское ханство стало вскоре главным поставщиком этого высоколиквидного товара. Современные исследователи отмечают, что до прихода осман, к 1470-м гг., татары Крыма, казалось бы, уже успели установить относительное status quo на своих северных границах и постепенно переходили к оседлому образу жизни, заниматься сельским хозяйством. Появление же и утверждение на Черном море османов, крайне нуждавшихся в рабах, способствовало активизации татарского невольничьего промысла, сулившего им несоизмеримо большие выгоды при существенно меньших трудозатратах и относительно приемлемых рисках, чем земледелие, ремесло или даже дальняя караванная торговля драгоценными товарами.

Судя по цене ежегодных откупов от налогообложения продажи невольников в Каффе за 1577–1581 гг. и максимальных ввозных пошлин за каждого человека, количество рабов, продававшихся лишь в одном этом главнейшем османском городе Крыма, каждый год составляло от 12 до 17,5 тысячи человек. Это лишь крайне приблизительные подсчеты, однако и они позволяют с уверенностью заявлять, что рабов во времена Крымского ханства продавалось в 3–4 раза больше, чем в генуэзское время, когда число проданных невольников колебалось в пределах 2–4 тысяч человек. И это не учитывая тех ясырей, которых могли продавать через другие города, прежде всего Гёзлев, а также полоняников, остававшихся в пределах Крымского ханства. Не учитывают они и старую, как мировая цивилизация, контрабанду. Последняя была возможной за счет продажи рабов на материковой части татарского государства на стихийных базарах. Один из них находился у сборного пункта в начале Муравского пути и даже дал название холму, на котором собирался, – Кара-Сук, то есть «базар на земле», или «черный/большой/главный базар». Вероятно, речь идет о Бельмак-могиле в Запорожской области. Как видим, теневая экономика была на территории Украины практически всегда.

Доминиканец Дортелли писал в 1634 г., что татары выступали в свои походы дважды в год, «приблизительно до 100 тысяч человек, направляясь либо в Польшу, либо в Московию, либо в Черкессию… Идя на войну… каждый всадник берет с собой по крайне мере двух коней, одного ведет на поводу для поклажи и пленных, на другом едет сам». Кроме того, практически все источники свидетельствуют, что татары брали с собой крепкие ремни или веревки, предназначенные для того, чтобы вязать пленников. Бывший свидетелем выступления татар в поход Михалон Литвин сделал в своем описании специальный акцент на этом обстоятельстве: «Едва десятый из них или двадцатый вооружен был колчаном или дротиком; панцирем же – того меньше; иные, правда, имели костяные или деревянные палки, а некоторые были перепоясаны пустыми ножнами без мечей… Зато никто из них не отправляется без запаса свежих ремней, особенно, когда предпринимают набег на наши земли, потому что тогда они более заботятся о ремнях, чтобы вязать нас, нежели об оружии, чтобы защищать себя».

Французский посланник в Крыму барон де Тотт, бывший непосредственным участником последнего набега татар на Подолию в 1769 г., оставил такое яркое описание угона невольников: «Пять или шесть рабов разного возраста, штук 60 баранов и с 20 волов – обычная добыча одного человека, – его мало стесняет. Головки детей выглядывают из мешка, привешенного к луке седла; молодая девушка сидит впереди, поддерживаемая левой рукой всадника, мать – на крупе лошади, отец – на одной из запасных лошадей, сын – на другой; овцы и коровы – впереди, и все это движется и не разбегается под бдительным взором пастыря. Ему ничего не стоит собрать все стадо, направить его, заботиться об его продовольствии, самому идти пешком, чтобы облегчить своих рабов, и эта картина была бы поистине занятной, если б жадность и самая жестокая несправедливость не составляли ее содержания».

Ясырь, угоняемый татарами, был поистине громаден. В 1521 г. крымский хан Мехмед Герай и его брат казанский хан Саин Герай захватили в Московии около 800 тысяч пленных, а в 1533 г. Саин Герай похвалялся, что вывел из земель московских не менее ста тысяч ясыра. Только за десять лет, с 1607-го по 1617 г., время, когда Московское царство переживало один из наиболее смутных периодов своей истории, в полон было угнано не менее 100 тысяч человек. Всего же за первую половину XVII в. количество захваченных только в Московии невольников составило не менее 150–200 тысяч. И это – не учитывая крупных и не поддающихся учету мелких набегов на земли Речи Посполитой, Черкессии, Валахии. Посетивший Крым в середине XVI в. Михалон Литвин приводит слова одного из местных жителей который, видя множество пленных, спрашивал его: «Осталось ли еще сколько-нибудь людей в вашей стране или их уже совсем нет?»

По словам Дортелли, вернувшись в земли ханства, татары «делят (добычу и невольников) между собой… Затем их ведут в разные города Татарии. Там невольников выставляют напоказ… представляя на выбор любого покупателя… (Их) развозят в Константинополь, в Азию, в Европу, на Восток и на Запад». При том что рынки рабов были во всех турецких городах, доступных татарам, подавляющее большинство пленников при этом попадало все же на рынки Каффы, которую Михалон Литвин метко назвал бездонной прожорливой пучиной, ненасытно поглощающей кровь невольников («sed vorago sanguinis nostri»): «Торг невольниками производится во всех городах полуострова, преимущественно же в Каффе. Случается там, что целые толпы несчастных рабов гонят из рынка прямо на корабли, ибо город лежал у весьма удобной приморской гавани и, вследствие своего положения, может быть назван не городом, а скорее ненасытной и мерзкой пучиной, поглощающей нашу кровь…»

В целом войны и грабительские набеги не были надежным источником доходов и, что самое главное, не давали возможности разорвать порочный круг в экономике Крымского ханства. С одной стороны, награбленное добро в определенные моменты могло стремительно повысить уровень благосостояния татар, позволяло им жить в достатке, быть сытыми, обутыми и одетыми. Как замечал в «Описании Татарии» Мартин Броневский: «Пользуясь невежеством и беспечностью, а наиболее безбожием соседних християнских народов, они до того обогатились добычею от частых набегов, что знатнейшия из них в богатстве и пышности домашней не уступают даже туркам». Так, например, крымские историки отмечали крайнюю выгоду для крымских татар успешных походов хана Исляма Герая (1644–1654 гг.). По их словам, эти сирые оборванцы за каких-то два года разбогатели так, что щеголяли в цветистых кумачовых нарядах вместо прежних сермяжных дерюг.

Однако, с другой стороны, именно иллюзорная возможность легкой наживы являлась одним из сильнейших препятствий для развития экономики Крымского ханства. Уповавшие на богатую добычу татары не обращали должного внимания на иные источники доходов, бывшие к тому же гораздо более трудозатратными и требовавшими существенных ресурсов. Лишенные стимула к производительной деятельности крымцы все больше уповали на грабительские походы, а те приносили все более призрачные трофеи, а то и вовсе заканчивались разгромом татарских отрядов. Уже с середины XVII в. татарские набеги все чаще не удавались, поскольку украинцы, русские и поляки все лучше защищали свои земли. Особенно болезненно это стало ощущаться крымскими татарами с первой половины – середины XVIII в.

Отправлявшиеся за полоном отряды возвращались ни с чем, зачастую изрядно потрепанные трудной дорогой, а то и стычками с охранявшими приграничье казаками или стрельцами. При этом простым воинам походы все чаще не приносили ничего, кроме усталости, увечий, а то и смерти. Зачастую рядовые татары, снаряженные и снабженные оружием и лошадьми в долг будущей добычи, при скудости полученного улова способны были лишь расплатиться за полученные в кредит средства, а сами оставались ни с чем. О том, что расчет должен был быть получен за ссуженные средства сполна, свидетельствует все тот же де Тотт: «…по контракту своим кредиторам в положенный срок заплатить за одежду, оружие и живых коней – живымы же, но не конями, а людьми». О той же практике ранее писал и Михалон Литвин: «Все их рынки и гавани славятся этим товаром, который находился у них и для себя, и для продажи, и для залога, и для подарков;… Каждый из них, хотя бы простой всадник, даже если не имеет наличных рабов, то предполагая, что он всегда имеет возможность добыть известное их количество, обязывается по контракту любому из своих кредиторов отсчитать в определенный срок в уплату за оружие, одежду или коней условленное количество людей нашей крови. И подобного рода обещания их исполняются точно, как если бы они на скотных дворах имели постоянный запас наших пленников».

Не удивительно, что уже в конце XVI в., времени, когда походы еще были сравнительно доходным предприятием, известно об отдельных фактах отказов татар выступать в поход. Так, например, в 1587 г. беднейшие татары отказались от участия в походе, ссылаясь на необходимость сбора урожая. Скудная синица горсти зерна в руках не случайно представлялась им более надежной, чем манящий, но недоступный журавль богатой добычи в небе. К тому же основная прибыль с продажи невольника доставалась не самим захватившим его татарам, а многочисленным перекупщикам, стоявшим между непосредственным захватчиком раба и конечным потребителем рабского труда. В таких условиях для рядового татарского воина прибыль от продажи захваченных невольников была обычно крайне незначительной.

Награбленного и пленников, бывших основным источником доходов, становилось все меньше и на всех их не хватало – в лучшем случае ими могли воспользоваться представители татарской знати и мусульманское духовенство. Даже в лучшие времена доля, достававшаяся представителям крымской знати – хану (он получал десятую часть – «саучу»), беям и мурзам, – превышала 40 % согласно традиционному разделу добычи и без учета выплаты долгов.

Рабов не только продавали, но и отпускали домой за соответствующий выкуп. Например, с середины XVI в. в Московском царстве возник особый «полонянничный сбор», который взимался с земледельцев для выкупа людей из плена. В Уложении царя Алексея Михайловича определены выкупные цены за разные категории населения: за дворянина следовало заплатить 20 рублей, за стрельца московского – 40, за казака или стрельца украинского – 25, за крестьянина – 15. Выкуп же за знатных пленников мог исчисляться тысячами и десятками тысяч рублей.

Невольников активно использовали и в самом Крыму. Турецкий путешественник Эвлия Челеби сообщает данные 1666–1667 гг. о сотнях тысяч рабов у подданных крымского хана, корые были переписаны с целью налогообложения. Согласно переписи на полуострове проживало 600 тысяч казаков (ясырников мужского пола), 122 тысячи невольниц-женщин, 200 тысяч несовершеннолетних мальчиков и 100 тысяч девушек («девке»). Суммарно получаем более миллиона невольников, число, которое в пять раз превышает количество проживавших в Крыму мусульман. Их, согласно той же переписи, было около 187 тысяч. Эти сведения настолько поражали современников, что они лишь радовались, что рабы не поднимают восстания.

Местных рабов использовали для работы в сельском хозяйстве. Мартин Броневский писал: «Знатные (татары) живут не в степях, но в селениях… и хотя многие не имеют своих поместий, однакож имеют свои поля, обработываемые пленными венгерцами, русскими, валахами или молдаванами, которых у них очень много и с которыми они обращаются как со скотом». Впрочем, безоглядно доверять многочисленным свидетельствам иностранных наблюдателей об использовании в сельском хозяйстве Крымского ханства рабского труда не стоит. Как уже отмечалось выше, невольники, незаинтересованные в производительности собственного труда, были скорее затратны, чем приносили выгоду, а при столь значительном количественном перевесе над местным мусульманским населением еще и опасны. Скорее всего, их переводили в полузависимое положение, которое для многих было нисколько не худшим, а то и лучшим, чем то, в котором они пребывали на родине, к примеру, в фольварках польских магнатов. Этим относительно терпимым положением может объясняться и пассивность невольников, их нежелание бороться за свою свободу.

О том, как жилось невольникам в Крыму, ярко свидетельствует их поведение во время похода одного из наиболее знаменитых кошевых атаманов Запорожской Сечи Ивана Сирко на Крым в 1675 г. Освободив и забрав с собой семь тысяч христиан, Сирко решил испытать этих пленных (бранцев), поставив их перед выбором – либо вернуться назад в крымскую неволю к татарам, либо идти через безводные степи в далекую Украину. Когда христиане и тумы (метисы) из христиан, родившиеся в Крыму, услышали это предложение, то посчитали лучшим вариантом для себя вернуться в Крым – «изволили лутше до Крыму вернутися, нежели в землю христианскую простовати». Таких оказалось чуть ли не половина – три тысячи из семи. На вопрос, почему же они не хотят вернуться на родину, а возвращаются назад в неволю, они отвечали, что имеют в Крыму «свои оседлиска и господарства» и потому предпочитают жить здесь, чем вернуться домой, ничего не имея. Сирко поначалу не верил, что неволя бусурманская может быть более привлекательной, чем жизнь в Украине, и рассчитывал, что освобожденные одумаются и пойдут с казаками. Когда же он увидел, что отпущенные им назад действительно решительно направились в Крым, то приказал тысяче молодых казаков догнать их и без малейшего сожаления перебить. Некоторое время спустя он лично отправился проверить выполнение приказа и произнес над убитыми такие слова: «Простите нас, братия, а сами спите тут до страшного суду Господня, нежели бысте имели в Крыму между бусурманами размножаться на наши християнскии молодецкии головы, а на свою вечную без крещения погибель». Как видим, жизнь в полузависимом состоянии в Крыму была для многих более привлекательной, чем возвращение домой, и они в итоге жестоко поплатились за свой выбор, будучи истреблены стремившимися освободить их казаками-единоверцами по приказу жестокосердного атамана, для которого верность родине и вере была ценнее человеческой жизни.

Жестокости, впрочем, хватало также и в отношениях крымских хозяев к рабам. Немецкий дипломат и путешественник Сигизмунд Герберштейн первой половины XVI в. описывает, как хан Мехмед Герай захватил в московских землях невольников: «Он вел с собою из Московии такое множество пленников, что едва можно поверить, ибо, как говорят, число их превышало 800 000. Он частью продал их туркам в Кафе, частью умертвил. Ибо старцы и немощные, за которых нельзя много выручить и которые негодны для работы, отдаются у татар – все равно как зайцы молодым собакам – юношам, которые учатся на них военному делу и побивают их камнями, или бросают в море, или убивают их каким-либо другим образом». Впрочем, Герберштейн тут же продолжает: «Те же, которые продаются, принуждены целых шесть лет пробыть в рабстве; по истечении этого срока они становятся свободными, однако не смеют уйти из страны». Таким образом, он подтверждает мысль о переводе невольников в полузависимое положение. И хотя исследователям удалось обнаружить лишь одно документально подтвержденное упоминание о казаке, который в 1525 г. отработал и получил свободу, видимо, именно такого рода поселенцы, отпущенные на основе бытового обычного повседневного права, во многом становились опорой оседлого земледелия в Крыму, перенося сюда быт и земледельческие навыки, характерные для их бывшей лесостепной родины.

В целом доходы от набегов банально проедались и растрачивались знатью на предметы престижного потребления – драгоценные украшения, дорогие обувь и одежду, оружие, конскую сбрую. Не вызывает сомнений, что войны и грабительские набеги не только не вели Крымское ханство к процветанию, но, наоборот, делали экономическое развитие практически невозможным, вели к застою в экономике и тормозили развитие производительных сил. Один из крымских ханов первой трети XVIII в., когда война давно уже перестала приносить ханству былые баснословные доходы, цинично заявлял: «Ничего мы не желаем, как токмо войны. Сия есть наш прямой элемент и источник всего нашего богатства. Но как скоро мир высушивает сей источник… мы паки становимся бедны».

Первоначальное накопление капитала и становление мануфактурного, а вскоре и фабричного капиталистического производства, семимильными шагами происходившие в это время в Западной Европе, практически не затронули Восток. Не удивительно, что принадлежавшее по всем признакам к Востоку Крымское ханство оказалось в таких условиях исторически обречено. В то время, когда в Англии в производство внедрялись первые машины, а во Франции распространялись идеи Просвещения, здесь в массе своей продолжал сохраняться мировоззренческий и бытовой уклад, характерный для кочевых и полукочевых обществ средневековья.

Поверхностные заимствования с Запада не способны были решить эту проблему, причем интерес высших слоев крымско-татарской знати сводился практически исключительно к новым для них западным развлечениям, таким как фейерверк, опыты с электрической машиной или театральные постановки. Если даже Османская и Российская империи, бывшие в XVIII в. гораздо более затронутыми модернизационными процессами государствами, почти не смогли в это время приблизиться по своему экономическому потенциалу к Западной Европе, а Речь Посполитая, также существенно более «западная», чем Крым, и вовсе прекратила свое существование, то Крымское ханство не имело в условиях враждебного окружения никаких шансов на выживание.

Впрочем, в условиях позднего средневековья – раннего нового времени, учитывая особенности экономики материковых соседей – Московского царства / Российской империи и Речи Посполитой, а также Османской империи и военную поддержку со стороны последней, Крымское ханство вполне могло существовать как самостоятельное государство за счет внешних и собственных внутренних экономических ресурсов. Лишь с первой четверти XVIII в., когда Российская империя после петровских реформ значительно модернизировалась, по крайней мере на фоне соседних стран, ханству стала угрожать серьезная опасность, противостоять которой оно в итоге оказалось не в силах.

Как татары в военные походы и набеги за ясырем ходили: «быстрая как ветер свора охотников на неприятелей»

…я больше всего опасаюсь татар, быстрых как ветер охотников на неприятелей, потому что если они пустятся, то в один день сделают пяти-шестидневную дорогу; а если побегут, то таким же образом мчатся. Особенно важно то, что их лошадям не нужно ни подков, ни гвоздей, ни фуража; когда они встречают глубокие реки, то не дожидаются, как наши войска, лодок. Пища их, как и самое тело, не велика; а что они не хлопочут о комфорте, это только доказывает их силу.

Селим I Грозный (Явуз), девятый султан османский и 88-й халиф с 1512 года

…удивительное и жалости достойное дело, как татары, будучи столь малочисленны и дурно вооружены, заставляют терпеть от себя все соседние народы да силою вымогают от многих государей годовое себе жалованье, дары, откупы и дани: срам великий многим народам! И все его терпят – не могут или не хотят от него освободиться! Платят им жалованье или подарки цезарь немецкий, король польский, седмиградские венгры, валахи, молдаване и, как думаю еще, горские черкесы…

Юрий Крижанич. Политика, или Разговоры о владетельстве

Скачу, как бешеный, на бешеном коне;

Долины, скалы, лес мелькают предо мною,

Сменяясь, как волна в потоке за волною…

Тем вихрем образов упиться – любо мне!

Но обессилел конь.

На землю тихо льется

Таинственная мгла с темнеющих небес,

А пред усталыми очами все несется

Тот вихорь образов – долины, скалы, лес…

Адам Мицкевич. Байдарская долина (перевод А. Майкова)

Воинственность крымских татар, их стремительные военные походы, громкие победы и громадные трофеи были чуть ли не самой важной характерной чертой, отмечаемой всеми иностранцами, посетившими Таврический полуостров во время существования Крымского ханства либо же сталкивавшимися с татарами в бою или походе за его пределами. Военное дело и походы крымцев более или менее детально описывали практически все путешественники, дипломаты, миссионеры или купцы, оставившие нам письменные свидетельства о Крыме. И это далеко не случайно – образованных европейцев позднего средневековья и раннего Нового времени поражали те способы ведения боевых действий, которые были характерны для кочевников больших степных пространств, практически не встречавшихся на европейском континенте. Крымский полуостров был ближайшим и, пожалуй, наиболее доступным для них анклавом – заливом степного моря – загадочного бескрайнего евразийского степного океана, жившего, в том числе и воевавшего, по иным правилам и канонам, нежели это было принято и практиковалось в Европе. Так, французский дипломат, криптограф и алхимик Блез де Виженер (1523–1596 гг.) писал о татарах, что они «избегают правильной войны».

Практически все европейцы подчеркивали неимоверную жестокость и воинственность крымских татар и выделяли войну как единственное или, по меньшей мере, основное и важнейшее для них занятие. Все тот же Б. де Виженер отмечал: «Они не признают иного занятия, кроме войны, то есть внезапных набегов, сопровождаемых убийствами и грабежами, так как ни осады, ни обороны замков у них не бывает и в помине». А польский историк и географ Матвей Меховский (1457–1523) в «Трактате о двух Сарматиях» писал о жестокости крымских татар так: «Прекопские татары часто бросаются на Валахию, Руссию, Литву, Московию. Ногайские… татары вторгаются в Московию, предавая ее убийствам и разграблению… прекопские татары не потеряли своей прежней хищности и дикой жестокости, присущей скорее зверям, живущим в полях и лесах, чем жителям городов и сел».

Будучи наследниками Золотой Орды, крымцы восприняли и сохранили практически неизменными все основные ордынские принципы организации войска и тактические приемы ведения боевых действий. Важнейшую роль играл при этом родовой принцип комплектации войска, когда каждый род выставлял в ханскую армию отдельный боевой отряд, снаряженный за собственные средства. Учитывая особенности политического устройства Крымского ханства, основные отряды должны были поставлять карачи-беи четырех основных и еще нескольких примыкавших к ним татарских родов. При этом в обязательном порядке соблюдался принцип опосредованного контроля хана над своими подданными. Как мы уже отмечали, крымский правитель не имел права обращаться напрямую к мурзам и воинам, подчинявшимся тому или иному бею. Добровольное согласие последнего выступить со своим отрядом в составе ханской армии было обязательным условием участия в походе зависимых от него людей.

Вторым источником военных традиций Крымского ханства стала Османская империя, которая хотя и не стремилась изменять принципы организации и комплектования татарского войска специально, однако же выступала образцом и источником разного рода новшеств в войске крымских ханов – от огнестрельного оружия до корпуса личной гвардии хана, наподобие янычарского. Кроме того, Турция была одним из важнейших катализаторов воинственности и консерватором милитарной природы организации экономики и политической системы Крымского ханства. С одной стороны, именно османы создавали повышенный спрос на рабов, активизировавший грабительские набеги татар за ясырем на Речь Посполитую и Московское царство. С другой стороны, Турция на постоянной основе привлекала войско крымского хана к участию в военных действиях против врагов падишаха как на европейском театре боевых действий – против поляков, русских, венгров, австрияков, венецианцев и других, так и в Азии – прежде всего против Ирана.

Видимо, правы те исследователи, которые винят Османскую империю в том, что именно ее сюзеренитет над Крымским ханством закрепил его преимущественно милитарный характер и во многом препятствовал модернизации татарского государства. Действительно, по словам польского историка Матея Стрыйковского, «турок держал Крымскую орду на страже, как охотник держит в своих руках на страже свору борзых». Османы активно использовали крымцев для давления на Литву, Польшу и Московию, последовательно поощряли, инспирировали и инициировали военные походы татар на северных соседей, за широкую полосу необитаемых степей Дикого поля. Как образно заметил исследователь Василий Смирнов, «турки в своих видах старались создать из крымцев поголовную разбойничью кавалерию, всякую минуту готовую идти куда угодно в набег. Постоянно давая такое занятие крымскому населению, турки уничтожили в нем стремление к мирной, трудовой жизни, приучив жить за счет добычи, награбленной во время набегов по турецкой надобности».

Если один из наиболее известных историков Крымского ханства и был в чем-то несколько излишне категоричен, так это в том, что приписывал османам прививку крымским татарам тех качеств, которые и так наличествовали у них в избытке и без какого-либо турецкого вмешательства, будучи унаследованными от Золотой Орды. Блистательной Порте достаточно было лишь почаще смазывать кровью врагов и без того уже острую, пришедшую из евразийских степей татарскую саблю, которая и без какого-либо внешнего вмешательства всегда была готовой к бою и походу. Другое дело, что вряд ли крымские татары смогли бы столь долго придерживаться своих воинственных традиций, если бы не внешний спрос на их услуги – как экономический, так и политический. Его-то как раз и обеспечивала с завидным постоянством Турция. Так, по крайней мере, было до XVIII в., когда сама Османская империя оказалась связана и ослаблена системой международных договоров, с которыми вынуждена была считаться, отказываясь от своей традиционной воинственности. Изменения внешней политики турок отразились и на Крымском ханстве, которое из эффективного орудия войны превращалось для турок в обузу на внешнеполитической арене, поскольку становилось причиной конфликтов Турции с соседями из-за набегов воинственных подданных хана во время официально заключенного мира.

Первые два столетия существования Крымского ханства прошли в непрерывных военных походах и грабительских набегах, которые порой было трудно отличить один от другого, особенно непосредственным рядовым участникам и их жертвам. Из года в год крымцы, которых привлекали к участию в боевых действиях турки-османы либо подстрекали их к этому, частенько воевали и по собственной инициативе. При этом долгое время – вплоть до конца XVII в. – они вели боевые действия вполне в соответствии с известной доктриной высшего советского партийного руководства накануне Второй мировой войны – «малой кровью и на чужой территории». Все войны крымских ханов этого времени, причем даже совместные с турками походы против Ирана или европейских государств на Балканах, были завоевательными, однако не в смысле стремления присоединить к территории полуострова какие-то новые земли, а в плане завоевания разного рода материальных и не менее значимых символических трофеев. Захваченные рабы и материальные ресурсы высоко ценились, однако не в меньшей, а то и в большей степени ценилось доблестное участие в битве, возможность быть отмеченным за свою отвагу кем-то из военачальников или даже самим ханом, в конце концов – побахвалиться рассказом о своем героизме в кругу друзей и знакомых или даже услышать рассказы о собственном героизме от совершенно незнакомых людей. Статус доблестного воина был даже в чем-то значимее материального богатства, которое такие люди ценили меньше, ведь оно приходило и уходило и новые трофеи могли принести лишь верный конь, острая сабля, закадычные побратимы да чистое поле.

Воевать же с целью захвата территории для сбора дани с подконтрольного населения для крымцев не было никакого экономического либо политического смысла. Гораздо выгоднее было нападать на оседлое население соседних государств – прежде всего Речи Посполитой и Московского царства – и грабить его. В этом плане Крымское ханство ничем не отличалось от других кочевых государств, которые были абсолютно не заинтересованы в захвате территорий. Изымать же ресурсы у соседнего оседлого населения орда могла двумя путями – либо взимая с него дань, либо грабя. Поскольку силы Крымского ханства были меньшими, чем у Улуса Джучи времен его расцвета, а у Московского царства и Речи Посполитой даже по отдельности значительно большими, нежели у государств Руси эпохи раздробленности, то принудить их ни одновременно, ни по отдельности к систематической выплате дани было для крымцев уже невозможно. Зато можно было достаточно долго играть на противоречиях между этими двумя соперничавшими между собой за контроль над землями Руси государственными образованиями, оказываясь в ситуации третьего, получающего выгоду, и понемногу, но стабильно, а нередко и весьма существенно грабить каждое из них. Затраты на ведение боевых действий при этом практически всегда были гораздо меньшими, чем получаемая добыча, что позволяло вести такого рода захватнические войны сколь угодно часто.

Оборонительных войн на собственной территории полуострова, отдаленно напоминающего общепринятое изображение сердца, Крымское ханство в первые два века своей истории, за исключением отдельных моментов противостояния Османской империи, не вело. Высокая Порта надежно прикрывала Крым со стороны Черного моря, ставшего в то время Турецким озером, а узкая нить Перекопа с надежной крепостью на ней и широкая полоса безводных и безлюдных степей – Дикое поле – перекрывали путь на полуостров с севера. Преодолеть эти пространства с артиллерией и обозами, обеспечить нападающую армию продовольствием и боеприпасами было крайне сложно, что хорошо видно на примере первых походов московитов на Крым. Уже сам поход так изматывал войско, что перспектива штурмовать защищавшую перешеек крепость в ситуации, когда отряд превращался в группу десанта в тылу врага, полностью отрезанную от быстрого доступа к ресурсной базе, была сущим безумием. По сути, крымские татары жили в природной крепости – на Таврическом полуострове, защищенном безводными и безлюдными степями гораздо лучше, чем крепостными стенами, валами и рвами. Как писал один из крымских ханов в письме к польскому королю, «Дикое поле – земля ни польская, ни татарская, кто крепче, тот ее и держит».

Степи отрезали русские войска от снабжения самим уже «естественногеографическим» путем, а орды, кочевавшие в степях, либо становились летучими партизанскими отрядами, легко и во многих местах перерезающими тонкую цепочку коммуникаций, либо могли собраться в единый кулак и ударить по подошедшему к Перекопу вражескому войску с материка. Никакого, даже самого что ни на есть ненадежного тыла у армии, пытавшейся прорваться на Крымский полуостров, не было – десантный отряд имел все возможности почувствовать себя в роли всеми травимого захватчика на чужой территории, против которого воевали не только солдаты вражеской армии, но, казалось, и сама природа. Земля буквально горела у московских стрельцов и украинских казаков под ногами, когда татары, используя свой давний тактический прием, призванный лишить вражеское войско корма для лошадей, а то и уничтожить лагерь, поджигали степь с наветренной стороны и пускали вал огня на врага.

В сложившейся в XVI–XVII вв. на востоке Европы геополитической ситуации победить Крымское ханство, захватив его территорию и поставив себе под контроль либо вовсе уничтожив государство крымских татар на полуострове, можно было лишь при выполнении нескольких обязательных условий: 1) существенном усилении и устранении соперничества между обоими северными соседями либо путем заключения прочного союза между ними (достичь этого, как показала практика, оказалось невозможно), либо путем подчинения и овладения ресурсной базой одного геополитического игрока региона другим (это как раз удалось, и Российская империя во взаимодействии с ситуативными союзниками существенно ослабила, а затем и расчленила Речь Посполитую), что позволило России не бояться удара со стороны Польши во время войны с Крымом; 2) экономическом, политическом и военном ослаблении и связывании международными договорами Османской империи, чтобы та оказалась не способной и не заинтересованной оказать Крымскому ханству сколько-нибудь существенную военно-политическую поддержку; 3) ускоренной модернизации армии и всего связанного с ней сегмента экономики путем освоения передовых технологий производства либо закупки порохового оружия, освоении новых тактических приемов ведения боя, организации надежных коммуникаций и тому подобных прогрессивных изменений.

Со вторым пунктом Российской империи откровенно повезло, поскольку ей, сами того не желая и заботясь о собственной безопасности, существенно подыграли европейские государства. С третьим пунктом, начиная со знаменитых петровских реформ, Россия относительно успешно справлялась сама, используя, кстати, ресурсы подконтрольных ей украинских территорий. Население этих земель, стратегически важных как в плане обеспечения ресурсной базы, так и организации стратегически выгодного плацдарма для наступления на Крым, существенно помогло Московскому царству, ослабив Речь Посполитую казацкой революцией и последовавшей за ней затяжной гражданской для польско-литовского государства и национально-освободительной для украинского народа войной.

С другой стороны, украинцы, создав казацкое полузависимое от Московского царства и затем Российской империи государство – Войско Запорожское, или Гетманщину, – оказались способны существенно попортить московитам кровь во время затяжной тридцатилетней гражданской казацкой войны 1657–1687 гг., осложняемой постоянным вмешательством в ее ход внешнеполитических игроков – в первую очередь Московского царства, Речи Посполитой, Крымского ханства и Османской империи. Уже у современников она получила название Руина. Последним же отголоском попыток реальной самостоятельной политики Гетманата стала политика гетмана Ивана Мазепы, перешедшего во время Северной войны на сторону шведского короля Карла ХІІ.

В любом случае Полтавское сражение положило конец самостоятельным геополитическим потугам гетманов, отныне окончательно загнанных в четко очерченное русло царской самодержавной политики и поставленных на службу великодержавным российским интересам. Во многом именно используя человеческие и экономические ресурсы Гетманщины, а также военные силы украинских казаков, долгое время воевавших с Крымским ханством в XVI–XVII вв. и в немалой степени усвоивших татарские военные и культурные традиции, хорошо знавших сильные и слабые стороны военной тактики крымцев, Российской империи удалось в итоге покорить неприступный ранее Крымский полуостров.

Но поначалу Крымское ханство оказалось в достаточно выгодных для себя геополитических условиях и было способно два столетия осуществлять успешные военные кампании, имея для этого не слишком уж внушительные военные силы и вооружение. Именно крымские татары владели благодаря описанным выше преимуществам стратегической инициативой и навязывали ведение войн своим противникам, а не защищались от нападавшего на них внешнего врага.

По самым оптимистическим, но при этом малореальным подсчетам общее количество крымско-татарского войска, которое хан способен был выставить одновременно, могло насчитывать 300 тысяч всадников. Гораздо более реалистичны – на порядок, в три-пять, а то и в десять раз меньшие цифры. Так, Михалон Литвин в сочинении «О нравах татар, литовцев и московитян» писал, что «хан в состоянии послать на войну 30 000 всадников, ибо каждый мужчина, способный оседлать коня, является воином». Другие источники, такие как мемуары барона Тотта, увеличивают эту цифру до двухсот тысяч воинов. Еще большую цифру сообщают в донесении от 12 сентября 1509 г. крымские послы – по их словам, хан Менгли Герай «250 тысяч рати, переписав, направил на ногаев». В 1588 г. московский посол Иван Судаков сообщал, что в феврале этого года крымский хан выступил на украинские земли с войском в 18 тысяч конников и 500 турецких янычар из Каффы.

Моравский дворянин Эрих Лясота фон Штеблау (1550–1616), бывший дипломатическим посланником эрцгерцога Максимилиана в Польше, писал в своем дневнике, что крымский хан «выступил в поход с двумя царевичами и 80 000 человек, из которых, впрочем, не более 20 000 вооруженных и способных к войне», причем в самом Крыму при этом осталось «больше 15 000 человек». Лифляндские дворяне Иоганн Таубе и Элерт Краузе, попавшие в русский плен во время Ливонской войны (1558–1583 гг.), свидетельствовали, что крымский хан имел войско «числом 40 000 человек, если соберет всех взрослых мужчин, всех, кто может владеть саблей». Англичанин Джон Флетчер упоминал в несколько раз большие цифры: «Когда идет войною сам Великий, или Крымский, хан, то ведет он с собою огромную армию в 100 000 или 200 000 человек», а отдельные мурзы возглавляют «орды», состоящие «из 10, 20 или 40 тысяч человек». Наконец, Гийом Лавассер де Боплан писал, что в войске крымского хана «80 000 человек, если он сам участвует в походе, в противном случае их армия достигает не более 40 или 50 тысяч, и тогда начальствует над ними какой-нибудь мурза».

Пожалуй, наиболее внушающими доверие можно считать следующие подсчеты: хан выводил в поход не менее чем 60—80-тысячное войско. Оно могло и превышать эту цифру – доходить максимум до 100–120 тысяч, – и это, пожалуй, практически крайний предел возможностей Крымского ханства, позволявший не оставлять полуостров практически безлюдным и беззащитным. В случае, если бы в поход выходило существенно большее количество воинов – 200–250 тысяч и более, в Крыму попросту остались бы лишь невольники, дряхлые старики, малолетние дети и женщины. При этом это максимально возможное число могло быть достигнуто исключительно путем полной мобилизации не только жителей полуострова, но и всех зависимых от крымского хана орд, кочевавших в степях Северного Причерноморья. Осуществить последнее одновременно по отношению ко всем своим подданным крымский властитель если теоретически и мог, то практически сделать это быстро и слаженно было почти невозможно.

Количество воинов, отправлявшихся в поход, зависело от того, кто командовал войском – лично крымский хан, первый или второй из его наследников – калга или нурэддин, ширинский бей или кто-то из других карачи. Менее значимые набеги могли осуществляться мурзами. Если крымский хан командовал не менее чем 80-тысячным войском, то калга-султан стоял во главе 60-тысячного. Источники упоминают, как в 1527 г. «крымский калга Ислан Герай» напал на московские земли и «с ним было 40 000», а по другим данным – с калгой пришли «вои многи 60 000». 40-тысячное войско возглавлял нурэддин. Так, источники упоминают, что в 1517 г. «пошли четыре мурзы на великого князя украины, и с ними 20 000 рати». В 1535 г. «Ислам-царевич» явился на Оку с войском в 15 тысяч воинов, а в 1541 г. «Ибраим-баща» стоял во главе 20 тысяч человек.

Меньшими по количеству отрядами, насчитывавшими от 2–3 до 20–30 тысяч, могли командовать карачи-беи. И уж совсем небольшие формирования, отправлявшиеся в грабительские набеги, состоявшие из тысячи, нескольких сотен или даже нескольких десятков воинов, вели за собой мурзы. В 1531 г. к Одоеву подступили «крымских людей с тысячу», а на «рязанской украине» воевали «человек с пятьсот или с шестьсот». В 1591 г. к Туле подошли «3000 человек».

Верховным главнокомандующим являлся лично крымский хан, однако непосредственно войском командовал оглан-баши, звание которого присваивалось обычно одному из ширинских беев. В целом сохранялась привычная со времен монгольских завоеваний десятичная система организации войска. Десятитысячными корпусами командовали тумен-баши, тысячу воинов возглавлял миник-баши или бинлик-баши, сотню вел в бой юз-баши, а десяток – он-баши. Так же сохранялся и родовой принцип организации войска, когда в рамках десятков воевали бок о бок ближайшие родственники, отцы, сыновья и братья, в сотни входили более отдаленные родственники – дядья, племянники. Это обеспечивало высокий уровень взаимовыручки и заботы друг о друге, спаянность в походном быту и гуще боя, эффективную круговую поруку, не требовавшую при этом никакого специального контроля со стороны как младших командиров, так и старшего офицерского звена – военачальников, командовавших тысячами и десятками тысяч воинов.

Каждый из отрядов имел свой байрак – боевое знамя и бунчук – штандарт в виде древка с привязанным к нему конским хвостом. Флаги были у хана, калги и нурэддина. Специальный флаг, подаренный османским султаном, имел также ширинский бей. Этот особый флаг считался таким же важным, как ханский, калги или нурэддинов.

Эффективная десятичная система организации войска позволяла ему действовать быстро и слаженно, четко передавать и выполнять приказы, каждому из отрядов и бойцов знать свое место на марше и в конной атаке. Турецкий путешественник Эвлия Челеби писал: «Если ханы отправляются в какой-либо поход, то впереди становятся в качестве ведущих двенадцать от-аг, а войско выстраивается по двенадцать лошадиных голов в ряд, то есть воины образуют строй в двенадцать колонн и… все кони, связанные за хвосты, вынуждены идти голова к голове. В среднем с ханом в поход отправлялось, таким образом, около восьмидесяти тысяч человек. А когда калга-султан идет в поход, пятьдесят тысяч человек образуют восемь колонн. Если же в поход выступает нурэддин-султан, то идет сорок тысяч его воинов шестью колоннами. Если в поход отправляется ханский визирь, вольные султаны, прибрежные аги, то бывает тридцать тысяч воинов, которые образуют строй в пять колонн».

Вид татарской орды, неудержимо мчавшейся по степи, внушал ужас и трепет. Красноречиво эти чувства передает описание Боплана: «Татары идут фронтом по сто всадников в ряд, что составит 300 лошадей, так как каждый татарин ведет с собой по две лошади, которые ему служат для смены… Их фронт занимает от 800 до 1000 шагов, а в глубину содержит от 800 до 1000 лошадей, захватывает, таким образом, более трех или четырех больших миль, если шеренги их держатся тесно; в противном случае они растягивают свою линию более чем на 10 миль. Это изумительное зрелище для того, кто это видит в первый раз, так как 80 000 татарских всадников имеют более 200 тысяч лошадей; деревья не настолько густы в лесу, как лошади в поле, и издали кажется, будто какая-то туча поднимается на горизонте, которая растет все более и более по мере приближения, наводя ужас на самых смелых…»

При всей слаженности и выучке вооруженные силы Крымского ханства не были регулярной армией в современном понимании – основу войска составляло племенное ополчение. Все мужское население, от мала до велика, могло принимать участие в военных походах, тем более что война против «неверных» гяуров, не покорившихся воле Аллаха и представлявшим ее мусульманским властителям, считалась почетным правом и одновременно долгом всех, исповедовавших ислам.

С детства татарских мальчиков приучали терпеть лишения и тяготы далеких переходов, легко переносить усталость и голод, обучали верховой езде и владению оружием. С малых лет их купали в рассоле, чтобы закалить, с семи лет отправляли спать под открытым небом, а с двенадцати начинали обучать военному делу – владению холодным оружием, стрельбе из лука, навыкам джигитовки. Татарские юноши, будущие воины, обучались военному делу и вырабатывали жестокость в характере, в том числе и на людях. Вот что об этом писал Блез де Виженер: «Что же касается малолетних детей и стариков, неспособных к работе, то их предоставляют молодым татарским мальчикам для забавы и для того, чтобы приучить их к виду человеческой крови, подобно тому как охотники дают куропаток на растерзание молодым соколам, еще не привыкшим к живой дичи, для того чтобы приучить их к охоте. Дети, получившие этих несчастных в свое paспopяжениe, придумывают для них всевозможные мучения: терзают тупыми, иззубренными ножичками, побивают маленькими камешками или заставляют по несколько раз бросаться с высокой скалы до тех пор, пока они не разобьются на части и пока каждому не достанется по куску мяса, чтобы играть им, как снежком».

С раннего возраста еще мальчишки начинали ходить в военные походы, где уже в боевых условиях совершенствовали свои навыки и получали новые. Те из них, кто переносил тяготы походной жизни и не погибал в боях, становились затем закаленными, готовыми ко всему воинами, которые, по словам Блеза де Виженера, «до последнего издыхания защищаются ногтями и зубами, если не имеют другого оружия».

Отдельно военному делу под руководством наставника-аталыка, которого можно сравнить с древнерусским кормильцем или дядькой, обучались принадлежавшие к династии Гераев ханские сыновья-султаны. С малолетства, не позже семилетнего возраста, их отсылали на Кавказ, в Черкессию, где они под руководством воспитателей-аталыков постигали основы военного дела, воинского этоса, доблести и чести в понимании тогдашнего воинственного полукочевнического крымского общества. Семья аталыка становилась для принца крови родной вплоть до его совершеннолетия, когда он возвращался на родину. В том случае, если доля оказывалась к султану благосклонна и ему волею судеб удавалось оказаться на ханском престоле, он не упускал возможности отблагодарить и возвысить своего наставника и его детей – своих приемных братьев.

Воины постоянно тренировались, совершенствовали и оттачивали свои навыки как во время непродолжительных перерывов между походами, так и, самое главное, во время непосредственных боевых действий. Постоянные походы и сражения делали специальную военную выучку и муштру излишней – если войско всегда воюет, оно тренирует и обучает своих солдат уже в самом ходе боев. Постоянные войны повышали выучку рядовых воинов, знания и навыки их командиров, а также способствовали выработке и поддержанию слаженности действий отрядов разного уровня и численности. Если сравнивать армию с механизмом, то ее отдельные компоненты можно назвать рабочими деталями, требующими для успешной работы притирки и хорошей смазки. В современных условиях слаживание боевых порядков, притирка отдельных деталей друг к другу осуществляется во время тренировок и учений. Войску крымских татар специальные учения были попросту не нужны – их армия все время воевала и самообучалась в войнах. Как отмечал известный славист, языковед и историк XVII в. Юрий Крижанич: «Они все вдались в войну да грабеж, а всеми другими, житейскими собственно занятиями пренебрегают: привычка беспрестанной войны обратилась для них в другую природу».

Практически все войско крымского хана состояло из легкой, маневренной, легковооруженной конницы, не имевшей ни пушек, ни даже ручного огнестрельного оружия. Ее достоинства и недостатки очевидны – быстрота передвижения, маневренность и легкая управляемость во время боя, с одной стороны, и неспособность противостоять хорошо обученной и организованной пехоте с огнестрельным оружием – ружьями и пушками, – а также брать укрепленные военные или населенные пункты, с другой.

Со временем, помимо кавалерии, была создана и пехота. Источники приписывают ее учреждение Сахибу Гераю (1532–1551 гг.), организовавшему специальный корпус ханской гвардии, называвшийся капы-кулу или капы-халки, что в переводе означает «рабы дверей» или «дворцовая стража». Халим Герай-султан в «Гюльбюн-и ханан» пишет, что во время прибытия возведенного на ханство Сахиба Герая в Крым вместе с ним из Стамбула в октябре-ноябре 1532 г. приехали «60 топчу, 300 джебеджи, 1000 сейменов, 40 человек других воинов, 30 чавушей и 60 человек государственных служащих». Одновременно этот же хан предпринял попытку создать и собственный корпус наемных мушкетеров – улюфедю-тюфенкджи, посаженных на телеги, – одна тысяча воинов на 200 возах и несколько легких пушек – дарбзанов.

Сведения о капы-кулу сохранились и в «Книге Путешествий» Эвлия Челеби, который возводит (очевидно, ошибочно) их появление уже ко времени правления хана Менгли Герая и существенно преувеличивает их количество: «Возле хана в Бахчисарае и его окрестностях […] постоянно живут капы-кулу. Они были доставлены от султана Баязида Менгли-Гирай-хану из рабов Порога Счастья в качестве воинов-стрельцов из ружей. В то время их было всего 12 тысяч. Со временем эти отряды истреблялись, и их осталось не более 3 тысяч. Но враги до сих пор считают, что в Крыму их находится 12 тысяч. Теперь они на положении хан-кулу. Однако они не татары. Это целый полк из детей абхазов, черкесов и грузин».

В источниках встречаются и другие названия – «капы-кулу аскери», «сеймены», «секбаны», «готская пехота», «топчу», «тюфенгчи». Последние два названия происходят от тюркского «tüfäk» (турецкий вариант: «tüfenk») – «трубка» – пехотинцы, вооруженные ружьями с длинными стволами. «Секбан» в переводе с турецкого означает «псарь», «ловчий». Они составляли отдельный элитный отряд янычарского корпуса, своего рода спецназ. Это название было связано с тем, что первоначально они принимали участие в султанской охоте. Название же «готская пехота» недвусмысленно указывает на этнический состав стрелков, набиравшихся в отдельные периоды истории Крымского ханства преимущественно из проживавших в горах готов.

Численность этой ханской гвардии была незначительной – около тысячи человек, и использовались они прежде всего не для военных походов, а, как видно уже из самого названия, для охраны дворца и его обитателей – хана и его приближенных. Численность дворцовой гвардии при разных правителях менялась. Так, при Гази II Герае (1588–1608 гг.) их было пять сотен, а при Джанибеке Герае (1610–1623 гг.) – тысяча воинов. Эвлия Челеби упоминает, что у Мехмеда IV Герая была гвардия, насчитывавшая две тысячи капы-кулу.

Были капы-кулу, подчинявшиеся лично и исключительно хану, важным средством в руках правителя для давления на оппозицию, предупреждения и подавления возможных народных волнений либо заговоров знати против ханской власти. Например, в «Книге походов» Къырымлы Хаджи Мехмед Сенаи упоминает о таком происшествии, связанном с капы-кулу: «По воле всевышнего между отрядом крымских эмиров, до этого посланных в Москву, и отрядом кавалерийского корпуса, называемых капы-кулу, снова случилось противостояние, и во время ссоры по ошибке был убит один из известных служителей хана по имени Шах Кулы, и по этой причине между корпусом сипахи и эмирами возникла вражда».

Прибывшие из Турции и организованные по янычарскому образцу капы-кулу и сеймены воспринимались как помощь сюзерена вассалу и содержались из султанской казны за счет так называемых «секбанских денег» вплоть до гибели Крымского ханства. Эвлия Челеби отмечал, что размер этого жалования составлял 12 000 алтынов (золотых). Поскольку жалование капы-кулу шло из османской казны, они были надежной опорой хана лишь в случае конфликта с родовой знатью, если же крымский правитель шел на конфронтацию с турецким султаном, капы-кулу либо оставались безучастны и придерживались нейтралитета, либо открыто поддерживали турецкую сторону.

Корпус капы-кулу и пехотные части сейменов формировали не только из уже упоминавшихся готов, но также из черкесов. Обычно для этого тщательно отбирали 12—14-летних мальчиков, проходивших затем в течение нескольких лет обучение под тщательным присмотром ветеранов. Назывались эти кадеты «аджеми огланы» – «чужеземные мальчики». Помимо обязательного военного дела, они овладевали навыками письма и чтения, изучали право, теологию и литературу. После окончания обучения «аджеми огланы» переходили в статус «ранг чикма» – «вышедших», «выпускников», лучших из которых отбирали для несения дворцовой службы, а остальных отправляли для несения гарнизонной службы в крепости Крымского ханства, прежде всего на Перекоп. Так, Эвлия Челеби при описании крепости Феррах-Керман, перекрывавшей перекопский перешеек, указывает что в ее гарнизоне было «500 стражников-секбанов с ружьями» и «все они – греческие джигиты». К гарнизону крепости также относились начальник артиллерии и начальник оружейников. Хаджи Мехмет Сенаи в хронике, посвященной войне Исляма III Герая с поляками, сообщает такой факт: «В тот день (накануне Зборовской битвы в августе 1649 г.) от запорожских казаков прибыл человек и в качестве подарка привез пять единиц осадных пушек и сдал их в крепость Ферах-Керман».

Несмотря на то что в Крымском ханстве появилась вооруженная огнестрельным оружием пехота, она оставалась крайне малочисленной и основу вооруженных сил татарского государства все так же составляла легковооруженная конница. Каждый конник был вооружен луком с 20 стрелами и саблей, а вот щитами и копьями татары пользовались намного реже. Они были непревзойденными по меткости стрелками из лука и могли, как отмечал Эвлия Челеби, выпускать по две и даже три стрелы одновременно. Из холодного оружия ближнего боя использовали татары также кинжалы и турецкие ятаганы.

Сигизмунд Герберштейн отмечал, что все «оружие их (татар) состоит в луке и стрелах; копье у них редкость…», и подчеркивал, что кочевники всегда стараются избежать ближнего боя «…не имея ни щита, ни копья, ни шлема…».

В том же духе характеризует вооружение крымцев и англичанин Джон Флэтчер: «Они (татары)… все выезжают на конях и не имеют при себе ничего, кроме лука, колчана со стрелами и кривой сабли на манер турецкой… Некоторые кроме другого оружия берут с собой пики, похожие на рогатины, с которыми ходят на медведей». Наконец, такого же рода сведения находим и у француза Гийома Лавассера де Боплана: «Они вооружены саблей, луком с колчаном, снабженным 19 или 20 стрелами, ножом за поясом; при них всегда кремень для добывания огня, шило и 5 или 6 сажень ременных веревок, чтобы связывать пленных, которых они могут захватить во время похода…»

Слабой стороной татарского войска, как уже упоминалось, было практически полное отсутствие огнестрельного оружия, в особенности пушек. В связи с этим они не могли противостоять регулярной европейской армии того времени, если она успевала занять выгодные оборонительные позиции. Отправлять татарское войско на штурм укрепленных позиций неприятеля, в особенности если у последнего были ружья и орудия, было совершенно неразумно и даже преступно. Враг мог попросту уничтожать крымцев, методично расстреливая их из укрытий орудийной картечью, сам оставаясь в недосягаемости для татарских стрел и сабель.

У луков были, впрочем, и существенные преимущества перед ручным огнестрельным оружием. Прежде всего это скорострельность, поскольку перезарядка мушкета требовала больше времени, чем для того, чтобы вынуть из колчана и положить на тетиву новую стрелу. Во-вторых, существенным преимуществом была дальнобойность – при навесной стрельбе татарский лук бил на дистанцию вдвое большую, чем была доступна казацким ручным ружьям – ручницам (отсюда украинское «рушниця» – «ружье»). Наконец, вооруженные луками и 18–20 стрелами татары имели возможность повторно использовать часть стрел, собранных на поле предыдущего боя, тогда как порох и пули можно было использовать лишь единожды – порох попросту в буквальном смысле слова превращался в дым, заволакивавший произведших залп стрельцов или казаков, а пули деформировались от удара о препятствие и использовать их можно было, лишь заново переплавив в металл и отлив в специальной форме. Высокой, как уже отмечалось, была также меткость татарских лучников, однако следует учитывать, что подготовка хорошего лучника достигалась длительными многолетними постоянными тренировками, тогда как хорошего стрелка из ружья можно было подготовить существенно быстрее.

Отсутствовали у крымских татар и какие-либо боевые технические средства, требовавшие специальных навыков для их изготовления и управления. У крымцев не было осадной техники, перевозка которой существенно замедляла передвижение войска, и поэтому они практически никогда не осаждали и не брали штурмом укрепленные пункты. Вести осаду татары могли разве что во время союзных действий с османскими войсками. При этом строить осадные сооружения, рыть траншеи, ходить на штурмы татары крайне не любили – степная вольница летучей конной атаки была им гораздо милее тяжелого труда и безвылазного сидения на одном месте в затхлых окопах.

Впрочем, иногда они все же решались на самостоятельную осаду города, однако уже на этапе первичной подготовки к штурму отказывались от этой идеи и снимались с места. С этой точки зрения интересно описание английского купца Христофора Бэрроу, в котором идет речь о попытке крымских татар взять Астрахань в марте 1580 г.: «7 марта 1580 г. к Астрахани подошли ногайские и крымские татары в количестве 1400 всадников и расположились вокруг нее. Однако расстояние до ближе всего стоявших татар было не менее 2 1/2 верст от замка и города. Одни стояли на крымской стороне Волги, другие – на ногайской, но никто не заходил на остров, на котором расположена Астрахань. Рассказывали, что среди татар были два сына крымского хана. 8-го они отправили к астраханскому воеводе гонца сказать, что они хотят прийти к нему в гости. Тот ответил, что он готов их принять, и, взяв в руки большое ядро, велел гонцу сказать пославшим его, что на их долю придется немало таких игрушек, пока их будет хватать. 9-го разнеслись вести, что крымцы решили взять крепость и город приступом и заготовляли вязанки тростника для этой цели. 10-го от ногайцев убежали и пришли в Астрахань двое русских, бывших там пленниками, и двое татар-рабов. В тот же день князю донесли, что в гостином дворе видели двух ногайцев, которых сочли лазутчиками, но они исчезли раньше, чем их заподозрили в этом. Гостиный двор находится несколько за городом; там тезики, или персидские купцы, обыкновенно останавливаются со своими товарами. 11-го вышеупомянутые двое ногайцев и еще третий с ними рано утром снова появились в гостином дворе, но были захвачены русскими и приведены к начальнику крепости (воеводе). На допросе они показали, что приходили единственно затем, чтобы отыскать своих двух рабов, которые от них бежали. После этого рабов им выдали; такую благосклонность воевода обычно проявляет только в тех случаях, когда беглецы – нерусские; русские же беглецы были освобождены. 13-го татары сняли свой лагерь и направились к северу, в страну ногайцев».

Все же нужно отметить, что в случае настоящего военного похода против хорошо вооруженного и многочисленного неприятельского войска крымские татары могли использовать и полевую походную артиллерию, и пехоту. Так, уже в самом начале XVI в. Менгли Герай, готовясь к походу против Большой Орды, использовал, по свидетельству московского посла И. Мамонова, артиллерию и пехоту.

Каких-либо специальных боевых доспехов или более привычного нам обмундирования-формы у крымских татар не было. Крымцы пренебрегали защитой тела по ряду причин, из которых важнейшими, пожалуй, следует признать желание сохранять легкость, скорость передвижения, маневренность, а также ловкость движений всадника во время боя. Кроме того, на полуострове не было налажено, вследствие достаточной технологической сложности, производство высококачественных доспехов, стоили они весьма недешево и были подавляющему большинству небогатых татарских воинов абсолютно недоступны. Наконец, использование доспеха традиционно расценивалось в пронизанном воинским этосом обществе как признак трусости, желания укрыться от опасности, которую следовало открыто принимать на себя.

Джон Флэтчер отмечал: «Простой (татарский) воин не носит других доспехов, кроме своей обычной одежды… Но мурзы, или дворяне, подражают туркам и в одежде, и в вооружении…» Ему вторит Михалон Литвин: «Только знатные носят кольчуги, остальные отправляются на войну в овчинных тулупах и меховых шапках, которые зимою носят шерстью вниз, а летом и во время дождя шерстью наружу». В целом, характеризуя одежду крымцев, французский картограф Гийом де Боплан отмечал: «Вот как одеваются татары, одежду этого народа составляет короткая рубаха из бумажной ткани… кальсоны и шаровары из полосатого сукна или чаще всего из бумажной материи, настеганной сверху; более знатные носят стеганый кафтан из бумажной ткани, а сверху – суконный халат, подбитый мехом лисицы или куньим высокого сорта, шапку из того же меха и сапоги из красного сафьяна, без шпор. Простые татары надевают на плечи бараний тулуп шерстью наружу во время сильного зноя или дождя, но зимой во время холодов они выворачивают свои тулупы шерстью внутрь и то же делают с шапкой, сделанной из такой же материи».

Судя по всему, крымцы использовали для защиты кожаный или стеганый мягкий доспех – так называемый тегиляй. Его название происходил либо от монгольского «хатангу дегель» – «прочный, как сталь, кафтан», либо от монгольского же «тегель» – «шитье, стежка». По внешнему виду его можно описать как толстый стеганый спускавшийся ниже колен халат или, скорее, кафтан, напоминающий толщиной, весом и прочностью ткани пресловутый ватник. У него были короткие рукава, позволявшие легко манипулировать оружием в бою, прежде всего стрелять из лука, и высокий стоячий воротник, предназначенный для защиты шеи и головы воина.

Изготавливался тегиляй из сукна или других прочных тканей, внутри заполнялся хлопком или пенькой. Благодаря своей мягкости и теплоте был такой простейший доспех удобен и практичен также как верхняя теплая одежда, согревающая в холодное время года, и как спальный мешок во время ночного привала. Застегивался тегиляй прочными расположенными на груди пуговицами и был, по большому счету, вполне надежной защитой от вражеского метательного или даже огнестрельного оружия, в том случае, если расстояние до стрелка превышало несколько десятков метров. Спасал он и от рубящих ударов, приходившихся по касательной, и от неглубоких – до 3–5 см ударов колющих. Тегиляй мог дополняться такой же стеганой шапкой, выполнявшей роль шлема. Как мы упоминали, лишь знать и наиболее богатые воины могли позволить себе кольчугу или элементы турецкого доспеха. Вероятно, они использовали и элементы конского доспеха – стеганые попоны и маски.

В поход татары выдвигались после предварительного смотра, происходившего в сборном пункте в Ферах-Кермане, где ханы оценивали численность и боеспособность прибывшего войска, проводили военные советы и отдавали первые походные приказы. Вместе с перекопской крепостью Ор-капы Ферах-Керман был важнейшим пограничным пунктом на пути с Крымского полуострова на материк.

С собой в военный поход не брали ничего лишнего, что могло бы служить обузой и замедлить скорость передвижения отрядов. Это относилось не только к очевидному отсутствию комфорта или тяжелого вооружения – пушек, но также и к обеспечению воинов и их лошадей пропитанием. Перевозимые запасы еды и фуража были крайне незначительными – предполагалось, что и кони, и их всадники смогут добыть себе корм в самом походе, в дикой степи выпасом и охотой, в населенной местности – грабежом запасов местного населения. Дортелли д’Асколли отмечал: «Они (татары) никогда не стесняют себя в походе ни обозами, ни какою-либо другою ношею, кроме небольшого количества проса или истертого сыра». Ему вторит Михалон Литвин, замечающий, что «татары не запасаются в дорогу овсом для коней, чтобы не обременять себя». «В еде татары неприхотливы», – отмечает литовский дипломат. То же повторяет и Юрий Крижанич: «Они носят легкое вооружение, и коней своих также легко навьючивают; никаких обозов с запасами, не возят хлеба, соли, вина не просят, довольствуясь одним конским мясом».

В связи с необходимостью обеспечить кормом лошадей походы предпринимались летом, когда кони отъедались на вешних травах и могли питаться в степи подножным кормом, либо не слишком снежной зимой, когда у лошадей была возможность добывать себе сухую траву из-под невысокого, не покрывшегося твердой коркой снега – питаться, по словам Михалона Литвина, «пушистою травою, добытою из-под снега ударами копыт». В случае же зимы снежной, когда кони проваливались в глубокие сугробы по брюхо, походы становились невозможными. Опасность для татарских лошадей представлял и твердый наст – ледяная корка на снегу, резавшая коням ноги и ранившая копыта.

Татарские воины во время похода питались кониной и хлебом. При этом они практически никогда не убивали больную лошадь, но дожидались, когда она падет сама. После этого, разделав тушу, татары клали кусок сырого мяса под седло, где во время похода оно пропитывалось конским потом, прело и размягчалось до тех пор, пока становилось пригодным к употреблению. После этого воины доставали мясо из-под седла и охотно ели, приправляя припасенными для это специями. Реже, во время безопасных привалов после долгих переходов, в особенности за несколько дней до предстоящего сражения, мясо могли готовить в походных котлах (казанах), чтобы восстановить силы воинов и поднять их боевой дух. Массовой обычной пищей была также гречневая и ячменная каша. «Питаются хлебом, кониной, – писал Михалон Литвин, – однако татарин решается зарезать только больную лошадь, либо когда она падает сама, что бывает очень часто. Но самая обыкновенная их пища состоит из простой ячменной и гречневой каши. Они отличаются на войне умением переносить жажду, голод, труд, бессонницу, жару, холод и вообще все лишения и невзгоды климата».

Вообще неприхотливость татар в питании была широко известна. Ходили предания, что даже крымские ханы были в быту скромны и невзыскательны до аскетизма. Так, обычно у них бывало не более одного наряда, который они не обновляли до тех пор, пока он вовсе не изнашивался. По своему обыкновению они не раздевались в течение шести месяцев, но уж когда снимали свое одеяние, то назад не надевали, а отдавали кому-либо из своей свиты. Мартин Броневский, побывавший у татар в 1578 г., писал, что «простой народ не имеет хлеба, употребляет вместо него толченое пшено, разведенное водой и молоком». Видимо, с этой широко известной «всеядностью» татар, которые, по мнению турок, ели чуть ли не падаль, связан эпизод, случившийся с татарским войском в 1691 г. под Белградом, во время задунайской кампании турецкого султана.

Бедствия, которым подверглись крымские татары во время этого похода, сочувственно описывает Мухаммед Герай. Турецкий главнокомандующий Халиль-паша, крайне пренебрежительно относившийся в татарам, считал их совершенно недостойными человеческих условий и питания и приказал скормить им в качестве провианта несколько возов пришедших в совершенную негодность заплесневелых сухарей, заявив: «Вот провиант – пусть они его и жрут». Вынужденные за неимением другой пищи есть испорченный хлеб многие татарские воины заболели и умерли, а бессовестный Халиль-паша получил из султанской казны деньги, якобы потраченные им на обеспечение татарского войска провизией и фуражом.

В этих ужасных условиях собрались представители татарской знати, беки ширинские и ногайские, к калге, поскольку сам хан в это время был в Стамбуле, и обратились к нему с такими словами: «Пошли, Господи, бедствие на тебя и на отца твоего! Вы нас подвергаете таким бедствиям; вы хотите извести нас; вы разорили очаги наши! Какое нам дело до этой кампании, чтобы заставлять нас таскаться здесь зимою и претерпевать всякие беды?! Османы, небось, забрав что им следовало, покончили свое дело да и ушли по своим краям; а какая же надобность ради их интереса нас заставлять шляться по этим местам?! Твой отец опять уехал в Стамбул облизывать османские блюда. Мы не желаем, чтобы он дольше был ханом, а ты калгой. Какая ему была выгода, бросив Крым, зимовать в чужой стране?! Если ему надоело ханствовать, так разве не найдется что ли людей на его место?! Чтобы вас обоих Господь Бог лишил существования!» Узнав о столь красноречиво выражаемом гневе, пребывавший в Стамбуле хан отрекся от престола и не захотел возвращаться в Крым, справедливо полагая, что его там могут убить.

Когда же некоторое время спустя султан вновь потребовал участия татарского войска в походе за Дунай, то татарская знать и вовсе отказалась предоставить для этого людей, ссылаясь на то, что в это время русские войска действовали под Азовом. Хан пытался уговорить подданных,<> утверждая, что «должен повиноваться велению государя» и не может «не идти помогать вере и державе», однако собравшаяся толпа не вняла его увещеваниям и заявила: «Если вы пойдете, так мы войска не даем. Разве вы сами один пойдете, а из нас ни одного не будет!» В итоге хан вынужден был смириться с таким общенародным решением и послал султану для приличия лишь небольшой отряд под командованием одного из султанов.

В целом походы татар делились на несколько видов. Во-первых, это были полноценные военные экспедиции, когда войско крымского хана принимало участие в боевых действиях воюющих сторон, часто на стороне турецкого султана во многочисленных войнах Османской империи. Такие боевые походы назывались сефер и всегда предпринимались по приказу либо с разрешения хана. При этом сам хан мог и не участвовать в походе, отправив в качестве главнокомандующего одного из наследников – калгу или нурэддина. Походы могли предприниматься как по собственному желанию хана, так и быть инспирированы Турцией. Либо же, как нередко бывало, войско крымцев вызывалось османами в качестве вспомогательного контингента для участия в их военных кампаниях. При этом непосредственные рядовые участники были заинтересованы в походе прежде всего как средстве поправить свое материальное благополучие за счет трофеев и грабежа местного населения, проживавшего в районе военных действий и на пути к нему из Крыма либо от него в Крым. В этом отношении сефер в восприятии простых воинов мало отличался от второго вида военной активности татар – грабительских набегов, хотя для крымского хана и/или турецкого султана он имел и политическое значение.

Вторым видом военной активности крымских татар были грабительские набеги за добычей, называвшиеся чапун (чапул) или беш-баш, в зависимости от количества участников. Жертвами общего похода орды становились иногда свыше пяти тысяч пленников, чапул – средний по размеру поход – приносил людоловам около трех тысяч ясырей. Такой поход дал название чамбулу – мобильному отряду татарской конницы, отделявшемуся от основного войска с целью грабежа местного населения. С награбленным чамбул возвращался в лагерь, давая возможность выйти на грабительскую охоту новому летучему отряду. Наконец, самый малый из походов – беш-баш (буквально «пять голов») – предпринимался крымскими мурзами либо, очень часто, ногайцами, чтобы захватить 200–300 невольников.

Сугубо грабительские набеги на имели каких-либо непосредственных политических задач и производились исключительно с целью грабежа и захвата добычи. В случае набега за ясырем татары старались избегать боестолкновений и шли на них лишь в случае крайней необходимости, если не могли избежать встречи с вражескими отрядами.

Татары предпочитали более выгодные и безопасные походы за добычей в относительно близкие литовские, московские или черкесские земли дальним кампаниям турецкого султана. Выгода от последних часто была весьма незначительной, лишения и тяготы далекого похода ощущались крайне болезненно, а шансы погибнуть в бою или умереть во время изнуряющих маршей от истощения либо во время длительных стоянок от бескормицы значительно возрастали.

Во время похода татары на своих низкорослых и не очень красивых, но быстрых и крайне выносливых косматых лошадках могли пройти за сутки около 120 км, что составляло трех-четырехсуточную норму для европейского всадника того времени. В связи с особым значением лошадей как средства передвижения в походе или в схватке татары уделяли им повышенное внимание и испытывали, как уже упоминалось выше, по отношению к боевому коню – неизменному товарищу во всех тяготах военной жизни – благоговение, граничившее с преклонением. При этом не только хозяева заботились о своих конях, но и лошади помнили своих хозяев и были им верны. Михалон Литвин писал: «Обычно, отправляясь в поход, каждый татарин берет с собой от двух до четырех лошадей: устанет одна, он вскакивает на другую, и лошадь бежит за хозяином, как собака, чему она приучается очень рано».

Замечательную выносливость татарских лошадей в походе отмечал граф де Марсильи: «Сия животныя не боятся ни холоду, ни жару и всегда бегают рысью. Нет ни рек, ни болот, которыя бы могли их остановить». На скорость передвижения с использованием резервных лошадей указывает и Михалон Литвин: «…они очень быстро совершают путь во время набегов, благодаря тому, что часто меняют лошадей, они с большою легкостью убегают от преследования неприятелей… и при том наводят страх численностью оставляемых ими следов».

Виртуозная пересадка всадника с одной лошади на другую во время быстрого движения по пересеченной местности, при плохом освещении, в том числе в утренних или вечерних сумерках, или даже в ночной тьме, при неблагоприятных походных условиях под снегом или дождем требовала великолепных навыков джигитовки. По своей сложности для отдельного человека и лошади она может сравниться разве что с дозаправкой военного самолета в воздухе, требующей выверенно филигранной слаженности экипажей и безотказной работы техники. В связи с этим татары уделяли пристальное внимание подготовке и тренировке лошадей и всадников, добиваясь в этом выдающихся результатов.

Вот как описывал умения татарских конников Гийом де Боплан: «Они очень ловки и смелы в верховой езде… и столь ловки, что во время самой крупной рыси перепрыгивают с одной выбившейся из сил лошади на другую, которую они держат за повод для того, чтобы лучше убегать, когда их преследуют. Лошадь, не чувствуя над собой всадника, переходит тотчас на правую сторону от своего господина и идет рядом с ним, чтобы быть наготове, когда он должен будет повторно вскочить на нее. Вот как приучены лошади служить своим господам. Впрочем, это особая порода лошадей, плохо сложенная и некрасивая, но необыкновенно выносливая, так как сделать в один раз от 20 до 30 миль возможно только на этих бахматах (так называется эта порода лошадей); они имеют очень густую гриву, падающую до земли, и такой же длинный хвост».

Боплан отмечал, что татары передвигались, «избирая свой путь по долинам, которых ищут и которые тянутся одна за другой; это делается для того, чтобы быть прикрытыми в поле и не быть замеченными…» При этом они стремились избежать переправ через большие и даже малые реки. Действительно, поскольку все реки Северного Причерноморья текут, впадая в итоге в Черное море, с севера на юг, то можно проложить маршруты движения по водоразделам. «Наконец, татары, – писал все тот же французский картограф, – переходят границу и движутся по дороге, которая пролегает между двумя большими реками, всегда по самым высоким местам, между истоками маленьких речек, которые текут в большие реки в одну или в другую сторону. Таким образом, они не встречают преград на своем пути, грабят и опустошают. Но не вторгаются в глубь страны дальше шести или десяти миль и тотчас возвращаются обратно. Они остаются не более двух дней в стране, затем отступают, делят добычу и возвращаются по домам».

Впрочем, переправа через мелкие речушки все же часто была неизбежна, в связи с чем иностранные наблюдатели обращали особое внимание на форсирование татарами рек. Граф де Марсильи писал: «При переправах через реки татары используют сделанные из тростника или других болотных трав луки, на которые они кладут худое свое платье, саблю, дабы всего того не помочить». «На удивленье людей они ловко переплывают реки», – отмечал и Юрий Крижанич.

Татарские грабительские набеги затрагивали практически все украинские земли. Чаще всего крымцы нападали на прилегающие к степи регионы – Подолье и Киевщину, несколько реже – на Галичину. Они могли доходить вплоть до Львова и Дрогобыча, Киева и Чернигова, Луцка и Острога и даже находящихся на территории современной Польши Санока и Замостья.

За многие десятилетия набегов татары протоптали по Дикому полю настоящие торные дороги, называвшиеся по-татарски «сакмы» – «пути». По ним в основном не шли в поход, когда нужно было таиться и блюсти фактор внезапности, а возвращались из него, везя добычу и гоня ясырь, вытаптывавший траву до голой черной земли. Наиболее известными из таких путей были Муравский, Изюмский и Кальмиусский.

Муравский шлях начинался в крымской степи и пролегал по междуречью Донского и Днепровского водораздела от Перекопа до российской Тулы. От него отходили Кальмиуская и Изюмская сакмы. Первая из них шла вдоль побережья Азовского моря и пересекала реки Кальмиус и Северский Донец неподалеку от того места, где в него впадает река Боровая. Далее путь следовал через Изюмский район к городу Ливны, где соединялся с Муравским. Изюмская сакма проходила через территории современных Харьковской области Украины и Белгородской области Российской Федерации, начинаясь западнее города Оскол.

На Правобережную Украину вел Черный, или Шпаков, шлях, начинавшийся за перекопским перешейком от Керван-Иоль (Караванной дороги) и проходивший через Запорожье к находившемуся в верховьях Ингульца, Ингула, Тясмина Черному лесу, от которого и получил одно из своих названий. Далее шлях поворачивал на запад и разделялся на две части – северную и южною. От этой последней брал свое начало направлявшийся на юг Кучманский шлях, после чего он следовал мимо Умани на Львов, Люблин и далее до Варшавы. Северное ответвление проходило вблизи Корсуня, Богуслава, Лысянки, Жашкова, Тетиева, соединяясь с южным в районе Липовца.

Главными преимуществами татар при грабительском набеге были внезапность нападения и скорость передвижения. Вначале они старались незаметно углубиться в украинские земли, затем становились лагерем – кошем – и рассылали в разные стороны отряды для захвата пленных. Как правило, такие экспедиции отделявшихся от основных сил чамбулов осуществлялись в течение трех-четырех дней, после чего татарское войско, уже отягощенное ясырем и добычей, возвращалось в Крым. Скрытное проникновение летучих отрядов татар хорошо описано Бопланом. Крымцы, по его словам, «расходятся лучеобразно в четыре разные стороны: одни к северу, другие – к югу, остальные – к востоку и западу». После этого «маленький отряд в 100 человек разделяется на три части, по 33 человека в каждом, и продолжает путь, как и раньше, если не встретится какая-либо речка; потом, пройдя около полумили, они начинают снова делиться натрое, по 10 или 11 человек в каждом, и снова разбегаются в стороны… Все эти мелкие отряды в 10 человек разбегаются в поле, но так, чтобы не встретиться на пути. Наконец в назначенный час они собираются для свидания в условленное место. За 12 миль от места отправления, в какой-либо лощине, где есть вода и хорошая трава, ибо там они делают привал… Затем они продолжают путь уже целым корпусом, по дороге берут приступом какой-либо пограничный городок, застигнутый врасплох, грабят села и уходят в степи… Вообще встретить татар довольно трудно, разве как-нибудь случайно, застав их за едой, питьем или ночью во время сна, но и тогда они держатся всегда настороже». Когда же их все же удавалось застать врасплох, они «рассыпаются в разные стороны, как мухи, куда кто может, но, убегая, оборачиваются и пускают из лука стрелу так метко, что на расстоянии 60 или 100 шагов никогда не дают промаха по человеку».

Далее, по словам Боплана, «татары разделяют свою армию на десять или двенадцать отрядов, каждый из которых содержит около тысячи лошадей. Затем они посылают половину своих войск, в составе шести или семи отрядов, направо, на расстояние одной или полутора миль друг от друга; то же самое они устраивают и с другой половиной войска, которая держится на подобном же расстоянии с левой стороны; это делают они для того, чтобы иметь растянутый фронт от 10 до 12 миль. Впереди, на расстоянии около мили, идет сильный сторожевой отряд «добывать языка», чтобы знать, куда вести войско. Благодаря этому татары движутся с полной безопасностью. Так действуют они, описывая дугу и тесно держась друг друга, чтобы иметь возможность всякий раз сойтись, как радиусы, в назначенный день в определенное место сбора, в двух или трех милях от границы. Причина, почему татары идут отдельными отрядами, заключается в боязни, как бы их не открыли казаки, рассеянные в степях в качестве сторожевых пикетов на расстоянии двух-трех миль друг от друга, и не узнали бы точно их числа, потому что, в противном случае, они могут известить лишь о том отряде, который был виден…»

Этому знаменитому благодаря своей карте и описанию Украины французскому инженеру и картографу принадлежит лучшее описание людоловских набегов крымских татар на украинские земли: «Приблизившись к неприятельским пределам на расстояние трех или четырех миль, они делают остановку на два или три дня, в нарочно избранной, по их мнению, достаточно закрытой местности. Тогда они решают дать передышку и отдых своей армии, которая располагается таким образом. Они делят ее на три отряда; две трети должны составлять один корпус, треть же разделена на два отряда, из которых каждый образует крыло, то есть правый и левый фланги. Главный корпус, который на их языке называется кошем, движется плотною массою вместе с крыльями, медленно, но безостановочно, день и ночь, давая лошадям не более одного часу для корму и не причиняя никаких опустошений в стране, пока не проникнут в глубину на 60 или 80 миль. Тогда они начинают поворачивать назад тем же шагом, между тем как крылья, по распоряжению начальника, отделяются и могут бежать каждое в свою сторону от 8 до 12 миль от главного корпуса, но так, что половина направляется вперед, половина же в сторону… Каждое крыло, заключающее от 8 до 10 000 человек, в свою очередь разделяется на 10 или 12 отрядов, каждый из которых может заключать от 500 до 600 татар, которые разбегаются в разные стороны, нападают на деревни, окружая их и устанавливая вокруг по четыре сторожевых поста, поддерживающих большие огни по ночам, боясь, чтобы никто из крестьян не ушел от них, затем грабят, жгут, убивают всех, которые им оказывают сопротивление, берут и уводят в плен тех, которые им сдаются, не только мужчин, женщин и грудных детей, но также скот, лошадей, быков, коров, баранов, коз и пр…Эти крылья вскоре возвращаются с добычей к главному корпусу войска. Как только они прибудут к главному корпусу, от последнего в то же самое время отделяются два другие крыла, числом равные первым; одно из них идет направо, другое – налево; они производят такой же грабеж, как и первые, потом возвращаются, как и прежние, к главному корпусу, а от войска отделяются два свежих крыла, которые производят подобный же грабеж, как и первые; они совершают свои экспедиции так последовательно, что их корпус никогда не уменьшается в числе; он всегда состоит из 2/3 армии, движется шагом, чтобы не утомляться и всегда быть в готовности сразиться с польской армией, если она встретится. Впрочем, в их расчеты не входит такая встреча, напротив, они стараются, насколько можно, избегать неприятеля… ибо они хищники (так должно называть этих татар) и являются не для того, чтобы сражаться, но с целью грабежа и захвата добычи врасплох… Наконец, исколесив и ограбив страну и окончив свои набеги, они возвращаются в пустынные степи, которые простираются от границы в глубь на 30 или 40 миль, и, чувствуя здесь себя в безопасности, делают большой роздых, восстанавливают свои силы, приводят себя в порядок…»

«В течение этого отдыха, – продолжает Боплан, – который продолжается одну неделю, они собирают вместе всю свою добычу, которая состоит из рабов и скота, и разделяют ее между собою. Самое бесчеловечное сердце тронулось бы при виде, как разлучаются муж со своей женой, мать с дочерью, без всякой надежды увидеться когда-нибудь, отправляясь в жалкую неволю к язычникам мусульманам, которые наносят им бесчеловечные оскорбления. Грубость их позволяет им совершать множество самых грязных поступков, как, например, насиловать девушек и женщин в присутствии их отцов и мужей… Наконец, у самых бесчувственных людей дрогнуло бы сердце, слушая крики и песни победителей среди плача и стонов этих несчастных русских, которые плачут с воплями и причитаниями. Итак, эти несчастные разлучаются в разные стороны: одни идут в Константинополь, другие – в Крым, третьи – в Анатолию и так далее».

Последствием грабительских набегов крымских татар стали колоссальные человеческие потери украинских земель Речи Посполитой. В это время именно территория Украины стала главным источником насыщения невольничьих рынков Крыма и Стамбула живым товаром. Событием, положившим начало постоянным набегам крымских татар на украинские земли Великого княжества Литовского, а затем Речи Посполитой, можно считать печально знаменитый погром Киева в 1482 г.

В это время сложился успешный московско-крымский союз, направленный одновременно против грозивших Крымскому ханству остатков Большой Орды («Ахматовых детей») и союзного Большой Орде литовско-польского альянса, возглавлявшегося великим князем Литовским (с 1440 г.) и королем польским (с 1447 г.) Казимиром IV (1440–1492 гг.). К походу на украинские земли крымского хана настойчиво склонял великий князь Московский Иван III. В частности, в марте 1482 г. в Крым прибыл московский посол Михаил Кутузов, которому было приказано оставаться при хане Менгли Герае вплоть до того момента, когда тот не начнет действовать против Казимира IV, причем четко очерчивался район будущих действий: «А как учнет царь (имеется в виду крымский хан) посилати рать свою в Литовскую землю, ино Михайлу говорити царю о том, чтобы… послал рать свою на Подольскую землю или на киевские места».

В итоге в конце лета Менгли Герай, сам заинтересованный в добыче и дополнительно побуждаемый к походу Иваном III, выступил на Киев. Киевский воевода Иван Хоткевич получил известие о приближении неприятеля за четыре дня до подхода войска крымского хана к городу, и «во град збегошася многие люди», однако времени на подготовку обороны было слишком мало. Под защиту киевского замка собрались жители окрестных селений, прибыл туда и печерский игумен с монахами и монастырской казной.

Крымское войско подступило к Киеву 1 сентября 1482 г., причем хан предусмотрительно не стал слишком приближаться к крепостным укреплениям, а тем более – идти на бессмысленный штурм, опасаясь прицельного обстрела из пушек. Обложив город по периметру, он приказал поджечь его с нескольких сторон и дождаться, пока жители побегут из охваченных пламенем домов и укреплений. «И прииде царь (Менгли Герай) под град на день Семена Летопроводца, – писал летописец, – в первый час дни, изряди полки и приступи ко граду, и обступи град вокруг. И Божиим гневом немало не побився, град зажже, и погореша люди все и казны. И мало тех, кои из града выбегоша, и тех поимаша; а посад пожгоша и ближние села». Пылающий Киев пал практически без боя, крымцам достаточно было захватывать в плен убегающих из города погорельцев. По словам Никоновской летописи, Менгли Герай «град взя… и огнем сожже… Полону бесчисленно взя, а землю Киевскую учиниша пусту».

Спалив город дотла, крымский хан вошел на пепелище, где его воины довершили грабежом произведенное огнем опустошение. В полон был захвачен и сам киевский воевода Иван Хоткевич со всей своей семьей. Сам он с дочерью так и умер в татарской неволе, сына же и жену удалось со временем выкупить. Был разграблен собор Святой Софии, часть церковной утвари, из которой Менгли Герай отправил в знак подтверждения союзнических отношений Ивану ІІІ. Источники упоминают высланные им золотые потир (чашу для причастия вином) и дискос (тарелку-поднос для освященного хлеба, использовавшиеся во время богослужений). Московский князь искренне благодарил крымского хана за верность союзному договору и нанесенный королю урон и настаивал на продолжении нападений на украинские земли.

По своим катастрофическим последствиям в истории Киева погром 1482 г. вполне сопоставим с практически полным уничтожением города в 1240 г. во время Батыева нашествия. В синодике Киево-Печерского монастыря, начавшего восстанавливаться некоторое время спустя, упоминается, что предыдущий монастырь «изгорел пленением киевским безбожного царя Менкирея им погаными агаряны; тогда и сию божественную церковь опустошиша, и все святые книги и иконы пожгоша». Следует отметить, что местные церковные интеллектуалы продолжали при этом благосклонно относиться к московским князьям, не подозревая, видимо, об истинной роли Ивана ІІІ в сожжении родного города.

Казимир IV, со своей стороны, приложил немало усилий, чтобы отстроить сожженный Киев и замириться с Менгли Гераем. Для этого он отправил на возобновление города («работу киевскую») маршалка Богдана Саковича, снабдив его значительными ресурсами – сорокатысячным войском и 20 тысячами строителей («топоров»). К хану же было отправлено посольство, предлагавшее считать киевский погром неприятным недоразумением, точнее – «Божим гневом за грехи», который случился словно бы вне зависимости от участия в нем Менгли Герая, и поскорее возобновить мирные отношения: «…што ся тое дело межи нами стало – над Киевом, ино то стало ся Божий гнев за грех, хотя бы и ты, царю, тому помощником не был – однако (все равно) было тому городу гореть и тым людя погибнуть, коли на них Божий гнев пришел. А, с Божее ласки, у нас есть городов и волостей, и людей досить. Ты пак прислал посла и указал речи свои, што с нами хочешь жить по тому, как и отец твой и хочешь нам прислать сына своего – ино коли твой сын будет у нас, тогды будем за одно».

Страусиная политика Казимира мало помогла ему – после киевского погрома набеги крымцев на украинские земли стали практически ежегодными. Захватывая многочисленный ясырь, сжигая села и города, татары грозили порой дойти до Кракова. В конце XV – начале XVI в. не проходило и года без вторжений татарских войск на Подолье, в Поднепровье, на Волынь, в Галичину, Малую Польшу, Беларусь и даже далекую Литву. Показательна уже хронология лишь наиболее значительных набегов этого времени, не учитывающая средних и малых чапулов и беш-башей, случавшихся постоянно: 1485–1487 гг. – Подолье, 1488 г. – Киевщина и Малая Польша, 1490 г. – Волынь и Галичина, 1493 г. – Киевщина, 1494 г. – Подолье и Волынь, 1496 г. – Волынь, 1497 г. – Волынь, Киевское Полесье, Брацлавщина, 1498 г. – Галичина, Подгорье, Подолье, 1499 г. – Белзское воеводство, Подолье, Брацлавщина, 1500 г. – Берестейщина, Киевщина, Волынь, Галичина, Малая Польша, 1502 г. – Волынь, Берестейщина, Галичина, Малая Польша, Покутье, 1503 г. – Чернигово-Сиверщина, Полесье, Подолье, Покутье, 1505 г. – Беларусь, Литва, Берестейщина, Подолье, Галичина.

Набеги продолжались и дальше, и не удивительно, что вследствие их значительная полоса пограничных с Диким полем земель практически обезлюдела. Знаменитый украинский историк Михаил Грушевский писал по этому поводу: «Ни печенежский погром, ни половецкая гроза ХІ в., ни походы Бату не охватывали такой громадной территории, не сравнивались по своей интенсивности с катастрофическими разрушительными последствиями сей новой грозы… Трудно даже представить себе всю глубину несчастья, в которое погрузились украинские земли, и всю срамоту беспомощности государственных факторов против него». Приводимый Михалоном Литвиным вопрос одного из жителей Крыма о том, остались ли в той земле, откуда угнали стольких пленников, еще хоть какие-то люди, отнюдь не выглядит в данном контексте риторической гиперболой.

После киевского погрома крымцы, которые и до этого уже полвека осуществляли набеги за невольниками в Украину, по их же словам, попросту перестали даже выходить оттуда. Набеги за ясырем стали постоянной составляющей повседневной жизни татар. На украинские земли с 1450 г. по 1556 г. было осуществлено 86 больших походов, не считая малых набегов. Следующая волна крупных набегов пришлась на 1620—1630-е гг. (около полусотни набегов) и затем на 1663–1687 гг. – трагическую в украинской истории эпоху Руины, когда была полностью опустошена вся Правобережная Украина от Днепра до Днестра. Последний же поход во главе с ханом Крымом Гераем произошел в 1768–1769 гг. с связи с началом российско-турецкой войны 1768–1774 гг.

Близость и доступность украинских земель делала их приоритетным объектом для нападения. Это хорошо понимали в Москве. Интересно отметить, что в апреле 1518 г., в момент, когда Крымское ханство поменяло союз с московитами на союз с литовцами и поляками, московские послы отмечали вероятность похода на Москву как крайне невысокую, поскольку подданным крымского хана привычнее, удобнее и выгоднее был ограбить литовские или валашские «украйны», чем отправляться в столь далекий поход.

Захваты пленных и грабежи сопровождались жестокими зверствами, чинившимися татарами, невзирая на пол, возраст, социальный статус пленников. О зверствах татар Аали-эфенди писал: «То, чего они не могут унести с собой из съестного ли, или из одежного, или из утвари, не исключая и постоянных жилищ человеческих, они предают пламени и пепел развеивают по ветру. Распарывать, по умерщвлении, утробы чреватых женщин и живьем вытаскивать находящийся внутри плод, а также убивать с разными мучительствами – это также старинный их обычай». По словам Эвлии Челеби, татарский народ был для неверных гяуров словно чума, ибо никогда не испытывал жалости к неприятелям, выкашивая их, словно «армия морового поветрия».

Вековые страдания народа отразились в фольклоре, многочисленных скорбных песнях XV–XVII вв., в которых описываются терзания угоняемых в плен невольников. Одна из наиболее известных из них – знаменитая «За річкою вогні горять» («За рекой огни горят»), записанная в 1860-е гг. в с. Грузское Бышевского района Киевской области, заслуживает того, чтобы привести ее текст полностью в украинском оригинале и в переводе на русский язык:


Оригинал

За річкою вогні горять, Там татари полон ділять. Село наше запалили І багатство розграбили. Стару неньку зарубали. А миленьку в полон взяли. А в долині бубни гудуть, Бо на заріз людей ведуть: Коло шиї аркан в’ється, І по ногах ланцюг б’ється. А я, бідний, з діточками Піду лісом стежечками, – Нехай йому із водою… Ось-ось чайка наді мною.


Перевод

За рекой огни горят. Там татары полон делят. Село наше подожгли И богатство разграбили. Старую матушку зарубили, А милую в плен захватили. А в долине бубны гудут, Потому что на резню людей ведут: Возле шеи аркан вьется, И по ногам цепь бьется. А я, бедный, с детками Пойду лесом тропинками, – Пусть ему за водою… Вот-вот чайка надо мною.


Нужно, впрочем, учитывать при этом, что ясырем торговали не только татары, но также запорожские и донские казаки, захватывавшие в плен мусульман во время своих вылазок в Крым и северопричерноморские степи. Обиды, чинимые крымцами и казаками, были взаимными, и найти первого виноватого представлялось уже невозможным – очередной поход на казацких чайках был ответом на предшествовавший татарский набег, а крымцы, в свою очередь, осуществляли новое вторжение, и за казацкую удаль и грабеж где-нибудь на Гёзлевском рынке расплачивались жизнью, свободой и имуществом крестьяне подо Львовом и Тернополем.

Были, конечно, и примеры удачных операций по противодействию татарским набегам. Особенно прославился ими гетман Константин Иванович Острожский (ок. 1460–1530), который использовал против крымцев тактику нападения на них во время привала, когда отяжелевшее и медленно двигавшееся из-за добычи татарское войско было особенно уязвимо. Вот как описывает применявшуюся им тактику Эрих Лясота: «Константин множество раз разбивал татар; при этом он не выступал им навстречу, когда они ватагой шли грабить, а преследовал обремененных добычей. Когда они добирались до места, в котором, как они полагали, можно, ничего не опасаясь за дальностью расстояния, перевести дух и отдохнуть, – а это место бывало ему известно, – он решал напасть на них и приказывал своим воинам заготовить для себя пищу этой ночью, ибо на следующую он не позволит им разводить больших огней. Итак, проведя в пути весь следующий день, Константин, когда татары, не видя ночью никаких огней и полагая, что враги или повернули назад или разошлись, отпускали лошадей пастись, резали (скот) и пировали, а затем предавались сну, с первыми лучами солнца нападал на них и учинял им полный разгром».

Одно из наиболее сокрушительных поражений крымские татары потерпели 28 апреля 1512 г. под Лопушной (у Вишневца на Волыни), когда шеститысячный литовско-польский отряд разгромил вчетверо большие силы Менгли Герая, освободив 16 тысяч пленников. А во время еще одной знаменитой битвы при реке Ольшанице (между Киевом и Черкассами) 5 февраля 1527 г. князь Константин нанес поражение татарскому войску, всемеро превосходившему литовские силы в количественном отношении, и отбил 40-тысячный полон.

Впрочем, эти отдельные громкие победы не в силах были остановить грабительские набеги крымских татар. Ведь, даже освобождая ясырь, победители не могли восстановить разрушенное татарами и тем более воскресить убитых – это все при тактике Константина Острожского попадало в категорию невосполнимых потерь. Да и случались столь внушительные победы редко, тогда как нападения крупных и мелких татарских отрядов на пограничные земли стали практически повседневной практикой.

В связи с этим населению пограничья, этого великого фронтира между степными кочевниками и оседлыми земледельцами, приходилось самостоятельно приспосабливаться и вырабатывать эффективные формы защиты от набегов и борьбы с татарами. Классическим стал описанный Эрихом Лясотой украинский крестьянин, который, «идя на работу, имел при себе ружье на плече и саблю или тесак на боку». Ответом на набеги крымцев стало появление знаменитого украинского запорожского казачества, самоорганизованного и действовавшего независимо от правительства Литвы и Польши. При этом короли и князья не только не помогали, но, наоборот, не одобряли и даже пытались активно противодействовать «казакованию». Как писал Михаил Грушевский, «украинская народная самооборона не встречала ни помощи, ни сочувствия в правительственных сферах».

При этом украинским казакам приходилось противостоять сильному, хорошо обученному, дисциплинированному и высокомотивированному противнику. Татары не соблюдали правил ведения войны в соответствии с принятыми и практиковавшимися в то время в Европе тактикой и стратегией военного искусства. Они прекрасно осознавали специфику и возможности своего войска, в том числе и его слабые стороны, и всячески избегали боевых действий в заведомо невыгодных для себя условиях. Именно это вполне разумное поведение европейцы объясняли тем, что крымцы якобы «избегают правильной войны». Однако «правильной» привычная в Европе война была лишь в европейских условиях, в степи же действовали иные правила, с которыми поведение крымских воинов согласовывалось как нельзя лучше.

Пристальное внимание уделяли татары разведке, призванной проложить оптимальный маршрут движения, избежать возможных засад либо нежелательного столкновения с превосходящими силами неприятеля. Разведчики высылались в одиночку либо небольшими разъездами как перед началом военной кампании, так и во время движения по нейтральной либо вражеской территории. Наиболее подготовленные воины становились лазутчиками, заданием которых было в одиночку проникнуть на вражескую территорию, выведать обстановку и выбрать оптимальные пути для передвижения, а затем, став проводниками, провести по ним все войско. Так, Гийом Лавассер де Боплан писал: «Вечером, останавливаясь лагерем, они по той же причине не раскладывают огней, посылают вперед разведчиков, чтобы “добыть языка” от своих неприятелей, причем они прибегают ко всякого рода искусству и хитрости, чтобы застать неприятеля врасплох».

Во время боя крымцы, «быстрые, как ветер, охотники на неприятелей», практиковали ряд приемов, обусловленных характером их войска – высокомобильной конницы, вооружения – легкого метательного (лук и стрелы) и холодного ближнего боя, доспеха – легкго кожаного либо и вовсе отсутствовавшего, а также особенностями боевых действий в степи, на открытой, во многих случаях хорошо просматриваемой равнине. Действительно, боестолкновение с более многочисленным, лучше вооруженным и экипированным неприятелем и/или же в стесненных условиях лесных массивов, болот, горных ущелий – одним словом там, где нельзя было легко и быстро маневрировать коннице, были для крымцев неприемлемы. Блез де Виженер со знанием дела писал, что «ни осады, ни обороны замков у них (татар) не бывает и в помине. Если удается заманить их из степи (где они чрезвычайно опасны вследствие своей многочисленности и боевых приемов) в места тесные и закрытые, тогда не трудно уже покончить с ними». Вот именно для того, чтобы избежать попадания в невыгодные для себя условия, татары старались избегать навязанного боя там, где не могли воспользоваться важнейшим из своих тактических преимуществ – быстротой передвижения, обеспечивавшей молниеносное маневрирование.

Существовал ряд тактических приемов, обычно применявшихся татарами в бою. Сигналом к началу атаки был бой тулумбасов – разного размера боевых походных барабанов, самые маленькие из которых можно было во время похода крепить к седлу, извлекая из них звук ударами рокояти кнута или плети-канчука по кожаной мембране. Громкие, похожие на пушечные выстрелы удары в крупные, глухо звучавшие барабаны вместе с гулом меньших тулумбасов, трескотней бубнов и воинственными возгласами татар были настоящей психологической атакой, внушавшей страх и сеявшей панику в рядах неприятеля.

Сохранилось немало свидетельств о значении психологического воздействия на врага громкого шума и использовании ударных инструментом с этой целью уже монгольским войском, традиции которого сохранили и приумножили, взяв на вооружение тактические приемы и стратегические хитрости своих предков, и крымские татары. Так, Сейид Мухаммед Риза сообщает о взятии неприступной крымской крепости Кырк-Йера (Чуфут-Кале) младшим братом знаменитого Батыя Шибаном следующим образом: «В прежние времена непохвальный народ племен Могульских, называемый Ас, вследствие полной своей уверенности в неприступности замка проявлял непокорность и сопротивление крымским ханам. Один из потомков Чингисхановых, Шейбек-хан, напрягал все усилия, чтобы осадить и стеснить его, но не в состоянии был завоевать и покорить его. Тогда один из эмиров племени Яшлау, сметливый человек, подал блестящую мысль вооружиться новым и крепким оружием изречения “Война – хитрость”. Он велел собрать все, сколько было в ханском лагере, барабаны, дудки и вообще все музыкальные инструменты, а также тазы, горшки и прочую посуду и колотить в них в течение трех дней и ночей. По поговорке: “Таз упал с крыши”, произведенный шум, точно светопреставление, ошеломил и привел в остолбенение жителей крепости. Они думали, что уже происходит атака и с оружием в руках трое суток не спали: все караулили в указанных им местах, стоя на ногах, словно кладбищенские надгробные памятники. Когда у них не стало мочи, на четвертый день они все поневоле мертвецки заснули. Хитрый мирза, воспользовавшись этим случаем, развернул свое победоносное знамя и со своими приверженцами, именитыми татарами, произвел атаку. Скверные гяуры спали и не чуяли нападения татар, которые без боя и сражения овладели ключами означенной крепости».

Выступление татарского войска из лагеря происходило лишь после того, как выдвигался сам командир. За ним следовали подчинявшиеся ему военачальники, а потом – уже и все воины. Перед атакой передняя часть войска развертывалась в лаву – кавалерийский боевой порядок для нанесения, если это было возможно, первого удара по боевым порядкам противника и дальнейшего преследования врага, в том случае, если он побежит, всей массой конницы. Впрочем, так атаковать врага можно было лишь тогда, когда он не был построен в боевые порядки, находился на марше и не ожидал удара. Чаще передовые отряды татарской конницы использовались для летучей разведки боем и отвлекающего маневра, пока основные силы перегруппировывались для охвата противника с флангов и обстрела из луков с дальних и ближних дистанций, избегая при этом прямого рукопашного боестолкновения или попадания под ружейный либо артиллерийский огонь врага. Эвлия Челеби в «Книге Путешествий» отмечал: «Татарский народ не умеет стрелять из ружей. Ружей они боятся. Если где-нибудь есть ружья, они говорят: “Мылтык коп” (“много ружей”), – и туда не идут. Татарский народ называет ружье – мылтык».

Во время боя татары обычно старались обойти левое крыло врага, потому что так было удобнее пускать в него стрелы. Часто использовался прием ложного отступления, когда татары, ловко пуская в погнавшегося за ними неприятеля стрелы, отступали по центру, одновременно охватывая противника с флангов. Когда же он втягивался в этот своего рода мешок, поливали его со всех сторон ливнем стрел. Затем, в зависимости от размеров вражеского войска и собственного числа либо бросались врассыпную и уходили с поля боя, нанеся врагу существенный урон, либо окружали и добивали противника, или же обращали его в бегство, преследовали, истребляли и брали в плен. Собственное же бегство татарского войска с поля боя никоим образом не осуждалось и не считалось трусостью. Расхожая присказка о том, что татарам все едино: что наступать – бежать, что отступать – бежать, оказывается, если учитывать особенности тактики татарского войска, имеет глубокие исторические корни.

Как видим, татары старались с максимальной результативностью использовать сильные стороны своего войска: скорость, маневренность, массированную стрельбу из луков – практически прямой наводкой в случае близкого схождения с неприятелем либо навесную при обстреле с большой дистанции, оставаясь при этом вне зоны досягаемости выстрела из ручного огнестрельного оружия вражеских пехотинцев. Именно крымцы владели во время боестолкновений инициативой, навязывали противнику свое видение и рисунок боя. И если они не допускали ошибок, то победить их было крайне сложно.

Так, например, осенью 1578 г. иранцы потерпели сокрушительное поражение от крымского войска, только что прибывшего по приглашению султана на закавказский театр военных действий. Татарам удалось почти полностью уничтожить 25-тысячный отряд кызылбашей. Битва была столь грандиозной, что, по словам османских авторов, такой сечи «не видали даже глаза ангелов небесных». Наученные горьким опытом жестокого поражения, персы провели тщательно подготовленную и спланированную операцию, завершившуюся разгромом крымцев. Кызылбаши навязали крымцам бой в крайне невыгодных для тех условиях – под проливным осенним дождем, который заливал крымским воинам глаза, и им сложно было прицелиться, копыта татарских лошадей скользили и вязли в размокшей земле, оперение стрел намокло, и они теряли энергию под ударами хлестких плетей дождевой воды.

В итоге тотального разгрома татар персы даже захватили в плен возглавлявшего татарское войско калгу Адиля Герая, трагическая судьба которого стала затем основой для многочисленных турецких литературных произведений. Дело в том, что к захваченному пленнику воспылала страстью властная и жестокая Хайр-ун-Ниса, жена тогдашнего полуслепого правителя Ирана шаха Мухаммеда Худабенди, заправлявшая государственными делами за спиной немощного мужа. Когда ее связь с пленником открылась, натерпевшиеся от мегеры эмиры с радостью использовали супружескую измену как отличный предлог избавиться от нее и даже сам шах оказался бессилен спасти неверную жену от удушения в гареме. Когда же они отправились за Адилем Гераем, то крымский калга отчаянно защищался, расправившись в жестоком сабельном бою с семерыми нападавшими, однако был убит ружейным выстрелом.

Как справедливо замечал Гийом де Боплан, в войне с татарами побеждал не более сильный, а более хитрый. В случае же столкновения с превосходящими силами противника либо при невыгодных для себя условиях татары попросту покидали поле боя и быстро отходили. Преследовать их при этом было практически невозможно и бессмысленно, поскольку догнать и навязать им бой не получалось, а во время погони-бегства крымские лучники наносили существенный урон своим преследователям.

Лучше всего боевая тактика татар описана Симеоном Герберштейном: «Они очень смело вступают в битву с врагом издали; это однако ж бывает непродолжительно: они обращаются в притворное бегство и, улучая удобную минуту, пускают стрелы назад в преследующих неприятелей, потом, внезапно повернув коней, снова делают нападение на рассыпанные ряды врагов. Когда им доводится сражаться на открытом поле и неприятель находится на расстоянии полета копья, то они вступают в битву не стройными рядами, а кружатся около неприятельского войска, обхватывая его со всех сторон, чтобы вернее и свободнее метать в него копья. Они наступают и удаляются в удивительном порядке… Этот род сражения по своему сходству с танцами называется у них пляской…»

Блез де Виженер так писал о боевой тактике татар: «Они никогда не употребляют копий, потому не встречают неприятеля лицом к лицу, сомкнутым строем и в боевом порядке, а только беспрерывно нападают и отступают. То вдруг яростно и неудержимо набрасываются на неприятеля, затем также внезапно обращаются в бегство, и это их самый опасный прием; таковы были древние парфяне, от которых татары вероятно позаимствовали некогда эту хитрость. Затем они тотчас же снова смыкают свои ряды и стараются как можно теснее окружить и оцепить неприятеля, оставляя всегда свободный проход для тех, которые продолжают тревожить его своими атаками. Во всем этом они наблюдают величайший порядок, и к этому сводится их военная хитрость и дисциплина. Если раз удастся остановить их или смешать ряды, то нет уже никакой возможности восстановить порядок, и татары бегут сломя голову. Зато, когда перевес на их стороне, они быстрым, усиленным движением решают битву, и тогда побежденные должны приготовиться ко всевозможным жестокостям, какие только можно вообразить».

Дортелли д’Асколли также отмечал, что «в открытые военные действия с противником татары вступают только в случае своего явного численного превосходства. Если же чувствуют силу противника, то стараются избежать сражения. Сражение признают в открытом поле, избегают идти на осаду крепостей, так как у них нет осадной техники, что не дает возможности вести правильную осаду. Участвуя в военных действиях с союзническими целями, часто вероломно нарушают соглашения, переходя на сторону противника, если тот прельстит их богатыми дарами. Ханы имеют обыкновение предлагать свои услуги другим государствам, суля им золотые горы, лишь бы самим получить от них какой-нибудь подарок».

Наконец, свои впечатления о боевой тактике татар выразил и Юрий Крижанич: «Они бьются нестройными рядами, наподобие воронов врассыпную налетают с разных сторон и в разные стороны разлетаются; таким способом нападения они утомляют своего неприятеля и приводят в расстройство его ряды. Если татары убегают, никто их не догонит, а если преследуют, никто от них не уйдет… По причине быстроты они имеют в своей власти и место, и время битвы: коли окажется удобное место, побьются; коли нет такого места, отступят дальше. И та еще выгода есть в этом беспорядочном и нестройном способе биться, что неприятель их не знает, взаправду они или с умыслом убегают; но сами они не пугаются, когда видят своих товарищей убегающими».

А вот как, по описанию все того же Юрия Крижанича, воевали татары с более сильным противником – тяжелой немецкой пехотой, вооруженной качественным огнестрельным оружием: «А с немцами татары воюют следующим образом. Они знают, что немцы сильны, что, благодаря огнестрельному оборонительному оружию и правильному строю, они не одолимы в открытом бою; но они также знают, что немцы тяжелы на подъем и медленны в движении; посему, видя немцев, расположившихся в укрепленном лагере или стоящих в поле стройными рядами, они не подступают к ним близко, но издалека со всех сторон начинают окружать их точно кольцом и стерегут их, а все, что есть в окрестности, сожгут, истребят, испортят, так что, когда немцы пойдут куда-нибудь, то ничего не найдут годного к продовольствию, и таким образом, когда они будут изнурены лишеньями и упадут духом, татары нападают на них, почти как уже на полуживых, и легко одолевают. Итак, мы видим, что пехота с ее тяжелым строем ничего не успевает в поле против татар, не может действовать против них к одолению и погрому; она оказывается там годна только для обороны, и то не долгой».

Очевидно, что для проведения сложных маневров под вражеским обстрелом татарам нужна была высокая слаженность боевых порядков, незаурядная выучка и железная дисциплина как рядовых воинов, так и командиров всех уровней – от десятника он-баши до командовавшего десятитысячным корпусом тумен-баши. Отход, перестроение и смена атакующих отрядов были непростой задачей, решать которую на пересеченной местности могла лишь действительно высокообученная и дисциплинированная армия. Железную дисциплину татар, их слаженное взаимодействие и беспрекословное подчинение командирам подчеркивали многие современники.

При боевых же действиях против вооруженных сил противника, знакомого с огнестрельным оружием еще в меньшей мере, чем они сами, крымцы могли использовать и более сложную тактику, комбинируя взаимодействие конницы, посаженной на возы пехоты, укреплявшейся в огороженном возами походном лагере, и артиллерии. Крымские татары, особенно со второй четверти XVI в., заимствовали классический османский боевой порядок «Дестур-и-Руми» – табор-вагенбург из повозок – «зарбузан арабалары» с фальконетами – «зарбузан» и стрелками-тюфенгчи на борту, аналогичный знаменитому табору гуситов и украинских казаков. Конечно, такие повозки были гораздо более медленными по сравнению с быстрой татарской конницей, однако при этом достаточно мобильными, чтобы не отставать от идущей шагом кавалерии. Их можно считать развитием идеи римского установленного на колеса передвижного метательного орудия – карробалисты, использовавшегося в том числе и в Крыму, и прообразом знаменитых летучих тачанок батьки Махно с пулеметами системы Максима.

Уже Мартин Броневский в «Описании Татарии» отмечал, что хан «берет с собою в поход несколько небольших пушек». Походный укрепленный лагерь с артиллерией и пехотинцами-стрелками успешно применялся ханом Сахибом Гераем против черкесов и ногаев уже в середине XVI в. Интересна оброненная по этому поводу фраза одного из черкесских князей, когда он узнал о готовящемся походе крымцев на черкесов в 1551 г.: «Хан, говорят, идет грабить нас… Он силен своими пушками, а мои пушки и пищали – крутые горы и быстрые кони…» Такая самоуверенность черкесского военачальника была, впрочем, малооправданной – и черкесы, и ногаи неизменно проигрывали крымским татарам, использовавшим против их легковооруженной конницы свою кавалерию, пехоту и пушки. Так было во время похода крымцев на черкесов в 1545 г., при захвате Астрахани в 1546 г., при отражении набега ногаев на Крым в 1548 г.

При этом против более опытных в артиллерийском деле и имевших лучшую выучку многочисленных пехотинцев Московского царства, Речи Посполитой и украинских казаков крымские татары использовали артиллерию и табор редко, а когда и делали это, то неизменно терпели неудачи. Так происходило в 1541-м и 1552 г. В последнем случае имевший 18 полевых артиллерийских орудий крымский хан потерял их все во время неудачной осады Тулы. Соревноваться в развитии и применении этих родов войск с более развитыми оседлыми государствами кочевники не могли.

Турки-османы, прекрасно знавшие сильные и слабые стороны крымского войска, никогда не рассчитывали на артиллерию и пехоту крымцев, используя их как высокомобильную легковооруженную кавалерию для проведения разведки боем, изматывания сил противника в мелких стычках, опустошения вражеской территории и дезорганизации неприятельских коммуникаций и системы снабжения. В этом деле обоз и табор с возами были только помехой и, видимо, во многом в связи с этим начиная со второй половины XVI в. ставка в крымско-татарском войске окончательно была сделана на использование традиционных преимуществ – скорости передвижения на марше и маневренности в бою, изматывания противника при одновременном избегании рукопашной схватки, пока враг не начинал беспорядочно отступать, а еще лучше – бросался сломя голову в паническое бегство. Уж тут быстрая, как ветер, свора охотников на неприятеля имела возможность проявить свои лучшие боевые качества.

Османские султаны имели право по своему усмотрению требовать участия крымского контингента в своих военных кампаниях. С этой целью ханам присылалось официальное приглашение, бывшее, по сути, прямым приказом, ведь крымский хан, отказавшийся идти в военный поход лично либо хотя бы прислать отряд под командованием калги, неминуемо оказывался под угрозой смещения. В связи с этим даже в тех случаях, когда хан не мог отправиться в поход сам или выставить полноценный военный отряд, он предпочитал отправить хоть какие-то военные силы.

Татарское войско, отправлявшееся на помощь турецкой армии, должно было в определенный султаном день прибыть в Ковшаны, находившиеся неподалеку от Бендер. Пришедшего на помощь османам хана с почетом встречали, одаривали богатыми подарками и приглашали к почетному участию во всех военных советах. Привлекали татарскую конницу и к участию в войнах Османской империи против Ирана (с 1578 г.), причем в этом случае ее к театру военных действий могли перевозить по морю. Впервые участие войска крымцев в турецкой военной кампании имело место во время приглашения Менгли Герая участвовать в завоевании Ак-Кермана в 1484 г.

В дальнейшем в иранских походах обычно принимали участие до 40–50 тысяч воинов во главе с калгой или нурэддином. Из ханов, которые лично участвовали в иранских военных кампаниях Турции, особенно часто отличались Гази Герай (правил дважды между 1588-м и 1608 г.), Джанибек Герай (правил трижды между 1610-м и 1635 г.) и Селим Герай (1743–1748 гг.). Действия татарского войска обходились турецкой казне дешево и были достаточно эффективны с военной точки зрения, поскольку позволяли османам удерживать за собой стратегическую инициативу. В целом война на Закавказье напоминала сезонные нападения – все те же татарские грабительские набеги – и крупные сражения случались здесь сравнительно редко.

На европейском театре военных действий татары не единожды отличились во время так называемой «Долгой» (тринадцатилетней) войны Османов с Габсбургами (1593–1606 гг.), хотя привлекались турками к войнам на Балканах и раньше, и позднее. Татарское войско в это время традиционно использовалось турками для рейдов в глубокие тылы противника, разрушения его коммуникаций, террора местного населения и добывания провианта для основных сил: во время грабительских рейдов крымцы захватывали у местного населения скот и продукты и продавали их туркам. Они также оставались в Венгрии на зимовку, чтобы опустошить страну и снабдить гарнизоны местных турецких пограничных крепостей (Буда, Дьер, Канижа, Секешфехервар, Темешоара) награбленным продовольствием. Зимовать оставались в основном небольшие татарские кочевые курени, тогда как значительные силы крымцев зазимовали лишь четырежды – в 1594–1595 гг., когда на зиму остались 10 тысяч ногайцев, основные силы ушли в Крым), и в 1598–1599 гг., 1602–1603 гг., 1604–1605 гг., когда на зимовку оставалось практически все крымское войско, да еще и в первые два раза – во главе с самим ханом.

В большинстве случаев татарским войском в это время командовал сам тогдашний крымский хан Гази Герай (1588–1608 гг.), выдающийся полководец, прозванный современниками «Бора» – «Буря» – в честь сурового и неудержимого в своем леденящем напоре северного бурана, считавшегося в Северном Причерноморье страшным стихийным бедствием. Помимо общей дезорганизации сил противника и добычи продовольствия, задачей татарских войск, в особенности во время зимовок всего корпуса, было проведение постоянных беспокоящих рейдов по тылам венгров с целью общего истощения сил их армии. Прославился крымский хан, имевший большой боевой опыт, при организации переправ через реки, а также в сражении с мобильными австрийскими «таборами» и даже в столь нетипичном для татар взятии крепостей.

В итоге успешных боевых действий и дипломатических контактов Гази Гераю удалось существенно усилить как собственные позиции во власти – двадцатилетнее правление тому свидетельством, так и позиции Крымского ханства по отношению к Трансильвании и Валахии, приобретя существенный вес как политический игрок в этом регионе. Благодаря частой смене воевод и помощи трансильванским князьям Гази Герай стал важным элементом местного непростого политического ландшафта, с которым приходилось считаться и османам, причислившим Валахию к своим владениям.

О том, насколько неохотно иногда отправлялись крымцы в поход по приказу турецкого султана и как сам хан был бессилен заставить беков и мурз собрать своих людей, пишет Мухаммед Герай: «Когда со стороны османлы последует приглашение на войну, хан, кое-как выпрашивая у беков, отряжал скольких-нибудь вроде птичников, то есть поденщиков и рабочих. Если тысячи три человек было, то, боясь османлы, доносил, что послано тридцать тысяч человек отборного войска. Да и большинство тех-то воинов были не татаре, а кто домашки, то есть от рабов родившиеся рабы; кто разбойники, которые, совершив преступление, бежали из владений отоманских, пришли в Крым и переоделись татарами; кто черкесы, кто русские и молдаване. Среди подобного разновидного сброда много ли таких, которые видели сражение?! Не найдется и одного из тысячи. Что можно поделать с таким войском, которое ни на что не способно, кроме бегства с поля битвы и грабительства?!»

Сетования крымского историка, впрочем, явно специально всячески выпячивают недостатки крымского войска, показывая его исключительно в крайне невыгодном для него свете. На самом же деле общество и государство крымцев были как нельзя лучше организованы для войны и стремительных военных походов. Как можно было видеть из всего предыдущего описания, крымским татарам удалось создать эффективную военную машину, которая вплоть до начала XVIII в. представляла серьезную угрозу для своих соседей. И лишь масштабные геополитические изменения, ускоренная модернизация экономики Российской империи и завершение «пороховой революции», в результате которой появилось эффективное огнестрельное оружие, позволили вооруженному дымным ружьем и громогласными пушками медленному, но упорному пехотинцу выбить из седла быстрого горделивого крымского всадника с его традиционным тугим луком, меткой стрелой и вострой саблей.

«Московский пахарь – раб мой!»: походы крымских ханов на Москву

…московский пахарь, раб мой! Да будет тебе ведомо, что мы намерены были, разграбив твои земли, схватить тебя самого, запрячь в соху и заставить тебя сеять золу. Как мои предки поступали с твоими прадедами, так и я хотел поступить с тобою, даже еще более оказать тебе внимания: я, заковав тебе ноги в колодки, велел бы тебе копать отхожие места. Я бы показал твое значение и сделал бы тебя посмешищем целому миру.

Крымский хан Сахиб І Герай (1532–1550 гг.) великому князю Московскому Ивану IV Грозному (1533–1584 гг.)

Я пришел на тебя, сжег твой город, хотел твоего венца и головы, но ты не пришел и не встал против нас, а еще хвалишься, что «Я, дескать, московский государь»! Если б были в тебе стыд и мощь – то ты бы пришел и стоял против нас. Захочешь быть с нами в дружбе – отдай наш юрт, Казань и Хаджи-Тархан.

Крымский хан Девлет Герай (1551–1577 гг.) великому князю Московскому Ивану IV Грозному

Московщина состояла из великороссиян… и возвысился над всеми великороссиянами царь московский, а возвысился он, кланяясь татарам, и ноги целовал хану татарскому – бусурману, чтоб помогал ему держать в неключимой неволе христианский народ великороссийский.

Книга бытия украинского народа, конец 1845-го—1846 г.

После разгрома в начале XVI в. последних поистине жалких остатков Большой Орды и окончательного превращения Крымского улуса в самостоятельное государство – Крымский Юрт, или Крымское ханство, местные правители уверенно заявили о своих правах на все золотоордынское наследие. Это вылилось в кровопролитное продолжение борьбы с Астраханским ханством, которое полвека спустя, в 1556 г., покорит московский царь Иван IV Грозный, и относительно успешные попытки поставить в зависимое положение от Крыма Казанское ханство, где одно время удалось утвердить не просто союзного крымцам правителя, но родственника и прямого ставленника Менгли Герая. Впрочем, и Казань была к середине XVI в. существенно ослаблена, а в 1552 г. завоевана Иваном Грозным.

Главным же соперником Крымского ханства в борьбе за наследие Золотой Орды стали не родственные этнически татары Казанского и Астраханского ханств, а московиты, заявившие и воплощавшие в жизнь последовательную политическую программу «собирания русских земель» вокруг Москвы. Она была направлена как против уже названных татарских ханств на юго-востоке, так и против Великого княжества Литовского на западе, и в том и в другом направлении неизбежно входя во взаимодействие с политикой Крымского ханства. При этом, с точки зрения Крымского Юрта, ныне уже Великого Улуса («Улуг Улус»), и Казанское, и Астраханское ханства и, на что особо следует обратить внимание, Великое княжество Московское были обычными рядовыми провинциями. Нам, привыкшим смотреть на события того времени из победившей в итоге Москвы, это может показаться странным, но взгляд из Крыма того времени был именно таким, и, что самое важное, московские князья были во многом заложниками не только современной им политической ситуации, но и современного им политического мировоззрения.

Крымский хан Менгли Герай изначально, на рубеже XV–XVI вв., действовавший в союзе с Москвой против остатков Большой Орды и Великого княжества Литовского, очень скоро, уже к концу первого десятилетия XVI в., приступает к пересмотру союзнических отношений с Великим княжеством Московским. Действительно, после ликвидации Большой Орды, захвата ее тронного шатра и инкорпорации последышей в свой состав Крым не только получил право считаться главным, великим Юртом среди продолжавших существовать татарских государств, но и потерял всякий стимул поддерживать союзнические отношения с московитами. Отныне хан заявлял о своем верховном по отношению к московскому князю и впоследствии царю статусе и требовал выплаты традиционной дани – поминок. Международная ситуация, вызвавшая к жизни крымско-московский союз, впоследствии никогда не повторялась, и отныне Москва и Крым противостояли друг другу как откровенно враждебные государства. При этом именно Москву крымцы прозорливо выделили как наиболее опасного противника на международной арене, обоснованно опасаясь ее больше, нежели Великого княжества Литовского и возникшей со временем Речи Посполитой. Принудить московского правителя к повиновению можно было только силой, за чем у крымских ханов дело не стало – лишь за первую половину XVI в. на московские земли было совершено 43 крупных набега, а за вторую – уже 48.

Активизация военной деятельности Крымского ханства в направлении московских владений припадает на 1507 г., когда в конце июля «пришла весть к великому князю Василию Ивановичу всея Руси, что идут многие люди татары на поле, а чают их приход на украину (так назывались пограничные, порубежные земли княжества, выходившие своими открытыми для вторжения просторами к Дикому полю), на Белев и Белевские места и на Одоевские и на Козельские места». Князь направил против агрессора московских воевод Ивана Хомского и Константина Ушатого и «там велел быть с воеводами князю Василию Одоевскому, да князю Ивану Михайловичу Воротынскому, да наместнику козельскому князю Александру Стригину». Предотвратить набег все же не удалось – пока неповоротливое московское войско добралось лишь до Воротынска, поступило известие, что татары уже покинули русские пределы: «пришла весть к ним, что татары многие люди взяв на украине много полону, прочь пошли». Впрочем, значительная добыча существенно замедлила передвижение татарского войска, что дало русским полкам возможность догнать их и разгромить. Как сообщают источники, «пошли за ними на поле в погоню и догнали их на Оке, многих татар избили, а иных живых поймали, а полон весь назад возвратили, и гоняли их до реки до Рыбницы месяца августа в 9 день». Захваченные живьем пленные сообщили, что «приходили на украину крымские татары Зянь-Сеит мурза, Янкуратов сын, с товарищами».

Как видим, первая серьезная проба сил на московском направлении оказалась для Крымского ханства неудачной, однако Менгли Герай не переставал планировать дальнейшие походы. Литовские источники сообщают, что крымский хан «сына своего Магмет-Гирея салтана в головах и иных сыновей своих на неприятеля нашего московского землю воевать послал». Поход был сорван лишь из-за вторжения ногайцев – ханским сыновьям пришлось вернуться для защиты родных рубежей. К нападению гордых кочевников, не желавших признавать над собой власть крымского хана, активно подстрекал и Василий ІІІ (1505–1533 гг.). Сорвался и следующий сефер, намеченный на зиму 1507/08 г., когда крымский правитель планировал «многих людей своих послать Московскую землю воевать». Не вышел он и летом 1508 г., на что жаловались польские послы, рассчитывавшие этим набегом ослабить московитов: «Тем нанешним летом, сам своею головою и всеми сыновьями, на коня хотел сесть и неприятеля нашего московского сказнить», однако же «ни сынов своих, ни войска своего в его землю не послал». Видимо, и это было связано с продолжавшей оставаться актуальной угрозой со стороны ногаев.

Серьезной проблемой в отношениях Крыма и Москвы ранее стала ситуация, сложившаяся вокруг особы названного сына Менгли Герая Абдул-Латыфа, которого уже в 1497 г. великий князь московский вначале возвел на казанский престол, но вскоре сместил, поскольку тот начал проявлять не в меру независимый характер, не признавая никакой зависимости Казани от Москвы. Крымский хан, тогда еще дороживший отношениями с Московским княжеством в контексте борьбы с остатками Большой Орды, не возражал против отставки, однако его оскорбило, что знатного татарина Абдул-Латыфа отправили в ссылку. Менгли Герай гневно вступился за пострадавшего, даже пригрозил расторжением союза, и ссыльного вернули к великокняжескому двору, однако назад в Крым, как ни просил этого хан, не отпустили. Уже это полупочетное пленение вносило разлад в отношения Крыма и Москвы.

Усугубил ситуацию и возвращенный после смещения Абдул-Латыфа на казанский престол Мухаммед-Эмин, который после смерти великого московского князя Ивана ІІІ (1462–1505 гг.) отказался присягать новому правителю Москвы Василию ІІІ и вел с ним в 1505–1507 гг. войны, успешно отбивая русские наступления и непрестанно обращаясь в Крым и Польшу с призывами о помощи. Это, видимо, и стало причиной окончательного разрыва московско-крымского союза и первого нашествия крымских татар 1507 г.

Тем временем Москва, воспользовавшись передышкой 1508–1510 гг., спешно укрепляла оборонительные линии по рекам Оке и Угре с целью не допустить переправы крымцев через них. В «Наказе к угорским воеводам» 1512 г. русским военачальникам предписывалось «людей поставить по берегу вверх по Угре и вниз по Угре до устья, по всем местам, где пригоже». При этом разрешалось проводить и вылазки в поле «за рекой», и даже переходить в масштабное наступление «всем идти за Угру с людьми». В последнем случае, правда, обязательно предписывалось оставить достаточное количество войск для прикрытия оборонительной линии по реке – оставить «на берегу» «детей боярских не по многу, и пищальников, и посошных».

Подготовка оказалась вполне своевременной – после нескольких неудачных попыток выйти в большой поход в 1511 г. крымские татары прорвались почти к самой Оке и «на Упе воевали». А в 1512 г., во время Смоленской войны, хан предпринял и новый значительный поход. В мае этого года «пришла весть к великому князю, что крымского царя Менгли-Гиреевы дети, Ахмат-Гирей да Бурна-Гирей, пришли безвестно со многими людьми на великого князя украины, на Белев и на Одоев, и на Воротынск, и на Олексин». Против напавших незамедлительно отправили «воеводу и боярина Данилу Васильевича Щеня и иных воевод многих». На Угре и на Оке были сосредоточены значительные военные силы, призванные предотвратить вторжение неприятеля в центральные уезды страны: «На Каширу послал князь великий воевод своих боярина Александра Владимировича Ростовского да князя Дмитрия Ивановича Янова, да князя Александра Андреевича Хохолкова. А в Серпухов послал князь великий боярина и воеводу Григория Федоровича, да окольничего и воеводу своего Андрея Васильевича Сабурова, да и князя Ивана Ивановича Палецкого».

Тем временем крымские татары беспрепятственно грабили земли за Окой – «татары на украину, на Одоевские места и на Белевские пришли, а иные татары, отделясь, пошли вниз на Алексинские места, и на Коломну, и на Волокну». К 15–16 мая 1512 г. татарская конница вышла на рубеж Оки, однако татары, отягощенные уже награбленным добром и полоном, и видя за водным рубежом многочисленного и хорошо подготовленного неприятеля, не стали форсировать реку, а «отошли с многим пленом, а воеводы за ними не пошли».

Отправив награбленное и пленников в Крым, Ахмат Герай решил продолжить столь успешно начатую кампанию и ударил в июне 1512 г. по северским городам Путивлю, Стародубу, Брянску и их окрестностям. Отсиживавшиеся за Окой московские войска вновь не посмели высунуться из-за реки и прийти на помощь разграбляемому населению.

В июле окрыленный победами и распаленный жадностью Ахмат Герай решил окончательно развить и закрепить уже достигнутые столь значительные успехи и предпринял поход на Рязань – «Магмут-царевич крымский пошел был на Рязань». Этого уже не смогли стерпеть даже излишне осторожные московские воеводы, выдвинув войска на новые позиции, блокирующие наступательные возможности татарского войска. «Князь Александр Владимирович Ростовский и иные воеводы с многими людьми», выйдя из Каширы, встали «на Осетре», а «воеводы князь Михал Иванович Булгаков да Иван Андреевич и иные воеводы со многими людьми» вышли от Угры к Упе, грозя татарам с фланга. Своевременно распознав грозившую крымскому войску опасность, Ахмат Герай отменил поход на Рязань: «Слышав то, Махмуд-царевич в землю не пошел, а воротился с украины». При этом он, правда, все же пограбил окраины Рязанских земель. Как отмечал летописец, «в июле приходили татары на рязанские пределы и, воевав, с полоном ушли прочь». Догнать отступивших татар московским воеводам не удалось.

Наконец, четвертый Крымский поход пришелся на октябрь все того же многострадального 1512 г.: «Бурнаш-Гирей царевич, Менгли-Гиреев сын, приходил на Рязань ратью и острог взял, и к граду приступал». Русские войска не смогли вовремя пресечь этот дерзкий неожиданный прорыв к самому городу, и хотя Рязань устояла, однако все окрестные земли подверглись жесточайшему опустошению. «Месяца октября в 6 день пришли татары на Рязанскую волость безвестно и пришли под город, и стояли 3 дня, и острог взяли, и прочь пошли с полоном», – сообщает об этих событиях Типографская летопись.

Летописцы справедливо объясняли активизацию крымцев происками польского короля Сигизмунда, который «ссылается с крымским царем Менгли-Гиреем и наводит его на христианство, на великого князя земли, и чтобы царь на великого князя пошел ратью. А прежде того царевичи, Менгли-Гиреевы дети, приходили ратью на великого князя украинные места по королевскому же наводу». Такая политика была вполне объяснима – оборона южных рубежей отвлекала значительные силы московитов, которые не могли из-за этого нанести удар по Великому княжеству Литовскому с целью отобрать у него Смоленскую землю.

Продолжились набеги крымских татар и в 1513 г., когда их отряды вторглись в московские земли в июле и разорили земли вокруг городов Брянска, Путивля и Стародуба. Тем самым крымцы вновь сорвали уже второй Смоленский поход великого князя Василия ІІІ. В итоге лишь 1 августа 1514 г., с третьей попытки московскому правителю удалось захватить этот столь желанный и важный для него город, оставив при это весьма значительные силы прикрывать свои южные рубежи. В отместку татары во главе с Мехмедом Гераем предприняли осенью этого же года новый поход на Московское княжество, причем примечательно, что в этот раз их сопровождали «польского короля воеводы с людьми и пищалями». Вторжение при этом оказалось малоуспешным для крымцев – как сообщают источники, «двух князей Васильев (Василия Шемячича и Василия Стародубского) люди под городом у них многих людей побили, а иных живых переимали», после чего «Мегмед-царевич от слуг наших городов избежал».

Впрочем, уже несколько месяцев спустя, в марте 1515 г., крымский хан смог сполна расквитаться за свое поражение. Вновь поддержанные польско-литовскими войсками под командованием киевского воеводы Андрей Немировича и воеводы Евстафия Дашкевича, татарские войска Мехмеда Герая вторглись в пределы Северских земель. И хотя Чернигов, Стародуб и Новгород-Северский выстояли, однако крымцам удалось угнать в плен не менее 60, а по свидетельствам некоторых источников – 100 тысяч человек! Это был крупнейший удар по человеческому потенциалу региона, на восполнение потерь от которого понадобились десятилетия.

В целом, несмотря на войну крымского хана с ногайцами, Москва опасалась нового масштабного набега. Посланник Василия ІІІ Михаил Тучков сообщал из Крыма: «А ты бы, государь, однолично велел украины свои беречь накрепко. А того, государь, дополна не ведаем, пойдет ли на ногаев, не пойдет ли, или рать в Перекоп воротит. А вышли, государь, с ним все царевичи и уланы, и князья, и все люди. И ты, государь, одноконечно вели беречься с Рязанской стороны и везде. Али-царевич пошел под Киев, а людей с ним тысячи с две, а взялся его привести на твою украину Дашкевич, а того не ведаем, куда его поведет, будто бы мимо Кричев хочет его вести, а дополна, государь, того не ведаем, на какие его места поведет…»

Опасения Москвы должны были существенно усилиться после того, как в 1516 г., благодаря внутреннему конфликту в Ногайской Орде, она перестала быть опасной для Крымского ханства – ее предводитель Шигим признал Мехмеда Герая своим господином и обещал не только не нападать на Крым, но и всячески помогать хану в борьбе с его врагами. Еще более сблизились ногайцы с крымцами после того, как были в 1519 г. вытеснены со своих земель за Волгой пришедшими туда казахами и вынуждены были бежать в северопричерноморские степи, прося приюта и защиты у крымского хана.

После смерти в апреле 1515 г. хана Менгли Герая новый крымский правитель Мехмед І Герай (1515–1523 гг.) на волне внушительных успехов татарского оружия выдвинул московитам весьма существенные и абсолютно неприемлемые для великого князя Московского требования: вернуть Смоленск королю Сигизмунду, передать в подчинение Крымскому ханству восемь северских городов, отпустить удерживаемого в заточении Абдул-Латыфа. Василий ІІІ, не желая сразу отвечать резким отказом, затягивал переговоры и всячески демонстрировал дружелюбие – разрешил Абдул-Латыфу «к себе ходить и на потеху с собой ездить». Мехмед Герай также был заинтересован в паузе в отношениях Крыма с Москвой в связи с разразившейся очередной войной с Ногайской Ордой. Это, впрочем, отнюдь не означало, что набеги меньших отрядов под предводительством беев и мурз не беспокоили окраины московских земель.

Усугубила и без того сложную ситуацию тяжелая болезнь самостоятельно правившего в Казани Мухаммед-Эмина. Первым наследником казанского престола после его смерти согласно всем правилам должен был стать Абдул-Латыф. Эта кандидатура не устраивала Василия ІІІ, и хотя он признал Абдул-Латыфа будущим казанским ханом, но вынашивал планы посадить в Казани совершенно другого правителя – Шах-Али, наследника рода Намаганов – разгромленных ханов Большой Орды и злейших врагов Гераев. Это явно было известно в Крыму, и недовольство Мехмеда Герая своим зависимым данником, каковым он считал великого князя московского, нарастало. Для Москвы же утверждение кандидатуры Шах-Али было принципиальным вопросом – уродливый, малоприятный и неспособный к самостоятельному правлению ханыч был на казанском престоле гораздо выгоднее и предпочтительнее самостоятельного правителя, состоящего, к тому же, в родственных и союзных отношениях с династией крымских Гераев.

В таких условиях и Крым, и Московия готовились к войне: Крымское ханство – к наступательной, Великое княжество Московское – к оборонительной. Очередной большой поход крымского хана на московские земли был предпринят в 1517 г. Уже зимой Василию ІІІ сообщали о том, что крымские татары «рать хотели послать на твою украину». Князь приступил к подготовке обороны. «С Петрова дня (29 июня) в Серпухове был брат великого князя Андрей Иванович, а с ним великого князя два боярина, князь Дмитрий Владимирович Ростовский да Семен Иванович Воронцов». Личное участие брата великого князя в подготовке к отражению вторжения свидетельствовало о неординарности событий.

Московский посол в Крыму Василий Шадрин сообщал: «Вышел Али-царевич за две недели до Ильина дня (20 июля) со всеми людьми, а с ним Уметь-царевич, Ахматов сын, да Озибек-царевич, а пошли на великого князя украины со всеми людьми». Крымцы двигались обычным походным порядком по направлению к Туле, отправляя отдельные отряды разграблять окрестное население и собирать полон. Московское войско, заранее хорошо подготовленное к отражению вторжения, на этот раз не ограничилось отсиживанием за безопасным рубежом Оки и выступило навстречу татарам «в поле», чтобы помешать им захватывать ясырь. Летописец писал: «Большие воеводы послали вперед себя против татар детей боярских не с многими людьми, Ивашку Тутыхина да Волконских князей, и велели им со всех сторон татарам мешать, чтобы не дать им воевать, а сами воеводы пошли за ними на татар».

Действия высланных навстречу татарскому вторжению московских войск были достаточно успешными. Летописец отмечал: «Ивашка Тутыхин с товарищами, прийдя, начали мешать татарам со всех сторон и не дали им воевать, да и у них многих людей побили». Когда же подоспело основное русское войско во главе с «большими воеводами», татарам и вовсе пришлось ускоренно отступать, бросая добычу, пленных. При этом важную роль в разгроме армии вторжения сыграли тульские крестьяне, нападавшие на отступавшие татарские отряды: «Наперед им зашли по лесам пешие люди украинные и им дороги засекли, и многих татар побили. А спереди люди от воевод, подоспев, конные начали татар топтать и по бродам и по дорогам их бить, а пешие люди украинные по лесам их били».

Разгром крымцев был достаточно существенным, летописцы удовлетворенно писали, «тогда много побили татар на Глутне, и по селам, и по крепостям, и на бродах, а полон алексинский весь отполонили», «а иные татары в реках потонули, а иных живых поймали». Большими были и человеческие потери крымцев. Источники отмечают: «Как узнали от достоверных, паче же и от самих татар, которые пришли после того из Крыма, мало их от 20 тысяч в Крым пришли, и те пешие, и босые, и нагие»; «всех их ходило тысяч с двадцать, а пришло их в Крым только, говорят, тысяч с пять, да и те пешие и нагие, а, говорят, всех на украине побили».

Столь же плачевно закончился для татар и осенний поход того же 1517 г.: «Той же осенью, в ноябре, прислал к великому князю Василию Ивановичу, государю всея Руси, слуга его князь Василий Иванович Шемячич своего человека Михаила Янова с тем, что приходили татары крымские на украину, на их отчину на Путивльские места. И князь Василий за ними ходил и дошел (догнал) их за Сулою, и многих татар побил, а иных переимал (захватил в плен), а языки (захваченных осведомителей) к великому князю прислал».

Именно в это время, 19 ноября 1517 г. скоропостижно скончался якобы от неизвестной болезни Абдул-Латыф, поселенный в Подмосковье для видимого ожидания скорого возведения на Казанское ханство после смерти Мухаммед-Эмина. Причастность великого князя московского к смерти наследника казанского престола была очевидна, и это отнюдь не способствовало улучшению его отношений с Крымом. Хотя московиты даже допустили к смертному одру Абдул-Латыфа крымского представителя, чтобы тот убедился в том, что смерть не была насильственной.

Было, впрочем, обстоятельство, смягчавшее гнев крымского хана. Дело в том, что следующим законным наследником казанского престола после смерти бездетного Абдул-Латыфа должен был стать кто-либо из сводных братьев казанских ханов – детей Менгли Герая. Младшего из своих сыновей, Сахиба Герая, хан давно уже наметил на эту роль, и потому Мехмед Герай, узнав о смерти Абдул-Латыфа, уверенно уведомил московского князя Василия о том, что после смерти тяжелобольного Мухаммед-Эмина Казанское ханство возглавит Сахиб Герай: «Казанский Магмед-Аминь, сказывают, болен, и я брата своего Сагиб-Гирея на тот юрт изготовил!» Московский князь предпочел до поры до времени промолчать, потому что в случае отказа крымский хан не замедлил бы начать войну. Все должна была разрешить смерть уже стоявшего одной ногой в могиле Мухаммед-Эмина.

В декабре 1518 г. Мухаммед-Эмин, обессиленный мучительной болезнью, скончался. Сахиб Герай уже готовился отправиться в Казань, когда грянул мятеж калги Ахмеда Герая, и хану Мехмеду Гераю пришлось несколько скорректировать свои планы. Заминка в Крыму как нельзя лучше сыграла на руку Москве, дав Василию III время и возможность утвердить на казанском престоле своего ставленника Шах-Али. Привезенный весной 1519 г. в Казань в сопровождении внушительного русского военного отряда, молодой хан – ему было всего тринадцать лет – подписал с великим князем Московским договор, который не только восстанавливал зависимость Казанского ханства от Москвы, но делал ее абсолютной. Крымцы крайне возмутились случившимся, и было понятно, что новый поход крымского хана против Москвы – вопрос самого ближайшего времени. Недовольство властью нового хана, полностью зависимого от московитов, выказали вскоре и сами казанцы, оскорбленные практически открытой оккупацией их государства и натерпевшиеся от разнузданного поведения московского ставленника.

Крымский хан, подавив мятеж калги, приступил к подготовке к войне: 25 октября 1520 г. заключил с Польшей договор о перемирии, включавший, в том числе, и пункт о совместных действиях против Московии. Активизировалась деятельность прокрымски настроенных сил в Казани. Одновременно к войне готовилась и Москва. «Роспись» Разрядной книги сообщает, что «на берегу» Оки стояли пять полков с «большими воеводами» Михаилом Щеняевым и Андреем Бутурлиным. Усиливались гарнизоны городов Тулы, Мещеры, Новгорода-Северского, Стародуба, Серпухова, Каширы, Мещеры, пограничная линия по Угре.

Не прошло и двух лет после утверждения Шах-Али на престоле в Казани, как все условия для его смещения созрели – крымский хан уладил отношения с поляками и заключил с ними антимосковский союз, а партия казанцев, недовольных своим нынешним правителем, существенно укрепила свои общественные позиции и пользовалась чуть ли не единогласной поддержкой населения. К последнему приложили немало усилий московские чиновники во главе с боярином Карповым, реально правившие Казанским ханством, прикрываясь именем Шах-Али, да и сам хан – большеухий коротконогий пузатый сумасброд, жестоко расправившийся с оппозиционерами, вызывал всеобщие насмешки и ненависть. «Такого им, татарам, нарочно избрали царя в унижение и насмешку», – говаривали русские стрельцы, заправлявшие всем в Казани.

Вскоре измученные московскими оккупантами казанцы отправили посланцев в Крым со скорейшей просьбой прислать им на правление Сахиба Герая, младшего брата правившего крымского хана Мехмеда Герая. Тот конечно же только и ждал такой прекрасной возможности на законном основании вмешаться в казанские дела и осуществить свой давний план. Весной 1521 г. крымский хан отправил своего младшего брата Сахиба Герая в сопровождении трехсот отборных воинов в Казань. Столь немногочисленное сопровождение было вполне понятно в контексте того, что хан отправлял законного наследника, приглашенного к тому же представителями казанской знати, обещавшими самостоятельно сместить Шах-Али.

Расчет Мехмеда Герая полностью оправдался: стоило Сахибу Гераю прибыть в Казань, как возмущенные и обозлённые двухлетним московским засильем и насильем казанцы восстали, перебили московских стрельцов и гвардию Шах-Али, захватили самого хана с женой и намеревались казнить его. За поверженного вступился Сахиб Герай, поскольку не подобало проливать ханскую кровь Чингизидов, да и молодой хан был еще – ему исполнилось всего 15 лет. Шах-Али явно заслуживал милостивого отношения, поскольку действовал в Казани не самостоятельно, а под полным контролем и по наущению князя московского Василия ІІІ. «Казанские сеиты, и уланы, и князья своей клятве изменили, взяли себе из Крыма царевича Саи-Гирея (Сахиба Герая) царем в Казань, а Шигалея царя с царицею выслали из Казани, а великого князя гостей, переграбив, у себя держали», – писал об этих событиях летописец. Вместе с Шах-Али, которого в одной рубахе усадили на худую лошадь, двинулись и его малочисленные сторонники – состоявшая из трехсот человек свита. Выслали из освобожденного города и московского воеводу, который должен был самолично доложить своему повелителю о случившемся.

Казанское вооруженное восстание против московского владычества и утверждение на Казанском ханстве Сахиба Герая, родного брата крымского хана Мехмеда Герая, было крупнейшим стратегическим поражением Москвы. В свое время московский князь осмелился ослушаться крымского владыку и самовольно посадить на казанский престол своего ставленника. Это не могло оставаться безнаказанным. Против Москвы и так уже вырисовывалась польско-крымская коалиция, а теперь к ней прибавилась и взбудораженная недавними московскими унижениями Казань, стремившаяся как можно скорее поквитаться с обидчиками.

Не удивительно, что именно казанцы лишь несколько недель спустя после утверждения на престоле Сахиба Герая первыми вторглись в московские пределы. Галицкий летописец писал: «мая в 26 день прихожили татары казанские с черемисами на Унженские волости и на парфян (жители Парфянского уезда Костромской земли) и много зла учинили и в полон повели, а иных иссекли и пошли прочь». Русские войска стойко защищали родные палестины: «Унжане на переем пришли и много с татарами бились, и много татар и черемисов побили, и плен весь отняли, и на костях стояли».

Месяц спустя поход казанцев повторился. «Июня в 4 день пришли татары под Унжу, и к городу приступили, и мост зажгли и ворота. И помог Бог унжанам, татар много побили пищалями и пушками. А волости попленили и полону много взяли, и долго стояли, и прочь пошли».

Крымский хан Мехмед Герай тем временем вынужден был отложить запланированный на весну московский поход. Препятствовали этому некоторые внешнеполитические проблемы, оставшиеся за пределами блестяще очерченного вокруг Москвы осадного треугольника, сторонами которого были Крым, Польша и Казань. Прежде всего, к союзу не удалось привлечь хаджи-тарханского (Астраханского) правителя Джанибека. Мехмед Герай писал ему: «Мы с тобою братья, я дружил с московским князем, но он изменил мне: Казань была нашим юртом, а он посадил там султана из своей руки, которого Казанская земля, за исключением одного сеида, не хотела. Казанцы прислали ко мне человека просить у меня султана, и я им в Казань отпустил султана, а сам иду на московского князя со всей своею силою. И если ты хочешь быть со мной в дружбе и в братстве, то выйди и сам на московского князя». Претензии крымского властителя были вполне обоснованны, но имевший собственные политические соображения Джанибек отказал ему. Впрочем, ожидать от него какой-либо помощи Москве также не приходилось – ему выгоднее было оставаться в роли третьей, не задействованной в открытой борьбе стороны, дожидаясь, когда противники ослабят друг друга.

Значительно более существенным препятствием весеннему походу крымцев на Москву стала позиция османского султана Сулеймана І Великолепного (1520–1566 гг.), который вел в это время войну с союзной Польше Венгрией. Враждебная Польше Московия при таком геополитическом раскладе рассматривалась султаном в качестве ценного союзника, ослабление которого было Стамбулу невыгодно. Прознав о готовящемся крымским ханом масштабном московском походе, падишах открыто пригрозил Мехмеду Гераю: «Мы слышали, что ты хочешь пойти на землю московского князя. Побереги свою жизнь и не ходи на него, ибо он мой большой друг, а если пойдешь на московского князя – то я пойду на твою страну».

Как видим, широко распространенное, ставшее уже устойчивой хрестоматийной традицией представление о том, что крымцы всегда противостояли России, будучи подстрекаемы к этому турками, не соответствует действительности. Оно ошибочно так же, как и мнение о том, что Крымское ханство всегда лишь воевало с Россией и было ее извечным врагом на юго-восточном направлении. Действительно, достаточно вспомнить значение союза в последней четверти XV – начале XVI в. Крымского улуса во главе с ханом Менгли Гераем и Великого княжества Московского во главе с князем Иваном ІІІ в истории обоих государств, чтобы убедиться в ошибочности такого упрощенного, обусловленного позднейшими контактами с Крымом и в особенности событиями XVIII в., представления[8]. Подобным образом позиции Османской империи и Крымского ханства относительно того или иного внешнеполитического вопроса каждый раз определялись множеством внешних и внутренних факторов истории этих государств, и далеко не всегда их интересы совпадали. Уместно, пожалуй, привести в данном случае мнение турецкого автора Ресми Ахмед-эфенди, который в политическом памфлете «Хулясэту-ль-итибар» так отзывался о татарах: «Знатокам истории известно, что татары именно и бывали всегда причиной разрыва нашего мира с Москвой и враждебных ее предприятий против Высокой Порты… Татарская нация искони была бременем для Высокой Державы. Это народ склонный к мятежу и зловещий».

Впрочем, если приготовления Мехмеда Герая к походу на Москву гневные султанские слова и притормозили, то не остановили – угрозы втянутого в венгерскую кампанию стамбульского правителя пойти походом на Крым явно были малореализуемы. Подготовка к московской операции в Крыму продолжилась.

Моcковиты, по мере возможностей, старались следить за действиями крымцев. В частности, уже 28 февраля была отправлена специальная грамота «султанову слуге Диздерьбургану Азовскому» с просьбой уведомлять московского князя о том, «каковы будут там у тебя вести… а мы тебя впредь своим жалованием свыше хотим жаловать». Для разведки активно использовали казаков, в частности, некоего «Ивашку Лазарева со товарищи». Четверым из них следовало тайком проникнуть в Крым к русскому послу Василию Наумову, «а которые останутся в Азове, и тем доведываться про царя Крымского и про царевичей, где ныне царь, не пошел ли куда из Крыма, а царевичи все ли в Крыму, не пошел ли который из Крыма, и будет царь вышел из Крыма, и куда пошел, на великого князя украину или куда?»

Отлаженная разведка принесла свои плоды – уже 10 мая 1521 г. из Азова прибыли «казаки Миша Тверитин с товарищами» и сообщили, что «царь Крымский Магмет-Гирей готов со всею силою на тебя к Москве», однако вынужден отложить поход, поскольку против него выступили родственники Саадет Герай и Геммет Герай, рассчитывавшие собрать в свою поддержку кочевавших в северопричерноморских степях кочевников, вторгнуться в Крым и свергнуть Мехмеда Герая. Это, впрочем, было уже совершенно невозможно – все основные боевые силы ханства были собраны Мехмедом Гераем в единый мощный кулак для удара на Москву, и мятежникам не приходилось рассчитывать на какую-либо весомую поддержку. Хорошо подготовленный и организованный поход, обещавший богатую добычу и большой полон, сделал преданными сторонниками правившего крымского хана даже тех беев, которые до этого могли питать к нему не самые теплые чувства. Поэтому, совершенно не опасаясь замыслов мятежных родственников, Мехмед Герай в начале лета «вышел из Перекопа со всею силою и встал на Молочной воде», направляясь на Москву.

Об активности крымского войска в Москву докладывала хорошо налаженная разведка. Так, уже 24 июня 1521 г. «великого князя казаки Ивашка Лазарев» сообщили, что «крымский царь на коня сел, и на тебя самого хотел идти и многую рать собрал», а чуть позже «приехал из Азова великого князя татарин Крым Такмасов», привезя следующее известие: «А царь, государь, пошел на твою землю на Андреев городок, а, сказывают, вужи (проводники) у него, где ему Оку перелезть, а с ним, государь, кажут, силы его сто тысяч, ино, государь, отгадывают, что с ним тысяч пятьдесят или шестьдесят. А жил бы, государь, бережно и летом и зимой, потому что, государь, тебе крымский недруг». Официальный летописец впоследствии писал, что Василий ІІІ, дескать, потому потерпел поражение, что нападение было неожиданным – «тогда ниоткуда брани на себя не ждал и сам в то время брани не готовил ни на кого, воинские же многие люди были тогда в своих областях без опасенья», однако в свете приведенных выше сведений это утверждение не заслуживает ни малейшего доверия. Москва к войне готовилась, укрепляла рубежи по Угре и Оке, усиливала гарнизоны городов Серпухова, Каширы, Тарусы, Коломны, Мещеры, Рязани, Стародуба, Новгорода-Северского. Всего вражеское вторжения должны были отражать 72 воеводы и «головы с людьми в полках».

Как видим, московский князь был хорошо осведомлен о предстоящем нападении и собрал для его отражения значительные силы. Однако силы Мехмеда Герая оказались гораздо более значительными. На его стороне выступили все зависимые от него беи и мурзы вместе «со всею с Ордою с Заволжскою, и с ногаями (недавний переход их в подданство крымскому хану оказался весьма кстати)», и «с литовской силой», и с «черкасами» (украинскими казаками). Давал знать о себе и заключенный с Польшей антимосковский договор – «подданный польского короля» Евстафий Дашкевич привел с собой вспомогательный отряд. Видимо, можно доверять источникам и исследователям, считавшим, что в целом войско Мехмеда Герая насчитывало 100 тысяч человек.

28 июля 1521 г. это громадное татарское войско вышло к берегам Оки. В московских полках нарастала паника, вызванная тем, что никому не было доподлинно известно место будущей переправы Мехмеда Герая, однако при этом знали, что у хана есть проводники, хорошо знающие местность. Масла в огонь подливали сведения о том, что навстречу крымскому хану Мехмеду Гераю выдвинулся его младший брат, казанский хан Сахиб Герай. Московские войска оказались зажаты в клещи и их поражение в столь невыгодных условиях было вопросом весьма скорого времени.

Переправившись через Оку в каком-то неизвестном ни московским воеводам, ни тогдашним летописцам месте, по всей видимости, где-то между Каширой и Серпуховом, Мехмед Герай в первом же крупном бою нанес противнику сокрушительное поражение. Источники сообщают, что татары «многих детей боярских побили и в полон взяли», в бою погибли воеводы Иван Шереметьев, Владимир Курбский, Яков и Юрий Замятины, а Федор Лопата попал в плен. После этого «пошел царь воевать Коломенские места. Коломенские места повоевал и плен немалы собрал». В это время, по сообщению Сигизмунда Герберштейна, к крымскому хану присоединился его казанский брат: «Саип-Гирей, также с войском, выступил из Казани и опустошил Владимир и Нижний Новгород. После этого цари сходятся у города Коломны». О растерянности пограничных воевод и их неготовности, несмотря на все стекавшиеся в Кремль разведданные, отразить большое вторжение крымцев свидетельствует эпизод обороны Коломны. Когда татарское войско лишь приближалось к городу, «посады коломенские пожег тогда воевода князь Юрий Ростовский, не дождавшись царева прихода дня за два».

Далее татары пошли опустошать «Коломенские места, и Каширские, и Боровские, и Владимирские, и под Москвою воевали». По свидетельству того же Сигизмунда Герберштейна, московский князь Василий ІІІ, видя происходящее и справедливо опасаясь за собственную жизнь, бежал из своей столицы, не то на Волок, не то в Микулин, по дороге прячась от татарских дозорных разъездов в стоявшие по полям стоги сена. Московские летописцы, конечно же, придали скорому бегству охваченного страхом князя благолепный вид, соответствующий государственному весу его сана, и объяснили отъезд необходимостью организации обороны и командования войсками: «Князь великий вышел из Москвы на Волок и начал собираться с воеводами своими и с людьми», «разослал повсюду за многими своими воинствами», «ожидая к себе силы от Великого Новгорода, а иных из других мест».

Нет никаких сомнений, что московским авторам того времени существенно помог бы слог современных военных, политиков, журналистов и историков, и они бы с радостью назвали произошедшее «блестящей операцией по переносу ставки верховного главнокомандующего под угрозой превосходящих сил противника в безопасный заранее оборудованный объект, находящийся вне зоны досягаемости вражеских средств поражения», а бегство московских стрельцов «стратегическим отступлением с целью перегруппировки сил, организации подвода подкреплений и эффективной обороны».

В действительности же паника, охватившая сердцевинные земли московского государства была колоссальной по своим масштабам – в народной памяти не изгладились еще страшные воспоминания о Батыевом нашествии и происходивших в то время зверствах. Сигизмунд Герберштейн, гораздо менее заинтересованный в политически грамотном и идеологически выдержанном изложении событий, нежели московские летописцы, писал об этом: «Василий, видя себя не в состоянии отразить столь сильного врага, оставил в крепости с гарнизоном своего шурина Петра, происходившего из татарских царей, и некоторых других вельмож и бежал из Москвы; он был до такой степени поражен страхом, что, отчаявшись в своем положении, несколько времени прятался, как сообщают некоторые, под стогом сена. Двадцать девятого июля татары двинулись далее, наполнив все окрестности на широком пространстве пожарами, и навели такой страх на московитян, что те не считали себя в достаточной безопасности в крепости и в городе. При этой суматохе, от стечения женщин, детей и других лиц непригодного к войне возраста, которые убегали в крепость с телегами, повозками и поклажей, в воротах возникло такое сильное смятение, что от чрезмерной торопливости они и мешали друг другу, и топтали друг друга. Это множество народа произвело в крепости такое зловоние, что, если бы враг остался под городом три или четыре дня, осажденным пришлось бы погибнуть и от заразы, ибо при таком стечении народа каждый вынужден был отдавать долг природе на том месте, которое занял. В то время в Москве были литовские послы, которые сели на лошадей и пустились в бегство; не видя ничего кругом по всем направлениям, кроме огней и дыма, и считая, что они окружены татарами, они спешили до такой степени, что в один день достигли Твери».

В сложившихся обстоятельствах едва ли не единственным грамотным решением, принятым в суматохе до смерти напуганным Василием III, было назначение наместником Москвы царевича Петра – принявшего крещение татарина Худай-Кула, брата по отцу покойного казанского хана Мухаммед-Эмина и отравленного в московском пленении Абдул-Латыфа. Это явно было сделано для того, чтобы найти возможности для спасения города путем переговоров, упоминание о которых в источниках крайне скудны.

Идеологически ангажированные русские летописи вовсе писали, что Москва была спасена благодаря некоему божественному вмешательству. В частности, в Никоновской летописи было сказано, что татары стремились «скороспешно со всяким безрассудством достигнуть богохранимого города Москвы», но «возбрани им божественная сила, не дала приблизиться им», и захватчики «возвратишася, далеко до города не дойдя». Софийская вторая летопись, правда, сообщала, что крымский хан не пошел на Москву, однако же послал многочисленные отряды для опустошения ее окрестностей: «стоял сам царь на Северке, а воинов распустил, а изгоном иные люди были в Острове, в великого князя селе под Москвою, да на Угреше монастырь сожгли». Подобные сведения сообщает нам и Вологодско-Пермская летопись: «Татары под Москвою повоевали, и под Москвою монастырь Николы-чудотворца на Угреши и великого князя село любимое Остров сожгли. А иные татары и в Воробьеве, в великого князя селе, были и мед на погребах великого князя пили, и многие села князей и бояр около Москвы пожгли, а людей пленили. Царь же стоял на едином месте десять дней промеж Северки реки и Лопасни за шестьдесят верст от Москвы».

Москва, как видим, была оставлена князем на произвол судьбы – Василий ІІІ каких-либо активных действий по защите города не предпринимал и даже переговоры о его спасении не вел. Сигизмунд Герберштейн сообщает, что «наместник (крещеный татарин царевич Петр. – А. Д.) и бывшие с ним в карауле сочли за лучшее ублажить душу царя Махмет-Гирея, послав ему возможно больше подарков, в особенности же меду, и отвратить его от осады». Видимо, Петр знал о пристрастии крымского хана к хмельным медам и пытался так задобрить завоевателя. Действительно, летописи, расписывающие то, как татары «мед на погребах великого князя пили», косвенно подтверждают эту гипотезу.

Во вторую очередь окруженная со всех сторон татарами Москва надеялась на городские фортификационные укрепления, собственные крепостные орудия и практически полное отсутствие артиллерии у татар. При этом, однако, московские пушки были очень тяжелыми в транспортировке, и их невозможно было быстро перевезти и установить для отражения возможного штурма, к тому же к ним не были сделаны необходимые запасы пороха. Снова обратимся к свидетельству Сигизмунда Герберштейна: «Большую похвалу заслужили тогда немецкие пушкари, в особенности Николай, родившийся на Рейне невдалеке от имперского германского города Шпейера. Наместник и другие советники, почти уже растерявшиеся от чрезмерного страха, возлагают на него в самых лестных выражениях поручение защищать город, причем они просили отвезти к воротам крепости более крупные пушки, которыми обыкновенно разрушаются стены, и отражать оттуда татар. А эти пушки были столь огромной величины, что перевезти их туда с трудом можно было в три дня. Но они не имели тогда наготове пушечного пороху в таком количестве, чтобы выстрелить хоть один раз из крупной пушки. Ибо у московитов постоянно наблюдается такое обыкновение, что они держат все под сокрытием, не имея, однако, ничего в готовности, а если настигнет нужда, то только тогда стараются поспеть все сделать. Поэтому Николай решил немедленно перетащить на плечах людей на середину крепости более мелкие пушки, хранившиеся вдали от крепости. Во время этого занятия вдруг поднимается крик, что приближаются татары; это обстоятельство внушило такой страх горожанам, что, бросив пушки по улицам, они отложили попечение даже защищать стены».

Надежда на отсутствовавшие на позициях артиллерийские орудия, не снабженные к тому же необходимыми боеприпасами, была конечно же иллюзорной, и прав все тот же Герберштейн, когда утверждает, что «если бы тогда сто неприятельских всадников сделали нападение на город, то они без всякого труда совершенно истребили бы его огнем».

Не выдерживают никакой критики и попытки некоторых историков представить дело так, что Мехмед Герай не решился на штурм или сожжение города, опасаясь угрожавшего ему с фланга свежего русского войска во главе с Дмитрием Бельским, Василием Шуйским и Иваном Воротынским, которое стояло под Серпуховом. Это войско было настолько боеспособно и, главное, дисциплинированно, что не подчинилось прямому приказу главнокомандующего – когда московский князь Василий ІІІ «послал к воеводам своим в Серпухов, к князю Дмитрию Бельскому и к князю Василию Шуйскому, и к князю Ивану Воротынскому, повелел им против царя идти. Они же не пошли…»

Как видим, в таких условиях если не взять штурмом, то сжечь город так, как это сделал в 1482 г. с Киевом хан Менгли Герай, для татар не составило бы большого труда. От этого удержали их лишь успешно проведенные наместником Москвы Петром переговоры и выданная в условиях тяжелейшего военного поражения грамота великого князя Московского Василия III, в которой тот признавал себя вечным данником крымского хана. Стольный град был пощажен захватчиками отнюдь не потому, что был хорошо укреплен или на пути к нему стояло готовое защищать город войско, а лишь благодаря согласию Василия III признать себя подданным правителя Великого Улуса – Крымского Юрта – на прежних условиях, тех, на которых его предшественники, прежние князья московские, признавали господство ордынских ханов. Таким образом, Мехмед Герай добился поставленной стратегической задачи похода и не видел смысла сжигать Москву либо тратить силы и средства на ее штурм.

О том, что соответствующая вполне устроившая Мехмеда Герая грамота была крымскому хану предоставлена, свидетельствует все тот же Сигизмунд Герберштейн: «Приняв дары, Махмет-Гирей ответил, что он снимает осаду и желает удалиться из страны, если только Василий, дав грамоту, обяжется быть вечным данником царя так же, как были его отец и предки».

Можно, конечно, полагать, что грамота была выдана не самим великим князем, а лишь наместником Москвы, боярами и воеводами, однако фактом остается то, что требуемый документ был предоставлен, и Василий ІІІ явно должен был выразить свое согласие на его составление, ведь если бы это было не так, то вряд ли бы Мехмед Герай согласился на заключение мира и отвод войск в столь стратегически выгодных для себя условиях. «Когда эта грамота была написана согласно с желанием Махмет-Гирея и получена им, – свидетельствует Сигизмунд Герберштейн, – он отвел войско к Рязани, где предоставил московитам возможность выкупа и обмена пленных, а остальную добычу продал с публичного торга».

У Рязани Мехмед Герай задержался – войско занималось получением выкупа за пленных и дележом добычи. Хан потребовал у наместника города Ивана Образцова-Хабара выдать его войску провиант, на что тот отвечал, что ему о зависимости московского князя от хана ничего не известно и затребовал для ознакомления княжескую грамоту, только что полученную крымским ханом. Тем временем татары, под прикрытием организации торга и выкупа, попытались, по совету Евстафия Дашковича, хитростью захватить город, однако орудийный залп разгадавших замысел пушкарей под командованием немца Иоанна Иордана помешал им это сделать. Летопись сообщает, что хан татарский было «начал к городу приступать, а горожане от града татар отбили. И тут был на Рязани наместник и воевода Иван Васильевич Образцов-Хабар. И царь же отошел от града. И тут же под городом Иван Васильевич Хабар откупил князя Федора Васильевича Оболенского-Лопату, а дал по нем семьсот рублей».

Стояние под Рязанью завершилось внезапно – с родины хану пришли дурные вести, что на Крым напали хаджитарханцы. И хотя было их всего шестьсот, оставшийся практически без мужчин-воинов, поголовно ушедших в поход на Москву, полуостров не был в состоянии защитить себя, и старики, дети и женщины бросились к Каффе под защиту турецкого бейлербея. Сборы были столь стремительными, что хан забыл забрать у Ивана Хабара грамоту о подданстве московского князя, бывшую, несомненно, и главной целью, и главным трофеем похода. Впрочем, произведенные татарами разорения и постыдное бегство и бездействие московского князя и без того свидетельствовали о том, кто настоящий хозяин Москвы.

Разрушения срединных московских земель, учиненные татарами, были поистине громадными. Несмотря на то, что они не смогли взять ни одного крупного города, ими были разграблены и сожжены практически все села в нижегородских, владимирских, коломенских, каширских, боровских и рязанских землях, разорены окрестности Москвы. Наиболее болезненными стали человеческие потери. Летописцы сообщали, что только лишь в «Коломенских местах» крымский хан «плен немалый собрал», а затем и по другим русским землям «многих в полон взяли, и княгинь, и боярынь многое множество, а иных посекли». Острожский летописец утверждал, что Мехмед Герай «в Москве 300 000 вязнев (пленных) набрал». А Сигизмунд Герберштейн писал, что крымский хан «увел с собою из Московии такое огромное множество пленников, что оно покажется вряд ли вероятным. Ибо говорят, что число их превосходило восемьсот тысяч; отчасти он продал их туркам в Кафе, отчасти перебил… Царь Казанский, Саип-Гирей, продал всех уведенных им из Московии пленников татарам на рынке в Астрахани, расположенной недалеко от устьев Волги». Даже если считать эти цифры завышенными, в любом случае следует признать, что срединные, сердцевинные земли Московии пережили настоящую демографическую катастрофу, оправиться от которой было непросто.

Нелегко было и восстановить существенно подпорченный бегством из осажденной столицы и последующим бездействием имидж великого князя Московского. Мужики бунтовали против бессильной защитить их власти, «мятеж учинал по всем городам велик и до Галича[9]», – писал галицкий летописец. Впрочем, если для борьбы с татарами сил княжеского войска оказалось недостаточно, то с народными волнениями плохо подготовленных и вооруженных простолюдинов стрельцы вполне справлялись. В пределах своей норы мышь чувствовала себя львом, а стрельцы, оказавшиеся овцами по сравнению с волками Мехмеда Герая, вполне могли показать себя молодцами против овец, подавляя народное недовольство.

Пытаясь хоть как-то укрепить пошатнувшуюся репутацию, Василий III собрал на Оке большое войско и демонстративно вызвал Мехмеда Герая на бой. Идти на Крымский полуостров через безлюдные степи князь при этом не решался. На это крымский хан ответил, что идет на войну лишь тогда, когда сам посчитает нужным. Вот как описывает эти события все тот же Сигизмунд Герберштейн: «Василий, желая отомстить за полученное от татар поражение и смыть бесчестье, принятое им, когда он в бегстве скрывался под сеном, собрал огромное войско, снабдил его большим количеством пушек и орудий, которых русские никогда раньше не употребляли в войнах, двинулся из Москвы и расположился со всем войском при реке Оке и городе Коломне. Отсюда он отправил в Тавриду к Махмет-Гирею послов, вызывая его на состязание и указывая, что в прошлом году он, Василий, подвергся нападению без объявления войны, из засады, по обычаю воров и разбойников. Царь ответил на это, что для нападения на Московию ему открыто достаточное количество дорог и что войны столько же зависят от оружия, как и от обстоятельств, поэтому он обычно ведет их скорее по своему усмотрению, чем по чужому».

Инициатива, благодаря особенностям татарского войска и географии, принадлежала, как видим, крымскому хану. И прекрасно осознавая это, он был волен либо идти на войну в чужие пределы, либо уклоняться от нее, ведь на самом полуострове ему, до поры до времени, ничто не угрожало. Московский князь мог сколько угодно, стремясь сохранить лицо и заставить с собой считаться, бряцать оружием, стоя на Оке-реке, однако не имел ни малейшей реальной возможности перейти ее и углубиться в степь, а тем более напасть на Крым. Ситуация, в которой оказалась Московия того времени, равно как и поведение ее правителя, весьма напоминали поведение некоторых наших современников, не имеющих никакой возможности напасть, к примеру, на Соединенные Штаты Америки, но при этом все же усердно потрясающих устаревшими стратегическими бомбардировщиками, недоработанными новыми танками с массой конструктивных недостатков и тактическим ядерным оружием.

Таким образом, даже несмотря на утрату княжеской грамоты о подданстве и воинственные заявления Василия ІІІ, было понятно, кому принадлежит стратегическая инициатива начала войны, а кто вынужден будет обороняться; чья территория, в случае необходимости, подвергнется нападению и разорению, а чья останется практически недосягаемой для врага. Степи и защищенное мощной крепостью узкое горлышко Перекопского перешейка играли в то время, если продолжить предложенное сравнение с современностью, роль системы противоракетной обороны, надежным зонтиком закрывающей территорию США от возможного ядерного удара. Поэтому не приходится сомневаться, что после вторжения 1521 г. московский князь должен был трижды подумать, прежде чем начать открыто перечить и действовать против воли крымского хана.

Василий III, вполне вероятно, столь открыто вызывал Мехмеда Герая на бой как раз потому, что знал, что тот в ближайшее время не явится, будучи занят на другом фронте, готовя ответный поход на Астрахань, ударившую ему в спину в то время, когда он воевал против Московии. Предпринятый осенью 1522 г. поход увенчался полной и безоговорочной победой крымцев. Хаджи-Тарханский юрт возглавил Бахадыр Герай – старший сын Мехмеда Герая.

Судьба никогда не была столь благосклонной к Мехмеду Гераю и возглавляемому им Крымскому Юрту. Мехмед Герай успешно продолжил и довел до логического завершения дело своих предшественников – Хаджи Герая и Менгли Герая, создавших крымское государство, отстоявших его независимость и утвердивших Крым в качестве Великого Улуса – Улуг Улус. Этому крымскому хану, в течение всего лишь двух лет, с 1521-го по 1523 г., удалось реализовать практически все стратегические задачи по укреплению геополитического положения Крымского ханства и реального утверждения его власти над всеми осколками некогда великой Золотой Орды. Действительно, во главе Казанского ханства стоял его младший брат Сахиб Герай, Астраханское ханство возглавил старший сын Бахадыр Герай, а правителю Великого княжества Московского Василию ІІІ было решительно и убедительно указано на его реальное место среди ордынских наследников, он был усмирен. Как ярко и образно писал известный бахчисарайский историк, глубокий знаток крымской старины и биографий крымских ханов Олекса Гайворонский, «под крыльями Крымского Юрта наконец были собраны все земли Улуса Бату».

Казалось, ничто не предвещало беды, когда она вдруг явилась оттуда, откуда ее никак не ждал Мехмед Герай – от якобы умиротворенных и покорившихся ему ногайцев, бывших его верными соратниками и в походе на Москву, и в походе на Астрахань. Посчитав, что крымский хан непомерно усилился в результате своих завоеваний и, расставляя своих сыновей на правление, вскоре поставит кого-то из них править и Ногайской Ордой, ногайские беи сплели тонкую сеть заговора, опутали ею беспечно доверившегося им хана и убили его вместе со старшим сыном. После этого ногайское войско всей своей мощью обрушилось на ничего не подозревавших вчерашних союзников – крымцев. Русский летописец писал, что Мехмед Герай, «Астрахань одолев, возгордился зело. И сговорившись в Астрахани бывшие ногая, убили царя и сына его проклятого, и прочих крымских врагов избили».

Оставшееся без главнокомандующего крымское войско беспорядочно разбегалось, направляясь в Крым, а за ним по пятам гнались ногайцы, рассчитывавшие поживиться на богатом полуострове. Полуостров, бывший практически недоступным для тогдашней пешей рати московского князя, отягощенной артиллерией и обозами с припасами, был легкодостижим для кочевников, войско которых было таким же подвижным и не связанным с обозами, как и у самих крымских татар. Надежной защитой от такого рода врага обычно был Перекоп, но только не в этом случае – перешеек практически некому было защищать, не было достаточного количества воинов, не было организовано командование – и в итоге неприступный в иных условиях рубеж продержались всего три дня. Ногайцы прорвались на полуостров и в течение месяца, в апреле – мае 1523 г., грабили и опустошали его, а затем ушли на Волгу.

Ногайский погром поставил жирный крест на всех внешнеполитических достижениях Мехмеда Герая. Хаджи-Тархан был для Крыма потерян, а московское княжество получило возможность перевести дух и, не опасаясь гнева крымского хана, приступить к борьбе с Казанью. Таким образом, для Москвы пришло избавление оттуда, откуда она не ждала. Впрочем, это был далеко не первый раз, когда одни кочевники жестоко громили других, угрожавших Московскому государству, – достаточно вспомнить, как спасали московитов предшественники Мехмеда Герая на крымском престоле Хаджи Герай и Менгли Герай. Преемникам же Мехмеда Герая многое пришлось начинать заново, в том числе и на московском направлении.

Возобновить военное давление на Москву крымские ханы попытались уже два года спустя после ногайского погрома. В это время власть в Крымском Юрте принадлежала жестокому и расчетливому Саадету І Гераю (1523–1532 гг.), который многие годы провел в Стамбуле, хорошо знал тамошние порядки, набрался там османских привычек и, что самое главное, был практически прямым ставленником турецкого султана Сулеймана І Великолепного (1520–1566 гг.), пользуясь его поддержкой, в том числе и военной. Установившиеся в это время между Стамбулом и Крымом отношения точно охарактеризовал в метком замечании бей из рода Барын: «Нашему хану султан – как будто родной отец. Он у него там жил и вырос, и какие он видел обычаи у турецкого султана – те же и у него обычаи».

Попавший за время пребывания в турецкой столице в мощное поле притяжения османской культуры и политической традиции, новый крымский хан уже не стремился, подобно его предшественнику Мехмеду Гераю, утвердить архаичное, преимущественно символическое доминирование над осколками Золотой Орды. Он явно отдавал предпочтение Realpolitik перед внешними выражениями почтительности и покорности со стороны на самом деле самостоятельно правивших государей. Впрочем, при случае Саадет Герай охотно пользовался громкими титулами, заявляя, что «Хаджи-тарханский хан Усеин мне брат; и в Казани Сахиб Герай-хан – мой родной брат. А по другую сторону – казахский хан, тоже мой брат, и Агиш-бей – мой слуга. А по эту сторону – черкесы и Тюмень мои, и польский король – холоп мой, а валахи – мои пастухи».

Первые попытки реального военно-политического давления на Москву были предприняты Саадетом Гераем в 1525 г. При этом поначалу они носили характер скорее беспокоящей боевой активности на границах и разведки боем, чем полномасштабного вторжения – основным врагом крымского хана после сближения с османским султаном стала Польша, которая к тому же вынашивала планы чуть ли не полной ликвидации Крымского ханства и с которой в связи с этим приходилось серьезно считаться и воевать.

Москва, впрочем, также не была оставлена без внимания, в особенности в контексте чинимого ею давления на Казанское ханство. Крымский правитель оказался при этом в сложной ситуации – с одной стороны, казанский хан Сахиб Герай был ему братом и нуждался в помощи для борьбы против Москвы, однако, с другой стороны, Московское княжество было естественным союзником Крыма и Стамбула в борьбе против Польши. Было принято решение использовать дипломатическое давление: в письме Василию ІІІ Саадет Герай увещевал его примириться с Сахибом Гераем, а в послании Сулейману І Великолепному просил турецкого правителя надавить на московского князя, чтобы он не нападал на Казань. Все было тщетно, Василий ІІІ хорошо чувствовал, что Крым дал слабину, и был неумолим. В таких условиях казанский хан Сахиб Герай решился на последний отчаянный шаг – в 1524 г. признал себя прямым вассалом Высокой Порты и запросил военного подкрепления у османского султана. Турецкий падишах, поглощенный собственными проблемами, в ответ лишь промолчал. Когда же Сахиб Герай лично отправился за военной помощью и прибыл в Крым, его брат Саадет Герай обошелся с назойливым, неудобным и потенциально опасным родственником малопочтительно, бросив в темницу.

Клубок внешнеполитических противоречий затягивался все туже, и хуже всего пока приходилось оставшемуся после отъезда Сахиба Герая на правлении в Казани Сафе Гераю, который был вынужден самостоятельно и из последних сил отбиваться от великого князя Московского Василия ІІІ. Спасали казанцев лишь извечные русские беды – дураки-военачальники, которые не смогли организовать поход на Казанское ханство на должном уровне, и дороги, перекрытые подвластными казанскому хану черемисами (марийцами), сумевшими отрезать русские войска от поставок продовольствия. В таких условиях московскому князю пришлось в итоге согласиться на мир, признать Сафу Герая законным казанским ханом и отвести войска.

Казань выстояла в этот раз и без какой-либо внешней помощи, однако будущее ее рядом с набиравшим силу Великим княжеством Московским было тревожно, что прекрасно понимали и в самой Казани, и в Крыму. Там волею судеб удалось примириться Саадету Гераю и Сахибу Гераю, которые объединились против общего врага – мятежника Исляма Герая, старшего сына Мехмеда Герая, приходившегося им, соответственно, племянником. После успешного подавления восстания приближенный к Саадету Гераю Сахиб Герай получил титул калги и вместе с ним долгожданную возможность помочь многострадальному Казанскому ханству, предприняв крупный поход на Московию. Не теряя времени даром, уже с весны 1525 г. они приступил к активной подготовке армии вторжения.

Будучи калгой, Сахиб Герай имел возможность и право с согласия крымского хана, который не стал в этот раз из благодарности за свое спасение никоим образом перечить, собрать крупное войско. Под знамена было поставлено около 50 тысяч крымцев, которых должно было существенно усилить 30-тысячное турецкое подкрепление. Уже 20 мая 1525 г. «писали из Азова к великому князю с казаками рязанскими про крымские вести, что посылал крымский царь к турецкому царю силы и просить, а хотел идти на великого князя украины. И турецкий царь послал воеводу своего урюмского Магмет-бека, а с ним пятнадцать тысяч…» По другим сведениям, турецкий «царь дал ему на пособь своих людей тридцать тысяч пойти на великого князя украины». 27 мая 1525 г. «писали из Азова с казаками рязанскими, с Ширяком Малым с товарищами, что выступил царь из Крыма, а с ним пятьдесят тысяч, а идти ему на великого князя украины».

Уже в июне это громадное войско выдвинулось к московским украинам, однако едва начавшийся поход был сорван из-за продолжившейся в Крыму усобицы. Прознавший об отходе с полуострова основных военных сил хана и поддерживавших его турок, Ислям Герай решил взять реванш и даже добился поначалу некоторых успехов. Однако, когда собравшееся было в поход на Москву войско, узнав о мятеже, вернулось в Крым, у Исляма Герая не осталось никаких шансов удержать отобранный у Саадета Герая престол, и ему пришлось уже во второй раз покинуть Крым, направившись на этот раз на Северный Кавказ. Поход против Московского княжества был в любом случае сорван.

Но вскоре изменчивые зигзаги политической судьбы вновь привели Исляма Герая в Крым, позволили ему примириться с Саадетом Гераем, более того, получить титул калги. Даже впитавший османские традиции правивший тогда крымский хан вынужден был считаться с интересами бейской знати и традициями сохранения священной неприкосновенности представителей рода Гераев. Новое возвышение мятежника принесло Крымскому ханству и новые беды. В частности, подстрекаемый беями калга Ислям Герай вместо того, чтобы выполнить повеление хана и пойти походом на Черкессию, в 1526 г. вторгся с недостаточно подготовленным войском в московские пределы. Целью похода была добыча, которую Ислям Герай рассчитывал использовать в качестве взятки османскому султану с целью купить ханский титул. Плохо подготовленный, внезапно изменивший направление поход завершился неудачей, а разозленный вторжением Василий ІІІ, отбив татар и почувствовав силу и вкус победы, даже решился на неслыханную дерзость – приказал умертвить имевших дипломатическую неприкосновенность крымских послов в Москве. Это было страшным оскорблением Саадету Гераю.

Расправившись с Ислямом Гераем, которому, впрочем, вновь удалось бежать от своего дяди, крымскому хану в таких условиях не оставалось ничего другого, как приступить к подготовке военного похода на Москву. До его начала хитрый и изворотливый племянник успел вновь вернуться в Крым, надавив на Саадета Герая угрозой вторжения ногайцев и поляков, которые поддержали Исляма Герая, достав из политической колоды давно отложенного для подходящего случая последнего хана Большой Орды Шейха-Ахмеда. Желая предотвратить войну, Саадет Герай вновь приблизил к себе племянника и даровал ему титул калги – военная угроза с этой стороны была снята и поход на Москву был неминуем.

В 1527 г. первые сведения об очередном крупном походе на московские земли были получены через «путивльских казаков», которые находились «для вестей» в Черкасах: «чрез преходящих из Царяграда и из Литвы полоняников и чрез посылаемых в Киев вестовщиков дано знать государю, что крымский калга Ислам-Гирей готовится к нападению на российскую украину». В Разрядной книге под 1527 г. записано: «Сентября в 4 день пришла к великому князю весть, что Ислам-царевич прямо идет к берегу. И князь великий по тем вестям назавтра, сентября в 5 день, отпустил на Коломну воевод своих князя Федора Васильевича Лопату-Телепнева да князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева. А приказал князь великий на Коломну и на Каширу воеводам, а велел воеводам всем идти на то место, где хочет Ислам реку лезти». Вскоре в Москву князю «пришла весть прямая, что Ислам идет к Ростиславлю и Оку реку хочет лезти под Ростиславлем».

Опасность действительно была весьма существенной – источники свидетельствовали, что «приходил к берегу Ислам-царевич крымский» и «с ним было людей 40 000», а по другим данным – и все 60 000. Однако на этот раз московские воеводы и подготовились гораздо лучше, и, главное, знали место, где калга Ислям Герай планировал переправиться через Оку – «реку лезти». Когда 9 сентября 1527 г. татарское войско подошло к месту планировавшейся переправы, на противоположном берегу его уже поджидало многочисленное русское войско. Заняв стратегически важную для обороны позицию, московские воеводы «стали с Исламом биться через реку накрепко, и за реку Ислама не пустили». Перестрелка через водный рубеж была интенсивной и длительной: «Противники стрелялись об реку от утра до вечера». При этом сама природа была в этот раз на стороне русских: «в те поря были великие дожди, и в Оке была вода прибыльная».

В итоге московским стрельцам удалось принудить Исляма Герая отойти – «отбили Ислама от берега, и пошел Ислам восвояси с великим срамом». При этом обороной берега дело для русских полков не ограничилось – они выдвинулись за Оку, преследуя неприятеля и нанося татарам существенный урон. «Великого князя дети боярские, перелезши за реку, татар многих побили», догнали войско Исляма Герая у Зарайска, и «был им бой, и тут побили безбожных много. И на том бою поймали Инакова племянника, а с ним иных татар многих». Продолжив преследование и далее, победоносные полки навязали татарам бой на очередной водной преграде – реке Осетре. «Опять воеводам был бой на Осетре, и на том бою поймали племянника царевича Исламова и иных татар многих. А царевич Ислам побежал со всеми татарами за Дон, а великого князя воеводы ходили за ним по Дону». В итоге Ислям Герай вынужден был вернуться в Крым несолоно хлебавши, «полону, – писал летописец, – царь Ислам не взял ничего».

Раздосадованный неутешительными результатами похода крымский хан Саадет Герай планировал вскоре взять реванш. В письме польскому королю он писал о своем желании повторить поход на Москву зимой 1527/28 г.: «Сее зимы, скоро болота и реки станут, князья ширинские и иные мурзы мают воли на послугу вашей милости и мою пойти Москву воевать». Однако этим планам не суждено было сбыться – внутренние проблемы в ханстве вновь помешали нападению на Москву.

Впрочем, не имея возможности организовать крупный поход под предводительством хана, калги либо нурэддина, крымцы продолжали предпринимать меньшие грабительские чапулы с завидной регулярностью. Лишь за 1530-е гг. исследователи насчитывают не менее 13 крымских и 20 казанских набегов, не принимая во внимание обычных беш-башей, которые даже не фиксировались источниками. И далеко не всегда внезапные набеги татар за добычей московским войскам удавалось отразить.

Так, в 1531 г. «февраля в 20 день, приходили крымские люди на Одоевские места и на Тульские». Чтобы избежать прямого столкновения с русскими войсками, татары использовали военную хитрость. Насчитывавший пять тысяч воинов татарский отряд под командованием «Бурчак-царевича, Ахмат-Гиреева сына» продвинулся к Самаре, и здесь Бурчак «притворно давал знать, будто идет к Стародубу. Хотя и послал великий князь в Козельск войско свое под предводительством Ивана Воротынского, но было уже поздно». Крымцы успели разграбить «украины» и, довольные добычей, ушли домой. Великий князь, разгневанный неповоротливостью и непрозорливостью своих воевод, «положил опалу на князя Воротынского, да на князя Ивана Овчину, да на Ивана Летцкого, велел их с Тулы дьяку Афанасию Курицыну привести к Москве».

Набег еще одного относительно незначительного по численности отряда татар был повторен и в июле 1531 г. «В Одоеве были воеводы по полкам по путивльским местам, что писал из Путивля князь Борис Иванович Горбатый, что крымских людей с 1000 человек пошло к Одоеву». Тогда же, «июля же 22 дня, приехали к великому князю из Крыма служилые татары, Кидырек с товарищами, и сказали, что переехали сокмы татарские. А пошли те сокмы под Рязанские украины, а по сокме сметили человек с пятьсот или с шестьсот. И князь великий по тем вестям воевод на Тулу и на Рязань прибавил», выслав их из Серпухова и из Коломны.

Приходили из Крыма тревожные вести о готовящемся нападении татар и в мае 1532 г.: «Пришла весть к великому князю Василию Ивановичу из Крыма, что крымский царь копится со многими людьми и с похвалою, а хочет идти на великого князя украину. И князь великий, слышав то, послал на Коломну на берег воевод своих… а с ними княжат и дворян своего двора, и детей боярских из многих городов бесчисленно много. А наряд был великий, пушки и пищали изставлены по берегу на вылазах от Коломны и до Каширы, и до Сенкина, и до Серпухова, и до Калуги, и до Угры. Добре было много, сколько и не бывало». Впрочем, ставшие уже традиционными для хана Саадета Герая проблемы с собственным племянником Ислямом Гераем вновь удержали крымских татар от вторжения. В том же мае 1532 г. Саадет Герай отрекся от престола и навсегда покинул Крым.

Осуществить экспедицию крымцам удалось лишь после смены хана и утверждения на ханстве ставленника турецкого султана, многолетнего врага московского князя, искренне переживавшего за притесняемое Москвой Казанское ханство, уже хорошо нам известного Сахиба І Герая (1532–1550 гг.). Катализатором антимосковской военной активности Крымского ханства стало и прибытие на полуостров смещенного московитами казанского хана Сафы Герая, поклявшегося до конца жизни мстить своему обидчику: «Я не перестану воевать с тобой и буду мстить тебе до конца – так и знай!» – писал он из Крыма великому князю Московскому Василию ІІІ.

Очередной крупный поход начался в августе 1533 г., когда в рязанские земли пришли «Ислам-царевич, Магмет-Гиреев сын, и иные царевичи, и ширинские князья и мурзы, а с ними было крымских людей 40 000». Московский князь изготовился к обороне – «послал за братьями своими, за князем Юрием и князем Андреем Ивановичем. Братья же приехали к нему на Москву вскоре. Тогда же князь великий послал своих воевод с Москвы на Коломну, на берег на Оку, князя Дмитрия Бельского». Сам Василий ІІІ 15 августа выдвинулся во главе войска и остановился в селе Коломенском. «А без себя князь великий повелел воеводам городским устроить в городе пушки и пищали, и городским людям повелел животы возить в град. А, выехав, князь великий стал в Коломенском дожидаться князя Андрея Ивановича, брата своего, и воевод с многими людьми».

В тот же день, 15 августа 1533 г., было получено известие «от воевод с Рязани, что Сафа-Гирей и Ислам-Гирей и иные царевичи с многими людьми пришли на Рязань да и посады сожгли. И князь великий часа того послал к воеводам, а велел послать за Оку-реку языков добывать». При этом крымские военачальники, чувствуя ограниченность своих сил и зная по предыдущему опыту и данным разведки о готовности русских к обороне, в этот раз не планировали переправляться через Оку: «Ислам-царевич, услышав то, что князь великий послал против них многих воевод своих с людьми, к берегу не пошел».

Однако теперь уже московские полки чувствовали себя достаточно сильными и уверенными для того, чтобы, перейдя Оку, попытаться навязать татарам бой. По крайней мере, недавние победы 1527 г. у Зарайска и на реке Осетре были очень хорошо памятны воеводам, и они уже знали, что и как следует противопоставлять традиционным для татарского войска тактическим приемам, где и на каких условиях нужно навязывать татарам бой. Для этого не годилась открытая равнинная местность, где татары могли быстро наступать и отступать, легко маневрировать, осыпая русские полки градом стрел и оставаясь в недосягаемости для медлительно развертывавшейся, целившейся, стрелявшей и перезаряжавшейся артиллерии. Зато для боя с легкой татарской кавалерией как нельзя лучше подходили разнообразные естественные препятствия – овраги, густые лесные массивы, болотистая местность, водные преграды, излучины и возвышенности при слиянии рек, крутые высокие речные берега, дополненные искусственными сооружениями – крепостями, земляными валами, рвами, волчьими ямами, плотинами, лесными завалами – засеками и надолбами.

Московские военные, строя знаменитые засечные черты, сполна научились использовать для защиты своей земли преимущества родных лесов и болот, точно так же, как татары пользовались открытыми степными просторами как защитой от вторжения русских, литовских или польских войск в Крым. В отношениях между Крымом и Москвой медленно, но неумолимо создавался паритет – уже подходило то время, когда московские войска еще не будут способны вторгнуться на полуостров, а татарские – уже не будут иметь возможности дойти до Москвы. Впрочем, окончательно эта ситуация сложится лишь к середине XVII в. и достичь ее удастся лишь колоссальным напряжением всех сил Московского государства, направленных прежде всего на длительное фортификационное строительство протяженных засечных черт, постепенно отодвигавшихся все дальше на юг. Так, если к 1571 г. Большая засечная черта прикрывала ближний к Дикому полю правый берег Оки с Зарайском, то к середине – концу 1640-х гг. была сооружена Белгородская засечная черта (1635–1646 гг.), протянувшаяся от Ахтырки через Белгород и Воронеж до Тамбова, где она смыкалась с Симбирской засечной чертой, построенной в 1648–1654 гг.

После получения сообщений из Рязани «воеводы по великого князя наказу послали за Оку воевод князя Ивана Федоровича Оболенского-Овчину, а в другое место князя Дмитрия Федоровича Палецкого, а в третье место князя Ивана Федоровича Дрюцкого не со многими людьми». Русские полководцы действовали успешно, и в итоге татары вынуждены были отступить: «многих татар побили, а иных живьем переимали… Видев же сие, Сап-Кирей царь и Ислам царь побежали борзо из украины великого князя вон».

Несмотря на то что в этот раз крымских татар удалось не пустить за Оку, вторжение крымцев в 1533 г. имело тяжелые последствия для Московского государства. Быстро отступавшие татары на самом деле добились своего, уведя за собой громадный, не менее нежели стотысячный полон. Крымский хан Сахиб Герай писал впоследствии в Москву, что у его знатных воинов, вернувшихся из похода 1533 г., было по 15–20 пленников, «а у иных, всей нашей рати, на всякую голову по пять, по шесть голов твоего полона в руках». Лишь в виде «тамги» хан получил от продажи пленных 100 тысяч золотых.

Произошедшее, таким образом, можно лишь весьма условно считать победой московских воевод и поражением крымских полководцев – татары получили то, за чем приходили, а русские войска не смогли им эффективно воспрепятствовать. Василий III мог бы повторить знаменитое изречение эпирского царя Пирра: «Еще одна такая победа, и мне некого будет защищать». Крым явно выигрывал у Москвы в общем стратегическом зачете и по очкам, хотя и мог понести некоторые потери и потерпеть отдельные поражения. Впрочем, следует также учитывать, что стратегическая задача освобождения Казани не могла быть достигнута при столь ограниченном военном контингенте крымцев, отправившихся в поход. Для того чтобы вернуть Сафе Гераю Казанское ханство, следовало бросить на Москву силы всего Крыма, сопоставимые с ударом, нанесенным Мехмедом Гераем в 1521 г., а сделать это мог лишь лично крымский хан Сахиб Герай.

Колоссальными были и прямые экономические потери Московского государства – разграбленные и сожженные селения, уведенные в неволю крестьяне были, помимо стоявших за этими сухими словами десятков и сотен тысяч несчастных человеческих судеб, еще и существенным убытком для казны, сколь бы цинично это ни звучало. Колоссальных средств требовала выплата выкупа за пленных. После смерти князя Василия ІІІ в декабре 1533 г., осенью 1534 г. от имени малолетнего Ивана IV Васильевича архиепископу Великого Новгорода и Пскова Макарию была выдана великокняжеская грамота, сохранившаяся в составе Софийской ІІ летописи: «Государь великий князь Иван Васильевич юный всея Руси и мать его княгиня Елена прислали к своему богомольцу архиепископу Великого Новгорода и Пскова владыке Макарию в Великий Новгород своего сына боярского из Москвы с грамотами, а пишет в них: что приходили в прежние годы татары на государеву украину и взяли в плен детей боярских, и мужей, и жен, и девиц, и потом возвратили плен вспять, а за то просили у государя серебра. И князь великий велел своим боярам серебро дать, а хрестьянские души у иноплеменников откупить; и государь великий князь и мать его княгиня Елена повелели владыке Макарию в той мзде самому быть, а в своей архиепископии в Великом Новгороде и Пскове и во окрестных городах своей архиепископии со всех монастырей, сколько их есть, где чернецы и черницы, собрать семьсот рублей московских… И владыка Макарий, слышав сие, вскоре послал к государю великому князю Ивану Васильевичу на Москву своего князя Михаила Федоровича Оболенского да дьяка своего Ивана Петрова сына Одинца, а с ними серебра семьсот рублей московских, месяца ноября в 22 день».

Большие сеферы и чапулы за добычей были предприняты крымскими татарами и в 1535 г. Как свидетельствуют источники, в начале февраля 1535 г. «пришли к великому князю с украинных мест, с Рязани, вести про крымских людей, что видели под украинами крымских людей. И князь великий отпустил из Москвы в Серпухов для береженья воевод своих, боярина своего и воеводу князя Василия Васильевича Шуйского, да боярина и конюшего князя Ивана Федоровича Телепнева, и иных своих воевод многих со многими людьми, да и в иные города порубежные, на Тулу и в Калугу иных многих воевод со многими людьми послал для береженья». Впрочем, это оказался лишь пролог крупного вторжения, и две недели спустя, «февраля в 13 день вести пришли, что крымские люди под украиною были многие, но на украину не приходили, верст за пятьдесят от украины воротились и пошли прочь».

Настоящее же вторжение состоялось полгода спустя, в августе 1535 г.: крымцы «пришли на рязанские украины безвестно, августа в 18 день, в среду, а великому князю вести не учинилось». Впрочем, несмотря на внезапность нападения, пересечь хорошо укрепленную и организованную оборонительную линию по Оке татарам уже не удалось: «Воеводы татарам реку не дали перелезть и многих татар побили. И татары пошли от берега прочь и начали воевать Рязань». Тем временем и русские воеводы не стали отсиживаться за рекой и, «избрав легких воевод, послали на татар. В едино место князя Романа Ивановича Одоевского да Ивана Ивановича Хабарова, а в другое место князя Дмитрия да Петра Андреевичей Куракиных, да князя Михаила Друцкого. И воеводы, посланные за реку под татарских людей, татар не в едином месте били загонщиков, а иных живых переимали. Татары же, отойдя от Рязани на три днища, стали на поле». При этом они понесли весьма существенные потери: «Воеводы многих татар побили, всех пятнадцать тысяч».

По сути, на этом активные боевые действия и закончились – московские стрельцы уверенно удерживали Оку и вытеснили татар с украин, однако последовать за ними в поле не решались. Там татары были в своей стихии и всегда готовы были завязать бой на выгодных для них условиях. Однако и татары уже не могли без существенного численного превосходства не только форсировать Оку, но и безнаказанно бесчинствовать на пограничных землях – украинах. «Князь великий воеводам своим за ними ходить не велел того ради, что множество людей татарских, а велел воеводам своим стоять у Оки-реки на берегу». Интересно отметить места, где, по свидетельству летописца, московские воеводы уверенно громили татар – «не в одном месте в загонах, и у кошев, и на перелазах» – там, где войско крымцев было стеснено в маневренности и скорости передвижения, а значит, не могло в полной мере использовать свои традиционно выигрышные тактико-технические особенности.

Так постепенно, исподволь, достигался военный паритет Крыма и Москвы, которая все увереннее защищала свои рубежи. Впрочем, до окончательного обеспечения безопасности не только украин, но даже самой Москвы от татар было еще далеко, а о каком-либо относительно успешном походе на неприятельскую территорию – в Крым – и вовсе не могло быть и речи. Тем более, что общее геополитическое положение Московского государства в это время ухудшалось – с запада наседала Литва, а в Казани в сентябре 1535 г. был убит московский ставленник «князь Яналей» (Джан-Али) и казанцы призвали к себе на правление заклятого врага Москвы Сафу Герая.

Когда же московские бояре, правившие от имени малолетнего Ивана IV, попытались вновь вернуть себе Казань и стали готовиться к новому казанскому походу, Сахиб Герай грозно предупредил московитов о том, что в случае нападения на Казанское ханство обидчикам придется иметь дело лично с ним и его несокрушимым многочисленным крымским войском. «Казань – мой престол и моя земля», – заявил он, требуя от Москвы незамедлительно признать Сафу Герая законным правителем и заключить с ним мир. «Ты не знаешь меня и думаешь, что я такой же, как мои предшественники, – особо подчеркивал крымский хан, обращаясь к малолетнему московскому князю, – но я пойду на тебя… И пойду я не тайно – не говори потом, что я, как Мехмед Герай, пришел без предупреждения».

Свои угрозы хан подкреплял относительно незначительными до поры до времени вторжениями. Походы крымцев носили скорее беспокоящий характер, нежели претендовали на серьезный военный разгром московского войска и опустошение государства. Московиты относительно легко отбивали эти средние чапулы, преследовавшие не столько политические, сколько сугубо экономические задачи – награбить добра и захватить полон. Однако при этом ими успешно решалась также задача отвлечения существенных сил московитов от возможного вторжения в пределы Казанского ханства.

Так, в апреле 1536 г. «приходили татары азовцы и крымцы многие люди под город под Белев. И великого князя воевода и наместник белевский с детьми боярскими на них из города вышли, татар от города отбили и многих побили, а иных переимали». Летом 1536 г. «приходили крымские люди на украину, на Рязанские места», но также были отбиты. В 1537 г. «имали татары Тульскую украину. Тогда же убили князя Василия Веригина-Волконского. Того же лета татары приходили в Одоев, пришли под город вечером, а рано утром прочь отошли».

Наконец, всего месяц спустя после заключения 27 сентября 1539 г. шертной грамоты о мире с Крымским ханством, в октябре того же года «приходил Имин-царевич с многими людьми крымскими на Каширские места. И в то время вышел из Рязани великого князя воевода Семен Иванович Микулинский и пришел под крымских людей, языков поимал и к великому князю на Москву прислал, а иных в загонах татар побил. А царевич много попленил за небреженье наше». Это, впрочем, были всего лишь незначительные эпизоды военных набегов крымцев, совершенно померкшие в источниках и народной памяти на фоне грандиозного вторжения 1541 г.

Заключив на время шаткий мир с Москвой, крымский хан готовил очередное крупное военное вторжение в ее пределы, которое должно было стать настоящей карательной экспедицией против не в меру самостоятельного, распоясавшегося, по мнению правителя Великого Улуса, подданного – московского князя. Тучи над Москвой сгущались все сильнее, и было понятно, что следует готовиться к очередному крупному вторжению из Крыма. Московиты, в свою очередь, не оставляли планов покорить Казань, тем самым давая крымскому хану и причину, и повод для вторжения.

В такой обстановке осенью 1540 г. в Крымском ханстве был оглашен ханский приказ собираться в великий поход на Москву, столь же значительный по своим масштабам, как и недоброй для московитов памяти вторжение 1521 г. Польский король Сигизмунд с чувством глубокого удовлетворения писал, что осенью 1540 г. крымский хан Сахиб Герай «присягу учинил, хочет весной со всем войском своим пойти на Москву».

В мае 1541 г. русский посол Астафий Андреев докладывал, что хан уже вышел «в поле» и «стоит с многими людьми крымскими и с ногаями на Днепре на Ислам-Кермени, а ожидается с многими людьми. А говорят в Крыму, что царь хочет идти на великого князя». Крымское войско, усиленное отрядами турецких янычар и имевшее пушки, насчитывало свыше ста тысяч человек. 5 июля 1541 г. Сахиб Герай выступил в поход на Москву с целью полностью разгромить Московское государство. Вскоре об этом стало известно в Москве: «Прибежали к великому князю из Крыма два полоняника, Якимко Иванов с товарищем, а сказали великому князю, что приехал в Крым царев человек Азыфергат, а сказал царю, что князь великий воевод своих с многими людьми послал с Казани. А царь забыл свою правду и дружбу, начал снаряжаться на Русь, и с сыном своим с царевичем Менгиреем, и всю орду с собой повел, а оставил в орде старого да малого. А с царем же князь Семен Бельский и многих орд люди, турского царя люди с пушками и пищалями, да из ногаем Бакий князь с многими людьми, да кафинцы, и астраханцы, и азовцы, и белгородцы. Идет на Русь с великою похвалою и повелел объявить в орде: которые люди с ним не поспевают выйти, и те бы его догоняли в Ислам-Кермене городке».

Предупрежден – значит вооружен, и Москва немедля приступила к подготовке отражения вторжения. Особое внимание было уделено укреплению берега пограничной реки Оки и разведке с целью точно проследить, где именно Сахиб Герай попытается организовать переправу, чтобы быстро выдвинуть к этому месту достаточное количество вооруженных полевой артиллерией войск и воспрепятствовать переправе. К примеру, «князь великий по тем вестям послал в Путивль к наместнику своему Федору Плещееву-Кочину, а велел ему послать станицу на поле, поперек дорог. И Федор послал Гаврилу толмача, и Гаврила, приехав с поля, сказал великому князю, что наехал в поле на сокмы великие, шли многие люди к Руси, тысяч со сто и более».

Вскоре пришли соответствующие известия и от других порубежных воевод. Так, 21 июля «прислал к великому князю на Москву воевода князь Семен Иванович Микулинский грамоту, а писал в грамоте, что идет царь Крымский и его сын Имин-Гирей-салтан и многие люди крымские с ними, и турецкие, и ногайские, и Бакий-мурза ногайский. А идет царь со своим нарядом, с пушками и с пищалями, к берегу Оки-реки». Четыре дня спустя, 25 июля, «приехал к великому князю из Рыльска станичник толмач Гаврила, что посылал его князь Петр Иванович Кашин к Святым горам, и они до тех урочищ еще не дошли, а наехали верх Донца Северского на многих людей крымских, и гоняли за ними целый день. А идут тихо, и того приметою чаяли, что царь идет». Наконец, «приехал к великому князю с поля станичник Алексей Кутузов, сказал великому князю, что видел на сей стороне Дона на Сновах многих людей, шли весь день полки, а конца им не дождался. И с тою вестью послал князь великий на берег к князю Дмитрию Федоровичу Бельскому с товарищами, а велел разослать воеводам на Рязань и на Угру, и в Серпухов, и по всей украине, чтобы тотчас к нему собирались».

Как для русских войск важной задачей было точно узнать место готовившейся переправы татар, так и для крымцев важно было найти скрытное, тайное место для того, чтобы пересечь реку, не подвергаясь обстрелу с противоположного берега. Тайным преимуществом Сахиба Герая в этом плане был беглый князь-предатель Семен Бельский, который провел татарское войско к малоизвестной и потому крайне слабо охранявшейся переправе через Оку. Ее сторожили лишь около двухсот стрельцов, которых не составило труда разогнать несколькими залпами янычарских пушек. Сахибу Гераю оставалось лишь быстро переправиться и двинуться прямо на Москву, однако тут его козырная карта оказалась бита из-за внутреннего заговора.

Крымскому правителю сообщили, что ногайский Бакы-бей задумал убить хана во время переправы через Оку, приказав расстрелять ханский плот с берега. Поскольку явных доказательств против бея не было, Сахиб Герай решил перехитрить его, предложив переправляться первым. Когда же Бакы стал настойчиво отказываться от предложения, хан уверился в своих подозрениях окончательно. В долгих переговорах и препирательствах был упущен целый день и переправу отложили до следующего утра, однако наутро противоположный берег Оки уже ощетинился жерлами русских пушек.

Так московский предатель князь Бельский помог крымцам найти выгодную переправу через Оку, а татарский предатель бей Бакы помешал Сахибу Гераю быстро «перелезть» и помог московитам собрать на противоположном берегу реки войско, сделавшее переправу невозможной. «На утро увидели, – писал Реммаль-ходжи, – что берег чернел русскими войсками, кишащими, как муравьи». Русские, «трубя в трубы, точно войско Антихриста, поставили против брода орудия и фальконеты и лезут как собаки».

Между двумя враждебными войсками началась орудийная дуэль через реку. Летописец так описывал начало сражения через Оку: «Наперед пришли на берег передовым полком князь Иван Иванович Туронтай-Пронский да князь Василий Охлябинин и начали с татарами стреляться. Татары же, увидев передовой полк, решили, что все люди пришли, многими людьми в реку побрели, а на тары начали садиться, а передовой полк начали стрелять многими стрелами, и полетели стрелы, как дождь. Царь же повелел из пушек бить и из пищалей стрелять, а велел отбивать людей от берега».

Нужно сказать, что, по свидетельству летописца, русские пушкари оказались опытнее турецких артиллеристов, когда «татары многие в реку влезли и хотели лезть за реку, турки из многих пушек и пищалей начали стрелять в людей великого князя. И воеводы великого князя повелели из многих пушек и из пищалей стрелять, и многих татар побили царевых добрых, и у турок многие пушки разбили». Даже если учесть понятную предвзятость источника, следует учитывать, что целью татар была контрбатарейная борьба и подавление огня противника для осуществления переправы, задача же русских войск была проще – сделать переправу невозможной. При этом ни одна из сторон, скорее всего, не обладала средствами и навыками, достаточными для того, чтобы уничтожить пушечные батареи противника, а значит, в стратегически выгодном положении оказались русские войска, которым не нужно было думать об организации переправы – достаточно было помешать переправиться татарам.

Как бы там ни было, сражение для татар было проиграно, переправа через реку невозможна и отступление от Оки неизбежно. Когда «ночью той пришел великого князя большой наряд, и повелели воеводы пушки большие и пищали к утру готовить», об этом узнал Сахиб Герай и приказал отступить. «Прослышал царь, что пропускают пушки большие, а того дня их не было, и от берега побежал. Пришел на берег в субботу на третьем часу дня, а побежал в неделю рано». «Крымские люди побежали от берега с великим срамом, – писал летописец, – и телеги и всякие рухляди побросали». Однако сколь бы предвзятым не был источник, факт отступления от переправы был налицо – стратегически кампания уже была практически проиграна.

Пытаясь спасти лицо и не вернуться в Крым без добычи и хотя бы утешительной, но победы, Сахиб Герай принялся опустошать украины за Окой и 3 августа подступил к Пронску, «сам стал за рекой за Проней близко города, а войску велел приступать к городу с пушками и с пищалями и градобитным нарядом. А в городе в те поры были великого князя воеводы не с многими людьми, Василий Жулебин, а другой Александр Кобяков, из рязанских бояр. Татары же приступили всеми полками к городу, из пушек и из пищалей начали по городу бить, а стрелы их, как дождь, полетели, и к стенам города приблизились. С города же против татар начали пушки и пищали пускать, а которые татары приступили, тех с города кольями и камнями отбили. Татары же весь день к городу приступали, с горожанами бились, и многих татар из пушек и из пищалей с города побили. Князья же и мурзы, подъезжая к городу, воеводе Василию говорили, чтобы город сдал, а царь им милость окажет, а не взявши города, царь прочь не пойдет». Защитники осажденного Пронска были непреклонны и дождались подхода подкреплений, заставивших Сахиба Герая снять осаду и отступить.

Таким образом, крымский хан был вынужден отказаться от похода и повернуть назад в Крым, написав впоследствии князю Ивану IV Васильевичу Грозному гневное послание, начинавшееся в таких выражениях: «Проклятый и отверженный беззаконник, московский пахарь, раб мой! Да будет тебе ведомо, что мы намерены были, разграбив твои земли, схватить тебя самого, запречь в соху и заставить тебя сеять золу. Как мои предки поступали с твоими прадедами, так и я хотел поступить с тобою, даже еще более оказать тебе внимания: я, заковав тебе ноги в колодки, велел бы тебе копать отхожие места. Я бы показал твое значение и сделал бы тебя посмешищем целому миру. Благодари же Всевышнего Бога, что у тебя еще остался в этом мире кусок хлеба: этому причиною Бакы-бек, по вине которого не состоялась переправа через Оку; возсылай на него молитвы! Теперь я сначала убью этого волка, замешавшегося среди моих овец, зарою его в навоз на задворках моего сада, а потом расправлюсь и с тобой». Хан сдержал свое слово и в итоге жестоко казнил Бакы-бея, приказав посадить его на ночь в ледяную воду, пока он замерзнет насмерть.

В политическом плане поход крымцев на Москву оказался провальным, однако пограбить земли за Окой им все же удалось. Семен Бельский писал в августе 1541 г. королю Сигизмунду, что Сахиб Герай «с великим войском и с пушками пошел на неприятеля вашей милости, выпленил, выжег, вывел людей и имущество, шкоды всякие учинил. Таких шкод много лет над собой не видели!» В последующее десятилетие набеги-чапулы крымцев происходили практически ежегодно и наносили немалый урон украинам Московского государства, однако прорваться за Оку относительно небольшие отряды татар числом от тысячи до пяти – семи тысяч человек даже не пытались.

Очередной значительный поход был предпринят крымскими татарами в 1550 г. с целью помешать русским полкам действовать против Казани. Силы приступивших на московские украины крымцев в этот раз существенно превышали обычный чапул. Согласно свидетельству «станичного головы Ивана Дмитриева сына Иванова», в июле 1550 г. «лезли Донец в Великий перевоз и по иным перелазам с крымской стороны многие люди, и которые лезли Великий перевоз, тех сметили 20 000». В августе того же года «пришли на Мещерские места многие крымские люди, а утек у тех людей полоняник Ивашка, бортник берестенский, и сказывал, что слышал у тех людей, что пришел царевич крымский, а с ними 30 000 человек, а говорили-де между собой, что им, отдохнув, быть на Мещерские и на Рязанские места».

Используя против татарских отрядов отработанную уже тактику, московские воеводы отбивали вторжение и не давали крымцам продвинуться в центральные уезды, однако окраины вновь подвергались нещадному разграблению. Отступая и даже будучи обращены в бегство в одном месте, татары быстро перемещались в другое и успевали пограбить и захватить в плен местное население до того, как подходили русские полки. Крупные и относительно укрепленные города татары не осаждали и взять штурмом не пытались за неимением времени на подготовку осады, артиллерии и необходимых технических средств. Они лишь окружали город, препятствуя вылазкам гарнизона, с одной стороны, и не позволяя уездным жителям укрыться за городскими стенами, с другой. Получив, таким образом, свободу действий в уезде, они разграбляли его и захватывали пленников. Затем, на обратном пути, крымцы вновь блокировали город, чтобы спокойно уйти в степь по направлению на Крым.

Татарские набеги продолжились и зимой 1550/51 г. Летопись свидетельствует: «Той же зимой декабря в 26 день, пришли войною ногайские мурзы, Уразлый-мурза да Отай-мурза да Тейляк-мурза и иные мурзы со многими людьми на Мещерские места и на Старую Рязань. И воеводы царя и великого князя из Рязани Александр Воротынский да от Зарайска князь Дмитрий Иванович Путков сошлись вместе и приходили во многих людях на ногайских людей, и везде их побивали, и Тейляка-мурзу взяли, и многих живых поимали. А из Елатьмы князь Константин Иванович Курлятев да Семен Шереметев да Степан Сидоров также во многих местах ногаев побили. И сошлись воеводы рязанские и мещерские вместе, и шли до Шатских ворот, и везде побивали ногаев. И побежали ногаи в поле на рознь, и прошли снега великие да морозы, и позябли многие, а остальных во многих местах разных казаки великого князя до Волги побивали. И пришли в ногаи Араслан-мурза да Отай, а всего с ними пеших ногаев человек с пятьдесят, а то все погибли».

Успешно отражая малые и средние татарские набеги, московское правительство серьезно опасалось крупных походов, в особенности в контексте активно готовившегося казанского похода лета 1552 г. Соборный «приговор» о походе на Казань специально оговаривал необходимость пристально следить за военной активность крымцев, которая могла бы помешать походу, и пресекать ее: «Приговор царя и великого князя, как ему идти на свое дело и на земское к Казани и как ему дело свое беречь от своего недруга, от крымского царя». Крымский хан, со своей стороны, спешил прийти на помощь казанцам, ударив по московитам с юга. Крымским ханом в это время был коварный и жестокий Девлет Герай (1551–1577 гг.), при поддержке османского султана и местной крымской татарской знати силой отобравший власть у Сахиба Герая.

Не получив поддержки в походе от Хаджи-Тарханского (Астраханского) Юрта и Ногайской Орды, крымский хан вынужден был начинать поход против Москвы в одиночку, задействовав турецких янычар и собрав необходимую для разрушения городских стен артиллерию. Девлет Герай планировал дождаться отхода основных русских сил от Москвы, дать им втянуться в боевые действия с казанцами и увязнуть в них, а затем ударить по Москве и заставить оказавшего меж двух огней Ивана IV капитулировать на продиктованных Крымом условиях. Получив известие о том, что московский князь уже выдвинулся на Казань, крымский хан также тронулся в поход. Данные разведки Девлета Герая оказались ошибочными – Иван IV продолжал выжидать, прекрасно понимая опасность удара в спину со стороны крымцев. В июне московский правитель стал получать первые известия о продвижении татар на Москву: «Тут приехал Айдар Волжин, а сказывает, что идут многие люди крымские, а ждут их на Рязань, и к Коломне, а иные украины государевы проходят. А того не ведают, царь или царевич».

Вскоре, 21 июня, гонец из Тулы принес сообщение о том, что «пришли крымские люди на Тульские места к городу Туле, а чают, царевич и не с многими людьми». Чуть позже стало известно, что «пришли немногие люди, семь тысяч, воевав, да поворотили из земли». На следующий день, 22 июня, «пригнал с Тулы гонец от князя Григория Темкина, что сам царь (имеется в виду крымский хан Девлет Герай – А. Д.) пришел и приступает к Туле, и иные многие люди воюют, а наряд с ними многий и многие янычары турецкие». Штурм Тулы был вполне обоснован с военно-стратегической точки зрения, ведь город был узловым центром укрепрайона, прикрывавшего подходы для переправы через Оку.

Иван IV приказал части своих полководцев незамедлительно выдвинуться на помощь Туле – «большого полка воевода Иван Федорович Мстиславский и левой руки воеводы» получили приказ через «реку Оку перевозиться». Бои под городом, тем временем, приняли ожесточенный характер, крымское войско непрестанно обстреливало городские укрепления и пыталось идти на штурм: «Июня в 22 день, в среду, на первом часу дня (то есть на рассвете, когда начинался день – около 4 утра) пришел царь (Девлет Герай) к городу к Туле со всеми людьми и с нарядом да приступал день весь и из пушек бил по городу, и огненными ядрами и стрелами стрелял на город. И во многих местах в городе дворы загорелись, и в ту пору царь велел янычарам турецкого султана приступать многим людям. Воевода же великого князя Григорий Иванович Темкин и немногие люди с ним, потому что хан безвестно пришел к Туле… с нечестивыми бились, и от города отбили».

Штурм был продолжен на следующий день, однако вскоре стало известно о подходе крупных русских подкреплений, спешивших на выручку городу, – осажденные уверились в этом, «увидев с городских стен пыль великую, восходящую до неба, от великого князя людей». Воодушевленные этим, они предприняли успешную вылазку из города против татар: «Вышли из города не только воеводы и воины, но и все мужчины и женщины, восприемшие мужскую храбрость, и младые дети, и многих татар под городом побили и царского шурина убили князя Камбирдея, и наряд пушечный, ядра, стрелы и зелье многое, на разоренье городам привезенное, взяли православные». В результате, как видим, была захвачена артиллерия с боекомплектом, и устрашенный результатами контратаки горожан и приближающимся к ним подкреплением «Девлет-Гирей крымский побежал от города с великим срамом, а городу не успел ничего, и на поле побежал, потому что было близко поле от города Тулы».

Стремительное отступление было вызвано как стратегическими соображениями Девлета Герая, не желавшего сражаться с основными силами московских войск, так и тактическими соображениями – необходимостью как можно скорее выйти на оперативный степной простор, к которому как нельзя лучше было приспособлено татарское войско. Не случайно летописец подчеркивает отступление крымского хана в поле, находившееся неподалеку от Тулы. Именно тактическими соображениями можно объяснить быстрый отход, во время которого Девлет Герай «телеги пометал и верблюдов много порезал, а иных живых бросил». Поскольку воевать с основными силами московитов крымцы не рассчитывали, хан принял решение о возвращении домой. Как сообщает Никоновская летопись, 1 июля «воеводы к царю на Коломну с тульского дела пришли и сказали государю, что царь пошел невозвратным путем, а станичники за ним поехали многие, и которые станичники приезжают, те сказывают, что царь великим спехом идет, верст по 60 и по 70 на день, и коней бросает много».

Крымское ханство потерпело в этот раз крупное стратегическое поражение, развязавшее Ивану IV Грозному руки для взятия Казани. Имевшее пятикратный перевес московское войско в начале октября смяло защитников и захватило город, подвергшийся затем жесточайшему разграблению. Захватчики практически полностью истребили все мужское население, женщины и дети были также частично перебиты, а частично уведены в плен.

Город пылал, а улицы его были завалены трупами как местных сторонников, так и противников Москвы – дорвавшимся до крови и добычи стрельцам было не до тонкостей политической ориентации казанцев. Московиты вполне оценили бы известное, приписываемое папскому легату Арнольду Амальрику высказывание эпохи Альбигойских войн: «Убивайте всех, Господь распознает своих!» Подобная жестокость, к сожалению, впоследствии неоднократно повторится и в мировой истории, и в истории России, причем в том числе и по отношению к народам, родственным россиянам и этнически, и исторически, и духовно.

Те немногие, кто смог выбраться из безжалостных железных клещей осады, бежали к единоплеменникам и единоверцам в Крым, и их рассказы наполняли сердца крымцев ужасом и жаждой мести жестоким гяурам. Многие надеялись, что крымский хан незамедлительно отправится в поход, чтобы в отместку сжечь Москву, усмирить или даже низложить московского князя, однако Девлет Герай благоразумно удержался от неподготовленного похода, рассчитывая собрать для этого значительные силы и подключить союзников. Первоначальная ставка была сделана на дипломатическую подготовку и давление на московитов. На этом направлении Девлету Гераю удалось заручиться поддержкой хадж-тарханского правителя Ямгурчи, напуганного бесчеловечным погромом Казани.

Покорение Казанского ханства подтвердило право великого князя Московского на царский титул, самовольно присвоенный им во время коронации 16 января 1547 г. Властитель Крымского Юрта, впрочем, и после захвата Казани права Ивана IV на царский титул не признавал и продолжал подчеркнуто называть его великим князем: «царем царя и великого князя не писал, писал великим князем». Именно такая титулатура была использована в «шертной грамоте», привезенной в октябре 1553 г. в Москву крымским послом. Конфронтация нарастала, московский правитель, воодушевленный казанским успехом, планировал покорение Астрахани и отбросил всяческую почтительность по отношению к крымскому хану, тогда как последний требовал прежних традиционных выражений почтительности и выплаты поминок.

В апреле 1554 г. крымский хан «писал к царю и великому князю, что ему царь и великий князь поминков прислал мало, а пришлет ему царь и великий князь поминков больше того, и он крепче помирится», явно провоцируя московского правителя на резкий ответ. Действительно, Иван IV ответил, «что дружбы у царя (крымского хана Девлета Герая) не выкупает, а захочет с ним царь мириться по любви, и царь и великий князь с ним миру хочет по прежним обычаям». Московский князь явно лукавил, когда писал о желании установить мир с Крымским ханством, ведь именно в это время велись активные переговоры с нурэддином Ногайской Орды Исмаилом об организации совместного удара по Астрахани (Хаджи-Тархану). При этом Иван IV советовал Исмаилу, дождавшись, когда Девлет Герай уйдет воевать на Кавказ, ударить и по оставшемуся без основного войска Крыму и увести в плен оставшееся на полуострове население – детей и женщин. Вернувшиеся из похода крымские татары оказались бы вынуждены идти вызволять из плена свои семьи, и крымский хан был бы беззащитным перед Исмаилом.

Совместный поход ногайского нурэддина и московского князя на Астрахань не удался, поскольку Исмаилу пришлось сражаться с собственным братом Юсуфом за власть в Ногайской Орде, однако тридцатитысячное войско Ивана IV смогло и без посторонней помощи покорить Астрахань и посадить там в качестве наместника московского ставленника Дервиш-Али, правившего под пристальным надзором двух московских военачальников во главе крупного отряда стрельцов. Произошедшее еще более обеспокоило крымского хана, к которому, к тому же, бежала часть ногайцев, недовольных Исмаилом и его союзными отношениями с Москвой. Во главе с воинственным Гази-мурзой они основали так называемую Малую Ногайскую Орду, ушедшую с Волги в кубанские и еще дальше в перекопские степи и ставшую верным союзником Девлета Герая.

Вскоре и московский ставленник в Астрахани Дервиш-Али, тяготившийся московским протекторатом, поднял против московитов восстание и сразу же получил поддержку от крымского хана – из Крыма в Хаджи-Тархан были отправлены пушки, 300 янычар и 700 крымцев. Девлет Герай добился своего – антимосковская коалиция из Астраханского ханства и новообразовавшейся Малой Ногайской Орды во главе с Крымом приобрела вполне явственные очертания.

Ивану IV не оставалось в таких условиях ничего иного, как снова ударить по тому из звеньев цепи, которое было наиболее слабым. Самым достижимым вариантом был, вне всякого сомнения, Хаджи-Тархан, к которому можно было легко сплавить большую «судовую рать» по Волге. Вторая военная экспедиция московитов против Астраханского ханства в 1556 г. поставила окончательную точку в истории этого государственного образования. Казаки и стрельцы выбили Дервиш-Али из города и взяли его под полный контроль, обильно снабдив пушками и организовав мощную оборону. Так крымский хан остался без одного из ключевых союзников, в связи с чем подготовка к большому походу на Москву затягивалась.

Московский правитель тем временем, воодушевившись победами, еще увереннее заявлял о своем царском титуле – ведь теперь он покорил уже два ханства и даже пытался предпринять первые попытки наступления на Крым. Именно существование Крымского ханства было теперь для Ивана Грозного последним препятствием на пути к тому, чтобы прибрать к своим рукам все наследие Золотой Орды и объявить себя ее верховным правителем – царем, «ханом над ханами», падишахом. Москва уверенно заявляла о себе как о полноправной наследнице Чингизидов. Ханская ставка была перенесена в Кремль.

Первая попытка московитов перейти в организованное наступление на Крымское ханство, точнее, его материковые окраины, была предпринята в марте 1555 г., когда «приговорил царь и великий князь послать на крымские улусы воевод боярина Ивана Васильевича Шереметева с товарищами, а с ним детей боярских московских городов выбор, кроме казанской стороны. Да с ними же послать северских городов всех и смоленских помещиков выбором, слуш. А срок им учинил с людьми собираться: в Белеве в Николин день весенний (9 мая), а северским городам велел собираться в Новгородке в Северском с почепским наместником Игнатием Борисовичем Блудово; а собравшись ему с теми детьми боярскими в Новегородке, идти на поле к воеводам и соединиться сверх Мжи и Коломака». Общее число московского войска, отправившегося в поле «под крымские улусы», составляло около 13 тысяч человек.

Тем временем Девлет Герай также выдвинулся в поход на Москву, о чем воевод известили в последнюю декаду июня: «Прибежал к воеводам на Коломак сторож изюм-курганский Иванка Григорьев и сказывал, что-де под Изюм-Курганом и под Совиным бором, и под Балыклеем, и на Обышкине лезли многие люди», «а идет крымский хан к Рязанским или к Тульским украинам». Не зная точного числа приведенного крымским ханом войска – оно оказалось весьма значительным и насчитывало 60 тысяч воинов! – царские воеводы приняли решение преследовать его на пути к русским украинам. Вначале им сопутствовала удача и шеститысячный московский отряд захватил обозы и табуны запасных лошадей, следовавшие за основным татарским войском: «Дети боярские» «на царев кош пришли и кош взяли, лошадей с шестьдесят тысяч, да аргамаков с двести, да восемьдесят верблюдов». Захвачены были также 20 языков, которых «к воеводам прислали, и языки воеводам сказали, что царь пошел на Тулу, а идти ему наспех за реку за Оку под Каширою».

Тем временем о вторжении крымского хана узнали и в Москве, и «царь и великий князь (Иван IV) пошел к Туле со всеми людьми». Генеральное сражение, впрочем, не состоялось – Девлет Герай, в планы которого не входила битва с основными силами русского войска, повернул назад: «прислали к государю из вотчины князей Воротынских языка крымского, а сказывают, что крымский царь, идучи к Туле, поимал сторожей, и сказали ему, что царь и великий князь на Коломне, и он поворотил к Одоеву и, не дойдя до Одоева за тридцать верст, поймал на Зуше иных сторожей, и те ему сказали, что идет царь и великий князь на Тулу, и крымский царь воротился со всеми своими людьми во вторник (2 июля 1555 г.), а людей с ним всех было из иных орд приезжих 60 000».

Отступая, крымский хан столкнулся с шедшим за ним семитысячным московским отрядом под командованием воеводы Ивана Шереметева. По словам летописца, «воеводы пошли за царем наспех его сокмою и встретились с царем в среду (3 июля) в полдень на Судьбищах, и с царем бились до вечера, и передовой полк царев и правую руку и левую потоптали, а знамя ширинских князей, и бились до ночи, и тут стояли полки всю ночь». Неравная по силам битва, в которой татарские войска почти вдесятеро превосходили по численности русские, продолжилась на следующий день: «Наутро в четверг бились до пятого часу дня, полки на полки напускали жестоким крепким боем, и многих крымцев в полках передовых побили. И царь крымский своим полком пришел со всеми людьми да воевод разгромил и людей побил многих». Действительно, отряд Ивана Шереметева понес в бою с превосходящим противником тяжелейшие потери: «На бою убили и взяли детей боярских триста двадцать человек (а по иным сведениям – две тысячи!), а стрельцов 34 человека, а боярских людей пять тысяч». В битве, впрочем, погибли и два сына крымского хана – калга Ахмед Герай и Хаджи Герай.

Дожидаться основных сил московского князя Девлет Герай не стал и, узнав, что «царь и великий князь на Туле, а чают его на царя приходу…пошел назад наспех и назавтра перелез Сосну». Крымский хан потерпел очередное поражение и не захватил даже обычной добычи и пленных. Летописец отмечал, что Девлет Герай «возвратился в Крым, ни мало не вредя Русской земле, побежал восвояси». Более того, весьма существенной была для крымцев потеря 60 тысяч боевых лошадей. Русские воины Ивана Шереметева не даром сложили свои головы в неравном бою – именно благодаря их мужеству и стойкости удалось помешать татарам грабить местное население и захватывать пленных на обратном пути в Крым через русские украины.

Раздосадованный и вернувшийся ни с чем хан, потерявший к тому же двоих сыновей, вскорости объявил об организации нового похода и весной 1556 г. уже в третий раз повел войско на Московию. Иван IV был своевременно извещен о новом вторжении. Как сообщает летописец, в мае 1556 г. «выбежал путивлец из Крыма Демешка Иванов, а сказывал то же, что царь крымский вышел, а хочет быть на Тульские места или на Козельские, а запас велел царь взять на все лето». Заранее предупрежденный московский правитель успел перекрыть все пути к Москве, причем в этот раз была использована принципиально новая тактика: помимо применения постоянных гарнизонов «на местах» – в крепостях и в районе возможных переправ – «в поле» были также выведены основные силы русского войска, дожидаясь вестей, куда именно им следует выдвинуться для того, чтобы перекрыть путь крымскому хану. Раньше, как мы помним, основные силы отсиживались «за рекой». Новая тактика существенно увеличивала мобильность царского войска и эффективность его действий по защите уже не только находившейся за Окой Москвы и центральных уездов русского государства, но и «украин».

Вот как описывают происходившее источники: «По тем вестям царь и великий князь приговорил с братьями и с боярами, что идти ему в Серпухов, да тут собраться с людьми, да идти на Тулу и, с Тулы вышедши, на поле, дожидаться царя и делать с ним прямое дело, как Бог поможет!» Применяя новую гибкую тактику мобильной обороны, «государь приговорил: с Тулы, вышедши на поле, ждать, на какую царь крымский украину пойдет, на Рязань, или в Одоев, или в Козельск, чтобы царю и великому князю ко всем местам поспеть было можно, куда бы крымский царь ни пришел на украину».

Узнав о том, что Иван IV изготовился к обороне, Девлет Герай не решился напасть на пограничные земли Московского государства, повернул сначала на черкесов, а затем и вовсе вернулся в Крым: «Прислал к царю и великому князю с поля Данилка Чулков девять татаринов крымских, а сказывают, что сошел на Дону близ Азова двести человек крымцев и побил их наголову. И языки сказывали, что крымский царь, собравшись, хотел идти на царя и великого князя украину, и посылал Сенку Жакулова языков добывать, и взяли-де мужика в северских вотчинах, и сказали царю, что царь и великий князь про него уведал и готов против него, выйдя, ждет его. И царь крымский не пошел на царя и великого князя украину, а пошел было на черкесов. И как пошел на Миус, и тут за ним прислали из Крыма, что видели многих людей русских на Днепре к Ислам-Кермену, и царь по тем вестям возвратился в Крым. Да те же языки сказывали, что у царя многие люди померли поветрием, и быть его походу никуда невозможно».

После третьего к ряду неудачного для крымского хана похода казалось, великий московский князь уже прочно утвердился не только в центральных землях, но и на окраинах своего государства. Более того, все чаще владения самого властителя Крымского Юрта подвергались нападениям новой пограничной силы, действовавшей преимущественно если не на стороне, то уж точно объективно в пользу Москвы – казаков, гнездившихся по Дону и по Днепру. Однако Девлет Герай не терял надежды поквитаться с непокорным московским правителем, которого считал по статусу равным обычному улусному бею, а отнюдь не хану. Для этого должна была предоставиться выгодная возможность в связи с противостоянием Московии и Великого княжества Литовского, поддержанного Польшей, за западные русские земли.

Последовательно реализовывая программу «собирания русских земель» вокруг Москвы, Иван IV Грозный, ликвидировав опасность, исходившую от Казанского и отчасти Астраханского ханств, и научившись нейтрализовывать Крымское ханство, решился наконец на большую открытую войну на западе, вошедшую в историю под названием Ливонской (1558–1583 гг.) и ставшую поистине роковой в истории Московского государства. Считая, что руки у него теперь развязаны, великий князь Московский в январе 1558 г. напал на Ливонию, с каждым годом все более увязая в войне за «русский мир», в которой против Москвы часто воевали такие же наследники древнерусской цивилизации, не желавшие оказаться под пятой хорошо уже всем известного по правлению Ивана Грозного московского деспотизма.

Сложным положением, в котором оказалась Московия в связи с боевыми действиями на западе, не преминул активно и с выгодой для себя воспользоваться и крымский хан Девлет Герай, побуждаемый к тому же настойчивыми просьбами из Польши. Наконец-то у властителя Крымского Юрта появилась реальная возможность сполна расквитаться и за уничтожение Казанского и Астраханского ханств, и за смерть своих сыновей, и за собственные поражения. Московскому князю следовало указать на его место уровня улусного бея, и крымский хан, закатав рукава, приступил при содействии тогдашнего мирового сообщества к этой непростой, но не лишенной приятности в виде бонусов от грабежей и полона задаче.

За 24 года Ливонской войны 21 год отмечен татарскими нападениями на Московское царство. Девлет Герай лично руководил шестью набегами (1562, 1564, 1565, 1569, 1571 и 1572 гг.); наследники крымского престола также совершили шесть нападений (1558, 1563, 1568, 1570, 1573 и 1581 гг.). То, что поход возглавлял крымский хан или его наследники, прямо свидетельствует о многочисленности татарского войска. Да и в том случае, если поход предпринимали крымские мурзы (беи ширинские, дивеевы и другие), число их войск могло быть не меньшим, чем под предводительством самого хана. В итоге численность чуть ли не ежегодно нападавших на московитов татар колебалась от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч и даже более чем ста тысяч татар. Эти вторжения, несомненно, отвлекали значительные силы Московского государства, разоряли его города и разрушали экономику, прямо содействуя успехам литовцев и поляков.

Кульминационным из всей серии крупных походов времен Ливонской войны стало вторжение 1571 г. Турецкий историк Печеви пишет об этом событии: «В 1571 г. последовало высочайшее повеление татарскому хану сделать набег на страну злополучных руссов. Он ревностно поднялся с быстролетною татарвою и, перешедши через реку Итиль, направился к центру владений московских, разорил и разрушил столицу их государства и вернулся с огромной добычею. Эта война татар из числа самых важных войн их».

Поначалу, наученный опытом прежних успешных и не очень походов, Девлет Герай не ставил перед собой заведомо невыполнимых сверхамбициозных задач. Его планы ограничивались очередным разграблением «украин» и опустошением окрестностей Козельска. Да и войско крымцев не было в этот раз особо многочисленным и насчитывало около сорока тысяч человек. Как мы помним, в условиях мира на западе московиты уже вполне успешно справлялись и с вдвое большими силами. Однако имевший вполне скромные цели поход неожиданно для самого Девлета Герая обернулся его величайшим триумфом.

В ставку крымского хана неожиданно явились шестеро московских бояр, отчаявшиеся пережить террор, учиняемый Иваном Грозным, и готовых содействовать какому угодно иноземному властителю, лишь бы он помог расправиться с обезумевшим в своей жестокости царем. Они советовали татарам идти прямо на Москву, поскольку защищать столицу некому – страна ослаблена эпидемией и чумой, а большая часть войска брошена на Ливонию. Башуй Сумароков, в частности, утверждал, что: «Против-де, тебя (хана) в собранье людей нет», Кудеяр Тишенков взялся проводить татарское войско к Москве по таким дорогам, на которых вообще нет русских войск: «А будет-де, государь, тебе до Москвы встреча… и ты-де, государь, вели меня казнить».

Действительно, перебежчики выполнили обещание, и вскоре войско крымцев беспрепятственно переправилось через Оку и скорым маршем двинулось в сторону Москвы. Немногочисленные опричные полки были слишком слабы, чтобы противостоять многотысячному войску хана, и Иван IV не грозно, а банально и трусливо бежал из ставки вначале в Александровскую слободу, а оттуда в Ростов. Главнокомандующий князь Иван Бельский попытался было контратаковать татарское войско на марше и «выехал против крымского царя и крымских людей за Москву-реку забил (отбросил) за болото на луг», однако вскоре был ранен и увезен в Кремль. Русское войско осталось без командующего. Крымские всадники разошлись по сторонам, опустошая окрестности и собирая добычу.

3 июня 1571 г. Девлет Герай разбил ставку в селе Коломенском, его сыновья – на Воробьевых горах, откуда открывался хороший обзор на Москву. Не имея артиллерии и осадных орудий, брать город приступом татары не могли, но им и не было это нужно. За последние 50 лет после знаменитого похода Мехмеда Герая Москва разрослась, расползлась далеко за пределы своих укреплений, и ее посады были лакомой добычей татар, налетевших на нее, словно рой насекомых на расплескавшееся сладкое варенье. Крымскому хану было хорошо видно, как тысячи татарских конников, словно муравьи, заструились и тонкими цепочками, и более крупными отрядами вокруг городища – окрестные слободки и хутора подвергались нещадному разграблению.

Вскоре над крышами деревянных зданий то тут то там начали появляться клубы дыма, вырываться высокие столбы огня. И если поначалу с утра стояла тихая и ясная погода, то вскоре налетел ветер, понесший языки пламени по всему городу. Ветер пригнал тучи, однако спасительный ливень все не начинался – раздавался сухой треск распарывавших черные клубящиеся тучи молний, доносились глухие раскаты грома, однако дождь так и не пошел. Картина пылавшего под мрачной сухой грозой города была поистине апокалиптической. Казалось, Москва расплачивается за учиненный в 1552 г. разгром Казани, да и за ужасы учиненной Иваном Грозным опричнины.

Громовой рокот поначалу дополняли зазвонившие по всем звонницам колокола, но вскоре колокольный звон умолк – беспощадный огонь добрался и до колоколен. Некоторое время спустя начали взрываться пороховые погреба, дополняя мрачную картину разрушения и гибели. В двух местах были разрушены даже крепостные стены Кремля и Китай-города.

В огне гибли не только москвичи, но и многочисленные жители пригородов, сбежавшиеся под защиту великокняжеского войска и московских стен с появлением татар, да и сами захватчики, углубившиеся в незнакомые им лабиринты улиц и не успевавшие выбраться из пламени. Бросившиеся к северным воротам города создали на выходе такой затор, что давили друг друга насмерть – «в три ряда шли по головам один другого, и верхние давили тех, которые были под ними». Усиливавшийся ветер создавал хорошую тягу, и вскоре столб пламени, пепла и жара заставил несчастных искать спасения в реке, и даже находившийся на отдалении хан вынужден был немного сместить в сторону свой наблюдательный пункт, с которого открывался великолепный обзор величественного в своем смертном ужасе зрелища. Находившимся же в эпицентре пожара было некуда бежать, и они давили друг друга в крепостных рвах и Москве-реке, которая была забита трупами так, что «мертвых не пронесла». Спасения не было даже в Кремле – раненый и перенесенный туда воевода Бельский «умер от ран и пожарного зною» в подвале своего дома.

За несколько часов Москва выгорела дотла. Как писал летописец, «Москва вся сгорела в три часа. Людей в ней сгорело великое множество». Последующая расчистка пожарища длилась более двух месяцев, город надолго опустел, и властям приходилось специально переселять посадских людей из разных городов в столицу. По сообщениям крымских историков, разграбление Подмосковья и окрестных земель продолжалось сорок дней, а самого хана стали прозывать «взявшим столицу» (Тахт-Алган – «Взявший Престол»). Было разорено 36 русских городов, а Девлет Герай впоследствии бахвалился, что во время похода было истреблено более 60 тысяч гяуров и еще столько же захвачено в плен.

Ввергнутый в ужас сожжением столицы, бежавший царь Иван IV Грозный вынужден был согласиться на выплату крымскому хану ежегодной дани. Надменный хан, уверенный в своих силах и будучи в своем праве, прислал ему в качестве поминок знаменитый татарский нож, говоря тем самым, что он может покончить с собой, и обратился со следующими словами: «Жгу и опустошаю все из-за Казани и Хаджи-Тархана, а богатства всего мира считаю за пыль, надеясь на Божье величие. Я пришел на тебя, сжег твой город, хотел твоего венца и головы, но ты не пришел и не встал против нас, а еще хвалишься, что «Я, дескать, московский государь»! Если б были в тебе стыд и мощь – то ты бы пришел и стоял против нас. Захочешь быть с нами в дружбе – отдай наш юрт, Казань и Хаджи-Тархан. А захочешь казной и деньгами дать нам богатства всего мира – этого нам не надо, желание наше – Казань и Хаджи-Тархан; а дороги в твоей стране я видел и изучил». Издевался над Иваном-царем и политический русский эмигрант той эпохи Андрей Курбский, именуя спрятавшегося царя следующим образом: «Бегун пред врагом и храняка (спрятавшийся беглец. – А. Д.) царь великий християнский пред басурманским волком».

Иван IV вынужден был согласиться на уплату крымскому хану денежной и вещевой дани, которая, по словам Сейид-Мухаммеда-Ризы, получила у татар особое название «тыш». «Эти бессчастные русские обязаны были платить в определенный срок дань в пользу крымского вельможества, известную под именем тыш, как эквивалент поголовной подати. Она состояла из соболевых, горностаевых и тому подобных шуб и из других подарков. Когда наступал срок присылки этой дани, из Москвы приезжал писец и составлял список лиц, имевших участие в этой дани, по которому уже потом и выдавалась каждому его доля. Один раз случилось при составлении такого реестра, что человек, которому было поручено сообщить русскому писцу имена дольщиков дани, сказал по-своему в смысле “только”, “кончено”, а русский принял это выражение за имя или прозвище какого-нибудь известного лица и внес его также в реестр, вследствие чего стала выплачиваться, сверх реестровой дани, еще доля и на этого небывалого “только”».

Соглашался царь и отдать Хаджи-Тархан, и смиренно употреблял в посланиях крымскому хану выражение «бить челом», свидетельствующее о его подчиненном положении по отношению к показавшему свою мощь Великому Улусу – Крымскому Юрту. Девлет Герай же напоминал, что требует вернуть не только Астрахань, но и Казань, и не соглашался на откупное за Казанское ханство. Иван IV явно пытался затянуть в переговорах время, однако и крымский хан был не так прост. Прекрасно понимая тактическую уловку московского правителя, крымский властелин начал готовить новый поход на Москву, который должен был окончательно закрепить победу Крыма. Однако на этот раз удача не был столь благосклонна к Девлету Гераю, как в 1571 г.

Великий московский князь столь же активно готовился к обороне, как крымский хан – к вторжению. Девлет Герай не собирался больше договариваться с правителем, которого считал равным по положению правителю удельного улуса и планировал вернуть Московское княжество в полностью зависимое от Великого Улуса состояние. Иван IV понимал, что в случае его бездействия либо поражения планы крымского хана будут реализованы. Ставки были высоки для обоих правителей, однако в случае Крыма поражение грозило лишь утратой иллюзий возможности возобновления единого государства, и так уже давно существовавшего лишь в эфемерных представлениях крымского хана. Реальному же выживанию самого Крымского Юрта возможная неудача ханского похода практически ничем не грозила. Совершенно иной была ситуация с точки зрения московского князя – для него речь, по сути дела, шла о жизни и смерти Московии как самостоятельного государства. Поэтому Иван IV готовился к битве как к решающему сражению всей своей жизни.

Московский правитель в ожидании вторжения крымского хана собрал многочисленное войско из 12 000 дворян, 2035 стрельцов и 3800 казаков. Вместе с ополчениями северных городов войско достигало чуть более 20 000, а с боевыми холопами – 30 000. Девлет Герай, со своей стороны, поднял в поход все Крымское ханство, привлек обе ногайских орды и отряды турецких янычар. Численно его войско насчитывало по разным оценкам от 120 до 150 тысяч воинов, вчетверо или даже впятеро превышая, таким образом, войско Ивана IV.

Планы крымского хана были далекоидущими – одновременно с наступлением на Москву должны были вспыхнуть восстания против московского владычества в Казани и в Хаджи-Тархане, после чего объединение улуса должно было завершиться. По сути, запланированное Девлетом Гераем можно сравнить с тем, что планировал и реализовывал Иван IV и его предшественники на великокняжеском престоле. Однако если в случае московского правителя речь шла о собирании русских земель вокруг Москвы, то для крымского хана – татарских или, точнее, земель Улуса Джучи вокруг Крымского ханства. Самого Ивана IV Девлет Герай планировал взять в плен и отвезти в Крым, где ничто не помешало бы крымскому хану реализовать давнюю угрозу предыдущего хана Сахиба Герая – запрячь бывшего правителя в плуг и пахать на нем землю.

23 июля 1572 г. татарское войско вышло к украинам Московского государства и направилось к Туле, а 26 июля уже попыталось переправиться через Оку выше Серпухова, но было отбито здесь прикрывавшим «перелаз» сторожевым полком. 28 июля ногайской коннице удалось захватить переправу и уйти дальше на север чуть ли не к самой Москве. Вслед за ногайцами в начале августа в пробитую ими брешь в обороне берега Оки втянулось и все крымское войско. Казалось, важнейший русский оборонный рубеж пройден и путь к сердцевинным землям Московского государства открыт – хан беспрепятственно шел прямо на Москву.

Иван IV поспешно отступал в сторону Новгорода, и Девлет Герай принял решение во что бы то ни стало настичь московского правителя и захватить его. Тем временем охранявшие Оку русские полки, увидев, что оборона по реке прорвана, устремились в погоню за ханским войском. И вот именно в это время в столь успешно осуществлявшейся для крымского хана военной кампании была допущена роковая ошибка – Мехмед Герай и Адиль Герай попытались дать бой преследовавшим их московским полкам и были разбиты воеводой Дмитрием Хворостининым. Разгоряченный погоней за бежавшим Иваном Грозным, Девлет Герай необдуманно бросил на русское войско 12 тысяч ногайских всадников, которые практически полностью были расстреляны русской артиллерией. Хан вынужден был прекратить погоню и развернуться для боя у села Молоди, в 45 верстах от Москвы. Сражение было навязано татарам московитами, и это стало прологом поражения крымцев.

Крымский хан, имея артиллерию и громадное количество кавалерии, не опасался за исход сражения – и совершенно напрасно. Русские воеводы во главе с главным воеводой Михаилом Воротынским применили против татар новую, неожиданную для них тактику – так называемый «гуляй-город». Это был аналог хорошо известного табора гуситов, когда вооруженная ручницами, пищалями и полевой артиллерией пехота укрывалась от конницы за рядами телег и возов, прочно скрепленных между собой цепями и обшитых по периметру широкими и прочными деревянными щитами. Применить против такого подвижного «укрепрайона» традиционную атаку татарской летучей конницы, обсыпающей противника с безопасного расстояния градом стрел, невозможно – стрелы в подавляющем большинстве не достигнут цели, застряв в щитах и возах. Еще глупее пытаться взять такой ощетинившийся во все стороны ружейными дулами и орудийными жерлами табор прямой атакой, причем абсолютно неважно, с какой стороны – дружный залп и последующий беглый огонь по готовности не оставлял оказавшейся в пределах поражения атакующей кавалерии никаких шансов.

Однако именно последнее и сделал крымский хан. Увлекшись преследованием отряда Хворостинина, крымская конница попала под прямой пушечный огонь из «гуляй-города» и понесла колоссальные потери. Стрелявшие практически в упор московские пушкари буквально вырубали каждым выстрелом целые просеки в лесу атаковавших всадников. И хотя первый бой не принес решающего перевеса ни одной из сторон, в нем погибли важные татарские военачальники – три брата Хаджи-бея, командиры ширинского ополчения, и был захвачен в плен Деве-бей, глава ногайцев. Это также сыграло роковую роль в борьбе татарского войска с русским «гуляй-городом».

Вместо того чтобы окружить полевое укрепление, оставаясь при этом вне пределов досягаемости ружейных и пушечных выстрелов, и просто дожидаться, когда у окруженных закончатся съестные припасы и вода, ногайцы требовали немедленного штурма, чтобы освободить своего предводителя. Девлету Гераю пришлось на это согласиться, и 11 августа произошло решающее сражение. Успешно используя тактико-технические преимущества своего войска, русские воеводы расстреляли атаковавших татарских кавалеристов, нанеся им колоссальный урон. У одного лишь хана погибли в этот день сын и внук, не считая множества беев, десятков мурз и тысяч рядовых воинов, выкошенных плотным оружейным и артиллерийским огнем. Под прикрытием лощины часть русских стрельцов вышла в тыл атаковавшим татарам и также нанесла существенный урон своей меткой стрельбой.

В итоге, потерпев поражение при Молодях и ложно извещенный о подходе основных русских сил во главе с Иваном IV, Девлет Герай отступил от Москвы: «августа в 2 день в вечеру оставил крымской царь для отводу в болоте крымских тотар три тысечи резвых людей <…> а сам царь тое ночи побежал и Оку реку перелез тое же ночи. И воеводы на утрее узнали, что царь крымской побежал и на тех остальных тотар пришли всеми людьми и тех тотар пробили до Оки реки. Да на Оке же реке крымской царь оставил для обереганья тотар две тысячи человек. И тех тотар побили человек с тысечю, а иные многие тотаровя перетонули, а иныя ушли за Оку».

Новгородская летопись хранит такую запись: «Да того месяца августа 6 в среду, государю радость, привезли в Новгород Крымскаго лукы да дви сабли да саадачкы стрелами… а приехал царь Крымской к Москве, а с ним были его 100 тысяч и двадцать, да сын его царевич, да внук его, да дядя его, да воевода Дивий мурза – и пособи Бог нашим воеводам Московским над Крымскою силою царя, князю Михайлу Ивановичю Воротынскому и иным воеводам Московским государевым, и Крымской царь побежал от них невирно, не путми не дорогами, в мале дружине; а наши воеводы силы у Крымскаго царя убили 100 тысяч на Рожай на речкы, под Воскресеньем в Молодях, на Лопасте, в Хотинском уезде, было дело князю Михайлу Ивановичю Воротынскому, с Крымским царём и его воеводами… а было дело от Москвы за пятдесят верст».

Сражение при Молодях 1572 г. стало важнейшим событием в истории Центрально-Восточной Европы последней трети XVI в. – Московское централизованное государство устояло в схватке с Крымским ханством в самый опасный момент своей истории. Успех сожжения Москвы в 1571 г. не был, таким образом, закреплен и пропал впустую. Если после победы над крымским войском при Молодях Московское государство и не смогло окончательно вырваться из орбиты влияния Крымского ханства, продолжавшего требовать и получать от Ивана IV богатые поминки, то о восстановлении подобия Золотой Орды с центром в Бахчисарае уже не могло быть и речи.

Последнюю попытку восстановить крымское доминирование над Москвой предпринял двадцать лет спустя знаменитый своими походами и стихотворениями полководец и поэт крымский хан Гази II Герай (1588–1608 гг.). В 1591 г. крымский хан, раздраженный нараставшей экспансией Московии на Кавказе, а также желая отомстить за отравление в Астрахани своего племянника Мурада Герая, предпринял очередной поход на Москву, в которой в это время фактическим правителем был Борис Годунов. К лету 1591 г. Гази Гераем было собрано колоссальное 150-тысячное войско, которое стремительным маршем прошло украины русского государства (хан под страхом смертной казни запретил отвлекаться на грабежи и захват пленных) и переправилось через Оку, которую московские воеводы даже не пытались серьезно удерживать. К 13 июля крымцы по серпуховской дороге вышли к Москве и заняли Котлы. Ставка хана была обустроена на Поклонной горе, откуда открывался хороший обзор на театр боевых действий.

Москва была хорошо подготовлена к обороне, причем русские активно использовали освоенный и успешно примененный при Молодях «гуляй-город», расположенный в этот раз у Данилова монастыря. Прорваться при таких условиях к московским посадам и сжечь Москву крымцам не представлялось возможным. Крайне болезненно ощущалось татарами явное техническое превосходство русских – меньшие, чем татары, числом московиты обладали хорошей артиллерией и ружьями, в то время как крымцы могли им противопоставить лишь луки и стрелы.

Несколько раз попробовав приблизиться к русским позициям и получив решительный отпор, татары собрали ночью военный совет, принявший решение незамедлительно отступать. Поход со всей очевидностью продемонстрировал, что сохраняя старую тактику и вооружение даже с вдвое большим, трехсоттысячным войском Москву крымским татарам уже не взять. Для большого похода, преследовавшего политические цели, отныне требовалась мощная артиллерия в сочетании с пехотой и не только легкой, но и тяжеловооруженной конницей. Всего этого в Крыму в необходимом количестве не было, несмотря на все попытки учреждения и развития отрядов гвардейцев капы-кулу и пехотинцев-сейменов. Отныне татарам оставалось лишь грабить пограничные земли московской державы – так называемые украины, – что они с завидной регулярностью делали в течение первой трети XVII в., особенно активизировавшись в Смутное время в истории России с 1598-го по 1613 год.

Стремительное отступление крымцев из-под Москвы не обошлось без потерь – русские воеводы настигли и разгромили отставшие татарские отряды под Тулой, а под один из обстрелов попал даже сами Гази Герай, получивший ранение в левую руку. Так закончился последний в истории Крымского ханства целенаправленный поход на Москву – полным и безоговорочным поражением.

По возвращении домой Гази Герай начал мирные переговоры с московским царем, предложив следующие условия: Бахчисарай оставляет какие-либо претензии на Казань и Хаджи-Тархан, а Москва, со своей стороны, продолжает выплачивать Крыму традиционные поминки. Важно обратить внимание на то, что при оформлении дипломатических документов крымский хан впервые признал за московским правителем (официально в то время правил Федор І Иоаннович (1584–1598 гг.)) царский титул. При этом Гази Герай специально подчеркивал в разговоре с русским послом: «Скажи брату моему (Федору), что я не отказал ему в великой чести, чего при прежних ханах не бывало!»

Так закончилась борьба между Крымом и Москвой за наследство Золотой Орды, причем Москва по всем статьям вышла из этого противостояния победительницей. Она не только отстояла свою независимость и была признана равной Крымскому ханству, но и подчинила себе два независимых прежде улуса – Казанское и Астраханское ханства. Московское царство, таким образом, вобрало в себя и территориально, и символически большую часть золотоордынского наследия, нежели Крымский Юрт, и, главное, накопило со временем больше ресурсов, чтобы реально включить в свои пределы земли, которые принадлежали некогда Улусу Джучи – от северопричерноморских степей на западе до среднеазиатских владений на востоке. И пусть это произошло уже в XVIII–XIX вв., но и уничтожение Крымского ханства и инкорпорация его территории в состав Российской империи было важным моментом устранения уже абсолютно ослабленного и безопасного, но все еще символически значимого соперника на пути собирания ордынского наследия.

Итак, после поражения Гази II Герая под Москвой в 1591 г. и заключения мира летом 1594 г. ханская ставка переместилась в Кремль и Московия, Московское царство, стало Новой Большой Ордой вместо Крыма. Не прошло и ста лет после разгрома Большой Орды в 1502 г., когда Крымский улус стал самостоятельным государством Крымским Юртом (ханством) и одновременно Великим Улусом, как эту роль у него отобрала силой оружия Москва. Отныне Улуг Улусом была Москва, а Крымское ханство становилось провинцией, некогда от него отпавшей и продолжавшей лелеять собственный сепаратизм, обусловленный, как это было и во времена существования Улуса Джучи, Золотой и Большой Орды географическими особенностями его месторасположения и обособленческими устремлениями местной знати. На его присоединение Москве понадобилось еще два столетия, причем первые попытки относительно успешного наступления она смогла предпринять лишь век спустя. Ближайший же XVII в. был для Московского царства и Крымского ханства временем стратегического паритета и некоего подобия «холодной войны» между враждебными государствами. Ни одно из них еще не было способно уничтожить врага, но Крым еще, а Москва уже могли порой весьма успешно портить друг другу жизнь.

Забытые загадки крымско-турецких конфликтов: спор чингизидов с османским домом

Какое отношение к государству Дэшт-и Кыпчак имеет род Османов, чтобы я принимал от него назначение?!

Крымский хан Мехмед III Герай (1623–1628 гг.)

Инает Герай понес наказание за свое изменничество, и ты берегись: не моги ни на одну точку сдвинуться с компасного круга послушания.

Османский султан Мурад IV (1623–1640 гг.)

Когда волк завидит ягненка – достанет ли у него терпения? Когда Сокол завидит голубочка – разве хватит у него сдержанности?

Шахин Герай, брат крымского хана Мехмеда ІІІ Герая (1623–1628 гг.)

Стамбул отрекся от пророка;

В нем правду древнего Востока

Лукавый Запад омрачил —

Стамбул для сладостей порока

Мольбе и сабле изменил.

Стамбул отвык от поту битвы

И пьет вино в часы молитвы.

Но не таков Арзрум нагорный,

Многодорожный наш Арзрум:

Не спим мы в роскоши позорной,

Не черплем чашей непокорной

В вине разврат, огонь и шум.

Александр Пушкин. Путешествие в Арзрум (сатирическая поэма, сочиненная янычаром Амином-Оглу)

Османская империя, подчинив себе Крымское ханство, установила над ним систему жесткого политического контроля, уделяя особенное внимание внешней политике крымского государства в степях Северного Причерноморья и вооруженным силам крымцев. От ханов требовали лояльности и покорности – безусловного и безоговорочного подчинения повелениям турецкого султана. При этом и сами османские правители, и особенно крымские ханы никогда не забывали, что согласно строгой иерархии тюрко-монгольского мира ханы Крыма стояли выше падишахов Стамбула, ведь они происходили из венценосного рода Чингизидов, потомков Чингисхана, некогда покорившего половину Вселенной, тогда как султаны были представителями существенно менее знаменитой династии, потомками Османа, обычного бея, сына Эртогрула из племени кайи и его турецкой наложницы Халимы. Это проявлялось даже внешне, поскольку крымский хан имел право на девять бунчуков, а османский султан лишь на семь.

В связи с этим всем известным высоким статусом крымских ханов и в Крымском ханстве, и в Османской империи бытовало поверие, согласно которому Гераи должны были занять стамбульский престол в том случае, если бы династия Османов прервалась. Подкреплялись эти притязания и отношением крымцев к османам, которых хоть и уважали за военную силу и великодержавную мощь, но недолюбливали как кочевники оседлых жителей. Турок, особенно представителей знати, нередко считали ожиревшими и разленившимися от постоянного сидения в городах, порочными развратниками и пьяницами, утратившими былые воинские навыки своих славных непобедимых предков. Вынесенное в эпиграф стихотворение А. С. Пушкина из знаменитого «Путешествия в Арзрум» передает отношение воинственных и ревностных в вере блюстителей традиций ислама и воинской доблести к изнеженным цивилизацией стамбульцам, не зря в тексте лирический герой сравнивает противостояние Арзрума и османской столицы с соперничеством между Москвой и Казанью и приписывает поэму янычару: «Между Арзрумом и Константинополем существует соперничество, как между Казанью и Москвою. Вот начало сатирической поэмы, сочиненной янычаром Амином-Оглу».

Действительно, были в истории крымского государства моменты, когда казалось, что это представление не так уж несбыточно и что, не ровен час, правитель Крыма сможет утвердить свою власть над раскинувшей два величественных крыла над Европой и Азией Османской империей, заняв беспечно «уснувший перед бедой» стамбульский престол. Особенно часто такие идеи витали в воздухе в последней четверти XVI – первой половине XVII в., когда обе державы переживали период турбулентности и между ними даже возникали прямые военные конфликты, далеко не всегда оканчивавшиеся убедительной военной победой турок.

В целом борьба между Крымом и Турцией велась за утверждение правил наследования престола и признания прав курултая и Дивана принимать участие в возведении ханов на правление. Пики напряженности пришлись на время правления выдающихся ханов – Мехмеда ІІ Герая (1577–1584 гг.), Гази ІІ Боры Герая (1588–1608 гг.), Мехмеда ІІІ Герая (1623–1628 гг.), Инаета Герая (1635–1637 гг.) и Исляма ІІІ Герая (1644–1654 гг.). Осложнялись они и властными претензиями отдельных бейских родов, и отдельных недюжинных татарских аристократов – как из династии Гераев, так и из кланов Ширин, Мангыт и других. В любом случае далеко не всегда гордые крымские правители придерживались границ стеснительного и порой оскорбительного для их высокого достоинства «компасного круга послушания», предначертанного для них османскими султанами.

Первый из значительных крымско-турецких конфликтов приходится на 1583–1584 гг. Он начался с того, что крымский хан Мехмед II Герай Семиз («Тучный») самовольно оставил Закавказье, бывшее театром боевых действий османских войск с персами. «Что же, разве мы – османские беи, что ли?!», – возмущенно писал он султану Мураду ІІІ (1574–1595 гг.) в ответ на обвинения в том, что покинул фронт без разрешения, заявляя тем самым, что не является султанским подданным, обязанным беспрекословно выполнять все распоряжения падишаха и не имеющим права принимать самостоятельные, не согласованные со Стамбулом решения. Когда же султан продолжил настаивать на возвращении хана, не желавшего покидать Крым из-за внутренних неурядиц, на Закавказский фронт, то Мехмед Герай выдвинул условие – предоставить ему право на получение собираемых в Каффе налогов и перевести в его пользу дань, которую султан получал от Молдовы. Такое требование было воспринято султаном как неприемлемое и недопустимое посягательство на султанские владения и доходы и с возмущением отвергнуто, после чего и хан окончательно закусил удила. Мехмеда II Герая поддержали также беи, заявившие: «Падишах посылает тебя против твоей воли, а ведь ты такой же правитель, как и он сам: к тебе ежегодно присылают немалые поминки московский великий князь и король Литвы – чего тебе опасаться султана?»

В итоге крымский хан напрочь отказался явиться на войну, чем вызвал неописуемый гнев Мурада ІІІ. Оставлять такое откровенное неподчинение и даже непочтительно-пренебрежительное, чуть ли не хамское поведение хана по отношению к особе падишаха было никак нельзя. Тем более, что султан подозревал Мехмеда II Герая в тайных сношениях с персами, которые якобы заплатили крымскому правителю за саботирование похода. В итоге Мурад ІІІ приказал командовавшему турецкими войсками Осман-паше на обратном пути с Закавказья арестовать хана и доставить его для скорых суда и расправы в Стамбул. Мехмед Герай не препятствовал приходу турецких войск на полуостров зимой 1583/84 г., поскольку султан всячески успокаивал его милостивыми письмами, а Осман-паша тщательно скрывал поручение и смог без каких-либо препятствий со стороны хана войти в Каффу. Однако когда турецкий военачальник отказался явиться на встречу к хану в Эски-Кырым, Мехмед Герай окончательно уверился в роившихся у него в голове и до того подозрениях и решил действовать на опережение.

У Осман-паши было в распоряжении всего лишь три тысячи воинов да стандартный небольшой гарнизон Каффы, хану же удалось в короткие сроки собрать сорокатысячное войско и обложить город с суши. С моря, впрочем, путь в город был открыт. Осада длилась неделями и разнообразилась в военном отношении лишь малозначительными стычками, тогда как в политическом плане в татарском лагере кипели страсти и плелись интриги. Давний враг Мехмеда ІІ Герая, его младший брат и калга Алп Герай, давно стремившийся сместить брата и стать полновластным ханом, решил, что наконец-то настал его звездный час. Тайно пробравшись в Каффу, он встретился там с Осман-пашой и предложил ему свои услуги в обмен на провозглашение ханом. Турецкий военачальник согласился и объявил татарам, что отныне их полновластным правителем является Алп Герай, которому они должны подчиниться и сложить оружие.

Теперь уже настала очередь возмущаться непочтительно-пренебрежительным отношением к своей августейшей особе Мехмеду ІІ Гераю. Действительно, какое право имел какой-то турецкий военачальник смещать и назначать ханов из рода Чингизидов? «Я падишах, – горделиво заявил Мехмед Герай, – господин хутбэ и монеты – кто может смещать и назначать меня?!» Хана поддержали и его подданные во главе с беями, не столько заботившимися о личности своего теперешнего правителя, сколько возмущенные попыткой отобрать у них давнее право самостоятельно выбирать правителя, причем кем – самым обычным турецким военачальником! Они могли бы принять нового хана от османского султана Мурада ІІІ, но уж никак не от Осман-паши. Зимняя осада Каффы продолжалась, каждая сторона ждала весны – хан рассчитывал на решение суда кефинского муфтия в свою пользу, Осман-паша – прибытия подкреплений. В итоге муфтий, вопреки ожиданиям Мехмеда Герая, вынес решение не в его пользу, а турецкий полководец дождался прибывших в мае 1584 г. галер с отрядами янычар. Вместе с ними прибыло и решение конфликта – брат хана Ислям Герай, возведенный на ханство вместо низложенного Мехмеда Герая не каким-то турецким офицером, а самим султаном. Это легитимное в глазах татарских беев назначение было гораздо более мощным оружием, чем все прибывшие янычарские войска и пушки Каффы.

Узнав о новом возведенном на правление самим османским султаном законном хане, беи во главе с беем Али из рода Ширин перешли на сторону Исляма ІІ Герая. Исключением стали лишь Мансуры, оставшиеся верными низложенному Мехмеду ІІ Гераю и его сыну, нурэддину Сеадету Гераю. Поверженному хану с оставшимися сторонниками пришлось бежать в Ногайскую Орду в надежде собрать новые силы для продолжения борьбы. Бегство низложенного хана и его приближенных было стремительным, однако Мехмеда Герая погубила его тучность – он был настолько жирным, что не мог сидеть верхом и передвигался лишь в телеге, запряженной шестью, а то и восемью лошадями. Однако даже при этом он все же успел прорваться за Перекоп, где и был настигнут давним своим недругом Алпом Гераем. Тот не стал церемониться и брать беглеца в плен, чтобы доставить к султану, а приказал задушить вместе с сыном Сафой Гераем.

Похоронили Мехмеда ІІ Герая с почестями в Эски-Юрте, неподалеку от могилы его умершего ранее сына, воздвигнув над его прахом пышную гробницу. Так закончилась первая яркая попытка ханов продемонстрировать султану свою силу и независимость. Как видим, лишь внутренние противоречия и распри, вкупе с вошедшим уже в обычную практику правом султана назначать нового хана, помешали крымскому правителю начать полноценную открытую вооруженную борьбу с османским падишахом. Если бы это случилось, туркам пришлось бы сражаться с многочисленным татарским войском в степном Крыму и материковых степях Северного Причерноморья либо, скорее всего, действовать более тонкими методами – подкупом и интригами. С другой стороны, и татары вряд ли смогли бы взять какие-либо из турецких крепостей региона, прежде всего Каффу – все они были хорошо укреплены и вооружены, а также имели возможность получать продовольствие, подкрепления и боеприпасы по морю.

Следующий эпизод острого крымско-турецкого противостояния пришелся на время правления знаменитого хана Гази ІІ Герая (1588–1608 гг.), вошедшего в историю под красноречивым прозванием Бора – свирепый северный ветер. Успешно воюя в Венгрии, этот крымский правитель рассчитывал усилить позиции Крымского ханства по отношению к Валахии и Молдове, некогда входивших в состав улуса эмира Ногая и подчинявшихся Золотой Орде. Они и до сих пор продолжали выплачивать дань в Бахчисарай, несмотря на турецкое завоевание, однако Гази Герай стремился к большему – посадить здесь в качестве правителя кого-нибудь из династии Гераев.

И тут представился весьма удобный случай – как раз накануне османо-австрийской войны валашский господарь Михай и молдавский господарь Аарон восстали против турецкого владычества, и, вторгнувшись на их территорию, крымский хан действовал одновременно и в интересах султана, восстанавливая его законное владычество над отпавшими землями, и в собственных, надеясь получить в благодарность от османского падишаха возможность самостоятельно назначить местного правителя либо предложить султану для утверждения выбранного ханом кандидата. Военная фортуна, казалось, благоволила к своему любимцу, и уже осенью 1595 г. хан рапортовал в Стамбул, что Молдова полностью покорена им, надеясь при этом, что султан проявит благосклонность и назначит местным правителем Адиля Герая, сына нурэддина Вахта.

Этого, однако, не случилось – весь политический расчет крымского хана сломала смена султана – еще в январе 1595 г. вместо благоволившего Гази ІІ Гераю почившего Мурада ІІІ (1574–1595 гг.) османский престол занял его сын, жестокий Мехмед ІІІ (1595–1603 гг.), приказавший при восхождении на престол убить 19 своих братьев, чтобы обезопасить себя от заговоров с их стороны. Новый султан уже не был столь благосклонен к крымскому хану, как его отец, и последовал совету визирей не отдавать Молдову в управление представителю династии Гераев.

Хана настолько расстроило присланное из Стамбула извещение о решении, что он даже отказался от борьбы за Молдову с польским королем Зигмундом III, пытавшимся утвердить здесь своего ставленника Иеремию Могилу. Гази Герай неожиданно для соперников признал последнего законным правителем при условии выплаты обычной дани Крымскому ханству и отправился домой. Султанский отказ явно показал крымскому правителю, что его непоколебимое прежде положение в Османской империи оказалось отныне под угрозой и следует готовиться к борьбе за власть над самим Крымским Юртом. К этому его подталкивали недобрые слухи об интригах, которые плели в Стамбуле его недруги, обвиняя хана в связи с врагами Турции. Главным недоброжелателем Гази Герая в османском правительстве стал Синан-паша, уже ранее пытавшийся приписать все заслуги в войне в Венгрии, принадлежавшие крымскому хану, лично себе и своему сыну.

Продолжая на словах подчиняться Мехмеду ІІІ и даже отправив в 1596 г. сражаться в Венгрию часть крымских войск во главе с калгой Фетхом Гераем, Гази Герай начал готовиться к борьбе за власть над Крымом. Синан-паша не замедлил склонить присланного калгу к принятию ханского достоинства, и хотя Фетх Герай пытался поначалу отказаться, но в итоге был возведен на ханство, а Гази Гераю была дана отставка. Произошедшее показало, что опасения «Боры» были не напрасны, и он принялся создавать настоящую антитурецкую коалицию, призванную не только сохранить за ним крымский юрт, но полностью изменить расклад сил в Центральной и Восточной Европе. При этом он показал себя не только гениальным полководцем, но и тонким расчетливым дипломатом. Крымский хан разослал всем соседним правителям – королю Польши, австрийскому императору, господарям Молдовы, Валахии и Трансильвании и даже запорожским казакам письма, в которых сообщал, что отныне разрывает какие бы то ни было отношения со Стамбулом и приглашал всех совместно выступить против Турции.

Некоторый зазор во времени в пользу Гази Герая возник благодаря внезапной отставке его недоброжелателей в османском правительстве и приходе к власти новых чиновников, убедивших Мехмеда ІІІ не смещать не единожды доказывавшего свою верность и полезность на поле боя крымского правителя. Выйти из затруднительной ситуации, когда султанские документы, подтверждавшие их права на крымский престол были одновременно и у Фетха Герая, и у Гази Герая помогло судебное решение кефинского муфтия, признавшего законным правителем Гази Герая.

Фетх Герай удалился, но не смирился и попытался было летом 1597 г. захватить Бахчисарай, воспользовавшись отсутствием на полуострове законного правителя. Однако отбывший к низовьям Днепра Гази Герай, узнав об этом, вскоре вернулся со всем войском, не оставив мятежнику никаких шансов. Когда тот попытался искать у брата милости, то был зарублен, а затем были казнены также его сторонники и сыновья. Вот как описывают эту казнь источники: «При отправлении Фетха Герая к Высокому Порогу некоторые недальновидные дураки настояли, чтобы он пошел к хану и простился с ним. Он так и сделал: в местечке Накш-Элван близ Каффы он явился к хану и, по обычаю, сняв со своей злополучной головы колпак, стал тереть свое лицо о ханскую полу. В это время отряженные к его умерщвлению убийцы из мансурских эмиров стали бить его без милосердия дубиною и сделали одежду жизни его рубиноцветной от крови». Историк Наима писал: «Фетха Герая вытащили из присутствия ханского несколько татарских мурз из свиты хана, собравшихся возле дверей. Один из них ударил несчастного дубиною по голове, а прочие саблями покрошили его на мелкие части».

Возвращение крымского престола и расправа над оппозицией укрепили положение Гази Герая, и планы вхождения Крымского ханства в антиосманскую коалицию были отложены – пошатнувшееся положение хана в империи существенно укрепилось, и он к тому же прекрасно понимал, что войну против единоверцев на стороне гяуров его подданные не поймут и не поддержат. Однако до восстановления былых теплых отношений, как это было при предыдущем султане Мураде ІІІ, было далеко – нынешний османский правитель жестоко расправлялся с отдельными чиновниками, проявлявшими благосклонность к крымскому хану, а по Стамбулу бродили слухи, что крымский правитель пытается продвинуть на ключевые позиции в турецком правительстве своих людей, чтобы затем устроить переворот и захватить престол. В итоге, так и не вылившись в серьезную открытую борьбу, вялотекущее противостояние Бахчисарая и Стамбула продолжалось вплоть до самой смерти Мехмеда ІІІ в 1603 г.

Было, впрочем, в этом размеренном существовании в пограничном состоянии «ни открытой войны, ни прочного мира» еще одно серьезное обострение, случившееся в 1603–1604 гг. В начале лета 1603 г., перед началом очередной летней военной кампании, крымский хан самовольно покинул Венгрию и направился домой в Крым. Причиной этого, по всей видимости, послужило известие о помиловании Гераев, замешанных в раскрытом ранее заговоре против Гази Герая. «Когда мятежники умиротворились, то приставшие к ним ханычи Селямет Герай, Мухаммед Герай и Шегин Герай обратились к царей-царскому престолу, и в июне 1603 г. им были прощены их прегрешения», – писали турецкие историки. Помилование заговорщиков против хана было серьезным признаком неблагорасположенности султана к Гази Гераю и могло свидетельствовать о новой попытке его сместить. Крымский властитель вновь начал готовиться к обороне от османов.

В этот раз основная ставка была сделана на Речь Посполитую. Гази Герай обратился к польскому королю Зигмунду III с просьбой прислать в Крым побольше огнестрельного оружия и оказать помощь в сооружении крепости. Послание даже содержало намеки на то, что хан готов поставить Крым в зависимость от Польши в том случае, если вдруг удастся избавиться от османского владычества. Поляки настолько поверили в столь воодушевляющие перспективы, что всерьез обсуждали предложения хана и горячо их поддерживали.

Впрочем, вся подготовка оказалась излишней, и тучи, сгустившиеся было над Крымом со стороны Стамбула, разогнало порывом свежего ветра – 22 декабря 1603 г. османский султан Мехмед III скончался от инфаркта. Новым правителем стал тринадцатилетний Ахмед I (1603–1617 гг.), значительно более спокойный и миролюбивый, чем его отец и предшественник. Турецкая угроза Крыму улетучилась, и Гази Герай дожил до своей естественной смерти в 1608 г. в относительном спокойствии в отношении этого. Как видим, многое в турецко-крымских отношениях определял случай – смерть одного османского султана и восхождение на трон другого, но и Гази ІІ Бора Герай был прозорливым и мудрым правителем, готовившимся отстаивать свою власть с оружием в руках и с опорой на широкую международную коалицию. Нет никаких сомнений, что этот расчетливый стратег-полководец, мужественный и смелый воин, тонкий дипломат смог бы оказать османам достойное сопротивление и, если бы судьбе было угодно, даже выйти победителем из противостояния со Стамбулом. Не зря османский историк Абдуллах Ризван-паша-заде писал о нем: «Это был хан, наиболее достойный трона среди всех своих предшественников… К его редким качествам прибавлялись приветливость и великодушие, покорявшие сердца… Он обладал всеми свойствами, что делают правителя великим».

Наследником Гази Герая должен был стать его 19-летний сын Тохтамыш, которого крымские беи возвели в ханский сан и запросили на это согласия у Высокой Порты. Султан, однако, рассудил иначе – руководствуясь политическими соображениями усиления турецкого контроля над Крымом и прикрываясь давней степной традицией наследования ханского титула старшим в роде Гераев, он возвел на престол единственного оставшегося в живых брата покойного Гази Герая Селямета І Герая (1608–1610 гг.). Это послужило началом нового витка противоречий и противостояния в крымско-османских отношениях. Вскоре, правда, попытавшийся было бороться за свои права на отцовский престол Тохтамыш был убит в сражении с поддержавшим назначение Селямета Герая Мехмедом Гераем, и могло показаться, что между Бахчисараем и Стамбулом наступил крепкий мир – ханский престол занял турецкий ставленник, во всем покорный Блистательной Порте.

Спокойствие, впрочем, было обманчивым. Помимо Селямета Герая важные посты в государстве заняли его внучатые племянники, сыновья Саадета II Герая Мехмед, ставший калгой, и Шахин, получивший сан нурэддина. Братья вынашивали далекоидущие планы возвращения себе крымского престола, который считали своим законным наследием. В последующие десятилетия именно планы и действия Мехмеда и Шахина Гераев во многом станут причиной турецко-крымских конфликтов. Противостояние крымского хана Селямета І Герая и его собственных калги и нурэддина, очевидное чуть ли не с первого дня их практически одновременного появления в Крыму, не могло не вылиться в открытый конфликт, и вскоре это произошло.

Узнав о готовящемся заговоре, Селямет І Герай приказал убить калгу Мехмеда Герая, однако тот вместе с братом бежал на Кавказ, где они принялись сколачивать из ногайцев и черкесов войско для вторжения на полуостров и смещения правящего хана. В ответ Селямет Герай запросил поддержки у благоволившей ему Турции. Опытному дипломату Ризван-паше, которого султан Ахмед I отправил в Крым для улаживания ситуации, удалось на время разрешить конфликт – было решено, что мятежные калга и нурэддин будут прощены ханом и вернутся к его двору на прежних условиях. Однако тут в дело вмешалось провидение – пока Мехмед и Шахин направлялись в Бахчисарай для покаяния перед ханом, Селямет Герай скончался и трон опустел. Братья разом превратились из раскаявшихся мятежников в прямых претендентов на власть: Мехмед провозгласил себя ханом, а Шахин стал при нем калгой.

Получив власть, Мехмед ІІІ Герай первым делом приказал захватить своего врага Джанибека Герая, который в свое время и донес Селямету І Гераю о готовящемся против него заговоре братьев. Тот вместе с братом Девлетом Гераем бежал под защиту турецкого гарнизона в Каффу, прибегнув к покровительству Ризван-паши. Самопровозглашенные и поддержанные знатью, но не утвержденные османским султаном хан и калга, собрав войско, вышли к стенам города, требуя выдать укрывшихся в нем беглецов. Ставший в одночасье ханом Мехмед Герай не желал просить турок выдать ему врагов, он приказывал: «Знайте, что я стал ханом и что вся власть в моих руках. Поэтому я приказываю выдать мне укрывшихся у вас Джанибека Герая и Девлета Герая, связанными по рукам и ногам… Если же вы воспротивитесь моему приказу – я выступлю на ваш город, разрушу его и обращу его в пепел».

Это был прямой вызов турецкой власти, и Ризван-паша, уверенный в неприступности Каффы, резонно заметил, что, при всех претензиях и правах Мехмеда Герая на ханский титул, он еще не утвержден в этой должности османским падишахом, и поскольку он не является еще вполне законным владыкой татарского государства, то уж турецкоподданному в пределах турецких же владений и вовсе не смеет приказывать. Такой ответ взбесил гордого Мехмеда Герая, неосмотрительно бросившего теперь открытый вызов не только турецкому чиновнику, но и самому султану. «Какое отношение к государству Дэшт-и Кыпчак имеет род Османов, чтобы я принимал от него назначение?!» – открыто возмутился он, превращаясь тем самым из возможного султанского ставленника, которому султан мог бы пойти навстречу, в опасного непокорного врага, которого турецкому падишаху следовало ни в коем случае не подпускать к ханству. «Неужели над моим мечом возвышается еще чей-то меч, чтобы я покорно просил у рода Османов об избрании на ханство, принадлежащее мне по праву наследства?!» – высказывал свои мысли Мехмед Герай, отрезая таким заявлением любые пути возможного примирения со Стамбулом.

В итоге турецкий султан Ахмед I утвердил в ханском звании отсиживавшегося под защитой каффинских стен врага Мехмеда Герая Джанибека Герая (1610–1623; 1628–1635 гг.) и отправил ему вместе с утвердительным фирманом восемь галер с янычарами и пушками на борту. Султанский указ и присланные подкрепления решили конфликт в пользу Джанибека Герая – во-первых, татарская знать засомневалась в законности ханства Мехмеда Герая и стала покидать ряды его сторонников, во-вторых, Ризван-паша открыто вышел в поле в сопровождении янычарских пушек и погнал мятежников против турецкой власти к Бахчисараю, вскоре прочно усадив на ханском престоле Джанибека Герая.

Мехмед и Шахин вынуждены были бежать в ногайские степи. Там они готовились к реваншу, надеясь, что турецкие войска вскоре уйдут и они смогут захватить власть, напав на сторонников Джанибека Герая. Однако Ризван-паша предвидел такой маневр и отвел в Каффу лишь незначительную часть своих войск. Обманутые этим шагом властолюбивые братья попытались было захватить Бахчисарай, но потерпели сокрушительное поражение, потеряв множество своих сторонников под плотным артиллерийским огнем турецких янычар. Мятежники против османского правления вновь вынуждены были бежать в степи Буджакской Орды, кочевавшей между Днестром и Дунаем. Турки вышли в этот раз победителями, утвердив на ханство своего ставленника Джанибека Герая, однако Мехмед и Шахин не смирились и продолжили борьбу за власть.

Вскоре у Мехмеда Герая появился при султанском дворе могущественный покровитель – новый визирь Насух-паша, решивший на всякий случай держать беспокойного татарина на коротком поводке и иметь весомый козырь в рукаве против нынешнего хана Джанибека Герая, чтобы тот не слишком своевольничал. Желая приблизить своего протеже к султану, Насух-паша пригласил Мехмеда в Адрианополь, куда султан отправился на охоту. Все складывалось как нельзя лучше, визирь явно смог бы провернуть свою хитрую комбинацию, как вдруг в дело вмешался его величество случай. Во время охоты Мехмед, не заметив отряда венценосного падишаха, случайно подстрелил косулю, в которую метил попасть сам султан. Это вызвало гнев Ахмеда І, которому быстро нашептали, что стрелявший и вовсе мог целить не в косулю, а в саму его, султана, августейшую особу. Турецкий историк Наима передает такие слова придворных, интриговавших против визиря: «И зачем это падишах, убежище мира, делает себе такого бездельника (имелся в виду Насух-паша) приближенным: а как если бы пущенная этим злокачественным супостатом стрела, не попавши в дичь, да угодила бы в благополучного нашего падишаха – что бы, помилуй Бог, тогда было?! Положим, что мы его потом искрошили бы в мелкие кусочки, да уж этим не помочь бы благородной особе калифа вселенной. Не лучше ли было этого бездельника удалить да, чтобы проучить, посадить его в продолжительное заключение!»

Таким образом, дознавшись, что за приглашением в его охотничьи угодья Мехмеда стоит Насух-паша, падишах покарал обоих, бросив их в темницу. Хитрый план визиря сработал против него самого, однако османы на некоторое время изолировали мятежного ханыча, обезопасив тем самым начало правления Джанибека. Однако до окончания истории борьбы непокорных Мехмеда и Шахина за власть и по совместительству против османского засилья в Крыму было еще далеко.

Хотя Мехмед коротал дни в османской темнице, на свободе оставался его брат Шахин, прочно обосновавшийся в Буджакской Орде, часто ходивший в чапулы на украинские земли и готовившийся однажды ворваться на полуостров и захватить власть. Джанибек Герай жаловался на активность Шахина в Стамбул, но там остались равнодушны к его просьбам покарать мятежника, и тогда хан принял решение самостоятельно решить проблему – весной 1614 г. выступил на Буджак, рассчитывая разгромить Шахина. Тот избежал генерального сражения и после нескольких стычек ушел на Кавказ, а затем и на службу к персидскому шаху Аббасу, продолжая представлять угрозу спокойному правлению Джанибека Герая.

Во время очередной Иранской кампании османов Шахин воевал на стороне персов против собственных соотечественников и, следует думать, внес немалый вклад в разгром турецких войск. В поражении османские военачальники обвинили хана Джанибека Герая, а тот, в свою очередь, оправдывался, что причиной всему коварный Шахин, который выдал кызылбашам все секреты военной тактики крымских татар. Видимо, именно так оно и было. При этом расчетливый Шахин добился у персидского шаха разрешения отпускать плененных соотечественников на свободу, чем зарабатывал авторитет среди простолюдинов. Со знатью молодой Сокол (именно так переводится его имя Шахин) был беспощаден.

Тем временем в конце 1617 г. в Турции умер султан Ахмед І, и Мехмед Герай, заточенный в стамбульской тюрьме, решил воспользоваться безвременьем междуцарствия и бежать. Сговорившись с неким Халиф-мирзой, который подготовил лошадей для побега, Мехмед в феврале 1618 г. попытался бежать из Стамбула, но был настигнут и схвачен в болгарском Правади. После этого новый султан Осман ІІ (1618–1622 гг.) повелел выслать беспокойного заключенного подальше из османской столицы, в традиционное место ссылки крымских ханов – на остров Родос. При этом тридцать или сорок его сообщников во главе с Халиф-мирзой были казнены. Мехмеду же была сохранена жизнь не только в связи с тем, что в его жилах текла ханская кровь, но и потому, что он мог еще пригодиться, будучи серьезным козырем в руках султана против Джанибека Герая, позволявшим более уверенно диктовать из Стамбула условия крымскому хану.

Действительно, турецкий султан мало считался с правами и гордостью крымского правителя, обвиняя его в трусости во время Хотинской битвы и напоминая о поражениях в Персии: «Ты достоин смерти, – запальчиво бросил ему в лицо Осман ІІ, – и я пощадил тебя лишь ради заслуг твоего брата Девлета Герая». Когда же во время переговоров с поляками те выдвинули условие – казнить хана, если он вдруг посмеет нарушить турецко-польский мир и вторгнуться в пределы Речи Посполитой, османский султан отказался и заявил, что у иноземных послов даже нет надобности заключать с крымским ханом отдельный мирный договор, достаточно соглашения с ним, стамбульским падишахом. «Хан – невольник султана. И государство его, и голова в воле и в милости падишахской», – заявил надменный турок. Можно лишь представить, насколько нестерпимо было слышать такие заявления гордому Джанибеку Гераю, однако что он мог поделать? Впрочем, вскоре за оскорбления, нанесенные крымскому хану, отомстила сама судьба – в мае 1622 г. в Стамбуле вспыхнул антисултанский бунт янычар, недовольных политикой Османа ІІ, и турецкий падишах был убит.

Смерть османского султана обернулась, однако, трагедией и для самого Джанибека Герая – новые придворные чиновники безумного падишаха Мустафы І решили перетасовать колоду крымских Гераев и посадить на престол находившегося в ссылке на Родосе Мехмеда Герая. Весной 1623 г. изгнанник был возведен в ханское достоинство и 19 мая 1623 г. в сопровождении нескольких отрядов янычар высадился в Каффе и направился в Бахчисарай. Татарская знать безропотно встретила назначение нового хана, тем более что Джанибек Герай и сам даже не думал сопротивляться – едва узнав о прибытии новоназначенного хана, он покинул Крым и отбыл в Стамбул, где вымолил разрешение удалиться и жить жизнью частного лица в отведенном ему поместье близ Адрианополя.

Новый хан оказался гораздо более жестким правителем, чем его предшественник. Годы скитаний и лишений, проведенные в походах, тюрьме и ссылке, не прошли даром, выковали у него жесткий деятельный характер уверенного в своих силах правителя. Поведя жесткий курс по отношению к знати, Мехмед ІІІ Герай (1623–1628 гг.) устанавливал режим единоличного правления, опираясь при этом на поддержку вызванного из Персии брата Шахина. Показателен зафиксированный в источниках случай, произошедший во время выдачи шертной грамоты московским послам. Когда русские дипломаты пожелали, чтобы шерть, согласно давнему обычаю, принесли вслед за ханом и представители наиболее знатных крымских родов, хан воспротивился этому, заявив: «Мои приближенные мне не товарищи, как было при Джанибеке Герае, а рабы!»

Мехмед Герай жестоко расправился со своими недругами, припомнив им все измены и горести, выпавшие на его долю. При этом он мало заботился об интересах османов, действуя лишь тогда, когда это было выгодно ему самому. Так, он уладил дела с беем Кан-Темиром, знаменитым предводителем Буджакской Орды, но напрочь игнорировал повеления Высокой Порты принять участие в строительстве крепостей на Днепре, с помощью которых турки планировали бороться против украинских казаков, перекрыв их чайкам выход в Черное море. Во все новых присылаемых из Стамбула повелениях проявлялось открытое раздражение поведением хана: «ни слуха, ни духа нет, и неизвестно, где он находится», – говорилось о нем в официальных документах. Было понятно, что поведение столь своевольного крымского правителя неприемлемо для Османской империи, и вопрос его смещения был делом ближайшего времени.

Попытка смещения Мехмеда Герая с ханского престола была предпринята вскоре после смены власти в Стамбуле, где вместо безумного Мустафы І воцарился Мурад IV (1623–1640 гг.), что, по давней османской традиции, было связано с полным перетряхиванием чиновников на всех уровнях вертикали турецкой власти. Новая метла мела по-новому, воцарение султана означало смену визиря, визирь назначал новых чиновников более низкого ранга, те, в свою очередь, расставляли своих людей на местах. На этой волне перемен османы попробовали вымести из Крыма и не устраивавшего их своей слишком независимой политикой и заносчивостью Мехмеда Герая, однако не тут то было – турецкая коса новой кадровой политики нашла на твердокаменный характер правившего хана.

В качестве подготовки к смещению крымского хана в Стамбуле были распущены слухи о том, что крымский хан вместе с братом планируют напасть на султанскую столицу и захватить власть над империей. Еще более весомо звучало обвинение хана в сговоре против османского падишаха с персидским шахом – ведь не случайно же тот так легко отпустил Шахина Герая в Крым. Отказ Мехмеда Герая выступить в очередной иранский поход турок лишь подтвердил эти обвинения. Втайне рассчитывали на смену хана и возвращение мягкого и податливого Джанибека Герая и представители татарской знати, настрадавшиеся от жесткого и неуступчивого Мехмеда Герая. На этом фоне весной 1624 г. султаном было принято давно ожидаемое решение низложить Мехмеда Герая и вновь возвести на престол Джанибека Герая.

В Стамбуле конечно же понимали, что низлагаемый хан будет сопротивляться, но также помнили они и подобные ситуации с другими ханами, когда все решала позиция крымской знати (а знать была массово настроена против Мехмеда Герая, о чем османы знали) и турецкие пушки. Расчет был верен, однако в них не было учтено главное – Мехмед Герай был не таким, как предыдущие ханы.

Бывший его правой рукой и калгой верный Шахин был надежной опорой брату и сразу после прибытия в Крым жестоко расправился с недовольными беями и мурзами. Многие из них поплатились жизнью за свои направленные в Стамбул послания против хана. При этом рядовые татары – «черные люди» – относились к калге хорошо, помня о том, что и во время своей службы персидскому шаху Шахин казнил попавших к нему в плен знатных татар, но всегда отпускал с миром простолюдинов. «Знатные люди его не любят, потому что он жесток, – утверждали крымцы, – хочет многих казнить, и прислужиться к нему никто не может», зато при этом простых татар калга «не давал их в обиду».

Такая политика должна была обеспечить братьям мощную социальную поддержку со стороны народа, который они могли противопоставить знати. Благодаря этому хан и калга смогли переломить один из пунктов расчета османов: даже если знать согласится с волей османского султана и примет нового хана, то остается еще масса рядовых татарских воинов, которые скорее пойдут за пользовавшимися популярностью в народе братьями, чем за беями и мурзами.

Отдельного упоминания заслуживает факт, что нурэддином при Мехмеде Герае был назначен Мустафа, побочный и долгое время не признававшийся сын Фетха Герая, который жил ранее как простолюдин и был простым пастухом – «чобаном». Приняв после возведения в сан второго наследника имя Девлет Герай, он, как и калга Шахин Герай, был беззаветно верен своему благодетелю хану и так же пользовался поддержкой простого народа, которому нравилось видеть среди своих правителей возвысившегося волею судеб выходца из социальных низов, практически такого же, как и они сами. Это, несомненно, создавало и для них иллюзию возможности когда-либо подняться до самых вершин татарского общества.

Помимо всенародной любви к хану, калге и нурэддину благодаря разумной подготовке к обороне удалось заполучить еще несколько козырей. Прежде всего Шахин Герай собрал на полуострове всех своих многочисленных друзей из обеих ногайских орд, беев черкесских и кумыкских – уж они-то, приведя многочисленную конницу, не собирались предавать хана, подобно крымской знати.

Была найдена управа на знатных татарских беев Крыма. Шахин Герай, применяя свой приобретенный в Иране опыт государственного управления, собрал их войско с одним не практиковавшимся ранее условием – оно отныне было разделено на две части между ханом и калгой. При этом в ханском войске должны были находиться старшие беи, главы родов, карачи, а в калгинском – их сыновья со своими людьми. Такое разделение сделало возможной круговую поруку путем откровенного использования заложников. Было объявлено, что в том случае, если кто-либо из беев изменит хану, то будут казнены их сыновья, измена же сыновей приведет к казни отцов. Беи, собравшиеся в ханское войско с былой мыслью перейти потом на сторону прибывшего из Стамбула османского ставленника, поняли, что их традиционный расчет разрушен – нововведенная порука гарантировала неминуемое наказание ближайших родственников, что делало измену невозможной.

Оставалась еще одна проблема – собранная многочисленная конница была внушительным, но малоэффективным войском против турецкой артиллерии. Благосклонная судьба позволила крымскому хану решить и эту задачу. Не так давно на крымский берег сильным весенним штормом была выброшена флотилия казацких чаек, и несколько сотен казаков, захваченных на берегу, ожидали продажи в рабство на галеры. Их-то и решил использовать находчивый Шахин Герай. Он пообещал запорожцам свободу, если те согласятся принять участие в сражении против османских войск, и казаки, которым тоже явно улыбнулась удача, согласились. Благодаря этому в распоряжении крымского хана появился мощный отряд хорошо обученных ружейных стрелков и, главное, пушкарей, не уступавших по своим умениям турецким янычарам.

Козыри турецкой стороны конфликта, как видим, были биты еще до начала сражения – крымский хан хорошо подготовился к встрече неприятеля. 3 июня 1624 г. флотилия из 12 галер бросила якорь в бухте Каффы и османский ставленник Джанибек Герай сошел на берег. Татарам было объявлено о низложении Мехмеда ІІІ Герая в расчете на то, что беи сразу же перейдут на сторону Джанибека и оставшиеся без поддержки братья будут вынуждены либо бежать, либо сдаться на милость падишаха и нового крымского хана, либо, в крайнем случае, попытаются с малочисленными сторонниками и при нейтралитете большинства татарского войска дать бой османским войскам и будут легко разбиты. Однако этого не случилось: две линии крымских войск, одна под стенами Каффы во главе с калгой Шахином Гераем, другая у Карасубазара под командованием хана Мехмеда ІІІ Герая стояли нерушимо. Связанные порукой через фактических заложников беи и их сыновья демонстрировали поддержку собственного хана.

Блокировав Джанибека в Каффе, Мехмед ІІІ Герай одновременно отправил посольство к султану с демонстрацией дружественных намерений, уверяя Мурада IV, что не враждует с ним и потому не понимает причины собственного смещения с ханства. В Стамбул отправился единственный сын Мехмеда Герая с богатым подарком из трехсот лучших невольников. Падишах отказался пойти хану навстречу и, узнав, что Джанибек блокирован ханскими войсками в Каффе, отправил ему в поддержку капудан-пашу Реджеба с крупным янычарским войском. Количество галер в порту города достигло сорока.

Одновременно султанское правительство попыталось действовать по религиозным каналам. Татарский муфтий шейх Абу-Бекр получил из Стамбула послание следующего содержания: «Джанибек Герай хан прибыл, снабженный высочайшею грамотою; но Шагин Герай готовит сопротивление, и татарские войска верят бессмысленным словам упомянутых мятежников. Необходимо, чтобы вы употребили все наши старания уговорить татарский народ к покорности и повиновению. Для возведения на престол означенного хана послан с флотом капудан Реджеп-паша. Всем татарам предписывается подчиняться настоящему высочайшему указу».

Прибыв в Каффу, Реджеп-паша убедился в серьезности намерений Мехмеда ІІІ Герая сражаться и в том, что татарские беи также не собираются переходить на сторону новоназначенного из Стамбула Джанибека. Это серьезно осложняло ситуацию, в Каффе был собран совет прибывших и местных османских чиновников, в который вошли Реджеб-паша, Хасан-паша, Ибрагим-паша и бейлербей Мухеммед-паша. В итоге было решено отправить Мехмеду Гераю и Шахину Гераю послание следующего содержания: «Вам предоставляется, распустив татарские войска, избрать себе местом жительства, по вашему желанию, один из санджаков Герцеговины или Мореи, куда вы и отправляйтесь, если не считаете приличным ехать в Стамбул».

Братьям, таким образом, предлагалось отступиться за предоставление им земельных владений в турецких провинциях. Для потомков славного рода Чингизидов, правивших своей родиной, такое предложение было унизительным, и Мехмед ІІІ Герай даже не удостоил его личным ответом. Вместо него ответил калга Шахин Герай: «Письмо Ваше получено и прочтено. Некогда придя в наши наследственные владения и не подождав пяти, десяти дней, по наговорам злонамеренных людей, вы отдали ханское звание Джанибеку Гераю и со времени прихода вашего затоптали под ногами лошадей несколько тысяч несчастных. Чем мы провинились, чтобы заслужить подобное унижение? В этот промежуток времени четверо или пятеро непризнающих нас мурз с двумя или тремя тысячами войска, братья Кан-Темир из Ак-Кермана с пятью тысячами войска, да мурзы Юсы-оглу, которые прежде еще со своим войском сделались русскими, услыхав о нашем прибытии в Крым, сделав ночное нападение на неверных, более тысячи их перебили, а остальные из них бежали. Теперь они идут к нам со своими семействами; Али-мурза, все ногайские мурзы и дети султанов, всего около десяти тысяч человек, переправившись сегодня через Таманский пролив, вступают в Крым. Здесь заготовлены орудия и ружья. Подумайте о последствиях этого дела. Народ целой области запряг свои повозки и готов уйти. Наши предки силою меча отняли эту землю у неверных и подчинили своей власти; справедливо ли же нам, предав огню наши дома и села, уйти в прежние наши кочевья? Если все мы покинем отечество и крымские земли попадут в руки неверных, то останется ли за вами ваша Кафа и другие ваши крепости? Смысл вышеизложенного ясен для всех. Теперь мы ожидаем от вас, что вы не сделаетесь причиной разорения здешних мечетей и медресе; что вы доложите султану о нашем положении и снова будете считать нас вашими преданными слугами».

Калга откровенно предупреждал Реджеб-пашу, что крымцы готовы сражаться и не сдадутся без боя, если им будут продолжать навязывать нового хана, а также информировал о том, что силы татар, и так уже весьма значительные, возрастают за счет прибывающих подкреплений. Не случайным было и упоминание о пушках и ружьях – османов предупреждали, что они не смогут воспользоваться своим традиционным преимуществом перед татарским войском. Вместе с тем крымцы все еще предлагали мирное разрешение конфликта, давая османам возможность отступить и избежать кровопролития. Однако Реджеп-паша отвечал, что вопрос уже окончательно решен и султанское слово переменно не бывает. Отступить в такой ситуации для османского падишаха означало бы потерять лицо – боевые действия были неизбежны.

При этом Реджеб-паша явно не рвался в бой против превосходящих сил противника и предпочитал ограничиваться незначительными по своим последствиям вылазками. Крымцы же продолжали держать Каффу в осаде. Противостояние затянулось и длилось уже третий месяц. К решительному наступлению Реджеб-пашу вынудили события в Стамбуле, предместья которого были разграблены и сожжены огромной казацкой флотилией из сотен чаек. Нападавшие явно знали о том, что османская столица осталась практически беззащитной, поскольку основные силы турецкого флота ушли в Крым бороться с непокорным ханом. И действительно, когда туркам удалось захватить в плен нескольких казаков, они подтвердили, что напали, чтобы помочь крымскому хану. Пожалуй, это был первый масштабный пример союзных действий крымских татар и казаков на равных взаимовыгодных условиях – ведь за крымских татар сражались не только захваченные в плен на полуострове запорожцы, но и свободные в своем выборе и действиях казаки, вышедшие с Днепра на Стамбул.

После того как нападение казаков было с большим трудом отбито, в Крым Реджеб-паше направили прямой приказ незамедлительно утвердить во власти Джанибека Герая и вернуть флот для защиты Стамбула от новых возможных нападений. Хотел того турецкий капудан или нет, ослушаться султанского повеления и бесконечно откладывать наступление и дальше он уже не мог. Сняв пушки с кораблей и стен Каффы, десятитысячное турецкое войско установило их на телеги и 11 августа 1624 г. выдвинулось из Каффы по направлению к Бахчисараю. Первоначально никакого сопротивления османам оказано не было. Это подтверждало мнение знакомого с поведением крымцев в подобных случаях Джанибека Герая в том, что вскоре явятся переговорщики от татарской знати, согласные принять его в качестве своего хана. «Не сегодня-завтра, – заявлял он, – татары явятся ко мне с изъявлениями покорности, пусть только пройдено будет один или два перехода».

Действительно, татары появились перед османским войском на третий день, когда турки уже подходили к Карасубазару, однако вышли крымцы отнюдь не для того, чтобы покориться или договариваться. Первым османов встретил метким ружейным огнем отряд из восьмисот запорожских казаков, укрывшихся в импровизированном укреплении из заполненных землей и камнями бочек и крупным частоколом. Не ожидавшие, что у татар действительно есть крупные отряды стрельцов и артиллеристов (османы не поверили прямолинейному письму Шахина Герая), турки оказались совершенно не готовы защищаться – они даже не взяли с собой из Каффы необходимый для сооружения окопов шанцевый инструмент!

Лагерь казаков прикрывали еще около тысячи местных крымских пехотинцев, и под их совместным метким и дружным огнем ряды османов быстро редели. Именно в этот момент по ним с двух сторон ударила огромная, насчитывавшая около ста тысяч конница татар, ногайцев, черкесов и кумыков. У османов не было никаких шансов на победу – крымский хан переиграл их по всем статьям.

Ночью, когда перестрелка прекратилась, турки собрали военный совет, на котором следовало срочно решить, как же выходить из этой катастрофической ситуации. «Вы говорили, что татары придут; но они не приходят и не уходят, – обратились они к Джанибеку Гераю, – что прикажете? Сегодня сколько уже убито людей! Их сто тысяч, а у нас нет и десятой части этого – что же мы будем делать завтра?» Вопрос был скорее риторическим, ответить неудачливому османскому ставленнику было нечего. Тогда один из турецких офицеров в ранге командира орта (роты) предложил следующее: «Я предлагаю, чтобы от имени сердаря капудан-паши было написано письмо Мухаммеду Гераю в таком роде: “Я, мол, по повелению султана, прибыл в Кафу с намерением сделать ханом Джанибека Герая; но мы убедились, что пословица “Татарин служит хану, пока тот не умрет” не имеет никакого основания. Татарский народ желает вас иметь ханом, следовательно, вам и подобает ханствовать, да благославит же вас Бог! Вам посылается указ и халат, присланные от падишаха”. Пошлите такое письмо, и завтра вы вернетесь дружественным образом в Кафу целы и невредимы, иначе утро близко, и наша пехота вся будет смята под ногами татар».

Предложение было единодушно поддержано, против в такой ситуации был только Джанибек Герай, который заявил: «Как только это письмо и указ будут отправлены, у вас сейчас же потребуют моей выдачи. Я знаю, что меня ожидает; кончено дело: я уезжаю, прощайте!» Сказав это, Джанибек вместе со своими немногочисленными сторонниками покинул османский лагерь и направился в Каффу. Вслед за ним пустилась убегать и турецкая конница, не знавшая о решении военного совета и не желавшая погибнуть в завтрашней битве. А за ними побежали около тысячи закованных в кандалы невольников, которые тащили в османском войске пушки.

Топот многочисленной конницы и лязг цепей не могли не услышать татарские дозорные. Когда отряды крымцев бросились вслед за отступавшими турками и в первой же стычке погиб всеобщий народный любимец нурэддин Девлет Чобан Герай, это настолько разозлило татар, что у деморализованных и уступавших им числом турок не осталось никаких шансов спастись. Османское войско обратилось в беспорядочное бегство, а крымцы настигали их на пути к Каффе и безжалостно уничтожали: «Солдаты побежали, один обгоняя другого; пушки с повозками были брошены. Татары, прискакав, захватили повозки, наполненные имуществом и припасами; забрали орудия, перетоптали лошадьми пехотных янычар, латников и гарнизонцев; догнали повозку с казной капудан-паши и захватили все это».

Разгром турок был окончательным – не спасся почти никто. Немногочисленные вырвавшиеся живыми османы вместе с Джанибеком Гераем и свитой поспешно вышли в море. На плечах отступавших победоносные татары ворвались в Каффу, гарнизон которой, лишенный отправленных в поход пушек, не смог оказать должного сопротивления. Город грабили и опустошали, случались пожары, но даже это не помешало местному населению благосклонно оценить произошедшее. Проживавший в Каффе армянский священник писал: «Благодарим всемогущего Бога, Царя царей, за то, что Он смилостивился и укрепил силы благословенных Шахина Герай-султана и Мехмеда Герай-хана, чье правление в Стране Солхатской и в Кефе принесло достаток, мир, любовь и покой». Да и пострадали от захвата города татарами в основном не местные христиане, преимущественно греки и армяне, а турки.

Вышедший в море капудан Реджеб-паша, который не мог отплыть в Стамбул после такого разгрома, зная, что там его ждет неминуемая казнь, отправил к Мехмеду Гераю в качестве парламентера Мухаммеда-субаши, который сказал следующее: «Мы пришли, чтобы посадить Джанибека Герая ханом, основываясь на поговорке, что “Татарин слуга того хана, который не умер”. Мы надеялись, что, как только мы явимся в Кафу, народ обратится к нам, и ожидали этого; но поговорка не подтвердилась. Тогда мы сказали: “Подвинемся еще вперед на один-два перехода: наша цель не война”, и попробовали. Вы же поспешили, и вот какое бедствие произошло от этого; а вы хотете еще завладеть кефской крепостью».

Возмущенный хан Мехмед ІІІ Герай прервал эту речь гневными словами: «Слушай, чорбаджи, ты препираться, что ли, с нами пришел? Так теперь не время спорить. Тебе неизвестны те насилия, которым я подвергался от дома Османского!» После этого хан кратко изложил историю своих бедствий. Возразить на его правдивые и исполненные горечи слова было нечего, и посланник сказал следующее: «Слова ваши, мой государь, совершенная правда, но как вам теперь угодно решить? Если вы не оставите Кефе, это станет причиной большой войны. Пусть будет, как было: ханство по-прежнему останется за вами, а за Шахином Гераем звание калги, только будьте добры с домом Османским, возвратите захваченных в плен людей и орудия и выведите из Кефе татар».

После совета с калгой, а также татарскими и ногайскими беями предложение Реджеб-паши было принято и хан вывел свое войско из захваченного города. Несколько недель спустя прибыл султанский указ о подтверждении ханского титула Мехмеда ІІІ Герая. Спасая лицо, турецкий падишах утверждал, что назначение Джанибека и поход османских войск на крымцев не были его монаршей волей, всему виной самовольно действовавший визирь. Прекрасно понимавший смысл этой дипломатической игры, крымский хан поддержал Мурада IV, в очередной раз заявив, что никоим образом не стремится выступать против султана. Мехмед ІІІ Герай всячески выражал свою покорность и преданность турецкому властелину, однако было понятно, что отныне хан – единовластный правитель Крыма и лишь от его доброй воли зависит подчинение тем или иным повелениям из Стамбула.

25 сентября 1624 г. в Каффе было устроено пышное празднество в честь повторного подтверждения ханского титула Мехмеда ІІІ Герая. Практика турецко-крымских отношений ясно показала хану, что одна сторона начинает прислушиваться к требованиям другой, сколь бы законными они ни были, лишь после того, как убеждается в паритете сил. Сила права оказывается действенной лишь тогда, когда за ее спиной открыто либо завуалированно, но непременно стоит право силы. Эта нехитрая мысль была проверена Мехмедом Гераем на практике, и он отныне видел два возможных пути развития крымско-турецких отношений. Первый состоял в том, чтобы править максимально самостоятельно, не отрицая при этом верховенства османских султанов. Второй был гораздо более радикален и возвращал хана к давним планам Гази ІІ Боры Герая, готового, в случае необходимости, пойти на полный разрыв с османами. Первого варианта взаимоотношений стремился придерживаться более реалистичный хан Мехмед ІІІ Герай, за второй же ратовал запальчивый и воинственный калга Шахин Герай.

Realpolitik того времени подсказывала, что позиция хана более своевременна и обоснована – если разбить десятитысячный десант, вышедший из Каффы, крымцы были способны, то противостоять всем силам, которые могла бы выставить Османская империя и с моря, и с суши, Крымское ханство явно было не способно. Для открытого полномасштабного противостояния Турции следовало создать мощное войско и заручиться международной поддержкой. К этому и приступил Шахин Герай.

Прежде всего он обратился к польскому королю Зигмунду ІІІ (1587–1632 гг.), откровенно написав: «Наши предки жили с вашими в любви и дружбе, но турки посредством различных уловок разожгли вражду между нами. Они не имеют иных намерений, кроме как уничтожить и вас, и нас, и надеяться на мир с ними напрасно. Вспомните, как они недавно намеревались завладеть и вашим королевством, но Всевышний обратил их замысел против них самих. Изо дня в день они строят козни против нас, но им будет воздано злом за зло. Скорее пришлите к нам ваших казаков, дабы мы могли вместе воевать против турок – ибо, хотя наша армия и велика, нам нужны ружейные стрелки, чтобы сражаться с янычарами. Мы же со своей стороны обещаем Польше прочный мир: отныне и курица не пропадет в землях ваших!»

«Все орды, – продолжал калга, – что еще остаются в Буджаке, мы уведем за Днепр; тамошние османские крепости Ак-Керман, Бендер и Килия останутся пусты, и если вы пожелаете овладеть ими, они станут вашими. Когда же, по милости Всевышнего, будет покончено с османами, мы выступим против Московии и возвратим себе края и города, некогда подчиненные нашим предкам: Казань и Хаджи-Тархан, а саму Московскую провинцию с троном ее передадим в ваше распоряжение».

Планы Шахина Герая были поистине грандиозны и достойны великого правителя. В них он мыслил стратегически, планируя создать ирано-крымско-польский союз против турецкой империи, а затем и Московского царства. Важную роль при этом он отводил относительно молодой, но уже мощной военной силе – пограничным украинским запорожским казакам. Неизвестно, насколько далеко смог бы зайти в своих дерзких планах высоко взлетевший Сокол, если бы против него не вступил бей Буджакской Орды Кан-Темир, имевший на то собственные причины, к тому же активно подстрекаемый к этому Турцией.

Действительно, именно этот мощный своенравный гордый и беспощадный военачальник расстраивал польско-крымский и крымско-казацкий союзы, не подчиняясь приказам Шахина Герая и непрестанно нападая на украинские земли. Обвинения за набеги сыпались, естественно, на крымского хана, который, наоборот, пытался сдерживать своих подданных от нападений. Слабое звено в политике непокорного крымского хана нащупали и османы, и найти его оказалось не так уж сложно.

Мехмед Герай, как мы помним, активно выражал свои верноподданнические чувства по отношению к турецкому султану, и тому ничего не стоило попросить крымского хана выйти в поход против врагов Турции – Речи Посполитой и запорожских казаков, с которыми крымцы вели переговоры о возможном союзе. В такой ситуации хану нужно было либо решиться на открытое выступление против Османской империи, либо же отказаться от планов на мир с поляками и украинскими казаками, а значит – и от попыток выйти за пределы «компасного круга послушания» султану. За поход на украинские земли активно ратовала и крымская знать, и простые татары, изголодавшиеся по добыче, – крымцы уже начинали роптать против излишне миролюбивого к гяурам хана.

Османы нашли болевую точку ханской политики, и Мехмеду Гераю следовало на что-то решиться, пока же он отчаянно тянул время. Не отказывая султану напрямую, крымский хан потребовал, чтобы приглашение на войну было оформлено по все правилам. Турки не заставили себя долго ждать, и вскоре в Крым прибыл османский чауш с соответствующим указом падишаха, драгоценными саблей и халатом. Оттягивать поход становилось все сложнее, но хан все же добился на совете крымской знати, чтобы татары выступили в него как можно позже – не ранее, чем реки покроются льдом. И тут судьба вновь оказалась благосклонной к боевым братьям Мехмеду и Шахину, и помогли им все те же запорожцы, которые так удачно расстреляли османское войско под Карасубазаром. Осенью в Крым прибыло посольство от казаков, которые просили хана двинуть войско против Речи Посполитой. Так у Мехмеда Герая появлялась возможность не потерять хотя бы одного из крайне ценных союзников.

Предлагавшаяся казаками совместная акция была вызвана карательной экспедицией коронного польного гетмана Станислава Конецпольского, который по приказу короля осенью 1625 г. подошел с большим войском к Черкассам и потребовал от казаков прекратить морские походы на турецкие владения, бывшие причиной напряженных отношений между турецким султаном и польским королем, сжечь весь флот из чаек и вернуться на прежнее место жительства. Казаки во главе с Марком Жмайлом поначалу пытались противостоять 30-тысячному польскому войску, однако понесли серьезные потери в битве в урочище Медвежьи Лозы у Курукового озера (территория современного Крюкова напротив Кременчуга) и вынуждены были согласиться на подписание так называемого Куруковского договора. Согласно его условиям, казакам запрещалось вести какие-либо дипломатические сношения с другими государствами, ходить в морские походы, вмешиваться в решение религиозных вопросов. Казацкому гетману Михаилу Дорошенко разрешалось набрать лишь шесть тысяч казаков, записанных в специальный список-реестр, остальные чуть ли не 40 тысяч казаков не знали куда податься. Несколько тысяч из них, крайне обозленные на короля и поляков за произведенную ими карательную акцию, добрались до Крыма, предложив татарам вместе ударить по Речи Посполитой. Это и дало Мехмеду Гераю возможность выбраться из сложнейшей ситуации, в которую его пытались загнать турки, – и от похода не отказаться, и одного из союзников сохранить.

Впрочем, происходящее очень не понравилось калге Шахину Гераю, который до последнего старался сохранить возможность налаживания союзных отношений и с поляками, и с казаками. Он предупредил о готовящемся походе гетмана Конецпольского, а также переслал ему султанский указ об организации похода. Это оказалось и для поляков, и для татар крайне важным, поскольку официальный Стамбул заверял Варшаву, что правитель Бахчисарая выступил в поход по собственной воле, без турецкого вмешательства. В итоге в январе 1626 г. крымцы и буджакцы перешли Днестр и, разошедшись от Подолья до Галичины и Волыни, разграбили более двухсот селений. Совместно с татарами шли и несколько сотен казаков, видимо, тех самых, которые, не попав в реестр, явились осенью к хану. Пограбив и захватив богатый полон, татары успешно ушли от польского войска и лишь в самом конце потерпели досадную неудачу – на Днестре начался ледоход и многие воины погибли в студеных речных водах.

В целом, впрочем, поход можно было считать успешным, и окрыленный успехом султанский двор вновь приказал хану идти на королевские владения. Против этого резко выступил Шахин Герай, все еще рассчитывавший на установление союзных отношений с Речью Посполитой, и после ссор и препирательств между братьями поход отменили, благо, что Мехмед Герай мог сослаться перед султаном на потери во время переправы через реку и усталость войска. Не успокоился лишь обрадованный возможностью грабить и захватывать ясырь буджакский бей Кан-Темир, продолживший набеги. Поляки и реестровые казаки успешно отбивали нападения Буджакской Орды, и два крупных похода татар – на Подолье и на Киев – не удались, в них, особенно во втором, погибло много ногайских воинов.

А вскоре Кан-Темиру пришлось столкнуться с еще одной бедой – на него обрушился ханский гнев за осуществленное с его ведома убийство ханского тестя черкесского бея Гази. Это убийство, которое должно было поставить точку в давней кровной мести, на самом деле открыло собой новую череду бед и для Кан-Темира, и для Мехмеда и Шахина Гераев, и для Крымского Юрта. Шахин Герай попытался захватить буджакского бея, однако тот выскользнул из его рук и бежал в степь. Тогда калга взял в заложники родственников бея и сопровождавших его мурз и пригрозил убить их, если Кан-Темир не явится к нему подобру-поздорову. «Знайте, что если Кан-Темир не вернется, все заложники погибнут в страшных муках!» – заявил он. Кан-Темир то ли не поверил угрозе, то ли ценил свою жизнь выше жизни родичей, либо же, что наиболее вероятно, считал, что калга, явись бей к нему, все равно не отпустил бы заложников и казнил бы их вместе с ним. Как бы то ни было, Кан-Темир не явился, и родичи бея умерли в страшных муках. В былую распрю между черкесами и ногайцами теперь втянулись Буджакская Орда и Крымское ханство, чем не преминула воспользоваться Турция, получившая в лице Кан-Темира преданного союзника в борьбе с Мехмедом и Шахином Гераями. Бей сам просил султана повелеть ему напасть на Крым, и Мурад IV, конечно, рад был позволить Кан-Темиру сделать это. Так противостояние Османской империи и Крымского ханства было продолжено руками бея Буджакской Орды и его сторонников.

Над головами правивших Крымом братьев сгущались тучи, и они всячески пытались наладить отношения с султанским двором. Впрочем, это им мало удавалось – доверия к Мехмеду и Шахину Гераям, нанесшим войскам падишаха сокрушительное и позорное поражение под Карасубазаром, в Порте не было. Крымское ханство оказалось между двух огней – из степи весной на полуостров планировал ворваться Кан-Темир, собиравший под своими знаменами ногайцев Буджака и Добруджи, а также османские войска из Силистрии и прилегавших крепостей, а с моря весной 1628 г. должен был высадиться многотысячный турецкий десант. По Крыму поползли слухи о готовящейся смене хана, на место которого турки якобы прочили Джанибека Герая. При этом крымцы, ранее горой стоявшие за своих правителей, теперь уже устали от их крутого нрава и политических убийств, осуществлявшихся калгой: «Калга бесчинствует, многих убивает, а хан за них не заступается», – говорили они.

Единственным спасением для братьев было ударить по Кан-Темиру первыми, до того как он будет готов совместно с турками вторгнуться на Крым. К кампании планировали привлечь запорожцев, которые вначале согласились, но потом не смогли явиться из-за строжайшего приказа гетмана прекратить любые самовольные походы. В марте Шахин Герай вышел к Ак-Керману и двинулся на Кан-Темира, который длительное время уклонялся от решающего сражения. Поначалу успех сопутствовал калге, который успешно захватывал турецкие крепости на Днестре и Дунае. В османской столице даже разнесся слух, что окрыленный победами Сокол летит захватить сам Стамбул, однако вскоре удача отвернулась от Шахина Герая – у селения Бабадаг Кан-Темир заманил его войско в засаду и практически полностью истребил. Спастись удалось лишь самому Шахину Гераю и нескольким его товарищам, и калга понесся в Крым со страшной новостью о разгроме войска крымцев и предстоявшем вторжении Кан-Темира, который шел за ним по пятам.

Готовясь отразить вторжение, Шахин Герай вновь обратился за помощью к казакам, прося их прислать отряд из 4–5 тысяч воинов с пушками за щедрое вознаграждение, однако пока запорожцы решали, что им ответить, в начале мая 1628 г., лишь на несколько дней отстав от убегавшего калги, Кан-Темир ворвался на полуостров.

Крым был практически беззащитен – лучшие отряды полегли под Бабадагом, а часть знати перешла на сторону буджакского бея. Братья, в сопровождении нескольких сотен верных гвардейцев, укрылись в неприступной крепости Кырк-Ере. К 10 мая Кан-Темир приступил к осаде твердыни, взять которую штурмом было ему не под силу. Ставка была сделана на удушение осажденных голодом и жаждой, и Кан-Темир, спешить которому было некуда, приготовился терпеливо ждать.

К концу четвертой недели, когда силы защитников иссякли настолько, что падение Кырк-Ера было вопросом нескольких ближайших дней, на помощь Мехмеду и Шахину Гераям явился четырехтысячный отряд запорожских казаков во главе с самим гетманом Михаилом Дорошенко. Выстроившись в табор, казаки упорно продвигались в глубь Крыма на подмогу союзникам и в итоге за шесть дней дошли до реки Альмы в нескольких часах пути от Бахчисарая. 31 мая 1628 г. здесь завязалось кровавое сражение с ногайцами Кан-Темира и османскими стрелками-сейменами из Балаклавы, завершившееся убедительной победой украинских казаков. Потеряв в бою своего мужественного гетмана Михаила Дорошенко и несколько сотен боевых товарищей, они пробились к Бахчисараю. Разгромленное войско раненного в бою Кан-Темира сняло осаду Кырк-Ера, и осажденные вышли навстречу своим освободителям-казакам. В знак благодарности хан даже позволил поднять над Бахчисараем казацкое знамя с изображением креста, показывавшее, что ханская столица находится под надежной защитой союзников, щедро вознагражденных за помощь золотом и богатыми подарками.

Победа над Кан-Темиром была убедительной, но не окончательной – оставлять раненого обозленного хищника в живых означало накликать на себя новую беду, что прекрасно понимали Мехмед и Шахин Гераи, готовившиеся преследовать скрывшегося буджакского бея и добить его и собиравшие для этого в Бахчисарае остатки оставшихся верными им войск. Особая роль была отведена и казакам, которые успели избрать себе нового гетмана – Мойженицу вместо героически погибшего Дорошенко.

Интересны наблюдения, которыми делились казаки, впервые попавшие в Крым, о новой для них стране: «… теперво де мы Крым проведали, прежде сего мы не ведали, чаели, что Крым крепкое место и крымские люди бойцы ажно-де Крым хуже деревни и крымские люди худы битца не умеют, теперво де мы Крыму помолчим, что царю и калге правде дали и жалованье у них взяли, а вперед де Крым Божий да наш будет; в Крыме никаких крепостей нет и прити в Крым водою и сухим путем без вести мочно, а моря от Бакчисарай близко, из Бакчисарай видет на моря, на лета де мы придем половина морем, а другою половиною конми на Перекоп сухим путем и Крым де пришед возьмем; в Московском де государстве не такие мы городы имали крепкие и людные и московские перед крымскими бойцы».

Кан-Темир тем временем укрылся в Каффе, куда его пустил покорный султанскому приказу всячески содействовать буджакскому бею турецкий наместник города Мехмед-паша. Хана и калгу, несомненно, расстроило, что враг укрылся в самой мощной крепости полуострова под защитой турецкого гарнизона, однако они не так давно уже брали Каффу, да и украинские казаки, вооруженные двенадцатью большими польскими пушками, захваченными у Кан-Темира под Альмой, были серьезной, подготовленной и высокомотивированной военной силой – в случае взятия города Шахин Герай обещал им сто тысяч золотых, да и в самой Каффе, «маленьком Стамбуле», богатейшем городе Северного Причерноморья, было чем поживиться.

Кан-Темир попытался было дать крымцам сражение вне крепостных стен, но был слету разбит калгой и, потеряв в бою множество мурз и простых воинов, едва успел спастись за городскими стенами. Шахин Герай потребовал у Мехмед-паши выдать буджакского бея для расправы, и тот для виду соглашался, но на самом деле тянул время в расчете на то, что султан вскоре пришлет в Каффу нового хана для мятежного Крыма. А Кан-Темир настолько боялся внезапного штурма, что каждую ночь отплывал на галере в залив, а затем возвращался назад. Наконец длительное ожидание оправдалось – в османскую столицу Крыма из Стамбула прибыл вновь назначенный крымским ханом Джанибек Герай. И в этот раз успех был на его стороне – крымская знать покинула Мехмеда и Шахина, перейдя на сторону нового присланного султаном правителя. Этот раунд крымско-турецкой борьбы выиграл османский падишах, длительное время отступавший и проигрывавший.

30 июня 1628 г. на сторону Джанибека перешло фактически все крымское войско. Мехмед Герай бежал в горы, а Шахин Герай отступил вместе с отчаянно отстреливавшимися казаками до Арабатской стрелки и по ней – на материк. Прибыв вместе с казаками на Запорожье, низложенный калга не отчаялся и решил продолжить борьбу с османами. Понимая, что ему теперь нечего предложить королю Речи Посполитой, кроме личной преданности и сабли, он, тем не менее, старался представить дело так, что готов передать в вассальную зависимость от польского правителя все Крымское ханство: «Всякому доводится пережить и счастье, и несчастье. Преданный собственными подданными, я с грустью покинул отчизну в поисках помощи и в ожидании лучших времен. Я решил прийти к Днепру, чтобы вместе со своими соратниками склониться под Вашу корону и защиту. Отправляю к Вам посла Исая с товарищами; с ним передал я письмо о своем желании подчиниться польской короне в числе прочих членов Речпосполитой и предложить себя к услугам Вашей Королевской Милости, дабы вы отомстили моим врагам за их несправедливости… Прошу заметить, что я обратился именно к Вам, государю христианскому, помимо других государей, пусть и моих единоверцев, дабы враг наш не радовался бедствию моего отечества».

Поляки восприняли призыв Шахина Герая помочь отбить Крым с воодушевлением, немало тому способствовали побывавшие в Крыму и убедившиеся в его богатстве и доступности казаки. Бывший калга просил не так много – по его словам, достаточно было 12 тысяч казацкого войска, чтобы вернуть Крым, и тогда «татарской ноги не будет в Польше». Предложение было более чем заманчивым, и в Варшаве оживленно обсуждали радужные перспективы, открывавшиеся перед Речью Посполитой в случае его осуществления.

Было, правда, одно малоприятное и труднопреодолимое обстоятельство – помочь беглому калге и пойти на Крым фактически означало то же самое, что и объявить войну могущественной Османской империи, а этого втянутая в войну со шведами Польша позволить себе не могла. Единственным выходом из затруднительного положения было представить дело так, будто это казаки, без ведома королевского правительства, самовольно нападают на Крым. При этом в действительности Зигмунд ІІІ приказывал тайно во всем помогать Шахину Гераю. Так, проиграв османам бой, доблестный наследник великого рода Гераев не собирался считать проигранной битву, собирая вокруг себя бежавших из Крыма сторонников. Вскоре вместе с крымскими беженцами в лагерь Шахина прибыл и его старший брат, низложенный хан Мехмед Герай. Бывшие неразлучными братья – «которые всегда вместе: как две руки, как две двери в воротах» – вновь воссоединились.

Крым тем временем с трудом оправлялся от последствий жесточайшего погрома, во время которого обидчики успели не единожды поменяться местами с гонимыми. Вновь ставшему ханом Джанибеку Гераю (1628–1635 гг.) пришлось возглавить опустошенную страну с ожесточенными жителями, край, в котором сосед взаимно ненавидел соседа и уже нельзя было понять, кто же прав, кто виноват, и чья вина больше – у каждого была своя правда и своя боль. Вот как описывали происходившее в то время на полуострове современники, московские посланники Степан Тарбеев и Иван Басов: «…татаровя, государь, говорят, что таково разоренья и войны в Крыме не бывало, как и Крым стал; Кантемир из Крыму бегал к турскому, а царь и калга нагаи ево велели грабить, животы и лошади имать крымцов; а как Кантемир царя и калгу осилил, и нагайские люди весь Крым пограбили; а как Кантемиря Магмет Гирей царь и калга побили и крымские нагаев многих побили, и которые нагаи в Крыме жили, животы их пограбили; а как Джан-Бек Гирей царь пришел на Крым, а Магмет Гирей царь побежал и Кантемир и князь Петр Урусов с нагаи своими крымских татар побили многих и пограбили и жен их и дочерей на постелю имали и многие крымские татаровя от нагай из Крыму розбегались».

Тем временем стойко снесшие удар судьбы братья Мехмед и Шахин готовились взять реванш у османов и выступить походом на Крым. В начале ноября 1628 г. войско из 8 тысяч крымцев и 6 тысяч казаков было готово для наступления. Изгнанные с родины хан и калга на всеобщей казацкой раде в Запорожье принесли присягу верности королю польскому, пообещав, что в случае возвращения к власти откажутся от польских ежегодных поминок, искоренят любые попытки набегов крымцев на украинские и польские земли, освободят всех украинских и польских пленников, каких только найдут в Крыму. В случае же, если поход окажется неудачным, было обещано вернуться на Запорожье и продолжить борьбу.

Поход не задался с самого начала – не любившие зимние кампании и недовольные новым старшинским гетманом Григорием Савичем-Чёрным казаки выступали из Запорожья неохотно. Часть запорожцев – около двух тысяч – вскоре вернулся на Сечь. Выйдя к окрестностям Перекопа, казаки, вместо того чтобы сразу пойти на крепость Ор-Капы, оставшуюся в разворошенном нашествием и распрями Крыму без надежной защиты, встали на ночлег. Как ни убеждал Шахин Герай продолжить движение и взять укрепление сходу, его не послушались, время было потеряно, и Джанибек Герай успел закрыть ворота на полуостров надежным заслоном – к Перекопу были подведены татарские конники и турецкие сипахи.

Когда 15 ноября 1628 г. верные Шахину Гераю татары и союзные им украинские казаки вышли к перешейку, крепость Ор-Капы уже надежно затворила все ворота и грозно ощетинилась ружейными стволами и орудийными жерлами. Казаки к тому же прельстились легкой добычей, решив захватить выпасавшееся неподалеку большое стадо скота одного из ногайских улусов. В итоге пресловутая украинская рачительность, если не сказать жадность, решила судьбу похода. Отягощенные добычей, вынужденные заботиться о захваченном скоте казаки потеряли и воинственность, и мобильность. Они больше заботились о том, чтобы сберечь уже захваченное, чем добыть новое, ворвавшись в Крым. Остановившись у крепости, казаки подумывали о том, чтобы вернуться домой.

Шахин Герай пытался удержать их от отступления: «Паны молодцы! Не таков я, чтобы желать войску позора и вести на верную гибель, – напротив, я веду его к славе и заслугам! Разве пристойно воину отступать, не попытав счастья в бою с неприятелем и лишь придав ему смелости?! Дайте мне еще одну ночь – у меня там есть друзья, что сообщат мне о силах и замыслах врагов моих: стоит ли нам дальше бороться или нет, а тогда уже и отступайте». Однако все было бесполезно – казаки решили отступать, ведь они уже получили свое, захватив немалую добычу. Судьба Крымского ханства и его правителей волновала казаков меньше, чем добрая скотина, которая всегда пригодится в крестьянском хозяйстве или принесет хороший барыш при продаже. Поход на полуостров закончился, так, по сути, и не начавшись, хозяйственность запорожцев, которые совсем недавно героически спасли Мехмеда и Шахина, осажденных в Кырк-Ере, на этот раз превзошла их храбрость. Крымским же изгнанникам оставалось лишь рассчитывать на повторение похода ближайшей весной.

Тем временем Стамбул, прекрасно понимая, что за походом на Перекоп стоят поляки, но не решаясь за отсутствием убедительных доказательств прямо обвинить Варшаву, требовал от короля выдачи братьев-беглецов. Поляки притворно отвечали, что знать ничего не знают и никакого дела до событий в Крыму им нет. Польный коронный стражник Стефан Хмелецкий отвечал: «Шахин Герай враждует с Джанибеком Гераем, но какое мне дело до них? По мне, так пусть бы земля разверзлась и поглотила их обоих, ибо они со своими татарами постоянно нарушали мир Польши и Турции… Вы пишете, что он у казаков, – но лишь Богу ведомо, где он скрывается по полям и островам, среди рек, озер и болот». Все понимали, что дипломатическая игра шита белыми нитками, но доказать что-либо действительно было невозможно – Речь Посполитая собиралась вести, да уже и вела против Турции «гибридную войну», поддерживая казаков и крымских изгнанников деньгами, организацией и боеприпасами и в то же время официально открещиваясь от них. Впрочем, в этом не было ничего нового, подобным образом не единожды поступали также все их соседи – и то же Крымское ханство, и Османская империя, и Московское царство.

Новый поход на Крым планировался на весну 1629 г., и деятельные братья активно собирали армию вторжения, привлекая в нее всех желающих. Мехмед Герай, в частности, договорился о помощи с беем Малой Ногайской Орды Касимом, который должен был выступить с большими отрядами конницы. Казаки же рассчитывали в этот раз ударить и с суши, и с моря, выйдя на вертких чайках в Черное море раньше, чем неповоротливые турецкие галеры покинут свои зимние стоянки. Подготовку и сборы активно поддерживали поляки, получавшие двойную выгоду, отправляя потенциально опасных и всегда склонных к бунту казаков воевать в Крыму, а не жечь магнатские фольварки и истреблять польскую шляхту. Кто бы ни пустил друг другу кровь, кто бы ни вышел победителем, Речь Посполитая в любом случае оказывалась в выигрыше – она могла рассчитывать на спокойный год как без казацких бунтов, так и без татарских набегов.

Казаков в этот раз собралось великое множество – около 40 тысяч. Поход обещал быть гораздо мощнее и организованнее предыдущего. Впрочем, получивший зимнюю передышку Джанибек Герай также не терял времени даром, укрепляя закрывавшую Перекоп крепость Ор-Капы. Привыкнув к тому, что турецкий флот надежно прикрывает полуостров от вторжения с моря, хан все еще не подозревал, что турки уже потеряли право гордо именовать Черное море «турецким озером» – отныне на нем грозную силу представляли флотилии чаек запорожских казаков, годные как для успешного морского боя против грузных галер, так и для быстрой высадки многочисленного десанта в любом мало-мальски пригодном для этого месте побережья. Разбившие войско Кан-Темира казаки, обещавшие, по словам московских посланников Степана Тарбеева и Ивана Басова, прийти вскоре в Крым и сушей, и морем, хорошо знали, о чем говорили.

Надежно закупоренное горлышко Перекопа отныне не спасало Крым – нужно было охранять все протяженное побережье полуострова, организовывать сухопутное и морское патрулирование. Об этом Джанибек не подумал, да и не был в состоянии обеспечить, даже если бы и захотел. В итоге 5—7-тысячный казацкий десант, незаметно высадившись где-то в районе юго-западного побережья Крыма и пройдя лесами в глубь полуострова, рано утром вышел к крепости Мангуп-Кале. Считавшаяся неприступной, она практически не охранялась, хотя именно здесь хранились драгоценности ханского двора. Захваченная казаками добыча оказалась колоссальной. И, главное, ничто не мешало запорожцам высадиться в другом месте и вновь произвести нападение и снова уйти в море или даже пойти прямиком на ханскую столицу Бахчисарай.

Нападение на Мангуп было не только походом за богатой добычей, оно должно было отвлечь Джанибека от Перекопа. Хан, однако, не клюнул на приманку, прекрасно понимая, что вторжение сухопутных сил станет для него катастрофой, несравнимой ни с какими казацкими десантами.

Сухопутное войско вторжения тем временем также выдвинулось на исходные позиции к днепровской переправе. Здесь вновь дал о себе знать самый характерный элемент казацкой жизни, бывший большим достоинством в плане отстаивания личных прав и свобод каждого отдельного казака, и крайне болезненным недостатком в организации походов, построении государственности или не терпевшем многоначалия и длительных совещаний бою, когда требовалось быстрое и четкое выполнение приказа, без рассуждений и препирательств. Это была военная демократия, требовавшая предварительного обсуждения всех стратегически важных решений на общевойсковом сходе, сущность и одновременно главный недостаток которой хорошо отмечен в знаменитой украинской пословице: «Где три украинца, там два гетмана и один предатель». Подобное было невозможно ни в турецкой армии с ее жесткой дисциплиной, ни в московском войске, ни даже в татарском общенародном ополчении. Отчасти нечто схожее существовало лишь у поляков, свято чтивших шляхетский кодекс чести, но и у них это ограничивалось лишь слоем шляхты да магнатов. Украинские казаки же были уникальны – здесь равные права признавались за всеми, старшина (командиры) были выборными, а самый распоследний бедный, голый и босый «сиромаха» (от «сирый» в значении бедный, убогий, несчастный) считал себя равным гетману.

Традиции украинской казацкой вольницы дали о себе знать и в этот раз – на днепровской переправе отряд разделился на две части, каждая из которых выбрала собственного вожака. На подступах к Перекопу их поджидало войско крымцев и ногайцев, завязавшее 29 мая 1629 г. бой, в котором запорожцы потеряли около тысячи человек, но победили противника и заставили его отступить под защиту крепостных стен Ор-Капы. На следующий день был намечен решительный приступ.

Джанибек и Кан-Темир провели военный совет, на котором признали, что казаки – страшный противник, против которого крымцам не устоять. «Эти проклятые – чистый огонь; с ними по частям нельзя сражаться: этак они всех нас перестреляют!» – говорили они. Однако было у казацкого войска одно крайне уязвимое место – отсутствие у Перекопа источников пресной воды, которую везли издалека бочками. Кан-Темир предложил перерезать эту тонкую нить живительной влаги, заставив казаков страдать от жажды, а затем ударить по ним с четырех сторон и биться насмерть, не считаясь с потерями. Свой совет провели также татарские и украинские союзники. Мехмед и Шахин Гераи рассчитывали в завтрашнем бою на помощь своих сторонников на полуострове, которые должны были ударить по Перекопу с тыла. Ногайцы, впрочем, надежно предотвратили такую возможность, перерезав подходы к крепости из Крыма крупными заградительными отрядами.

Развернувшаяся с утра 30 мая битва были жестокой и кровопролитной, долгое время не принося решающего перевеса ни одной из сторон. Однако к вечеру казацкое войско, все еще крепкое людьми и оружием, начало изнемогать от жажды и стремительно терять силы. О штурме Ор-Капы в таких условиях уже не могло быть и речи, и запорожцы заговорили об отступлении. Поэтому Мехмед Герай решил пойти на тайные переговоры с Джанибеком и сложить оружие в том случае, если ему гарантируют жизнь. Казаков он предполагал бросить на произвол судьбы – пусть выбираются из передряги сами, как знают. Получив согласие, он вернулся в укрепленный табор, чтобы забрать с собой своих сторонников, однако казаки заподозрили неладное, потребовав у срочно седлавших лошадей татар спешиться и вернуться в общий строй.

Тем временем обрадованный успехом Кан-Темир решил атаковать табор силами большого ногайского отряда, который Мехмед, пытавшийся побыстрее покинуть казаков, объявил долгожданным подкреплением, наконец-то пришедшим к нему на помощь. Когда казаки разомкнули ряды скрепленных цепями возов, чтобы впустить всадников внутрь, Мехмед со своими сторонниками хотел было вырваться наружу, однако был смят бурунной приливной волной стремительно ворвавшихся внутрь воинов Кан-Темира. Завязалась жестокая сеча, в которой увидевшие измену казаки истребляли всех татар, а крымцы, буджакцы и ногайцы беспощадно разили украинцев. Довершил побоище мощный артиллерийский обстрел, который открыли по лагерю турецкие янычары.

Невероятным напряжением сил запорожцам, потерявшим четверть воинов, удалось сшить бреши в разорванной линии таборных укреплений и отбить неприятеля. Раненый Шахин Герай чудом смог вырваться из страшной мясорубки, однако отныне у Сокола было всего одно крыло – он навсегда потерял своего брата. В казацком лагере осталось лишь несколько десятков татарских всадников, и пришедшие в себя после страшной сечи украинцы приняли решение их отпустить, покаявшись, что убили Мехмеда Герая случайно, и обещая блюсти союз и продолжить борьбу, если Шахин Герай того пожелает.

Колоссальными были потери и у Джанибека – в длившихся всего лишь несколько дней боях было убито более шести тысяч его воинов. Скорбные процессии с мертвецами потянулись из Перекопа в Крым, знаменуя окончание братоубийственной войны. Его символом стало тело Мехмеда Герая, которое было обнаружено на поле битвы. Джанибек приказал похоронить бывшего хана со всеми полагавшимися почестями, подчеркивая уважение к поверженному противнику и желая примирения с его сторонниками. В противоположную сторону от Перекопского перешейка, на материк, медленно, словно израненная многоножка, отползал казацкий табор, также обескровленный и удрученный ужасающими потерями.

Безудержное ликование царило лишь среди турок – их давний враг был повержен силами своих же соплеменников, потери османов в сражении был крайне незначительны. В Каффе был устроен праздничный салют в честь великой победы над врагом рода Османов, которая ознаменовала подавление длительного крымского мятежа против турецкого владычества над полуостровом. Мехмед Герай был убит, Шахин Герай подавлен, а правящий хан Джанибек Герай – во всем покорен Стамбулу. Род Османов прочно утвердил свою власть над родом Чингизидов. Никогда больше конфликты между Бахчисараем и Стамбулом не достигали такого страстного накала, хотя случались и позже, когда на крымском престоле утверждался сильный правитель, а власть османского падишаха, напротив, была ослаблена внутренними распрями его подданных.

Уцелевший и добравшийся до Ирана Шахин Герай попытался было вернуться в Крым, заручившись поддержкой персов и сзывая в свое войско всех, кто пожелал бы к нему примкнуть. Он надеялся, что шах предоставит ему основное ядро войска – 40 тысяч кызылбашей, которые, пройдя через Черкессию и обрастая по пути союзниками из черкесов, кумыков, кабардинцев, дагестанцев, ногайцев, терских казаков и астраханских воевод, подступят к Крыму. Одновременно Шахин усердно агитировал среди потенциальных сторонников, и зерна падали на благодатную почву.

Из очередных грандиозных, словно начертанных с высоты соколиного полета, планов ничего, впрочем, не получилось. Джанибек Герай жестоко расправился со сторонниками Шахина в Крыму, а причиной, по которой были испорчены отношения с иранцами, стал сам беглый низложенный крымский калга. Поссорившись по какой-то причине с одним из наместников персидского шаха, запальчивый Шахин Герай в порыве гнева убил его и вынужден был бежать на Кавказ. Во время безрадостных скитаний среди местных племен и владетелей, ни один из которых не желал иметь дела с опасным крымцем и стремился поскорее избавиться от него, экс-калга получил приглашение от самого османского султана Мурада IV прибыть в Стамбул. В надежде поправить свое положение Шахин решил пойти на риск и принял приглашение. Султан оказался милостивым к поверженному соколу и не только сохранил ему жизнь, но и оказал высокие почести и дружелюбно принял во дворце, в течение многих дней приглашая в свои покои для личных бесед. В итоге Шахин Герай был отправлен в почетную безбедную ссылку на Родос. Гордый татарин конечно же надеялся на большее, но выбирать уже не приходилось, везением было уже то, что ему сохранили жизнь. Наследник Османа оказался милостив к потомку Чингисхана, однако четко дал понять, кто ныне, в отличие от давно минувших дней, является настоящим владыкой вселенной.

Вскоре к Шахину в его родосской ссылке присоединился и низложенный Джанибек Герай, место которого занял назначенный уже без каких-либо осложнений новый крымский хан – Инает Герай (1635–1637 гг.). Пребывавшие же на Родосе Шахин и Джанибек, лелеявшие свою давнюю вражду даже в совместной ссылке, вновь получили возможность «побороться за владения», когда их слуги сходились в перебранках и стычках, возникавших во время чистки и просушивания схожих внешне и путавшихся между собой вещей двух бывших крымских властителей – бывшего (дважды!) хана и бывшего калги.

Новый крымский хан, впрочем, вскоре также выказал гордую непокорность султану. Это проявилось уже в утвердительных документах на владения, традиционно выдаваемых крымской знати при восхождении на престол каждого нового хана. Во многочисленных ярлыках Инает Герай ни разу не упоминает о каких-либо обязательствах по отношению к турецкому султану, а также не лебезит перед ним, употребляя традиционные для восточного славословия дифирамбы, какими переполнены были ярлыки его предшественников, например, документы Джанибека Герая.

Началось все с того, что только прибыв в Крым в марте 1635 г., Инает Герай не успел быстро выполнить султанский приказ и выступить в поход на Иран. Знакомство с местной знатью и попытки вникнуть в сложные и запутанные крымские дела затянулись, в заботах прошли несколько месяцев, и летний полевой сезон боевых действий 1635 г. был пропущен. Поход был отложен до весны 1636 г., Мурад IV негодовал из-за медлительности крымского правительства.

Видимо, гневом османского падишаха был вызван наглый тон посыльного чауша Асан-аги, прибывшего из Стамбула в Бахчисарай весной 1636 г. сразу после того, как утихли осенние шторма. Султан требовал от хана незамедлительно отправить в Иран 60 тысяч татарских воинов, прямо угрожая в случае неповиновения казнить и самого Инаета Герая, и всех его братьев. Обращение к потомку рода Чингизидов в приказном порядке, да еще под угрозой