Book: Династия Романовых



Династия Романовых

В. М. Скляренко, В. В. Сядро, И.А. Рудычева

Загадки истории. Династия Романовых

Романовы: от Ипатьевского монастыря до Ипатьевского дома

Династия Романовых, одна из самых молодых в Европе, правила в России 304 года. По меркам всемирной истории – не так уж много. Но, наверное, важнее не то, как долго ее представители находились на престоле, а то, чем стали для развития страны эти три столетия. А их, несомненно, можно считать весьма важными и значительными. Да и может ли быть другое мнение, если даже такой откровенный противник династии, как историк Ф. И. Гримберг, признает: «…в период правления Романовых формируется окончательно русская народность, а затем и национальность, четко оформляется русская государственность, выходит на мировую арену русская культура».

За это время на российском престоле сменилось 18 монархов. О судьбе и деяниях каждого из них написано огромное количество исторических и художественных сочинений. В них есть все: и «писанная история» с точки зрения правящей династии Романовых, и более поздние толкования советской поры (как ни странно, и то и другое ужилось между собой и стало для нас хрестоматийным), и подлинные документальные свидетельства, и… неприкрытый вымысел, мифы и легенды. А это может быть потому, что как бы много ни писалось об этих монархах, их биографии по-прежнему изобилуют «белыми пятнами» и загадками. За 96 лет, минувших с момента свержения династии, их количество не только не уменьшилось, а даже увеличилось. В частности, после обнаружения останков Николая II и его семьи остаются до конца не выясненными вопросы их идентификации, обстоятельств гибели и многое другое.

Сколько еще потребуется времени, чтобы разгадать все «романовские» загадки, неизвестно. Да и будут ли некоторые из них разгаданы вообще? Тем более что немало исследователей истории династии находят в ней одни и те же странные, не поддающиеся объяснению, чуть ли ни мистические совпадения. О них упоминает, к примеру, Э. Радзинский в книге «Господи, спаси и усмири Россию»: «Мистика истории: Ипатьевским назывался монастырь, откуда первый Романов был призван на царство. И дом, где расстался с жизнью последний царствовавший Романов – Николай II, – назывался Ипатьевским по имени владельца дома инженера Ипатьева.

Михаил – имя первого царя из Дома Романовых и имя того последнего, в чью пользу безуспешно отрекся от престола Николай II».

Другой российский историк, петербургский писатель и исследователь Н. М. Коняев, автор книги «Романовы. Расцвет и гибель династии», пишет: «Больше всего поражает в династии Романовых выстроенность ее по законам кристаллической симметрии. Это как бы некий кристалл, в котором заключена судьба России…

Ось его проходит через правление Петра II. И не только потому, что Петр II – последний прямой наследник русского престола по мужской линии. Позади Петра II – правления, в которых Романовы, независимо от того, прорывались они к верховной власти или осуществляли эту власть, отличались удивительной энергетикой или, как принято говорить сейчас, пассионарностью.

Впереди – правления еще одиннадцати Романовых, не совсем Романовых и совсем не Романовых, правивших под фамилией Романовых… Жестокость и деспотизм можно обнаружить и в этих самодержцах, но присущей первым Романовым пассионарности в них уже нет.

Так и возникает кристаллическая симметрия…»

Особенно таинственной, отмеченной некими мистическими символами представляется исследователям судьба некоторых российских императоров, начиная от Павла I и кончая Николаем II. И все же реалистичных версий, развенчивающих вековые мифы и объясняющих загадочные события, у создателей истории династии Романовых гораздо больше. Преимущественно о них и пойдет речь в этой книге.

Рождение мифов

Об избрании Романовых на царство и их приверженности к старине

«Королями не рождаются. Ими становятся вследствие всеобщего заблуждения». Это утверждение выдающегося английского писателя и драматурга Бернарда Шоу выглядит особенно убедительным относительно первого представителя царской династии Романовых. Хотя со времени ее основания прошло 400 лет, историки и поныне задают себе вопрос: как семнадцатилетний Михаил Романов, потомок «худородных» бояр, смог обойти в состязании за царскую власть родовитые знатные кланы и стать русским самодержцем, родоначальником царственной династии, считавшей себя правопреемницей Рюриковичей? Ответы на него даются самые разные, нередко противоречивые и спорные. И это не мудрено, ибо, чтобы понять и правильно оценить все обстоятельства его воцарения, исследователям, с одной стороны, приходится ломать голову над загадками, оставленными предшественниками, а с другой – критически анализировать и осмысливать исторические документы и труды, составленные во времена правления Романовых. А они, как правило, представляли лишь официальную точку зрения на происходившие события.

Не секрет, что многие русские историки, в том числе и такие крупнейшие, как Татищев, Устрялов, Карамзин, Ключевский и Соловьев, в сущности, писали историю государства, в которой все было оценено и интерпретировано с апологетической точки зрения правящей царской династии. Как тут не вспомнить слова французского философа и писателя XVI века Мишеля де Монтеня, который отмечал, что «…народам приходится не только терпеть, но и прославлять любые поступки своих властителей», а уж об историках и говорить нечего. А блистательный создатель «Истории государства Российского» Николай Карамзин и вовсе утверждал, что «история народа принадлежит царю», и мечтал довести свой главный труд до 1613 года и закончить его главой-апофеозом, посвященной избранию царя Михаила и началу династии Романовых.

«Романовская концепция русской истории» строилась на основе двух важнейших концептуальных положений: «великой державе – великое прошлое» и «великим правителям – великих предшественников». Великими правителями были конечно же представители династии Романовых, а среди не менее великих предшественников историки особенно выделяли знаменитых потомков Рюриковичей – Александра Невского и Ивана Грозного. Но, несмотря на всю колоритность и значимость этих политических фигур, все предшествовавшие правлению Романовых века согласно этой концепции преподносились как некая предыстория их прихода.

За три столетия правления династии Романовых сформировалось множество легенд и мифов, которые, по образному выражению писателя Н. М. Коняева, «вращивались в историю, как исторические факты, а подлинные события, невыгодно рисующие роль Романовых, старательно замалчивались и искажались». Такая трактовка оказалась настолько живучей, что пережила и падение дома Романовых, и революцию, и десятилетия советской власти, несмотря на то, что была предана большевиками «официальной анафеме». В XX веке ее лишь слегка подредактировали: вместо воспевания деяний государей в истории стали доминировать факты угнетения ими народа, особое внимание было уделено выступлениям народных масс против самодержавия.

Тенденциозный подход, идеологические наслоения и следование политическим требованиям современности, характерные для исторических исследований, как во времена правления династии Романовых, так и в годы советской власти не только исказили подлинную российскую историю, но и оставили без ответов многие вопросы, касающиеся личности и характера деятельности отдельных ее представителей. До сих пор их жизнь и царствование содержат немало загадок. И первой среди них по праву можно считать обстоятельства избрания Михаила Романова на царство: было ли оно действительно вольным волеизъявлением или сговором представителей знатных кланов? Но чтобы найти истинное объяснение загадочному воцарению на престоле юноши из «худородных» бояр, надо разобраться в бурных событиях Смутного времени – междуцарствия, наступившего в 1598 году после кончины сына Ивана Грозного, царя Федора Иоанновича, не оставившего после себя законного наследника.

Смута на Руси, или борьба за царский престол

Период в русской истории, известный под названием Смутного времени, длился с 1598-го по 1613 год. Он ознаменовался отчаянной борьбой за царскую власть многочисленных законных и незаконных претендентов на российский престол. Она вместила в себя целый калейдоскоп событий, состоявший из заговоров, убийств и военных противостояний. Свидетельством накала этой борьбы стали количество жаждущих завладеть царской короной (их было более 10), мятежи, переросшие в гражданскую войну, и интервенция со стороны других держав, заявлявших о своих претензиях на Московское царство. Одними из активных участников этих драматических событий были и бояре Романовы, которые сумели утвердиться и занять важные позиции на подступах к трону.

Еще при жизни Федора Иоанновича все были уверены, что русский престол унаследует младший сын Ивана Грозного, малолетний царевич Дмитрий. Но, как известно, 15 мая 1591 года он был убит в Угличе. Поэтому, по свидетельству московского родослова XVIII века, инока Ювеналия, ссылавшегося на князя Хилкова, накануне смерти Федор Иоаннович решил назначить своим преемником двоюродного брата – Федора Никитича Романова, но тот… отказался. Точно так же поступил и его брат Александр Никитич. Так ли это было – достоверно неизвестно, но некоторые историки считают, что Романовы впоследствии сами распространили слух о том, что Федор завещал царство «Никитичам», давая тем понять другим претендентам, что они, как «сородичи царскому корени по сочетанию брака», имеют права и могут вступить в борьбу за русский престол.

Официально же в своем духовном завещании Федор Иоаннович передал власть жене – царице Ирине. Она могла бы стать первой в русской истории полноправной женщиной-монархом, если бы также не отказалась от этой высокой чести, уйдя в монастырь. Вот тогда-то и заявил о себе первый претендент на российскую корону – шурин царя Федора Иоанновича, боярин Борис Годунов. Он, как впоследствии и Михаил Романов, по свидетельству летописей, «сел на царском своем престоле» после избрания на Земском соборе. Вот только с проведением этого «всенародного» собрания не все было гладко. Некоторые историки утверждают, что вопрос о его избрании решался прямо на городских площадях, по которым ходили сторонники разных противоборствующих сил и агитировали за своих кандидатов. Обсуждала его и Боярская дума, но члены ее, переругавшись между собой, к единому мнению не пришли. Тем временем посланцы Земского собора, которым управлял ставленник Бориса Годунова, патриарх Иов, подбили народ на то, чтобы идти в Новодевичий монастырь и просить боярина принять корону.

Чтобы воспрепятствовать воцарению Годунова, боярская оппозиция во главе с Богданом Бельским попыталась организовать переворот в пользу татарского хана Симеона. Но против наступавшей на Москву Крымской Орды Годунов сумел поднять чуть ли не пол-России и не оставил крещенному татарину никаких шансов на власть. 30 апреля 1598 года царя Бориса уже торжественно встречали в столице. Вскоре после воцарения он, как водится, разобрался со своими союзниками и противниками, одних наградив, других отправив в ссылку. В частности, он ввел в Боярскую думу всех братьев Романовых (ранее туда входил только Федор Никитич), обласканными царской милостью оказались и их близкие родственники. А первой жертвой жестокой расправы Годунова с боярской оппозицией стал его свояк Богдан Бельский: у него были отобраны все вотчины.

Семилетнее правление царя Бориса (1598—1605) оказалось несчастливым. По свидетельствам современников, находясь на престоле, он «не царствовал, но болезновал». Недуги настолько одолевали Годунова, что последние пять лет своего царствования он почти не покидал Кремлевского дворца, а когда все же выходил к народу, то все замечали, с каким трудом он ходит, подволакивая ногу. Но дело было не только в состоянии здоровья царя. Народ его невзлюбил, считая главным виновником смерти царевича Дмитрия, а знать разделилась на несколько враждующих группировок, каждая из которых желала видеть на троне своего ставленника. Именно в недрах боярского заговора и готовилось «тайное оружие» против Годунова – самозванец Гришка Отрепьев, бывший холоп Романовых, присвоивший себе имя убиенного сына Ивана Грозного. Узнав о тайных замыслах облагодетельствованных им коварных родственников, царь Борис начал расправу. В ночь на 26 октября 1601 года стрельцами был подожжен дом бояр Романовых. Федора Никитича заключили в Антониево-Сийский монастырь неподалеку от Холмогор и насильно постригли в монахи. Почти все ближайшие слуги Романовых были казнены.

Но и после репрессий народная молва продолжала полниться слухами о том, что царевич якобы жив и скоро вернется в Москву, чтобы занять престол. Это создавало неспокойную политическую обстановку в стране, которая вскоре усугубилась тяжелым экономическим положением: в 1601—1603 годах в результате неурожая Россию постиг большой голод и моровая язва, унесшие до трети населения, внутренние области обезлюдели, народ обнищал и не мог платить податей, государственная казна была пуста. Чтобы накормить народ, Годунов велел открыть царские житницы и продавать хлеб по низкой цене. Но богачи тут же стали скупать его и спекулировать, а люди по-прежнему продолжали умирать от голода. На фоне этих трагических событий, словно из смрада гниющих мертвых тел, и возникла зловещая тень царевича Лжедмитрия I.

Появление этого самозванца было опасно не только тем, что его поддерживала часть русских бояр, но и Речь Посполитая, стремившаяся расширить свою территорию за счет русских земель. Польский король Сигизмунд III сразу же признал Лжедмитрия I русским наследником. За обещание ему Смоленска и Северской земли, а также за введение в Московском государстве католицизма он неофициально разрешил всем желающим помогать «царевичу». И уже 13 октября 1604 года возглавляемые Лжедмитрием I польские отряды вступили в пределы Московского государства. В условиях возрастающего народного недовольства, даже несмотря на серьезные поражения самозванца от правительственных войск, удача сопутствовала ему, и русский царь уже не мог совладать с надвигающейся интервенцией.

13 апреля 1605 года Борис Годунов внезапно скончался. По поводу его скоропостижной смерти по стране сразу же поползли самые разные слухи. Говорили, что он то ли упал с трона во время официального приема, то ли принял яд от безысходного положения в войне с поляками. Но исторические источники описывают его кончину совсем иначе: «Царю Борису, ставши из-за стола после кушанья, и внезапну прииде на него болезнь люта, и едва успе поновитесь и постричи, и два часа в той же болезни и скончась». Учитывая стремительность развития недомогания и то, что перед кончиной у Годунова открылось кровотечение и отнялся язык, историки склоняются к мнению о том, что он был отравлен.

Сыну Бориса Годунова царю Федору после смерти отца удалось продержаться на троне только два месяца. Против него созрел заговор во главе с рязанским дворянином Прокопием Ляпуновым, который перешел на сторону Лжедмитрия I. 9 июня 1605 года молодой царь был задушен убийцами, подосланными приверженцами самозванца. А 20 июня Лжедмитрий вошел в Москву и вскоре был помазан на престол, став, таким образом, законным царем. Всех бояр, репрессированных при Годунове, он вернул из ссылки, возвратив им имущество. Особо облагодетельствованы были Романовы: Ивану Никитичу самозванец даровал боярство, а Федора Никитича возвел в сан ростовского митрополита.

После воцарения Лжедмитрий I начал проводить некоторые реформы: в стране были объявлены свобода торговли, промыслов и ремесел, свобода передвижения. Всем служилым людям вдвое увеличили жалованье, ужесточилось наказание судей за взятки. Патриарх и архиереи получили постоянные места в Боярской думе. Улучшилось положение крестьян. Началось ускоренное производство оружия, и появилась идея покорения Крыма. А вот о территориальных уступках и переходе к католицизму, обещанных Сигизмунду III, новый царь как-то сразу забыл. Многие тогда отмечали, что он совершенно не жесток, а временами даже слишком добр. А гуманисты на русском престоле никогда не выживали. И вскоре среди бояр, отстраненных Лжедмитрием I от управления, созрел против него заговор. Самозванец был нужен им только для того, чтобы избавиться от Бориса Годунова, а теперь они ждали подходящего случая, чтобы убрать и его самого. Князья Шуйские и Голицыны сообщили Сигизмунду III о намерении свергнуть самозванца и посадить на его место сына короля – Владислава. Надо сказать, что положение самого Сигизмунда III тогда было довольно шатким. Польская оппозиция намеревалась предложить корону Речи Посполитой… Лжедмитрию I. Таким образом, вчерашний союзник превратился для польского короля в соперника. Теперь интересы русских бояр и Сигизмунда III в отношении самозванца совпали, и его нужно было скорейшим образом устранить.



Заговорщики не заставили себя ждать. 8 мая 1606 года, в день свадьбы Лжедмитрия I с дочерью сандомирского воеводы Юрия Мнишека Мариной, в столицу прибыли польские войска. Поляки позволили себе разные бесчинства. Воспользовавшись этим, заговорщики в ночь на 17 мая ударили в набат и объявили народу, что «ляхи» бьют царя. Пока стрельцы разбирались с поляками, заговорщики ворвались в Кремль. Царь попытался спастись, но, спрыгнув с 13-метровой высоты, повредил ногу. Его тут же захватили люди Шуйского и убили. По одним данным, тело самозванца сожгли и, смешав пепел с порохом, выстрелили из пушки в ту сторону, откуда он пришел в Москву. По другим – труп уже после избрания царем Василия Шуйского привязали к лошади, выволокли в поле и закопали у дороги. И только после того как в народе пошли слухи о том, что над могилой стало появляться голубое свечение, останки самозванца выкопали и сожгли. Но, как говорится, свято место пусто не бывает. Сказка о чудесном спасении Дмитрия, теперь уже от рук заговорщиков, вскоре снова повторилась. И бороться с «чудесно спасенным» пришлось уже новому царю – Василию Шуйскому.

Избрание на престол боярина старинного русского рода для всех (кроме, конечно, его самого) произошло довольно неожиданно. Исторические источники сообщают о том, что после расправы над Лжедмитрием I Боярская дума два дня заседала, но так и не выбрала достойного на царствие. Вышедших после утомительных дебатов на Красную площадь бояр встретила толпа народа с криками: «Василия Шуйского на царство!» Напор митингующих был настолько сильным, что боярам ничего не оставалось, как согласиться на эту кандидатуру. Несомненно, что эта «избирательная кампания» была организована и проплачена самим Шуйским, имевшим огромное влияние в Москве. Чтобы скрыть факт подкупа «крикунов», сразу же после воцарения он начал рассылать по стране грамоты, свидетельствующие о том, что его избрали по решению всероссийского собора. Подданные удивлялись им, поскольку никаких представителей в Москву на собор не посылали, но предпочитали помалкивать. А вот в лице большинства бояр, видевших в царе Василии выскочку, а также среди польской шляхты, десятков тысяч «гулящих людей», воевавших под знаменами Лжедмитрия I, и крестьянства он сразу же нажил себе массу врагов. Новому царю отказались повиноваться почти все юго-западные и южные города от Путивля до Кром, восстала Астрахань. По сути, в стране разворачивалась гражданская война.

Для предотвращения появления под именем Дмитрия новых самозванцев Василий Шуйский приказал перенести в Москву мощи убиенного царевича, которого церковь причислила к лику святых. Но народ уже сомневался в их подлинности, ибо по стране настойчиво бродили слухи о якобы «воскрешении» Лжедмитрия I. Исходили они от появившегося в июне 1607 года в городе Стародубе-Северском человека, назвавшегося Андреем Нагим, родственником последней жены Ивана Грозного. Когда же его жители, угрожая пришельцу пыткой, потребовали указать им царя, то он сам объявил себя Дмитрием и, как ни странно, был сразу торжественно признан. На сторону нового самозванца стали переходить ближайшие города, а вскоре у него появилось и войско. Дело в том, что под знамя Лжедмитрия II стали стекаться поляки – участники мятежа против короля Сигизмунда III, поддерживавшие Лжедмитрия I, которые после его поражения не могли вернуться домой под страхом смертной казни. Среди них были будущие гетманы Маховецкий и Рожинский, воеводы Хмелевский и Адам Вишневецкий, а также приведший пятитысячный отряд запорожцев Заруцкий. Они хорошо знали, что «царь» был ненастоящим, и под именем Дмитрия на этот раз выступал крещеный еврей Богданко (Богдачко), служивший помощником попа в городе Шклове, а затем учительствовавший в Могилеве. Но, сделав слабовольного Лжедмитрия II игрушкой в своих руках, они могли добиться личных целей и поэтому поддержали его.

Однако новый самозванец был ставленником вовсе не польских магнатов, а своих же, русских, которые организовали новый мятеж, чтобы сместить «выкрикнутого» толпой Шуйского. Центром его стал Путивль. Из него по всей стране рассылались грамоты, призывающие к борьбе с Шуйским. Вождем мятежа стал казачий атаман Иван Болотников, который получил от Лжедмитрия II грамоту о назначении его главным воеводой путивльского войска. С ним он отправился к Москве. Хотя историки долгое время называли поход Болотникова первой крестьянской войной в России, в его войске было не так уж много крестьян. В основном оно состояло из дворян и служивого люда. Летом 1607 года мятежникам удалось разгромить правительственную армию и осадить столицу. Пять недель болотниковцы терзали москвичей голодом и артобстрелами, но взять Москву так и не смогли и вынуждены были отойти к Калуге.

Василий Шуйский поначалу недооценил угрозу от нового самозванца. Только 10 октября 1607 года его войска взяли Тулу, где находились остатки повстанческой армии Болотникова, но вместо того, чтобы двинуться на самозванца и разбить его, они торжественно вернулись в Москву. В результате весной 1608 года царские войска были разбиты Лжедмитрием II под городом Болховом. Тогда царь выслал против него два отряда под командованием своего племянника Михаила Скопина-Шуйского и Ивана Никитича Романова. Но в них оказались предатели: князья Юрий Трубецкой, Иван Катырев и Иван Троекуров (двое последних были родственниками Романовых) вошли в число заговорщиков, хотевших примкнуть к самозванцу. Их схватили, но напуганный заговором царь велел войскам, не принимая сражения, вернуться в Москву.

Между тем 11 июня 1608 года войско Лжедмитрия II остановилось лагерем в подмосковном селе Тушино, которое стало его временной столицей. Здесь самозванец создал свой дворцовый штат, Боярскую думу, в которую вошли князья Трубецкие, Михаил Салтыков и многие родственники Романовых. Появился у Лжедмитрия II и свой патриарх – им стал захваченный в плен в Ростове митрополит Филарет (в миру Федор Романов), который признал в самозванце законного государя. Таким образом, в стране фактически сложилось двоевластие: царь Василий был не в силах справиться с тушинцами, а Лжедмитрий II не мог взять Москву. Военные столкновения не давали результата ни той, ни другой стороне.

В этих обстоятельствах немаловажным событием стало подписание Шуйским в июле 1608 года перемирия с поляками на четыре года, по которому оба государства оставались в прежних границах и обязывались не помогать самозванцам. Польский король должен был отозвать из Руси всех поляков, а царь – отпустить всех поляков, захваченных в мае 1606 года в Москве. Юрию Мнишеку предписывалось не признавать своим зятем Лжедмитрия II, дочь свою ему не выдавать, а ей самой – не называться московской государыней. Но вскоре отец и дочь Мнишеки очутились в Тушино. Марина «узнала мужа», что значительно укрепило позиции самозванца.

Тем не менее не все складывалось для Лжедмитрия II так уж удачно. Немного спустя обстановка начала меняться не в его пользу. Из Москвы шли воззвания, призывающие бороться за царя Василия и православную веру, попираемую «латынами» и «ворами». Жестокость и насилие тушинских воевод, назначенных самозванцем и усиленно выколачивающих из населения различные сборы, идущие в основном в их карман, переполнили чашу терпения. К концу 1608 года в Поволжье началось восстание против Тушинского вора (так прозвали Лжедмитрия II в народе). Со своей стороны, для борьбы с ним царь Василий обратился за помощью к шведскому королю, пообещав за это Швеции отказаться от Ливонии и Корелы. Прибытие весной 1609 года пятитысячного отряда шведов позволило М. Скопину-Шуйскому более решительно действовать против самозванца: от его войск были освобождены Тверь, Переяславль и Александровская слобода. Но появление на политической сцене Швеции одновременно дало повод Сигизмунду III открыто начать войну против Московского государства. Однако теперь польский король уже не намеревался поддерживать «законную царицу» Марину Мнишек. Пользуясь смутой, он надеялся посадить на московский престол своего сына Владислава.

Вторжение польского войска привело к полному разладу в стане самозванца. Власть в нем окончательно перешла к полякам во главе с Рожинским, а Лжедмитрий II и Марина Мнишек фактически превратились в пленников. В конце декабря 1609 года в Тушино начались переговоры с королевскими послами, в которых участвовал патриарх Филарет. Самозванца на них не допустили, да еще пригрозили расправой. Испугавшись, он переоделся в крестьянскую одежду и бежал в Калугу. 4 февраля 1610 года под Смоленском тушинцы подписали договор о передаче власти Владиславу, а в марте Рожинский поджег тушинский лагерь и двинулся навстречу Сигизмунду III.

Между тем русско-шведское войско во главе с Михаилом Скопиным-Шуйским 12 марта с триумфом вошло в Москву. Толпа народа вышла встречать героя с хлебом-солью, назвав его освободителем и спасителем отечества. Сам царь прилюдно обнял и расцеловал князя. Но вскоре его отношение к прославленному родственнику резко изменилось. Дело в том, что после разгрома мятежников стали поговаривать о том, что этот талантливый полководец мог бы успешно сменить на престоле нынешнего царя. А тут еще Василию Шуйскому нагадали, что после него будет царствовать на Руси царь Михаил (теперь-то мы знаем, что им действительно стал Михаил, но не Шуйский, а Романов). Все это конечно же не прибавило князю царской любви. Соперника надо было срочно устранить. И уже 23 апреля Скопин-Шуйский был отравлен. На его похоронах царь лил слезы и громко причитал от горя (ведь, будучи бездетным, он потерял не просто племянника, а единственного наследника престола), но в его искренность никто не верил.

А дальше – все покатилось, как с горы. 24 июня русско-шведское войско потерпело поражение от поляков у деревни Клушино. А в самой Москве созрел заговор против царя Василия, направляемый Филаретом Романовым. В результате 17 июля 1610 года его свергли, насильно постригли в монахи и спровадили в Польшу, где он 12 сентября 1612 года скончался при странных обстоятельствах: по официальной версии, смерть его произошла «нужным страданием». В действительности историки единодушно полагают, что Шуйский и все находящиеся с ним в Польше родственники были один за другим убиты, чтобы не осталось нежелательных претендентов со стороны этого рода на русский престол.

После свержения Шуйского власть в Московском государстве перешла к боярскому правительству – Семибоярщине, которое заключило договор с Сигизмундом III, признававший русским царем его сына – 15-летнего королевича Владислава. В ночь на 21 сентября 1610 года бояре предательски впустили в Москву польские войска. Но, несмотря на то что москвичей под угрозами заставили присягнуть поляку, занять русский престол он так и не смог. Насильственно «избранный» иноземец был чужд россиянам. К тому же получившие реальную власть польские военачальники и их пособники из русских бояр стали по всей стране творить беззаконие: обирать население, резать скот, сжигать города и села, зверски убивать и угонять в плен жителей, издеваться над православной церковью и русскими обычаями. В ответ на это в народе зазвучали призывы к свержению польского гнета: «Мы по глупости выбрали ляха в цари, однако ж не с тем, чтобы идти в неволю к ляхам; время разделаться с ними!» Крестьяне и служилые люди стали собираться в шайки и повсеместно нападать на поляков. В рязанской земле этот бродячий люд стекался в отряды «вольного донского атамана» Ивана Заруцкого, который все еще поддерживал «истинного» царя Лжедмитрия II. Правда, было это недолго: когда 11 декабря 1610 года тот был убит на охоте татарином Урусовым, атаман, прихватив его беременную «жену» Марину, бежал в Астрахань. Там у самозванной царицы родился сын Иван – плод ее любви то ли с Лжедмитрием II, то ли с донским атаманом.

Тем временем на северо-западе страны объявился еще один враг – шведы. Но когда они пришли в древний Новгород, то жители его, уставшие от безвластья, боярских междоусобиц и не признававшие польского королевича русским царем, были склонны к тому, чтобы их государем стал сын шведского короля Густава Адольфа – принц Карл Филипп. Таким образом, к осени 1611 года значительная часть России на западе и северо-западе оказалась в руках иноземцев. Страна не имела ни центрального правительства, ни армии, ни материальных средств и, по сути, стояла у черты, за которой ей угрожала потеря государственной независимости. И тогда спасением для нее стала организация нижегородским посадским Кузьмой Мининым народного ополчения. А возглавил его один из лучших военачальников того времени, известный своей храбростью и честностью, – князь Дмитрий Пожарский. Нижегородское войско, ядром которого были посадские и служилые люди, соединившись с казацким войском князя Трубецкого, быстро превратилось в общерусское. Весной 1612 года оно двинулось на Ярославль, а через четыре месяца, значительно увеличившись и окрепнув, отправилось в поход на Москву. 24 августа ополченцы разгромили на подступах к столице армию гетмана Ходкевича, спешившего на помощь польскому гарнизону в Кремле, и начали длительную осаду города.

Несмотря на многочисленные предложения сдаться, осажденные поляки не хотели оставлять Москву. Они все еще надеялись на подход обещанных Сигизмундом III войск и с маниакальным упорством ждали его самого. Королевские полки уже вторглись в русские пределы, но безнадежно увязли где-то на Среднерусской возвышенности. Между тем припасы в Кремле кончились, и осажденным пришлось сначала перейти на подножный корм – от травы и кореньев до кошек, собак и крыс, – а затем дело дошло… до каннибализма и поедания трупов, которые засаливались в бочках[1]. Но и трупов уже на всех не хватало, и солдаты стали драться из-за них, устраивать судебные процессы, в которых один жаловался на другого за то, что тот… съел его родственника, которого по праву должен был съесть он сам. Все эти ужасы закончились 22 октября, когда войска Дмитрия Пожарского наконец взяли Китай-город и выбили поляков из Кремля. Получив известие об этом, польский король выслал к Москве отряд в 1000 человек с целью убедить москвичей признать Владислава царем. Но ополченцы отогнали его от столицы. Наступало время холодов, и Сигизмунду III ничего не оставалось, как повернуть обратно в Польшу.

Но тут о своих претензиях на русский престол заявили шведы. Они напомнили об обещании новгородских воевод признать царем шведского королевича. Однако в ответ услышали: «Мы потому вам так сказали, чтоб не мешали нам с поляками расправиться. Теперь мы их одолели – можем и за вас приняться. Не желаем видеть шведского королевича на Москве-реке». Русскому народу опротивели чужеземные притязания на московский престол. Время Смуты закончилось, пора было заняться обустройством своего государства, во главе которого стоял бы достойный муж, «из своих, а не иноземцев», православный и соблюдающий русские обычаи.

Как «худородные» Романовы стали преемниками Рюриковичей

Освободившись от чужеземцев, измученная долгими годами Смуты Русь вновь оказалась перед проблемой пустого царского трона. Было решено избрать государя среди своих бояр на Земском соборе[2]. Желающих «примерить на себя шапку Мономаха» объявилось немало. Самыми родовитыми из них были князья В. П. Голицын и Ф. И. Мстиславский, а самыми прославленными – полководцы-освободители Москвы Д. Пожарский и Д. Трубецкой. Оказался в числе кандидатов на русский престол и юный отпрыск «худородных» бояр Романовых – Михаил. На первый взгляд, его шансы были не столь велики, как у его именитых соперников: незнатен, молод, неопытен. Но одно преимущество у него все-таки было – кровная связь с Рюриковичами.

На самом деле происхождение рода Романовых весьма неоднозначно. Историки до сих пор пытаются разгадать многие загадки, относящиеся к его родоначальнику – Андрею Ивановичу Кобыле. Его отец, по наиболее принятому мнению, именовался Гланда-Камбила Дивонович (в крещении Иван). В России он появился в последней четверти XIII века. Был он, по одной версии, выходцем из Литвы или «из Прусс», по другой – из Новгорода. Это входит в противоречие с романовской концепцией русской истории, согласно которой Романовы позиционируются как старинный истинно русский дворянский род, но зато позволяет связать этот род правопреемственностью с Рюриковичами. Вот что пишет в связи с этим автор книги «Династия Романовых. Загадки. Версии. Проблемы» Фаина Гримберг: «Казалось бы, Романовы – совершенно русский род, однако вдруг выясняется, что это не предмет их гордости. Мало того что Романовская концепция подчеркивает связь Романовых (через пресловутую Анастасию[3]) с династией Рюриковичей и подчеркивает иноземное (норманнская версия) происхождение этой династии, выясняется, что «наш» Андрей Иванович – вовсе даже и «не наш», не Кобыла, другой зверь, куда дороже. Корни его выводились аж из Пруссии, от мифического вождя Видвунга. Подобная версия происхождения Андрея Ивановича попросту не лезла ни в какие ворота».



В различные периоды существования государства политики и историки нередко манипулировали обеими версиями, доказывая правильность той, которая наиболее соответствовала текущему политическому моменту. Ф. Гримберг приводит немало тому примеров: «В период малейшего либерализма историки начинали обставлять это знатное происхождение Андрея Ивановича всевозможными мягкими оговорками, вроде “считался”, или “будто бы”, или “вероятно”. Советские историки отнеслись к “иностранному происхождению” Андрея Ивановича с некоторым вялым пренебрежением по типу: “а не все ли равно?” Совсем иначе обстоит дело с “норманнской версией”. Здесь Рыбаков самолично закопает “обратно в раскопки” всякий скандинавский клинок, обнаруженный в окрестностях Старой Ладоги… И опять же – понятно: все-таки Рюриковичи – это начало русской государственности как таковой; и с точки зрения “примата национальности” (а именно на нем основывалась советская историческая наука), русская государственность не должна основываться нерусскими, “иноземцами”. Ибо тогда выходит, что она не государственность, а “иго”…» Вот и получается, что, с одной стороны, Романовы – старинный русский боярский род, а с другой – потомки Рюриковичей, т. е. варягов!

Известно, что Андрей Иванович Кобыла служил касимовскому хану, князю Симеону Бекбулатовичу, бывшему при Иване Грозном с 1575 года номинальным правителем России. Тому самому, который после смерти царя Федора Иоанновича выступил против Бориса Годунова. У Андрея Ивановича было пятеро сыновей, ставших родоначальниками многих боярских и дворянских фамилий. В частности, от Федора пошли фамилии Кошкиных и Шереметевых. Юрий Захарьевич Кошкин – боярин при царе Иване III – добавил к своей фамилии вторую часть – Захарьин, а Никита Романович Захарьин писался уже как Захарьин-Юрьев. Что же касается фамилии Романов, то она появилась только со второй половины XVI века, и первым ее стал носить отец будущего основателя династии – Федор Никитич.

Бояре Романовы хотя и считались «худородными», т. е. незнатного происхождения, на протяжении трех столетий занимали видные посты в государстве. Они служили при дворах многих русских государей: князя Дмитрия Донского, царей Василия I, Василия III, Ивана III и, наконец, Ивана IV Грозного. Многие из них отличились на государственной службе, дипломатическом поприще и в ратных делах, проявляя воинскую доблесть и отвагу. Они участвовали в Ливонской войне, походах против Литвы, взятии Казани, помогая своим государям присоединять к России новые земли. Например, Михаил Юрьевич Захарьин, которого за особую близость к царю Василию III называли «оком государя», занимался перевооружением русской армии и отливкой пушек, был псковским наместником, вел переговоры с литовскими послами об установлении западных границ государства и законности захвата Смоленска. Боярин Даниил Романович Захарьин, дворецкий Ивана IV, организовывал строительство города-крепости Свияжск, участвовал во взятии Казани и походах против крымцев и литовцев, а Никита Захарьевич занимался реорганизацией приграничных укреплений и сторожевой службы. Однако особый интерес среди Захарьиных представляет Роман Юрьевич – окольничий при царе Иване IV Грозном. Ведь это именно его дочь Анастасия стала царской женой и породнила свой род с последним русским царем из династии Рюриковичей.

Согласно романовской концепции русской истории, царицу Анастасию представляли в виде кроткой и положительно влияющей на супруга женщины. Как пишут авторы исследования «Первые Романовы на российском престоле», изданного в 2000 году, «кроткая и боголюбивая, она умела сдерживать буйный нрав мужа и помогала ему править справедливо и разумно». По сей день она предстает в исторических романах и кинофильмах как некий ангел-хранитель Ивана Грозного. Однако никаких документальных подтверждений для такой характеристики нет. Скупые данные, сохранившиеся об Анастасии, не дают представления о ее личности, а предлагаемый потомкам идеальный образ царицы скорее создан на основе достаточно поздних и отчасти поддельных апологетических писаний, относиться к которым следует с известной долей критичности. Вот как, к примеру, характеризовал выбор в жены Ивану Грозному Анастасии Захарьиной Н. М. Карамзин: «…не знатность, а личные достоинства невесты оправдывали сей выбор, и современники, изображая свойства ее, приписывают ей все женские добродетели, для коих только находили они имя в языке русском: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным…». Какие современники и что именно они писали о царице, остается загадкой.

По мнению же современных историков, превозношение достоинств супруги Ивана Грозного было не случайным, и вот почему. Причину столь пристального внимания к ней приверженцев романовской концепции Ф. Гримберг видит «не только в том, что она (первой из Романовых) приблизилась, что называется, «вплотную» к русскому престолу; не менее важно и то, что один из ее сыновей, Федор, царствовал и являлся законным сыном царя (от первого брака, самого законного в глазах церкви). И, наконец, едва ли не самое важное: брак Анастасии и Ивана как бы соединил Романовых с династией Рюриковичей». Вот почему обращение к фигуре матери-прародительнице Анастасии как к истоку будущей царской династии являлось на протяжении трех столетий краеугольным камнем романовской концепции русской истории.

Такие же восхваления возносились в исторических сочинениях и в отношении других представителей рода. Стоит лишь привести подобный панегирик «всенародной любви» к романовскому семейству известного историка Н. И. Костомарова: «Не было тогда милее народу русскому, как род Романовых. Уж издавна он был в любви народной. Была добрая память о первой супруге царя Ивана Васильевича, Анастасии, которую народ за ее добродетели почитал чуть ли не святою. Помнили и не забыли ее доброго брата Никиту Романовича и Филарета, бывшего боярина Федора Никитича, который находился в плену в Польше и казался русским истинным мучеником за правое дело…»

Между тем, исторические факты, приведенные нами выше, свидетельствуют о том, что и Федор Никитич, и его братья – фигуры неоднозначные, противоречивые. И вряд ли многие поступки Федора Романова могли бы вызвать народную любовь. Стоит лишь вспомнить о том, что в Смутное время он находился то в стане Лжедмитрия I, то принял из рук Лжедмитрия II сан патриарха, то пребывал в лагере короля Сигизмунда III. До сих пор остается много неясного в так называемом «польском плену» Филарета: было ли это насильственное задержание или своего рода эмиграция? А по версии Н. М. Коняева, Филарет и вовсе не был увезен в Польшу, а специально направлен московским боярством с просьбой к королю, чтобы его сын Владислав принял Московское государство. Дядя будущего царя, Иван Никитич Романов, также имел немало пятен на своей политической репутации: он не только входил в предательскую Семибоярщину, но и энергичнее других настаивал на сдаче Кремля полякам. Что это, как не прямая измена национальным интересам России?

Но с подачи романовской концепции русской истории все, что было в Смутное время до прихода Романовых, плохо, а с их воцарением стало хорошо. Отсюда крайне негативная оценка, даваемая этой концепцией трем предшественникам Михаила Романова на престоле: Борису Годунову, Лжедмитрию I и Василию Шуйскому. Между тем, исследования современных историков заставляют пересмотреть отношение к личностям этих правителей и их деятельности. По мнению ученых, намеренное очернение «доромановского» правления – это не что иное, как борьба с соперниками за престол. И чтобы победить в ней, Романовым необходимо было подчеркнуть «незаконность» трех предшественников, возведенных на русский трон, и их собственную «законность». Вскоре им удалось достичь желаемой цели: 21 февраля 1613 года был избран первый царь из Дома Романовых, ставший родоначальником новой царской династии, самой молодой в Европе. Вот только обстоятельства его воцарения оказались весьма противоречивыми или, как сегодня принято говорить, непрозрачными.

Избрание или сговор?

Известный русский поэт XIX века А. К. Толстой в своей трагикомической поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» об избрании Михаила Романова царем писал так:

«Свершилося то летом;

Но был ли уговор —

История об этом

Молчит до этих пор».

В этих строках скрыт намек сразу на две загадки, связанные с обстоятельствами воцарения Михаила Федоровича. Первая («свершилося то летом») решается просто: царя избрали на Земском соборе действительно зимой, 21 февраля, а в Москву, так сказать, для исполнения своих царских обязанностей, он прибыл только летом. Вторая загадка заключается в том, было ли это честное избрание или «уговор», т. е. «сговор». И вот здесь разобраться не так-то просто.

Официальная версия этого знаменательного события, по словам популярного автора книг по истории России Р. Г. Скрынникова, выглядела так: «В назначенный день, 21 февраля, избирательный собор возобновил работу. В столице собралось множество выборных представителей земли: дворян, духовных лиц, посадских людей и даже государственных крестьян. Большой Кремлевский дворец был переполнен…» На этом Земском соборе и было принято решение об избрании царем Михаила Романова. Потом, по словам Авраамия Палицына, автора исторического сочинения «Сказание», оно было одобрено народом, собравшимся на Красной площади: «Все возопиша: Михаил Федорович да будет царь и государь Московскому государству и всеа Руския держава».

Прежде чем говорить о том, как проводился этот Земский собор, стоит в целом охарактеризовать земские соборы как выборные учреждения. Исторические документы свидетельствуют о том, что в России они созывались с середины XVI до конца XVII века. Порядок их созыва представить трудно. Они проводились по инициативе царя или аристократической верхушки (боярства). Главными представителями на них были конечно же бояре и дворяне, а также игравшее важную роль в политической жизни страны духовенство. Меньшую часть собора составляли представители народа: посадские люди, горожане и крестьяне. Они сходились по указанию своего господина к помещению, где проходил собор, и, будучи от него зависимыми, «поддерживали своего криками». Таким образом, их представительство сводилось лишь к созданию иллюзии свободного волеизъявления народа.

Еще одним инструментом «сбора общественного мнения» были письма, приходившие от отдельных лиц и групп граждан. В частности, все тот же Авраамий Палицын писал, что на Земский собор 1613 года приходили «писания от дворян, больших купцов, от городов Северских, от казаков». Были посланы в Москву и специальные гонцы с подобными посланиями. Так, по данным хронографа, какой-то дворянин из Галича принес на Собор письменное заявление о правах Михаила Романова на престол, в котором писалось: «како благочестивый царь Федор Иоаннович, отходя сего света, вручил скипетр и венец братану своему боярину Федору Никитичу». Из этого следовало, что ближе всех по родству с прежними царями сейчас Михаил Федорович Романов и его надобно избрать в цари. Затем появился донской атаман и тоже подал бумагу с прошением об избрании «природного царя Михаила Федоровича». Нетрудно догадаться, как и для чего составлялись подобные бумаги.

Важным условием победы на выборах была организация «ревизии», т. е. материального положения тех претендентов на престол, которые поддерживали самозванцев, за счет «пожалования различных милостей». Как писал летописец, «многие же от вельмож, желающи царем быти, подкупахуся многим и дающи и обещающи многие дары». 30 июня 1611 года Земским собором было принято решение конфисковать земли у бояр-предателей, служивших Тушинскому вору. Их приобретения подлежали отчуждению в пользу неимущих участников освободительного движения. А через два года это решение тем же Собором было отменено. Одному из претендентов на царский трон, князю Дмитрию Трубецкому, была пожалована Важская область, а также сохранены основные владения членов Семибоярщины. В то же время князя Дмитрия Пожарского, который попытался похлопотать о выдаче жалованья служилым людям из ополчения, обвинили в попытке их подкупа: с подачи бояр был распущен слух о том, что он истратил на эти цели аж 20 тысяч рублей. Резонно заметить, что, по словам знатока Смутного времени С. Ф. Платонова, даже государева казна не имела тогда такой суммы, а что уж говорить о частном лице! Просто фигура Д. Пожарского как претендента на престол не устраивала не только бояр, но и казаков, которые составляли главную силу московского гарнизона.

Что касается двух других кандидатур – Шуйского и Воротынского, – то они отпали сами по себе, поскольку не смогли достичь согласия между собой. Поэтому основная борьба на Соборе развернулась между Трубецким и Романовым. Чтобы упрочить позиции последнего, накануне заседания Собора было проведено собрание на подворье Троице-Сергиева монастыря в Китай-городе. На нем, по словам Авраамия Палицына, присутствовали «многие дворяне, и дети боярские, и гости многих разных городов, и атаманы, и казаки». В принятом ими наказе главный упор был сделан на происхождение Михаила Романова: «Понеже он хвалам достойного великого государя Ивана Васильевича законныя супруги царицы Анастасии Романовны родного племянника Федора Никитича – сын». Но устраивала эта кандидатура дворян и казаков прежде всего потому, что Михаил был молод и неопытен, и потому они надеялись, что, получив такого царя, они фактически смогут править за него. Да и представителям высшей аристократии это было на руку. Свидетельством тому могут служить строки из письма Федора Шереметева князю Василию Голицыну: «Выберем Мишу Романова, он молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден».

Многие известные историки того времени и наши современники сходятся во мнении, что главной силой, обеспечившей победу Романову, были именно казаки (недаром впоследствии его называли Казацким, или Походным, царем). Вот что писал по этому поводу В. О. Ключевский: «Сам по себе Михаил, 16-летний мальчик, ничем не выдававшийся, мог иметь мало видов на престол, и, однако, на нем сошлись такие враждебные друг другу силы, как дворянство и казачество». Вторя ему, С. Ф. Платонов писал: «На Романовых могли сойтись и казаки, и земщина – и сошлись: предлагаемый казачеством кандидат удобно был принят земщиной. Кандидатура М. Ф. Романова имела тот смысл, что мирила в самом щекотливом пункте две еще не вполне примиренные общественные силы и давала им возможность дальнейшей солидарной работы. Радость обеих сторон по случаю достигнутого соглашения, вероятно, была искрення и велика, и Михаил был избран действительно “единомышленным и невозвратным советом” его будущих подданных». Из этого можно сделать вывод о том, что Романов был избран по соглашению, т. е. сговору двух, наиболее значимых общественных сил.

Один из сторонников романовской концепции современный российский историк И. Л. Андреев считает, что, выбирая царя, русское общество прежде всего желало покончить со Смутой и разрухой в стране. Поэтому «династия Романовых взошла на престол под лозунгами обретения порядка и возврата к старине». Именно в Михаиле Романове «измученное междоусобицами общество жаждало обрести долгожданную “тишину” и всеобщее замирение “безо всяких сердечных злоб”».

Существуют и другие точки зрения на события 21 февраля 1613 года. Оценивая все перипетии воцарения Михаила Романова, Фаина Гримберг категорично утверждает: «Судя по всему, произошел просто захват власти и престола». На наш взгляд, это не совсем верно: все-таки правильнее было бы назвать это избрание сговором, поскольку договаривающиеся между собой стороны полюбовно сошлись на наиболее компромиссной для всех фигуре, а не отстаивали каких-то отдельных претендентов и уж тем паче не шли из-за нее на приступ. А миф о «всенародном избрании» родился уже позже, когда царствующий Михаил Романов, стремясь упрочить «законность» своего пребывания на русском престоле, стал именовать Ивана Грозного своим дедушкой.

Мифическое ослепление было столь велико и живуче, что даже спустя более двух веков в письме великого русского писателя Н. В. Гоголя поэту В. А. Жуковскому можно найти такие восторженные строки: «Как непостижимо это возведение на Престол никому неизвестного отрока! Тут же рядом стояли древнейшие роды, и при том – мужи доблести, которые только что спасли свое отечество: Пожарский, Трубецкой, наконец, князья, по прямой линии происходящие от Рюрика. Всех их мимо прошло избрание, и ни одного голоса не было против: никто не посмел предъявить прав своих». Единственно с чем тут можно согласиться (да простит великий классик!), так это со словами «неизвестный отрок». Юный Михаил Романов действительно был никому не известен, и выбирали его вслепую – он даже в Москве в то время не находился. Никакими добрыми делами, как, впрочем, и грязными авантюрами, сей отрок прославиться еще не успел.

Всю его биографию можно было уместить в несколько строк. Родившийся 12 июля 1596 года мальчик был четвертым ребенком в семье Федора Никитича Романова, которому было суждено рано покинуть родительское гнездо. Ведь, как мы уже знаем, при царе Борисе Годунове все романовское семейство попало в опалу, цель которой, по мнению автора «Нового летописца», состояла в том, чтобы «извести царское последнее сродство». Романовых разлучили: Федор Никитич был пострижен в монахи и сослан в далекий Антониево-Сийский монастырь, его жену Ксению Ивановну (в девичестве Шестову) также постригли в монахини под именем Марфы и отправили в Заонежские погосты, а четырехлетнего Михаила с сестрой Татьяной сослали в заточение на Белоозеро. Чуть позже Годунов разрешил детям вместе с матерью поселиться в селе Клин Юрьевского уезда, в родовом имении Романовых.

Участь маленького Миши счастливо переменилась с появлением Лжедмитрия I: возвращая всех, кто попал в опалу при Годунове, не забыл он и о прежнем своем господине и его семействе, приблизив их к себе. Остался 12-летний Михаил при дворе и после воцарения Василия Шуйского. Как единственный представитель старейшей ветви рода, он даже получил должность стольника.

Когда Москва оказалась в руках поляков, Михаил Романов с матерью жил в Кремле. Он пережил все ужасы осадного положения и голод, видел, как поляки устроили резню в Китай-городе, лишив жизни 7 тысяч москвичей. А после освобождения столицы вместе с матерью отправился в северную вотчину Романовых – село Домнино Костромского уезда. Но и там им пришлось скрываться от бежавших из Москвы поляков, которые по-прежнему считали, что русский престол должен принадлежать Владиславу, а всех его конкурентов следует уничтожить или изолировать. Вот почему в марте 1613 года большой польский отряд был отправлен в Домнино на поиски Михаила Романова. Но к тому времени тот уже находился в Костроме, в Ипатьевском монастыре. Как известно, местный крестьянин Иван Сусанин согласившийся показать полякам туда дорогу, намеренно завел поляков в дремучий лес, где и погиб от их сабель, отдав свою жизнь за юного царя. Подвиг Сусанина ни у кого не вызывает сомнения, а вот вопрос о том, почему именно к нему обратились за помощью шляхтичи, не дает покоя многим историкам и поныне. И надо сказать, что ответы на него некоторыми из них даются прелюбопытные.

По одной из версий, самой распространенной, поляки случайно набрели в селе на первого встречного мужика, которым оказался Сусанин. Согласно другой, он был не простым крестьянином, а управляющим романовским имением в Домнино. Однажды, привезя в Ипатьевский монастырь Марфе и ее сыну очередной обоз с продуктами, Сусанин убедил их в том, что оставаться в монастыре опасно и лучше им было бы спрятаться в Домнино. Поляки, узнав о переезде молодого царя, нагрянули в дом управляющего. Сусанин сказал им, что Михаил отправился в лес поохотиться и согласился отвести незваных гостей на его поиски. Дальнейшее известно.

Совершенно иную версию этого события выдвигает автор книги «Первые Романовы. Загадки и мифы династии», петербургский писатель и исследователь Н. М. Коняев. Он предполагает, что имя Сусанина мог назвать полякам… сам Филарет. В подтверждение тому Николай Михайлович приводит разговор Филарета, который в то время находился в Польше с прибывшим из Москвы посольством. Узнав от посланников об избрании «без его ведома» царем своего сына Михаила, Филарет, посланный якобы из России в Польшу для приглашения королевича Владислава на Московское государство, попадает в двусмысленное положение. Чтобы выйти из него, поляки будто бы предложили следующее: «На весну пойдет к Москве королевич Владислав, а с ним мы все пойдем Посполитою Речью. Владислав королевич учинит вашего митрополита патриархом, а сына его – боярином». Исходя из этого, Коняев делает такое предположение: «Мог ли Филарет пойти с поляками на сговор в организации похищения своего сына Михаила? Бог знает… И вопросы личной безопасности стояли перед ним, и боязнь, что без него Михаил все равно не удержится на царском престоле… Ну, а кроме того, как мы знаем, Романовы долго еще оставались “прусаками”; и многие из них, как, например, император Петр Третий, почитали чин полковника прусской армии выше звания русского императора… И сейчас для Филарета могло показаться, что лучше уж выбирать патриаршество для себя и боярство для сына. Лучше, как говорится, синица в руке, а не журавль в небе. Но удержать синицу Филарету Романову не дал никому не ведомый крестьянин Иван Сусанин».

Как бы то ни было, но Михаил Романов остался жив и невредим, и сразу после его избрания царем по всей стране стали приводить население к присяге ему. Между тем, сам монарх… пока еще не знал о возложенной на него великой чести. Поэтому Собор организовал из бояр и представителей духовенства, дворянства и казачества посольство во главе с рязанским архиепископом Феодоритом и боярином Ф. М. Шереметевым, которое должно было найти царя и сообщить ему о своем решении. 14 марта оно прибыло в Ипатьевский монастырь. За святыми воротами их встретили сам новоизбранный царь и его мать, которым архиепископ Феодорит вручил писание Священного Собора. Но вместо радости посланники услышали, по словам Авраамия Палицына, «плач с великим гневом». Избранник категорически отказался стать царем. Поддерживала его в этом решении и его мать, инокиня Марфа, которая поясняла, что «у сына и в мыслях нет на таких великих преславных государствах быть государем… Он не в совершенных лет, а Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались». Помимо этих причин, Марфа указала на тяжелое положение в стране, с которым вряд ли сможет справиться ее юный сын: «Московское государство от польских и литовских людей разорилось до конца, прежние сокровища, из давних лет собранные, литовские люди вывезли, дворцовые села, черные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам, детям боярским и всяким служилым людям и запустошены. А служилые люди бедны, и кому повелит Бог быть царем, то чем ему служилых жаловать, свои государевы обиходы полнить и против своих недругов стоять?»

Уговоры посланников подействовали только тогда, когда они убедили Михаила, что его отказ приведет к новым распрям и кровопролитию. Но, учитывая сложную ситуацию в государстве, молодой царь не стал спешить в Москву. Кроме того, ему надо было освоиться с новой для себя ролью государя «всея Руси», изучить сложившееся положение в стране. Да и что греха таить: и Михаил, и его мать опасались того, что могут стать заложниками, как у воевод-освободителей, так и у просто враждебных Романовым отрядов ополченцев, которых было достаточно в столице. А поскольку собственного войска он не имел, то приходилось формировать вокруг себя круг верных людей, которые могли бы в случае необходимости его защитить.

С учетом всех этих факторов первое царское путешествие в столицу продлилось полтора месяца. За это время Михаил послал немало грамот боярам и правительству, касающихся тех или иных вопросов развития страны. Так, в грамоте от 8 апреля он выговаривал правительство за беспорядки и повсеместное разорение и строго вопрошал: «Чем нам ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить, ружечникам и оброчникам всякие запасы откуда брать?» А еще царь указал боярам на недопустимость распоряжения землей без его ведома, предупредив, что они не в праве ни у кого отнимать поместья и отдавать в раздачу без сыску.

По пути в столицу к молодому царю присоединилось множество людей, в том числе и служилых. 25 апреля он устроил смотр всем своим приближенным: дворянам, стольникам, стряпчим и прочим. Общее число их оказалось столь велико, что в официальных грамотах их стали называть собором, т. е. собранием людей с широким сословным представительством. Тогда же Михаил создал приказ Большого дворца, который стал заведовать дворцовыми и монастырскими селами и землями, собирать в них «корм» для государя и его свиты. Видное место в нем занял Борис Салтыков, родственник царя по матери.

2 мая 1613 года наконец-то состоялся торжественный въезд в Москву новоизбранного царя, которого на всем пути до Кремля люди встречали «во мнозе радости в весели со кресты и с честными иконами». Как водится, сначала он посетил главные кремлевские храмы: Успенский и Архангельский соборы, где отстоял торжественный молебен и побывал в усыпальницах прежних царей, считающихся его сродниками. А накануне дня рождения Михаила, 11 июля, состоялось торжественное венчание его на царство. Необходимо отметить, что в проведении этой церемонии появилось два новшества. Первое состояло в том, что во время обряда миропомазания царь передал атрибуты власти приближенным: царский венец – дяде И. Н. Романову, скипетр – Д. Т. Трубецкому, державу – Д. М. Пожарскому (по другим данным, князь Трубецкой «за платьем ходил», а державу нес В. П. Морозов). Тем самым он хотел примирить всех и оказать им честь, подчеркнуть, что в своем правлении будет опираться на представителей разных кругов общества: как он доверяет им атрибуты царской власти, так будет и советоваться с ними по важнейшим вопросам. Вторым нововведением стало то, что Михаил распорядился во время церемонии венчания всем придворным чинам быть «без мест», т. е. без зафиксированной в разрядах должности. Это должно было предупредить возникновение местнических тяжб между присутствующими на торжестве. Так в истории России появился третий выборный царь, которому суждено было стать первым венценосцем новой царской династии.

«Благоверен, зело кроток же и милостив»

Многие историки, особенно прошлых веков, утверждали, что власть Михаила Романова так же, как и Василия Шуйского, изначально была ограничена. В частности, Григорий Котошихин писал, что «царь Михаил Федорович, хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего». А В. Н. Татищев вообще считал, что царь отдал все управление боярам, чтобы самому жить в покое. По словам же Котошихина, с Михаила были взяты даже определенные обязательства: «быть нежестоким и непальчивым, без суда и без вины никого не казнить ни за что и мыслить о всяких делах с боярами и думными людьми сопча, а без их ведома тайной явно никаких дел не делать». И действительно, если судить по последующей характеристике, которую давали царю современники, ни жестокостью, ни вспыльчивостью он вроде бы не отличался: «Сей убо благочестия рачитель присно восхваляемый благоверный и христолюбивый царь и великий князь Михаил Федорович, всея Руси самодержец, бысть благоверен, зело кроток же и милостив».

Чуть ли ни слово в слово повторяет эту характеристику известный историк XIX века С. М. Соловьев: «Наконец, должно заметить, что личность царя Михаила как нельзя более способствовала укреплению его власти: мягкость, доброта и чистота этого государя производила на народ самое выгодное для верховной власти впечатление». Однако эту мягкость и кротость вряд ли можно расценивать как проявление зависимости от боярской власти. Скорее они присутствовали у него всегда и были обусловлены либо его личными чертами характера (достоверными сведениями на этот счет историки, увы, не обладают), либо политической целесообразностью – ведь недаром даже уже в зрелом возрасте более тридцати лет правившего страной Михаила по-прежнему называли «благоверным, зело кротким».

В отличие от предшественников, большинство исследователей XX века на основе переписки молодого царя с боярами сомневаются в том, что он получил ограниченную власть. Взять хотя бы аргументы, приводимые в связи с этим С. Ф. Платоновым: «Избрав царя не от королей и князей, а от бояр, Собор стал охранять его, как своего избранника, готовый в нем защищать свое единство и свой восстановленный земский порядок. Со своей стороны, избранный Собором государь не видел возможности без содействия Собора править страной и унять “всемирный мятеж” и даже не желал принимать власть и идти к Москве, пока Собор не достигнет прочного успокоения государства. Выходило так, что носитель власти и народное собрание не только не спорили за первенство своего авторитета, но крепко держались друг за друга… Сознание общей пользы и взаимной зависимости приводило власть и ее земский совет к полной солидарности».

Хотя нарисованная Платоновым картина выглядит несколько идеализированной и подслащенной, думается, она все же была недалека от реальности. Автор книги о первом Романове Л. Е. Морозова справедливо отмечает: «В послесмутное время было уже невозможно управлять страной в одиночку. Если раньше, особенно при Иване Грозном, московские люди осознавали себя холопами, слугами царя, то Смута показала роль народа в государстве… В таких условиях авторитарная власть была обречена на провал. Выросло самосознание различных слоев населения и накал страстей в обществе. Управлять страной надо было иначе. Поэтому активное привлечение царем Михаилом Боярской думы и Земских соборов в самом широком составе нельзя считать проявлением слабости его власти… В новом способе управления страной отразилось понимание Михаилом и его окружением ситуации в стране».

А вот с другим, не менее распространенным мнением о том, что вначале правления Михаил принимал решения под влиянием матери, отца и ближайшего окружения родственников, нельзя не согласиться. Что касается инокини Марфы, то С. Платонов полагал, что в годы правления Михаила она не вмешивалась в государственные дела, а лишь управляла «своим родом». Но если учесть, что именно из представителей этого рода по женской линии и состояли тогда двор и правительство, то, значит, она фактически принимала участие в управлении государством. Еще большую роль в упрочении царской власти сыграл отец Михаила, прибывший в Россию в 1619 году (некоторые исследователи полагают, что это произошло еще в 1616-м) и ставший патриархом.

Филарет смог вернуться из Польши лишь на шестой год правления сына, после того, как предпринятый польским королевичем Владиславом осенью 1618 года очередной поход на Москву провалился. Благодаря сокрушительной победе, одержанной над поляками русским войском во главе с Дмитрием Пожарским, 1 декабря того же года было подписано с Речью Посполитой Деулинское перемирие на 14,5 года. По его условиям в 1619 году был произведен размен пленных. Как указывал Н. М. Коняев, «для покоя христианского» поляки согласились написать «отпуск митрополита Филарета Никитича и князя Василия Васильевича Голицына с товарищами, полоняникам размену и городам очищение и отдачу на один срок, на 15 февраля по вашим святцам, а по нашему римскому календарю февраля 25». Обмен состоялся 1 июня на большой Дорогобужской дороге. Для этого через речушку Поляновка было сделано два моста: по одному должен был ехать Филарет с московскими людьми, по другому – Струсь с литовскими пленниками. А 14 июня сам царь встречал отца неподалеку от Можайска. И уже через десять дней в Успенском соборе Филарет во второй раз был посвящен в патриархи.

История с возведением в сан Филарета, по мнению Н. М. Коняева, не так уж проста и очевидна, как это может показаться на первый взгляд. Для выбора главы автокефальной Русской православной церкви было достаточно решения Собора русских иерархов. Однако Михаил, видимо, не был уверен в том, что патриархом изберут человека, запятнанного связью с самозванцем, и потому пригласил в Москву иерусалимского патриарха Феофана. Это вряд ли отвечало церковным канонам. Дальше – еще интереснее. Оказывается, что грамоты, данные Феофаном при этом избрании, а также Собором русских архиереев в 1619 году, не сохранились. По официальной версии, они сгорели во время пожара в 1626-м. Филарет попросил у иерусалимского владыки новую грамоту, взамен сгоревшей, и тот за небольшое вознаграждение исполнил его просьбу. Но документ этот оказался покороче первого и не содержал всей истории избрания. Тогда Филарет обратился к Собору русских архиереев, и они дали ему то, что нужно.

Как бы то ни было, но после избрания патриарх Филарет, по мнению историков, «стал фактическим правителем России». Одним из свидетельств тому служат строки из «Истории Русской церкви», написанной митрополитом Макарием, в которых речь идет о государственной деятельности Филарета: «Сделавшись патриархом и великим государем, он был твердою опорою для своего юного сына, опытным советником и мудрым руководителем во всем, обуздал своеволие бояр, проявившееся в первые годы царствования Михаила Федоровича, укротил “сильников” земли, укрепил и возвысил царскую власть». Митрополит подробно рассказывает о настоящем «соправлении» Михаила и Филарета: «Подданные писали и подавали свои челобитные не одному царю, но вместе и великому государю святейшему патриарху, бояре делали свои доклады о государственных делах перед царем и патриархом, многие указы издавал царь, многие грамоты жаловал не от своего только имени, но и от имени своего отца, великого государя и патриарха. Иностранные послы представлялись царю и патриарху вместе в царских палатах, а если патриарх почему-либо там не присутствовал, то представлялись ему особо в патриарших палатах с теми же самыми церемониями, как прежде представлялись царю. Из переписки, какую вели царь и патриарх, когда один из них отлучался из Москвы на богомолье, видно, что они извещали тогда друг друга о текущих государственных делах и спрашивали друг у друга совета, что царь охотно принимал советы своего отца и иногда отдавал на его волю поступить, как признает нужным, и патриарх действительно распоряжался иногда по своему личному усмотрению без указаний от царя».

Как старший в семье Романовых, Филарет помог сыну в усмирении и обуздании не в меру распустившихся родственников, которые все больше и больше злоупотребляли своей властью. Многие из них были отправлены в ссылку, откуда вернулись только после смерти владыки. Такое «соправление» отца и сына продлилось 14 лет, до самой кончины Филарета 7 октября 1633 года.

А что же сам Михаил Федорович? Таким ли уж «пустым местом» он был? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит обратиться к событиям, происходившим в первые годы правления молодого царя. За период с 1613 по 1618 год, т. е. до возвращения в Россию своего фактического соправителя Филарета царь активно занимался организацией органов управления, решением вопросов, направленных на выведение страны из тяжелого экономического положения после долгих лет Смуты, защиту ее от иноземных посягательств, упрочение царской власти. Авторы книги «Первые Романовы на российском престоле» обращают внимание на то, что в первые годы правления Михаила не было ни одной опалы, ни одного удаления от должности за “прежние измены”. Даже вопрос о расхитителе царской казны Ф. Андронове и ярых сторонниках короля Сигизмунда и королевича Владислава был оставлен на усмотрение народа: “Как всяких чинов и черные люди об них приговорят”. Такая политика способствовала росту популярности молодого царя среди всех слоев населения». Абсолютным диссонансом всему этому стал факт жестокой расправы над Мариной Мнишек и ее малолетним сыном Иваном. Рассматривая его, Ф. И. Гримберг пишет: «По распоряжению Михаила было осуществлено публичное, при большом стечении “скликанных” людей, повешение четырехлетнего Ивана, сына Марины Мнишек. С этой беспрецедентной, именно вследствие своей публичности, казни мальчика фактически началось правление Романовых».

Такое же мнение высказал и Н. М. Коняев, назвав эту казнь «знаковым событием начала правления Михаила», в котором «сказался весь характер прорвавшейся к власти династии». Вот как он описывает страшные подробности убийства малыша, названного в царском указе «злым сорняком вражеских смут»: «Четырехлетнего мальчика, имевшего несчастье стать конкурентом Михаила Романова, по его приказу повесили возле посаженного на кол атамана Ивана Мартыновича Заруцкого… Ему было четыре года, и телу его не хватало веса, чтобы затянуть петлю. Несколько часов ребенок висел так, еще живой, и никто не знает, задохнулся он или – была зима, метель – замерз в петле. Во всяком случае, оба они, и ребенок, и взрослый, долго еще были живы, и мучения другого дополняли собственные мучения. Воистину перед этой первой казнью, устроенной Романовыми, блекли зверства Иоанна Грозного».

Еще одним нелицеприятным фактом стала расправа Михаила с освободителем Москвы князем Дмитрием Пожарским. Когда Б. М. Салтыков, состоявший в родстве с Романовыми, учинил против полководца иск о бесчестье, царь решительно указал Пожарскому на его место и выдал его своему родственнику. Стражники отвели защитника Отечества от царского дворца к крыльцу его обидчика. По этому поводу романовский апологет Н. Г. Устрялов писал: «Суд нелицеприятный, кротость без слабости, твердость без жестокости приобрели Михаилу всеобщую любовь высших сословий. Низшим угодить было нетрудно: народ благословлял небо, даровавшее отечеству царя православного, царской крови, спасителя веры, прав, нравов и обычаев, более ничего не требовали». Что тут еще добавить? Сам того не подозревая, историк точно сформулировал натуру первого Романова: «кротость без слабости, твердость без жестокости». Вот только с жестокостью чуток ошибся. Да и о кротости Михаил забывал, когда дело касалось его личных интересов. И впервые это случилось при выборе царской невесты.

Царская женитьба – дело государственное

Испокон веку для каждой венценосной особы заключение брака было не столько личным, сколько государственным делом. На Руси долгое время в личной жизни монарха строго торжествовало византийское имперское начало, выражавшееся в браке по смотринам, введенном Софьей, супругой Ивана III. Хотя наряду с этим уже при Иване Грозном наблюдались попытки возродить традицию династического брака. И Романовы были бы не против установить родственные отношения с королевскими династиями Европы, но те не спешили с ними породниться.

Еще до возвращения в Россию Филарета мать Михаила стала хлопотать о женитьбе сына. Ему уже исполнилось 20 лет, и пора было позаботиться о наследнике престола. Выбор старицы Марфы пал на Марию Хлопову из семейства, не принадлежавшего к особо знатному роду. Объяснение тому простое: Романовы, не уверенные в прочности своей власти, опасались того, что брак с представительницей одного из видных княжеских или боярских родов может привести к подножию трона ее знатных родственников, а те могут вполне закономерно отстранить впоследствии их от престола. Но чтобы еще раз напомнить всем о связи Романовых с династией Рюриковичей, юной нареченной царя по старинному византийскому обычаю дали новое, «царское» имя – Анастасия и поселили ее во дворце «для обиранья его государевой радости». Но с заключением брака решено было повременить до приезда Филарета.

Тем временем ближайшие родственники Хлоповой были включены в число придворных, что, видимо, пришлось не по нраву другим именитым семействам, которые сами были не прочь породниться с царем. В результате вокруг избранницы стал свиваться клубок интриг. Вскоре у нее вдруг обнаружилась странная и опасная болезнь, проявляющаяся в частой рвоте, которая якобы препятствует деторождению. Эти сведения сообщили царю его окольничие Борис и Михаил Салтыковы (племянники старицы Марфы), которым и было поручено выдавать Марии лекарства, назначенные лекарями. Однако, несмотря на лечение, состояние девушки не улучшалось. В связи с этим был срочно созван Собор, который постановил лишить Хлопову звания царской невесты и сослать ее со всей родней сначала в Тобольск, а затем в Нижний Новгород. Но думается, что решающим в судьбе девушки стали не только козни знатных бояр, а и брачные планы относительно сына, вынашиваемые Филаретом. Ведь еще до ее ссылки он предпринимал несколько попыток поискать ему невесту в иностранных правящих домах: писал и посылал послов к датскому королю Христиану, чтобы получить его согласие на брак Михаила с его племянницей Доротеей Августой, через шведского короля Густава Адольфа пытался высватать ему сестру бранденбургского курфюрста Екатерину. Однако ничего из этого не вышло: датский монарх в то время болел и оставил обращения Филарета без ответа, а бранденбургская принцесса отказалась менять свое католическое вероисповедание на православное.

После этих неудач снова вспомнили о бедной Хлоповой. В 1623 году девушку вернули в Москву и дело о ее «болезни» пересмотрели. Оказалось, что она вполне здорова, а «супостаты» Салтыковы возвели на нее напраслину. Теперь уже их обвинили в том, что они «государевой радости и живота учинили посмешку», и выслали из Москвы. Но, несмотря на это, царской женой Мария-Анастасия так и не стала: видимо, тому воспротивилась мать Михаила, обидевшаяся за ссылку племянников.

Между тем Михаилу исполнилось уже 27 лет, а он все еще оставался холостым. Исправить положение взялся Филарет: по его инициативе 19 сентября 1624 года царь женился на боярыне Марии Владимировне Долгорукой. Но опять незадача… Уже на следующий день молодая царица заболела и через три с половиной месяца умерла. Очевидно, что и на этот раз не обошлось без происков «супостатов», но кто стоял за ее безвременной кончиной, за неимением достаточных сведений вряд ли станет известно…

Новые смотрины невест устроили в январе 1626 года. В назначенный срок 60 самых знатных девиц в окружении родителей и родичей собрались во дворце. При каждой из них была прислужница из менее знатного рода. Но ни одна из претенденток царя не заинтересовала. Тогда старица Марфа предложила провести смотрины ночью и в отсутствие родственников. Во дворце были оставлены только претендентки и по одной их прислужнице. В полночь Михаил в сопровождении матери обошел спальни девушек и наконец-то выбрал себе суженую. Вот только оказалась она не знатной боярыней или дворянкой, а… прислужницей, дочерью можайского мелкопоместного дворянина Лукьяна Стрешнева Евдокией. Обескураженная Марфа стала протестовать против такого выбора, который мог обидеть и оскорбить знатные фамилии. Вот тогда-то Михаил и проявил свою «кротость без смирения», твердо заявив, что его избранницей будет только Стрешнева и никто другой. Мать вынуждена была сдаться и смириться с невестой «со стороны».

Легенда гласит, что весть об избрании Евдокии царской невестой застала ее отца за полевыми работами в Можайском уезде, где находилось его нехитрое владение: небольшое поле да простая изба. Поначалу Лукьян Степанович решил, что послы ошиблись адресом, и поверил им только тогда, когда они вручили ему государеву грамоту, дары и царские одежды. После свадьбы дочери, которая состоялась в феврале 1626 года, ему были выделены отдельные роскошные хоромы в царском дворце, но, говорят, что старик, живший всю жизнь очень скромно, в одной из комнат повесил особую занавеску. За ней он хранил свою прежнюю одежду и орудия труда для полевых работ как напоминание о том, что «земное величие суета и что Бог одним словом может тебя обратить в ничто». Такой же скромной «золушкой» на троне оставалась и его дочь – царица Евдокия.

Большинство исследователей считают, что выбор Михаилом невесты из незнатного рода был сделан по политическим соображениям. Помня о горькой участи своих предыдущих избранниц, он, видимо, не хотел повторения сословных интриг. Чтобы обеспечить безопасную жизнь своей супруге и будущим детям, царь предусмотрительно потребовал от своих подданных крестоцеловальную запись на верность не только себе, но и Евдокии, и наследникам.

Однако политика политикой, но были, видимо, у Михаила и Евдокии взаимные чувства, которые сделали их брак на редкость удачным. По словам современников, супруги жили в любви, мире и согласии, и только при описании последних лет их совместной жизни с грустью отмечалось, что стало у них «не по-прежнему». Уже через год после свадьбы в семье появилась первая дочь – Ирина, ставшая любимицей Марфы. А всего у царской четы родилось десять детей: семь дочерей и три сына, один из которых – Алексей – и станет наследником престола, продолжив теперь уже царскую династию Романовых.

С личной жизнью первых Романовых, и Михаила в частности, неразрывно связано представление о них как о людях, приверженных к старине, к давним русским традициям и обычаям. Так, авторы книги «Первые Романовы на российском престоле» неоднократно подчеркивают, что «дворцовый быт царя Михаила в сравнении с образом жизни последующих монархов был достаточно скромен и прост». Об этом они судят по устройству его личных апартаментов (покоев), одежде, предметам обихода, особому ритуалу царских обедов, подаваемых на них блюд, описанию русских праздников и забав, в которых он принимал участие. Единственная особенность, характерная для частной жизни царя Михаила, – его любовь к разведению цветов. Более того, на этом поприще он прославился тем, что впервые в России стал разводить махровые розы.

Точка зрения о культивировании династией Романовых давних русских традиций доминировала в исторической науке вплоть до нынешнего столетия. Но сейчас некоторые историки, в частности Ф. И. Гримберг, считают, что пресловутая приверженность к «стародавности» не что иное, как еще один из мифов романовской концепции русской истории. Вот что она пишет по этому поводу: «Бытовой уклад первых Романовых с его ориентальными особенностями историки зачастую именуют “стародавним” и даже “исконно русским” укладом. Подобное мнение едва ли можно признать верным. Нетрудно заметить, изучая источники, что первоначальный уклад жизни частной и государственной в древнерусских княжествах сходен во многом с обычаями скандинавов и угро-финнов…

Уже при Иване III бытовой уклад резко византируется. Разумеется, это можно связать с его женитьбой на византийской царевне; но правильнее будет саму эту женитьбу поставить в связь с царствующей византийской ориентацией московского князя. Начиная с Ивана III русские правители все более осознают себя преемниками византийских императоров.

И, наконец, достаточно поздно, уже в царствование Ивана IV Грозного, создается на основании византийских поучений знаменитый “Домострой”. Нетрудно понять, что изложенные в нем правила были для русского уклада внове. Рудименты старинного уклада сохранялись достаточно длительное время в самых различных областях России и в самых различных формах…

При Иване Грозном продолжается начатая его дедом интенсивная византизация бытового уклада царской семьи, развиваются элементы ритуальной пышности и восприятия царя и его близких в качестве сакральных особ…

Но именно при первых Романовых эта “византийственность” быта обретает как бы предельную степень. Воспитание маленьких царевичей уже совсем не напоминает воспитание княжичей Древней Руси. Дети Михаила Федоровича и Алексея Михайловича проводят свои дни в тесных душных покоях, окруженные на византийский манер шутами и “дураками”, окруженные ритуализованными действиями многочисленной прислуги. Уже при Иване III меняется парадный, выходной костюм правителя. Если прежде только плащ да богатство кольчуги и прочего воинского снаряжения отличало князя от его дружинников, то теперь характерным становится длиннополое роскошное одеяние. Прежний князь – воин и военачальник, нынешний царь – священная особа, сам едва ли не священник…»

К этому стоит добавить, что в правомерности такого взгляда на частную жизнь первых Романовых убеждают не только приведенные Ф. Гримберг аргументы, но и многие государственные начинания и реформы, которыми занимался Михаил Федорович Романов в течение 32 лет своего правления.

Первые шаги самой молодой династии Европы

Первому царю из династии Романовых почти два десятилетия пришлось решать три жизненно важные для страны задачи: окончание военных действий с соседними государствами и усмирение своих подданных, не отошедших еще от бурных событий Смутного времени; выведение российской экономики из застоя и разорения; упрочение царской власти вообще и рода Романовых на престоле в частности. И только последнее десятилетие его правления можно считать относительно мирным и вполне благополучным.

В первые годы после избрания главной заботой Михаила стало восстановление военной организации государства. Воссозданием его боевой мощи занялись Разрядный, Стрелецкий и Пушкарский приказы. В 120 городах были назначены новые воеводы, осадные и стрелецкие головы, проведены осмотр и ремонт крепостей, перепись военного имущества. Все это было крайне необходимо, ибо молодому царю приходилось вести войну на два фронта: с Речью Посполитой и Швецией, которые по-прежнему претендовали на российский престол. Затяжная борьба со шведами шла с переменным успехом: в наступлении в Новгородской земле и на Карельском перешейке удача сопутствовала шведской армии, а под Псковом, Тихвином, в Заонежье и Южном Беломорье – русской. В этих условиях самым оптимальным решением спорных вопросов было перемирие. Именно эту проблему вынес Михаил на обсуждение Собора в сентябре 1616 года. Необходимо было решить, в какой форме заключать со шведами мир: отдать ли деньги или города, обещанные им еще В. Шуйским. Коллективное мнение было единым: отдать города, так как денег в государстве нет. В результате заключенного в феврале 1617 года Столбовского мира Швеция возвратила России Новгород, Старую Руссу и другие города и уезды, а русская сторона уступила шведам Корелу, Копорье, Орешек, Ям и Ивангород. Таким образом, ценой потери выхода к Балтийскому морю Московское государство избавилось от военной угрозы одного неприятеля. Достигнуть мира со вторым оказалось сложнее: не обращая на слабые попытки Михаила вернуть в 1615 году Смоленск, польские войска под номинальным руководством королевича Владислава перешли в 1617—1618 годах в наступление на Москву. Однако взять ее приступом им не удалось. А вскоре ситуация в Речи Посполитой потребовала скорейшего возвращения королевича на родину, и поляки пошли на переговоры. В результате перемирия на 14,5 года, подписанного в селе Деулино, Россия вынуждена была уступить Польше Смоленск, Невель, Дорогобуж, Рославль, Почеп, Трубчевск и другие города, получив назад не менее значимые для страны Вязьму, Козельск, Мещовск, Серпейск, Стародуб, Новгород-Северский, Чернигов, Перемышль и Заволжье.

Поскольку перемирие было временным, «польские» проблемы вскоре вновь напомнили о себе. В руках у поляков оставались Смоленск и другие исконно русские земли, да и от претензий на русский престол королевич Владислав не думал отказываться. После разрыва в 1622 году дипломатических контактов с Речью Посполитой правительство царя Михаила начало фундаментально готовиться к войне: на службу стали принимать иностранных офицеров и солдат, Пушкарский приказ начал руководить отливкой пушек, ядер, закупать медь и серу, в помощь царю Михаилу английский король дал трехтысячный отряд и 40 тысяч рейхсталеров. А когда в 1632 году умер польский король Сигизмунд III и в Польше начался период междуцарствия, возникла благоприятная ситуация для возобновления против нее военных действий. К тому же поляки давали для этого очевидный повод: в нарушение договора 1618 года они заселили приграничные земли, стали грабить и избивать местных жителей. Поэтому 3 августа 1632 года 100-тысячная русская армия выступила в поход на запад. Так началась русско-польская война, получившая название Смоленской, результаты которой повлияли на всю внешнюю политику России на протяжении последующих двух десятилетий.

Сам Михаил был не охочим до ратного дела и «крови нежелательным», поэтому во главе войска поставил М. Б. Шеина. Очень скоро тому удалось вернуть России Дорогобуж, Белую, Себеж, Красный, Невель, Рославль и Почеп. Оставалось решить главную задачу этой войны – взять Смоленск. Однако справиться с ней не удалось, и виной тому, по мнению многих историков, стали действия главнокомандующего. Осада Смоленска, а затем отступление русской армии и заключение позорного для России мира – одна из исторических загадок того времени. Хроника событий говорит о том, что Шеин на протяжении полугодичной осады города не сделал ни одного решительного шага для его взятия. А тем временем армия его стала таять буквально на глазах: часть солдат унесли зимние холода и болезни, другая (казачья) под началом своих командиров ушла защищать свои родные места от набегов крымских татар.

Тем временем молодому и энергичному Владиславу не только удалось снять осаду Смоленска и вернуть Дорогобуж вместе с запасами продовольствия для русской армии, но и создать угрозу ее окружения. Шеин же вместо ответных действий предпочел ждать подкрепление. Это было его первым промахом. Созванный царем 28 января 1634 года Земский собор хотя и отправил окруженным в подкрепление новое войско под командованием Черкасского и Пожарского, изменить ситуацию уже не успел – время для контрнаступления было упущено. Но, даже не дожидаясь помощи, главнокомандующий начал переговоры с Владиславом о перемирии, согласно которому 16 февраля 1634 года сдал ему на унизительных условиях армию со всем оружием и боеприпасами. Требования, выставленные поляками, заключались в следующем: русская армия должна была оставить свои позиции под Смоленском и четыре месяца не воевать против Речи Посполитой, а все ее вооружение поступало в распоряжение противника. В условиях ведения войны их выполнение можно считать не чем иным, как явным предательством. Но самым позорным стало третье условие, по которому русская армия отошла со свернутыми знаменами и после троекратного салюта в честь польского короля бросила их на землю к ногам победителей, а Шеин и члены его штаба обнажили головы перед Владиславом.

Не случайно после такого «перемирия» главнокомандующего русской армии обвинили в измене. По царскому указу Шеина арестовали и после следствия казнили. Сегодня некоторые историки оспаривают факт его предательства. Оказывается, главнокомандующий действовал по указанию Филарета. Именно такое предположение высказал один из исследователей Смоленской войны, Б. Ф. Поршнев. Он считает, что патриарх хотел с помощью Шеина отвлечь основные силы поляков под Смоленск, чтобы дать возможность союзникам России – шведам начать активные боевые действия против Польши. Но разрыв русско-шведского союза, а затем смерть Филарета нарушили эти планы. По мнению Поршнева, царь Михаил знал о замысле отца и невиновности Шеина, но в связи с нараставшим в стране бунтом, вызванным неудачной войной, решил выставить его главным виновником. Думается, что такое утверждение противоречит всему ходу исторических событий. Ни царь, ни патриарх, ни правительство не тратили бы столько сил и средств на приобретение оружия и боеприпасов, содержание собственной армии и оплату наемных иноземных солдат, если бы всю военную кампанию строили только в надежде на военные силы Швеции. Умышленно наносить вред своей державе царь вряд ли мог еще и потому, что она теперь была его владением, передаваемым по наследству потомкам. А после сдачи Шеиным армии полякам он мог не только лишиться всего этого, но и царского престола в придачу. Поэтому по приказу Михаила была организована мобилизация всех патриотических сил в стране. Первым ее результатом стала мужественная оборона Белой отрядами под командой воеводы Волынского, которая не позволила Владиславу продвинуться в глубь страны. Тем временем на юге самой Речи Посполитой появился новый враг: там развернул активные боевые действия турецкий султан. В этих условиях польскому королю ничего не оставалось, как начать переговоры о мире с Россией.

В июне 1634 года был подписан Поляновский мирный договор. По его условиям, очень тяжелым для России, полякам были возвращены все города, отданные им до начала Смоленской войны, и выплачена контрибуция в 20 тысяч рублей. Но взамен Владислав раз и навсегда отказывался от своих прав на русский престол и признавал царский титул Михаила Романова, для которого это стало существенной победой, укреплявшей его положение на международной арене.

Одновременно с решением проблем с внешними врагами Михаил принимал все меры для снижения внутренней напряженности в стране, которую продолжали разорять отряды бывших сподвижников Тушинского вора. Они опустошили земли по Северной Двине, города Ромсанов и Углич. Только в конце 1613 года правительственным войскам удалось окончательно разбить разбойничьи отряды А. Лисовского. Тем временем войско атамана И. Заруцкого двинулось к Астрахани, где он планировал создать новое государство во главе с сыном Марины Мнишек. Более всего Михаил опасался влияния Заруцкого на неустойчивую среду вольного казачества. Воспрепятствовать этому должны были разосланные по всей стране правительственные грамоты, изобличающие «злодейство и неправды» атамана и призывавшие казаков не приставать к нему. Особая грамота была послана к жителям Астрахани, которым царь обещал, что если они «отстанут от воров», то он всех их простит. Для подкрепления обещаний донским и волжским казакам было послано царское жалованье, провиант и одежда. Но астраханцы и так были недовольны Заруцким, который особенно не жаловал православное духовенство: грабил монастыри, убивал служителей церкви, а из серебряного кадила Троицкого собора приказал сделать себе стремена. Такие действия вкупе с мерами правительства привели к тому, что казацкие отряды стали переходить на царскую службу. В мае 1614 года астраханцы восстали против новоявленных правителей и те вынуждены были бежать на реку Яик, но были схвачены и доставлены в Москву. Дальнейшая их судьба уже известна. Что же касается примыкавших к Заруцкому казаков, то они были прощены и взяты на царскую службу.

Если на юге страны обстановка стабилизировалась, то на севере все еще было неспокойно: в Вологодском, Каргопольском и Белозерском уездах отряды из местных жителей под командой атамана Баловня грабили и выжигали целые деревни. Михаил стремился погасить этот военный очаг мирным путем. 1 сентября по его инициативе в Ярославль была направлена делегация для переговоров с бунтарями. Она уведомила их, что царь не хочет воевать со своими подданными и готов простить им все «вины», если они оставят разбои и вместе с воеводой Л. Вельяминовым за хорошее вознаграждение примут участие в походе на Тихвин против шведов. Но далеко не все они «отстали от воровства». Против отрядов Баловня, которые сначала осадили Вологду, а потом подошли к Москве, летом 1615 года были брошены царские войска. Они разгромили их сначала у стен столицы, а потом под Малоярославцем. Но окончательной стабилизации обстановки в стране поспособствовали повсеместное определение вольных казаков на царскую службу с указанием формы оплаты и указ о переводе в вотчины поместий участников обороны Москвы, среди которых было немало представителей казачества. В результате к 1620 году в центральных районах России уже фактически не осталось вольных казаков.

Что касается экономического развития страны, то первейшая задача Михаила состояла в организации сбора средств для разграбленной царской казны. Поскольку во время бурных событий Смутного времени архивы приказов были уничтожены, новое правительство не знало ни источника своих доходов, ни того, сколько и на что следовало выделять денег. В первую очередь, необходимо было восстановить прежний порядок сбора податей и налогов. Но на это требовалось немало времени, а деньги нужны были сейчас. И тогда царь обратился за помощью к богатым промышленникам и купцам. В частности, он попросил купцов и заводчиков Строгановых выплатить налоги за все Смутное время, а также дать денег взаймы «для крестьянского покою и тишины», пообещав вернуть долг «как деньги в казне будут». И те не пожалели средств для спасения государства: дали и денег, и продуктов, и всяких других товаров для материального обеспечения ратных людей. Откликнулись на призыв Михаила и другие богатеи.

С такой же просьбой о добровольном пожертвовании и ссуде обратилось царское правительство и к народу. А в 1614 году был назначен так называемый сбор «пятой деньги», т. е. долевого налога. Сначала его ввели только для торговых людей, а потом и для всех остальных. Кроме того, были введены два новых больших налога и новые повинности: так называемые «стрелецкие деньги» (хлебные запасы ратным людям), сбор даточных людей на службу и общий оклад с городов, который должны были собирать воеводы. Катастрофическое финансовое положение вынудило царское правительство с 1613 по 1619 год семь раз прибегать к чрезвычайным сборам так называемых «пятинных и запросных денег».

Несмотря на это, царь Михаил давал некоторым городам и только поднимающемуся на ноги купечеству льготы и поблажки, оказывал особое покровительство монастырям. Для упорядочения налоговой системы дважды за время его правления проводилось составление писцовых книг, что упорядочило взимание податей и налогов, было выдано несколько указов, которые касались землевладения: о выморочных имениях, о продаже земли, о разделе имущества и др.

Смута и ее последствия еще долго сказывались на состоянии всего государства: в некоторых уездах совсем не осталось жилых дворов, пашня в западных уездах составляла к 1617 году всего 5 % от всей их территории, а в восточных – 17 %, да и численность сельского населения там значительно сократилась. Не менее тяжелое положение было и у мелкопоместных дворян: их крестьяне разбежались, а земли оказались в запустении. Поэтому в 1614 году был издан указ о сыске и возвращении владельцам всех беглых крестьян (при этом исторические источники указывают разные сроки сыска – от 5 до 11 лет, хотя в указе был оговорен срок 9 лет). Не популярной, но действенной мерой для роста доходов казны стало увеличение числа кабаков. К ней, как известно, в России прибегали достаточно часто как до, так и после Романовых.

Чтобы восстановить разоренную державу, царское правительство принялось за развитие промышленности. Для этого в Россию на льготных условиях приглашались иностранные промышленники и специалисты (рудознатцы, горные инженеры, литейщики и оружейники). Получали льготы для строительства медеплавильных, кирпичных и железорудных предприятий и отечественные заводчики. Именно при Михаиле Романове в России появились первый завод по выплавке железа (1631 г.) и медеплавильный завод (1633 г.). С помощью зарубежных специалистов строили на Волге корабли, укрепляли русские крепости. Большое внимание уделялось развитию военного дела. Со второй половины 1630-х годов начались преобразования в вооруженных силах: появились первые в России «полки иноземного строя», состоявшие из «охочих вольных людей» и ставшие первым шагом к созданию регулярной армии, увеличилось производство пушек, огнестрельного и холодного оружия, шло восстановление и строительство новых укрепленных линий – засечных черт. За время правления первого Романова вокруг засечных черт построили более 40 новых городов и острожков, что привело к постепенному смещению границ государства на юг. Кроме того, в хозяйственную жизнь страны были включены огромные массивы черноземных земель, а русские землепроходцы в 1620– 1640-х годах прошли через всю Западную и Восточную Сибирь и вышли к берегам Тихого океана.

Особой заботой Михаила стало развитие внешней торговли. Это позволило России упрочить дружественные отношения со многими другими государствами, особенно с Англией и Голландией. В то же время при решении торговых вопросов правительство прежде всего исходило из интересов русского купечества. Любопытный пример: прежде чем разрешить английским торговцам ездить через территорию России в Персию Михаил пригласил на заседание Боярской думы гостей и торговых людей и выяснил у них, что это хотя и даст казне большой доход, нанесет немалый ущерб русским купцам. Царь посчитался с их интересами и отказал англичанам.

При первом Романове Россия поддерживала достаточно широкие дипломатические контакты со многими государствами. Она обменивалась послами с Англией, Голландией, Швецией, Данией, Турцией, Персией и другими странами, наладила и расширила взаимосвязи с Францией. Для Михаила Романова такие контакты были особенно важны, так как свидетельствовали о международном признании молодого монарха и способствовали упрочению его царской власти. А ему это было ох как необходимо! Как справедливо писала Ф. И. Гримберг, «“самодержавная” власть Романовых оставалась еще очень непрочной, плюс ко всему о них все еще держалось мнение как о худородных выскочках». Поэтому Михаил всячески старался укрепить значение царской власти. Одним из символов ее стала новая государственная печать. От прежних она отличалась большим размером, изображением орла и надписью: «Божиею милостию Великий Государь Царь и Великий Князь Михаил Федорович всея Руссия Самодержец и многих государств Господарь и Обладатель». Отличался от прежнего и царский титул.

Одним из свидетельств того, что первые Романовы еще не чувствовали себя на троне прочно, являлась неусыпная «слежка» за подданными, организованная с помощью большого числа специальных следильщиков, соглядатаев и доносчиков. По мнению Ф. И. Гримберг, «их подозрительность вовсе не была патологической», просто «за каждой бабьей сплетней могли тянуться липучие нити заговоров». Далее она пишет, что «уже при Алексее Михайловиче эта “нормальная подозрительность” Романовых обрела официальную форму: был создан Приказ тайных дел. И, надо заметить, Романовы умели хранить свои “тайные дела”, архив этого Приказа не сохранился… Известно, что уже старший сын Алексея Михайловича, недолго царствовавший Федор Алексеевич, приказал провести ревизию всех имевшихся “архивных” (документальных, летописных) материалов. Именно благодаря подобным периодическим ревизиям в истории Романовых слишком довольно всевозможных таинственностей и пропусков». Тем не менее некоторые судебные дела, возбужденные против царицыных мастериц и касающиеся частной жизни Михаила и Евдокии, все же дошли до нашего времени. Прежде всего это некий крупный «ведовской процесс», участники которого были обвинены в измене, т. е. в заговоре против царской четы. Основания для этого, видимо, были, ибо возбуждению процесса предшествовали трагические события в семье Михаила: внезапная смерть царевичей Ивана и Василия, тяжелая болезнь царицы Евдокии. Теперь у царя остались только дочери и один сын. А это означало, что будущее династии находилось под угрозой. И хотя очередной заговор раскрыли, а виновников «ведовского процесса», среди которых оказались и некоторые родственники царицы, подвергли опале, опасения за судьбу царского трона отравили последние годы жизни Михаила Федоровича.

Несмотря на все старания дипломатов, по словам Ф. Гримберг, «при первых Романовых Россия была изолирована от Европы, кажется, как никогда прежде». Европейские государства словно опустили перед нею некую таинственную «завесу». И дело здесь не только в «династической молодости» первых Романовых. Как считает Фаина Ионтелеевна, немалую роль в установлении этой «завесы» сыграл благожелательный, хотя и во многом идеализированный «шлейф» памяти, оставшийся у европейцев от кратковременного правления в России самозванца Лжедмитрия I. Они представляли его «не только царем “по праву”, но и своеобразным “народным царем”, прошедшим жизненную школу нищеты и преследований, не стыдящимся занятий ремеслом и готовым проводить в системе правления преобразования, облегчающие жизнь беднейших слоев населения». И Романовым, имея на международной арене такого «соперника», как мнение о Лжедмитрии, показываться в Европе было нелегко. Поэтому первые представители династии, создавая свою, романовскую концепцию российской истории, «потратили немало сил на доказательства “незаконности” Лжедмитрия I и его супруги в качестве претендентов на престол». Главная ставка здесь была сделана на «национальную доктрину», обвинявшую самозванца в том, что он привел в Россию «иноземных захватчиков».

Чтобы изменить к себе отношение Европы, а заодно и упрочить свою династию, Михаил Федорович в начале 1640-х годов пытается восстановить традицию династических браков, с помощью которой можно было достичь взаимовыгодных и дипломатических союзов. Притязания у него весьма скромные: он хочет выдать свою старшую дочь Ирину за побочного сына датского короля Христиана IV графа Вольдемара (Вальдемара). Переговоры по этому поводу велись долгие и напряженные. Ведь король потребовал для своего сына «чести», как для законного. Сватовство началось в 1641 году, но только в 1644-м Вольдемар прибыл в качестве жениха в Москву. Предварительно было уговорено, что его не будут принуждать к переходу в православие, но Михаил прежде всего поднял вопрос о вере. Вольдемар категорически не соглашался на это и попросил отпустить его домой. Но фактически в течение года его всячески удерживали в Москве. За это время граф неоднократно пытался бежать с помощью местных жителей. Все эти попытки, за которыми вполне могла тянуться роковая нить заговоров, были пресечены, обвиненных в них сообщников допросили и пытали. Среди них оказались входившие в состав посольства в Данию окольничий Степан Престев и дьяк Григорий Патрикеев, а также князь Семен Шаховский и даже брат царицы Семен Лукьянович Стрешнев. А сразу же после восшествия на престол Алексея Михайловича, сына и единственного наследника первого Романова, расследуется так называемое «дело Хованского», якобы также причастного к сговору с датским графом. Юный царь не только не удерживает заморского жениха, а напротив – торопит его с отъездом. Причину такого решения Ф. И. Гримберг толкует так: «Согласие на крещение православное и брак Вольдемара с Ириной вовсе не угодны ее юному брату-царю. Ведь став супругом царевны, Вольдемар вполне может заявить права на престол. И Алексей Михайлович, и ближайший его советник боярин Морозов, конечно, не сомневаются в том, что в России найдутся желающие поддерживать нового претендента “со стороны”…»

Алексею Михайловичу еще долго придется бороться за сохранение за Романовыми престола, но меры для этого он изберет иные, нежели его отец.

Бурная жизнь Алексея Тишайшего

Правление второго царя из династии Романовых началось 28 сентября 1645 года и продлилось 31 год. По иронии судьбы на осиротевшего в одночасье наследника, так же как в свое время и на его отца, корону возложили в 16 лет. По мнению Ф. И. Гримберг, его царствование началось неблагополучно: «Положение Романовых будто и укреплялось, и в то же время оставалось в достаточной степени шатким, непрочным…»

И действительно, по сохранившимся сведениям можно сделать вывод о том, что в течение почти 20 лет после восшествия молодого царя на престол на Руси наблюдались «непорядки»: то бывшие боярские республики на севере страны выступали за восстановление своих прав, то вплоть до 1659 года приходилось вести войны за овладение прежним русским югом. Справиться со всеми этими проблемами Алексею Михайловичу долгое время помогал его воспитатель и родственник Борис Иванович Морозов. По сути, именно в руках этого боярина находились все нити управления страной, в то время как молодой государь или предавался «царским потехам», любимой из которых была охота, или ездил на богомолье по монастырям. Морозова вполне устраивало место всесильного правителя при слабом, постоянно нуждающемся в нем царе. Он старался расставить на ключевых постах в государстве как можно больше близких ему людей, а других родственников Алексея отправить воеводами куда-нибудь подальше от Москвы.

Но главной заботой Морозова было устройство царской женитьбы, после которой он мог бы стать царским свояком. Однако его замысел чуть не сорвался: на смотринах Алексею понравилась дворянская дочь Евфимия Всеволожская. Девушку взяли в палаты к сестрам царя и начали готовить к венчанию. Но… Ф. Гримберг реконструировала дальнейшие события так: «Далее все шло, как по плану: невеста скоропостижно упала в обморок или впала в некий припадок, который был трактован как падучая болезнь[4]. О женитьбе царя на больной девушке не могло быть и речи. Все семейство Всеволожских скоропалительно ссылается в тот же Тобольск, куда прежде ссылались Хлоповы. Чья это была интрига? Кому это было выгодно? Вероятнее всего, Морозову. Он тотчас подставляет на освободившееся место свою ставленницу, дочь дворянина Милославского. У Морозова была своя “партия”, и чем-то Всеволожские не угодили ему».

Есть в деле Всеволожских еще одна интересная деталь, о которой упоминает Ф. Гримберг: «И, конечно, интересна царская грамота в Кириллов-Белозерский монастырь с наказом содержать “под крепким началом и с великим бережением” некоего Мишку Иванова, крепостного боярина Романова (двоюродного брата царя). В чем обвинялся Мишка? Ну конечно же в пресловутом ведовстве и в говорении каких-то нехороших слов; и все это по делу Всеволожских». Любопытно и другое: 16 января 1648 года 28-летний царь обвенчался со старшей из сестер Милославских – 33-летней Марией Ильиничной, а через десять дней состоялось бракосочетание 57-летнего Бориса Ивановича Морозова с ее младшей сестрой Анной. Так «заботливый воспитатель» добился своего – стал царским свояком.

Несмотря на то что избранница Алексея была на пять лет старше его, царская чета прожила в мире и согласии 21 год, вплоть до кончины царицы в 1669 году во время очередных, тринадцатых по счету родов. В общей сложности в семье родилось пять мальчиков и восемь девочек, из которых четверо умерли в малолетнем возрасте. Алексей Михайлович был примерным семьянином и старался не расставаться надолго с женой: во время отъездов из столицы брал ее с собой или ежедневно писал ей теплые, заботливые письма, справляясь о здоровье.

Единственным увлечением, частенько «разлучающим» супругов, была охота, которую Алексей Михайлович страстно любил с юных лет. До нашего времени дошла замечательная книга о соколиной охоте, написанная по его заказу, а возможно, и им самим. С этим увлекательным занятием связано одно предание, согласно которому, охотясь однажды неподалеку от Звенигорода, царь отстал от своих спутников и столкнулся в лесу с медведем. Гибель государя была бы неизбежной, если бы не явившийся невесть откуда старец. При виде его зверь убежал. А старец, назвавшийся сторожевским монахом Саввой, исчез. Появившись через какое-то время в Звенигородском Богородице-Рождественском монастыре, основанном еще в 1398 году, Алексей Михайлович с удивлением узнал на иконе, изображавшей его основателя, преподобного Савву Строжевского, своего спасителя. С тех пор царь сделал этот монастырь одной из своих загородных резиденций, выстроив на его территории царские палаты не только для себя, но и для супруги.

В изданном в 1913 году сборнике, посвященном 300-летию царствующего Дома Романовых, Алексей Михайлович характеризуется как замечательная личность, необыкновенно добрый, отзывчивый и умный государь, образованнейший человек своего времени. В частности, там пишется: «Довольным и счастливым Царь Алексей Михайлович чувствовал себя только тогда, когда вокруг него все было спокойно, светло, радостно. Народ и прозвал его “тишайшим”». Многое в этой характеристике, в том числе ум, доброта и образованность, не было пустым славословием и, судя по сохранившимся историческим документам той эпохи, соответствовало действительности. А вот что касается прозвища Тишайший, то здесь дело оказалось вовсе не в тихом нраве царя. Русский историк и романист XIX века Е. П. Карнович-Валуа обратил внимание на такую занятную деталь: в свое титульное прозвание второй Романов ввел латинское слово «clementissimus», переводившееся на русский язык как «тишайший», хотя правильно было перевести его как «благостнейший», «милостивый», «осененный благодатью». Вот это титульное нововведение позднейшие историки и восприняли в качестве характеристического свойства царя. Между тем, судя по той весьма бурной политической и государственной деятельности, которую вел в годы своего правления Алексей Михайлович, назвать его «тихим» вряд ли возможно. Царь вовсе не отличался кротостью, которую ему обычно приписывали, и нередко проявлял твердость и даже жестокость по отношению к бунтовщикам. Это особенно проявилось в 1660-х годах, когда, избавившись от уже обременительной опеки «дядьки» Б. И. Морозова, Алексей Михайлович стал править единовластно.

По мнению И. Л. Андреева, «определение “Тишайший” сыграло престранную шутку с восприятием Алексея Михайловича потомками», которым «он представляется царем тихим, миролюбивым». «Между тем, – пишет далее историк, – благодушный Алексей Михайлович половину своего правления провоевал. “Отец его имел склонность к миру, но у этого царя все помыслы направлены к войне” – писали о нем иностранцы, в глазах которых Тишайший был воинственным правителем». В подтверждение этого Андреев ссылается на фонды Тайного приказа, где «сохранилось немало документов, свидетельствующих, что Алексей Михайлович занимался военными вопросами с большим старанием и охотой». «Чувствуется, что это ему нравилось и нравилось настолько, что именно его, а не Петра I следует признать “основоположником” фамильной страсти Романовых – любви к военному делу», – считает историк.

Да и как было Тишайшему не пристраститься к нему, если за более чем тридцатилетнее пребывание на троне ему не раз приходилось прибегать к силе оружия, чтобы усмирить российские провинции, подавить крупнейшие бунты и восстания внутри страны, противодействовать раскольникам, расширить территорию России и отразить враждебные посягательства соседних держав. Причем, в отличие от своего отца, Алексей лично принимал участие в военных походах, на три-четыре года покидая Москву.

Хорошо образованный, жадный до всего нового государь понимал необходимость такого реформирования страны, которое обеспечило бы ее сближение с европейскими государствами. И хотя все, что он успел сделать в этом направлении, делалось очень осторожно, с оглядкой на «ревнителей» старых порядков, в дальнейшем было использовано и приумножено другим, более мощным реформатором – его сыном Петром Алексеевичем. Даже образ жизни самого царя, в частности семейной, заметно отличался от традиционного уклада его предшественников. Так Ф. Гримберг отмечает: «…он выезжает в одном экипаже с женой, ездит вместе с ней на охоту, она выезжает в город в экипаже с незанавешенными окнами. Среди ближних женщин Натальи Кирилловны[5] обнаруживаем прислугу иностранного происхождения, например некую “дохтур-литовку”, в обязанности которой входило приготовление кушанья. Обращают на себя внимание “театральные затеи” царя. Еще в 1660 году он пытается выписать из Англии “мастеров комедию делать”. Но только в 1672 году происходит “первая постановка на русской сцене”: пастор Иоганн-Готфрид Грегори из Немецкой слободы на Кукуе ставит “Артаксерксово действо” – мистерию на библейский сюжет». Будучи сам всесторонне образованным человеком, Алексей Михайлович позаботился о серьезном обучении не только своих сыновей как будущих наследников, но и дочерей. С учетом всего этого и второго царя из рода Романовых также вряд ли можно считать пресловутым «приверженцем старины». На наш взгляд, наиболее точная характеристика ему была дана в исследовании И. Л. Андреева. Прослеживая линию движения Алексея Михайловича к западной культуре, историк пишет: «Он до кончика ногтей, до последнего поклона перед иконописным ликом русский и православный, но уже “подпорченный” острым интересом ко всему западному, уже болеющий сомнительными “комедийными потехами”».

Сразу же после восшествия на престол молодому царю пришлось заниматься той же проблемой, с которой столкнулся еще его отец, – поиском мер для пополнения царской казны. По наущению Морозова было существенно сокращено довольствие городовых дворян и стрельцов, усилено налоговое давление на все слои населения, проводилось жесткое взыскание недоимок за прошлые годы. Но крутые меры результата не приносили. Более того, непосильное налоговое бремя переполнило чашу терпения простого люда. 1 июня 1648 года Алексея Михайловича, возвращающегося с богомолья, встретила толпа челобитчиков. До царя их не допустили, и тогда толпа людей прорвала цепь стрельцов, и перепуганному монарху пришлось принять их жалобы. Но на этом они не успокоились. Уже на следующий день в Москве начались погромы боярских усадеб. Бунтующий люд сжег имение Морозова и растерзал дьяка Назария Чистого – виновника соляного налога. 3 июня толпа ворвалась в Кремль и потребовала выдать им боярина Морозова, а также отъявленного взяточника и казнокрада Леонтия Плещеева, бывшего главой Земского приказа. Царю пришлось выдать последнего, и он тут же был забит насмерть камнями и палками. Морозову ничего не оставалось, как спешно покинуть Москву. Только к середине июня волнения там прекратились.

Выполняя требования московского посадского люда, стрельцов и провинциального дворянства, новое правительство, возглавляемое врагами Морозова – князем Яковом Черкасским и боярином Никитой Романовым, – разработало новое Соборное уложение. Участвовал в работе над его текстом и сам Алексей Михайлович. К тому времени незыблемый авторитет «дядьки» Морозова поколебался в его глазах: до него дошло немало челобитных на боярина и его приближенных, обвинявших их в утеснениях и мздоимстве. Новый свод законов, представлявший собою свиток длиной 309 метров, содержал 967 статей, разделенных на 25 глав по отдельным отраслям права. Все они были направлены на то, чтобы «от большаго до меньшаго чину суд и расправа была во всяких делах ровна». Это собрание законов, принятое на Земском соборе 29 января 1649 года, стало одним из важных памятников царствования Алексея Тишайшего. В подтверждение этого стоит сослаться на любопытное свидетельство, приведенное в книге И. Л. Андреева: «…Много лет спустя Петр I поинтересовался у князя Я. Ф. Долгорукого, в чем он, как государь, преуспел, а в чем отстал от своего отца. Яков Федорович мог сравнить – за его плечами стояла долгая жизнь. Восславив многие деяния царя-реформатора, старый боярин отметил и упущения: отстал Петр “во внутренней россправе”, где “главное дело наше есть правосудие”. “В сем отец твой больше, нежели ты, сделал”, – резюмировал Яков Долгорукий. В самом деле, страна и после Петра жила во многом по Соборному уложению».

Царствование второго Романова отмечено мощной российской экспансией на юг и восток, которая осуществлялась не только с помощью военной силы, но и искусной дипломатии. Надо сказать, что Алексей Михайлович проявил себя незаурядным политиком, лавируя между Польшей, Литвой, Швецией и Запорожской Сечью, благодаря которой Россия приобрела часть южных земель. Именно при нем произошло так называемое «вхождение Украины в состав России», которое в разные периоды истории трактовалось неоднозначно: от добровольного присоединения до военного захвата. На наш взгляд, наиболее соответствующей сути этого исторического события представляется позиция Ф. Гримберг, которая пишет: «Совершенно ясно, что трактовать сложный, включающий в себя военные и дипломатические действия, процесс оформления, формирования территории Российского государства как “помощь украинскому народу в борьбе с польскими захватчиками” или же “захват Россией украинских территорий” нельзя. О каких, собственно, территориях шла речь? Прежде всего территории, в сущности, спорные, то есть на них в равной степени могли претендовать Россия, Польша, Запорожская Сечь. Россия оказалась сильнее в военном отношении и проявила дипломатическую сноровку. Но она же не виновата в том, что Польша проявила подобные качества в меньшей степени! И, наконец, аспект сугубо ретроспективный: именно на этих спорных территориях княжили правители династии Рюриковичей и, вероятно, наличествовал некий единый древнерусский этнос… Но как же все-таки интерпретировать эти сложнейшие и трагические процессы? Вероятно, прежде всего следует свести к минимуму понятие “оценки” и, по возможности, не пользоваться оценочными примитивизирующими терминами наподобие “освобождение” или “захватническая политика”…»

Что касается приращивания российских территорий на востоке и севере, то оно осуществлялось за счет колонизации земель на Кавказе, в Азии и Сибири. Как отмечала Ф. Гримберг, симптоматичным был в этом отношении «переход на русскую службу картлийского (“грузинского”) царевича». В Сибири русскими мигрантами, которых теснили на север социальные процессы в стране, создаются кантонистские (казачьи) поселения. Однако до основательного освоения дело не дошло – помешала борьба за эти земли с Китаем. Да и военные столкновения мигрантов-казаков с «московскими ратными людьми» были довольно часты. Однако о них историки, воспевавшие династию Романовых, долгое время молчали. Как отмечала Ф. Гримберг, «Романовская концепция склонна изображать казаков-мигрантов в виде таких “разведчиков боем”, добровольно прокладывающих путь государственным чиновникам; при чтении исторических сочинений может возникнуть впечатление, будто мигранты “специально для государства” завоевывают эти земли и даже чуть ли не посланы “официально” этим самым государством…»

Однако все эти успехи во внешней политике не смогли стимулировать внутригосударственную стабильность. Обстановка в стране оставалась напряженной: затянувшиеся войны, сначала с Польшей, потом со Швецией, привели к значительному росту налогов. Для пополнения казны правительство Алексея Михайловича решило понизить вес серебряных монет, сохранив их номинал, а также ввело медные деньги той же стоимости. Это привело к инфляции. Многие торговцы, да и сами власти отказывались принимать в качестве платежного средства медяки. В ответ на это 25 июля 1662 года в Москве опять вспыхнул бунт, названный «медным». Царь опять вынужден был лично вести переговоры с бунтующим народом, но теперь он делал это не для того, чтобы решить проблему по справедливости, а стараясь выиграть время в ожидании подхода преданных ему стрелецких войск. По его приказу они жестоко подавили восстание. Правда, медные деньги государю все же пришлось отменить.

Но недовольство экономическим положением в стране продолжало расти, и во второй половине 1660-х годов вылилось в одно из самых грозных народных движений XVII века, которое возглавил донской казак Степан Разин. Долгое время историки трактовали его как крестьянскую войну. «Однако даже самый поверхностный анализ так называемого “Разинского движения” выявляет нечто иное, – считает Ф. Гримберг. – Перед нами вовсе не крестьянское восстание, а, пожалуй, настоящая война с “Москвой”, продлившаяся около четырех лет (с 1666—1667 по 1670). К мигрантам-кантонистам присоединяются “беглые” бояре и дворяне со своими отрядами, среди них интересен процент непосредственно “московских” аристократов. Любопытно, что собранное “войско” подчиняется некоему Степану Разину, ведет под его началом независимую от государства внешнюю политику, совершает походы в Персию. Сама личность Разина загадочна в достаточной степени. Во всяком случае, едва ли может идти речь о “народном вожде” и “предводителе голытьбы”. Движение развертывается под антиромановскими и “антимосковскими” лозунгами. Однако “государственные кантонисты” – стрельцы – в конце концов одолевают “независимое кантонистское войско Разина”. Это, несомненно, была крупная победа Романовых».

Не со всем выше сказанным можно согласиться. В частности, так называемые «антиромановские» лозунги Разина как-то не вяжутся с тем, что он широко использовал для привлечения в свои ряды имя царевича Алексея (сына Алексея Михайловича, умершего 17 января 1670 года). Подручные казацкого вождя усиленно распространяли в народе слух о том, что царский сын жив, спасся от злости отца и бояр и вместе с ними идет на Москву. А Разин, дескать, ведет свое войско, чтобы возвести его на московский престол, а также «вскоре освободить всех от ярма и рабства боярского». Какой-то казачок даже принужден был играть роль царевича и превращал поход в событие, получившее благословение церкви.

Существуют и другие точки зрения как о личности Степана Разина, так и о характере его действий. В частности, по словам историка В. И. Буганова, казацкий атаман представлял себе результат успешного восстания на Руси чем-то вроде большой «казацкой республики» с казацким устройством без монархии. Имя же царевича Алексея использовалось им потому, что среди восставших простолюдинов была сильна вера в «доброго царя». Еще одним именем, с помощью которого Разин пополнял ряды своего войска, было имя опального патриарха Никона, лишенного сана и сосланного в отдаленный Белозерский монастырь за церковную реформу, приведшую к религиозному расколу в стране. В своих «прелестных письмах» атаман призывал народ истреблять воевод, бояр, дворян, приказных людей, обещал уничтожение крепостничества. Большинство историков едины в том, что этот предводитель – смелый, дерзкий, нередко бесчеловечный, с необузданным нравом – поначалу возглавлял отряд донских казаков и, как и многие другие, ходил вместе с запорожцами в походы против крымчаков, а также промышлял разбоем. А идея восстания возникла у него после того, как царское правительство попыталось лишить казачество завоеванных вольностей.

Правление Алексея Михайловича, начавшееся бунтом, им же и закончилось. Только теперь местом действия была уже не Москва, а… Соловки. Самое удивительное, что это восстание возглавил Никанор – бывший игумен Саввино-Сторожевского монастыря, того самого, основатель которого когда-то спас государя на охоте. Соловецкие монахи с самого начала не приняли никоновские нововведения, но в Москве на это долгое время закрывали глаза, надеясь договориться. Поэтому и военной силы против восставших не применяли. Между тем соловецкие монахи уже в 1669 году перестали молиться за здравие царя, а затем начали принимать в свои ряды беглых разинцев. В 1674 году Алексей Михайлович велел взять монастырь под круглосуточную осаду, после чего часть его защитников покинула Соловки, другая была брошена в темницу староверами. И только в январе 1676 года, незадолго до смерти Алексея Тишайшего, один из монахов показал правительственным войскам тайный ход, по которому те ворвались в крепость. После ожесточенного боя уцелело лишь 60 бунтовщиков, в том числе и Никанор. Жестокая расправа над ним была учинена 29 января 1676 года, непосредственно в день кончины царя.

Так что жизнь царя Алексея Тишайшего, сотканную из многочисленных бунтов и войн, осложненную серьезным церковным расколом и разгоравшейся яростной борьбой двух идеологий, впоследствии названных «западничеством» и «славянофильством», вряд ли можно было назвать тихой. Да и возможна ли она была в эпоху, очень точно названную историками «бунташным веком»? Кстати, и сам царь отличался кротостью и тихостью лишь в юности. А будучи уже в зрелом возрасте, как справедливо было подмечено современными исследователями истории династии Романовых, «больше полагался не на силу убеждения, а на убеждение силой». У тех, кто пришел после него, поводов для этого оказалось не меньше. Тем более, если учесть, что трон под молодой, еще не окрепшей династией опять сильно зашатался. На этот раз причиной тому стала борьба между наследниками престола, а точнее родственных им родовых кланов – Милославских и Нарышкиных, которая началась еще при жизни царя Алексея.

Борец с местничеством

Последние годы жизни Алексея Михайловича были омрачены печальными событиями. 2 марта 1669 года скончалась царица Марья Ильинична, в следующем году поочередно ушли из жизни сразу два сына – 4-летний Симеон и 16-летний наследник престола Алексей Алексеевич. Оставшиеся в живых сыновья Федор и Иван болели, видимо, той же наследственной болезнью, что и царевич Алексей. И хотя Федор был умен и образован, править государством он не мог из-за слабости здоровья: по словам историка и журналиста С. Мерцалова, «ходил он, опираясь на палку, и был вынужден просить помощи у придворного даже для того, чтобы снять шапку перед иностранным посланником». Таким образом, возникла вполне реальная угроза для преемственности царской власти. По сути, династия Романовых могла пресечься на втором или третьем представителе. Чтобы предотвратить это, государь решил в 1671 году жениться вновь. На сей раз его избранницей стала 19-летняя Наталья Кирилловна Нарышкина, дальняя родственница боярина Артамона (Артемона) Матвеева, царского друга и единомышленника, возглавлявшего правительство. И уже 30 мая 1672 года супруга подарила Алексею Михайловичу еще одного наследника, впоследствии ставшего царем Петром I. С воцарением Натальи Кирилловны, вокруг нее, разумеется, стали группироваться ее родичи, Нарышкины, которые вступили в соперничество с родней первой жены Алексея Михайловича – Милославскими.

После смерти государя остались в живых восемь его детей от первого брака и трое – от второго. Поскольку закона о престолонаследии не было, фактически сразу началась междоусобная гонка двух кланов: кто же встанет у трона – Милославские или Нарышкины? Кому присягнут: четырнадцатилетнему Федору или маленькому Петру? Все должно было решиться не путем законодательных норм и установок, а в ходе клановой борьбы.

Нелегкий выбор был сделан едва ли не в одну ночь, когда, по словам Ф. Гримберг, «девятнадцатилетняя Софья буквально “организует” присягу бояр именно своему единоутробному младшему брату Федору. Это совсем не было легко. К тому времени стараниями Нарышкиных-Матвеевых большая часть Милославских-Морозовых была выслана из Москвы. Но Софья уже явно помышляет о собственной “партии”, которую поддерживали бы воинские силы».

Шестилетний период правления царя Федора Алексеевича (1676—1682) историками традиционно трактовался как «бесплодно потерянные годы», поскольку страной управлял юный и весьма болезненный государь, который мало что смог и успел изменить к лучшему. Но недавние исследования А. П. Богданова и уже неоднократно упоминаемой здесь Ф. И. Гримберг убедительно свидетельствуют об обратном. Оказывается, что слабый здоровьем юноша был на редкость энергичным, умным и образованным, и это позволило ему за несколько лет, отведенных судьбой, проявить себя на многих поприщах и сделать больше, чем некоторые монархи успевают за долгую безмятежную жизнь. В 14 лет он уже хорошо вникал во все государственные дела, был сам себе первым министром правительства и без чьей-либо помощи издавал собственные указы. Благодаря проведенной им военно-окружной реформе резко увеличилась численность постоянной армии, которая теперь была вооружена и организована по европейскому образцу. Весьма удачно юный монарх реорганизовал и структуру государственного аппарата таким образом, что представители враждующих боярских родов, возглавлявшие отдельные приказы, стали четко заниматься каждый своим делом, была устранена бюрократическая волокита, а в государственных учреждениях введен 10-часовый рабочий день. А еще он снизил налоги и простил многочисленные недоимки, с целью поддержания православия на Руси и борьбы с церковным расколом учредил «Славяно-греко-латинскую академию».[6]

Успешной была и внешнеполитическая деятельность Федора Алексеевича: при нем ведется война с Османской султанской империей, в результате которой Российское государство приобретает еще часть малороссийских и крымских земель.

Но, несмотря на все эти достижения, третий Романов вошел в историю прежде всего как непримиримый борец с приносившим громадный вред государству местничеством – когда должности и звания распределяются не по способностям и заслугам, а по знатности происхождения. Не удивительно, что при назначениях на государственные посты между представителями аристократических родов «происходили ссоры, поселялась вражда». Для устранения этого по приказу Федора Алексеевича уничтожаются разрядные книги, а вместо них вводятся упрощенные записи «для памяти потомства» в родословных книгах. Большинство историков считают такие действия прогрессивными. А вот, по мнению Ф. И. Гримберг, сожжение разрядных книг вовсе не уничтожало местничество как таковое и было направлено прежде всего на упрочение власти династии Романовых. Свою позицию она аргументирует так: «Для русской истории сожжение разрядных книг было очень симптоматично. Романовы не хотели памяти о былом, о прошлом, о том времени, когда они были “ничем”. Теперь они были “всем” и хотели, чтобы все начиналось именно с них. Особенно сильно надлежало ударить опять-таки по Рюриковичам и Гедиминовичам. Наверное, мы уже никогда не восстановим подробно историю многих старинных русских родов. Но что еще оставалось делать Федору Алексеевичу: борьба велась не на жизнь, а на смерть. Но дорого обошлась русской истории эта “разработанная” молодым царем модель сжигания, уничтожения памяти о минувшем. Слишком часто приходили к власти те, что еще недавно были “ничем” и потому должны были как можно быстрее уничтожить, сжечь память о своих предшественниках». Одним из подтверждений версии исследовательницы может служить тот факт, что во введенных царем родословных книгах позволялось описывать своих предков только начиная с Ивана IV.

Такая версия, несомненно, укладывается в русло романовской концепции русской истории и имеет под собой определенное основание. И все-таки не стоит забывать о том, что борьба Федора Михайловича с местничеством не сводилась только к уничтожению разрядных книг (т. е. преимуществ и привилегий аристократии). Частью ее можно считать и указанные уже здесь меры по упорядочению структуры государственного аппарата, направленные на устранение соперничества между представителями знатных родов и кланов. В совокупности такие действия царя были на пользу государству, давали возможность продвижения по службе не очень знатным, но образованным и предприимчивым людям, послужили также своеобразным фундаментом для дальнейших преобразований Петра I.

Насыщенной событиями была и личная жизнь третьего Романова. Недолго проживший, болезненный государь все же успел дважды жениться. Первый брак он заключил с Агафьей Семеновной Грушецкой (или Грушевской) – юной представительницей клана московских православных поляков Грушецких-Заборовских (Забровских). У его сестры Софьи он радости не вызвал, видимо, потому, что в случае появления у царя наследников, еще больше отдалял ее саму от вожделенного престола. Но не прошло и года после свадьбы, как в царской семье произошли трагические события. Вот что пишет об этом Ф. Гримберг: «…в середине 1681 года в молодой семье Федора происходят сразу две скоропостижные смерти. На третий день после родов умирает царица и спустя неделю – новорожденный царевич Илья. Имела ли к этим смертям отношение Софья? Наверное, мы никогда не узнаем». Так же как и о причинах этих смертей: были ли они результатом удавшейся внутренней интриги, «порчи», или же действительно произошли просто в силу несчастного стечения обстоятельств?

Дальше – больше. Менее чем через год Федор Алексеевич женился снова. Второй его супругой стала Марфа Матвеевна Апраксина. Но через два месяца после свадьбы 21-летний царь внезапно скончался. И еще раз приходится задаваться вопросом: была ли его смерть естественной, приключившейся вследствие врожденной слабости здоровья, или кто-то постарался ее ускорить? Это еще одна загадка, на которую уже вряд ли будет получен ответ. А тем временем вокруг российского трона снова разгорелась нешуточная борьба – теперь уже между отдельными ветвями рода Романовых, и главным действующим лицом ее стала царевна Софья. О своих претензиях на царскую корону она фактически заявила уже в день похорон Федора. Царевна явилась на отпевание в Успенский собор, что по законам тех лет было неслыханным поступком, так как появление в храме девицы в глазах народа считалось нарушением всех правил. Но смена царской власти поначалу пошла не по Софьиному сценарию…

Двуглавый орел, или два царя на одном троне

Претендентами на опустевший российский престол на сей раз стали сразу два представителя рода Романовых: малолетние царевичи Иван и Петр. И, что бывает крайне редко, оба взошли на него в 1682 году одновременно. Об истории их воцарения и правления в сборнике к 300-летию Дома Романовых пишется крайне мало и одиозно: «После смерти бездетного Царя Федора Алексеевича патриарх и бояре, с согласия народа, собранного в Кремле, решили возвести на Престол младшего из двух сыновей Царя Алексея Михайловича – десятилетнего Петра, как здорового телом и одаренного большими способностями. Но властолюбивая Царевна Софья, дочь того же Царя от первого брака, с помощью мятежных стрельцов, настояла на том, чтобы на Престол был возведен и другой брат ее – болезненный Иоанн. Оба и венчались на царство, управление же Государством, за малолетством одного и болезненностью другого, было поручено Софье». Между тем, за этими скупыми строками кроется немало драматических событий, сломавших не одну человеческую судьбу.

Этому двуцарствию предшествовала непродолжительная по времени, но весьма насыщенная страстями дворцовая многоходовая интрига, которая велась не только кланами Нарышкиных и Милославских, но и другими аристократическими родами. Сначала Нарышкины подсуетились и на один ход опередили соперников. Сразу же после смерти Федора они пришли во дворец с твердым намерением в тот же день провозгласить царем Петра. На случай сопротивления они даже надели под платье панцири. Но биться ни с кем не пришлось: большинство бояр было на стороне «Петровского клана». И когда патриарх вынес на крыльцо ничего не понимающих малышей и обратился к толпе с вопросом, кому быть царем, все стали кричать: «Петра, Петра!» Но сторонники Милославских, понимая, чем может грозить им приход к власти ставленника Нарышкиных, конечно же не смирились. Скорее всего, с их подачи в день коронации юного Петра по Москве разнесся слух: «Нарышкины отравили царя Федора и задушили царевича Иоанна». А еще распространилась молва о том, что брат Натальи Нарышкиной Иван вроде бы примерял на себя царский венец и садился на трон, приговаривая при этом, что и венец, и трон ему идут больше, чем кому-либо еще. Эти слухи были подхвачены вечно недовольными властью стрельцами. Подстрекаемые к бунту Софьей и ее любовником, князем Василием Голицыным, они ударили в набат и схватились за оружие.

15 мая 1682 года стрельцы ворвались в Кремль и устроили там настоящий погром. В числе схваченных ими оказался Иван Нарышкин. Его отвели в Константиновскую башню, долго пытали, а затем изрубили на куски. После расправы над Иваном и другими сторонниками Нарышкиных ненависть к ним, как к правителям, была утолена. В надежде успокоить стрельцов царица Наталья вышла к ним, ведя за руки Иоанна и Петра. Тогда, стоя на крыльце, 10-летний Петр впервые увидел силу народного гнева, в результате которого дворцовая площадь утопала в крови. Стрельцы настояли на признании царями обоих наследников и назначении над ними на время их малолетства регентства Софьи. 23 мая Земским собором Петр был утвержден «вторым царем», а Иван – «первым». Впоследствии для них был сделан двухместный трон, в золоченой спинке которого проделали окошко, чтобы регентша подсказывала братьям их «царскую волю». Так двуглавый орел в гербе Российского государства, символизирующий то, что Москва пришла на смену Византии и сделалась Третьим Римом, словно обрел в этом двуцарствии реальное воплощение.

Поскольку болезненный царь Иван V, который был «скорбен головою», заниматься государственными делами совсем не мог, а десятилетний царь Петр I жил вместе с матерью Натальей Кирилловной в селе Преображенском, государством самостоятельно правила царевна Софья, которую так и называли – правительницей. Так продолжалось семь лет, и все эти годы положение царской власти было непрочным. А следовательно, и дела в государстве шли без особого успеха. Был заключен очередной «вечный» мир с Польшей, по которому та отказалась от Киева, по Нерчинскому договору взяты у Китая земли по берегам Амура. А еще состоялось два военных похода князя Голицына на крымских татар. И хотя Софья пыталась провозгласить их «весьма успешными», все прекрасно знали, что закончились они неудачами, и это вызывало повсеместное недовольство правительницей. К тому же она хорошо понимала, что чем старше становился Петр, тем больше слабела ее власть и тем сильнее была опасность со стороны повзрослевшего «второго царя» стать «первым и единственным». Значит, пришла пора опять поднимать стрельцов…

«Софьины загадки»

Царевна Софья, как это не удивительно, до сих пор представляется одной из самых загадочных исторических фигур в пасьянсе Дома Романовых. Многое о ней вроде бы известно, но еще больше скрыто или «навеки погребено» в недрах романовской концепции российской истории. В частности, еще в петровские времена были частично уничтожены материалы о заключении Софьи в Новодевичий монастырь, о ссылке ее фаворита князя Василия Голицына и о казни нового любовника – начальника стрелецкого приказа Федора Шакловитого. Вот почему история ее жизни вначале забылась, а потом обросла загадками и легендами. Исходя из них, многие знаменитые писатели и поэты рисовали ее исторический портрет по-разному. В очерке «Запрещенная правительница» В. Сергеев пишет об этом следующее: «Для Вольтера Софья была “прекрасной, но неудачливой принцессой московитов”, для Алексея Толстого – злобной противницей реформ, для Марины Цветаевой – сказочной Царь-девицей. Для большинства ее современников Софья была царевной, которая в жестокий мужской век пыталась править с женской мягкостью и мудростью – да так и не смогла».

А вот под пером многочисленных историков романовской эпохи и советского периода она предстает перед потомками прежде всего как хитрая, алчная и любвеобильная натура, стремящаяся любой ценой получить власть. Не отрицая всего этого, необходимо все же отметить, что царевна занималась не только амурными делами и интригами, но и была весьма сведуща в делах государственных. Есть косвенные доказательства того, что она чуть ли не первой на Руси, задолго до Екатерины II, занималась сочинительством и переводами, была весьма начитанна и образованна, да и государством правила с толком. Исходя из этого, вот что пишет о ней современный российский историк Э. Э. Камозин: «Софья была необыкновенной девушкой, особенно в понимании тогдашнего “старомосковского” общества, в котором женщину глубоко уважали как мать и хранительницу домашнего очага, но совершенно не воспринимали как фигуру общественную. Уже в ранней юности Софья проявила себя в науках и искусствах – она знала богословие, историю, латынь и польский, сочиняла стихи. Учитель и наставник царевны Симеон Полоцкий называл ее “зело премудрой девицей, наделенной тончайшей проницательностью и совершенно мужским умом”. Ну а вскоре, годам к двадцати пяти, выяснилось и то, что помимо “мужского ума” Софья обладает еще и чисто мужским властолюбием: уже при Федоре она стала активно заниматься политикой».

Так почему же в официальном портрете правительницы долгое время не было ни одной позитивной черты? Вот как на этот вопрос отвечает Ф. Гримберг: «Романовская концепция оценивает ее скорее негативно: прежде всего, как противницу Петра, как “защитницу старого уклада”. Но, применительно к Романовым, употребление понятия “старый, стародавний уклад” просто смешно. Романовы молоды и, как мы уже сказали, готовы на все. Надобно – они всячески перечеркивают свое – “седьмая вода на киселе” – родство с Рюриковичами. Надобно – сжигают разрядные книги. Даже самый поверхностный взгляд на деятельность Софьи показывает ее вовсе не защитницей какого бы то ни было “стародавнего уклада”, но определенного рода “реформатором-постепенновцем”».

На самом деле, по мнению этого же историка, «негативная оценка Софьи связана прежде всего с борьбой двух романовских ветвей. Романовы-Нарышкины мыслили «государственно» – в исторических сочинениях Романовы-Милославские должны были выглядеть и выглядели неумными, жалкими, или, как Софья, «действующими неправильно». Поэтому в исторических сочинениях время ее правления, как правило, называлось «темным периодом» перед блестящей эпохой Петра. Но многочисленные факты свидетельствуют об обратном. По мнению В. Сергеева, «несмотря на свой жесткий мужской характер, Софья правила с женской мягкостью и осмотрительностью» и ни в чем не уступала своему великому брату. В мемуарах ее современника, князя Б. Куракина, ставшего впоследствии сподвижником Петра I и часто критиковавшего его сестру, можно найти такие строки: «Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было». А вот еще одно свидетельство, оставленное недоброжелателем Софьи, посланником французского двора де Невиллем в его «Записках о России»: «Насколько ее стан широк, короток и груб, настолько ум тонок, остер и политичен». Подобные суждения высказывались многими современниками правительницы, независимо от их политических склонностей.

В чем же заключалась государственная мудрость Софьи? Сошлемся на факты, приведенные В. Сергеевым: «Царевна усилила борьбу со взятками и произволом чиновников, а также с доносительством, ставшим в России настоящим бичом. Она запретила принимать анонимные доносы, а кляузников, заполнявших судебные присутствия, велела бить плетьми. Не была она и поклонницей старины, защитницей “узорного терема”, как писала ее поклонница Марина Цветаева. Продолжая политику отца, Софья приглашала в Россию иностранных специалистов. Развивалась и отечественная система образования – в 1687 году была открыта задуманная учителем царевны Симеоном Полоцким Славяно-греко-латинская академия. Есть сведения, что царевна даже думала открыть школу для девочек». Видимо, поэтому выдающийся историк XIX века В. О. Ключевский ставил в заслугу Софье то, что она «вышла из терема и отворила двери этого терема для всех желающих».

Ф. Гримберг указывает и на вторую загадку правительницы, справедливо задаваясь вопросом: «Каким образом женщина, царевна, при укладе, как бы исключающем активное участие женщин в политической жизни, добилась того, что открыто встала во главе этой политической жизни?» Ответ на него исследовательница находит в примерах из «доромановской» истории и укладе жизни русских цариц. В частности, она пишет: «Сохранились сведения о политической активности Софьи-Зои Палеолог, супруги Ивана III, византийской царевны, воспитанной в Риме. Ирина Годунова принимала послов и едва не попала на трон после смерти мужа, Федора Ивановича. В честь рождения Петра Алексей Михайлович приказал отлить медаль, на одной стороне которой была изображена царская чета – он и мать новорожденного царевича, Наталья Нарышкина. Но не только примеры открытой политической активности послужили своего рода фундаментом для будущих действий Софьи. Для первых Романовых характерна скрытая политическая активность “терема”, женских покоев… Таким образом, поведение Софьи вовсе не выглядит чем-то совершенно неожиданным, из ряда вон выходящим». Забегая вперед, отметим, что наряду с Софьей ее сестры, царевны Марфа и Екатерина, также были активными политическими игроками из числа царского «терема», являясь деятельными участницами антипетровского заговора.

Выстраивая свой путь к власти, Софья проявила немало весьма полезных для правительницы качеств. Она оказалась неплохим психологом и лицедеем. Вспомним хотя бы, как вела себя царевна на похоронах царя Федора Алексеевича: «Она шла пешком, – пишет Ф. Гримберг, – демонстративно оплакивая брата и объявляя о том, что он отравлен врагами, что она сама, пятеро ее сестер и юный брат Иван Алексеевич совершенно осиротели и также отданы на расправу врагам; и, наконец, в заключение просила отпустить их, несчастных потомков Марьи Милославской, в чужие земли к христианским королям для спасения». Созданный ею образ скорбящей мученицы был необходим для осуществления следующего хода – силового захвата власти путем имитации своего рода «народной расправы» (руками стрельцов, сочувствующих и возмущенных «несправедливым» отношением к ней) над Нарышкиными. Таким образом, по словам Ф. Гримберг, только создав этот «“эмоциональный фон” дальнейшей расправы с соперниками, публично выставив себя гонимой и несчастной, Софья в мае 1682 года поднимает настоящий мятеж против Нарышкиных-Матвеевых».

Хорошо известно о той помощи, которую оказал ей в этом один из наиболее влиятельных придворных того времени, князь Василий Голицын. Но одними дворцовыми интригами, без военной силы власть было не получить. Поэтому для Софьи еще важнее была поддержка начальника стрелецкого приказа князя Ивана Андреевича Хованского. И она ее, как известно, получила. Однако это «сотрудничество» вызывает немало вопросов. Если с Голицыным у царевны были тесные узы интимной связи (как она сама писала, он был «страстью ее души»), то на чем основывались ее отношения с представителями древнейшего рода Хованских, которые вели свою родословную от Гедиминовичей и сами были не прочь занять российский престол?

По мнению Гримберг, «“сотрудничество” Софьи и Хованских осуществлялось на возможности компромисса». В чем же он состоял? Исследовательница полагает, что «претензии Хованских не были тайной для Софьи, и компромиссный вариант заключался в браке Андрея, сына Хованского, с одной из царевен, Софьиных сестер». Впрочем, она допускает, что речь могла идти и о браке с самой Софьей. На чем же строится такое предположение? Гримберг ссылается на любопытный факт, приведенный Г. А. Власьевым в его труде «Потомство Рюрика. Материалы для составления родословной», изданном в 1907 году, т. е. еще во времена правления последнего Романова. В нем указывается, что Андрей Хованский был женат на Анне Прозоровской, урожденной Щербатовой, вдове князя Прозоровского. Но ведь современники, писавшие о «Хованщине», ни о какой Анне не упоминают! Может быть, она являлась женой какого-то другого представителя рода Хованских? А если и была женой князя Андрея, то, по мнению Гримберг, он мог легко расторгнуть эти брачные узы, так как «браки в Московии не отличались прочностью; “неугодную” супругу, если ее род не был богат и влиятелен, всегда можно было отослать в монастырь…» Но в таком случае, если следовать логике исследовательницы, «Хованские предполагали для Софьи или одной из сестер замужество с представителем их рода, для которого этот брак явился бы вторым, то есть такое замужество для “царевны” оказывалось как бы вдвойне “непрестижным”». И все-таки Гримберг допускает, что «Софья могла лишь делать вид, будто соглашается на подобный вариант». Она не могла не понимать, что ничего хорошего подобный брак ей не сулил: Хованские быстро отстранили бы ее от власти. Но, видимо, именно в этом мнимом согласии и состоял компромисс, на котором основывалось «сотрудничество» Софьи с князем Хованским. И хотя документально это предположение ничем не подтверждено, дальнейший ход событий может свидетельствовать о его правомерности.

А развивались они, как мы уже знаем, весьма бурно и стремительно. Расправившись с Нарышкиными-Матвеевыми, Хованские поставили вопрос о созыве очередного феодально-церковного представительства страны – Земского собора. Хотя Софья и не спешила со свадьбой, они хорошо понимали, что ждать и бездействовать нельзя. Но именно в преддверии Собора ими была допущена ошибка, стоившая жизни многим участникам «Хованщины». Она состояла в том, что перед его проведением Хованские заручились поддержкой антиромановски настроенных церковников-раскольников. Но поскольку таковые в составе Собора были в меньшинстве, большая часть церковников не поддержала Хованских и он не состоялся. А для них самих эта политическая интрига закончилась трагически: отец и сын Хованские были казнены.

Правление Софьи по закону было временным, и чем ближе становились даты совершеннолетия ее подопечных, тем сложнее ей было найти рычаги для удержания власти в своих руках. Вот что пишет по этому поводу Ф. Гримберг: «Трудно понять, на что рассчитывала Софья в дальнейшем, кому намеревалась передать престол. Брат ее Иван, кажется, не отличался особенной политической активностью, с ним Софья, вероятно, могла бы договориться. Важным ее противником был юный Петр. Намеревалась ли она убить Петра?» По всей вероятности, да. По крайней мере, о намерении правительницы расправиться со сводным братом пишет в своем описании стрелецких выступлений Андрей Артамонович Матвеев.

Доподлинно известно, что в отчаянной попытке укрепить свои позиции Софья летом 1689 года велела стрелецким полкам захватить Преображенское, где находился Петр со своей семьей и матерью, и перебить всех его сторонников. В сумятице очередного кровопролития легко мог погибнуть и он сам. Но за день до стрелецкого бунта в лагерь Петра переметнулись двое стрельцов, которые и донесли ему о планах царственной сестрицы. Тот успел укрыться в Троице-Сергиевом монастыре, а уже на следующий день туда прибыл собранный им Преображенский полк. Это вызвало тревогу в лагере Софьи. Правительница даже предприняла несколько попыток к примирению с братом, но все они окончилось неудачей. Между тем, военные силы, на которые она рассчитывала опереться, с каждым днем таяли. Солдатские и стрелецкие полки, возглавляемые окольничим Федором Шакловитым, удержать в повиновении не удалось. Они не рискнули вступить в бой с солдатами Петра.

Тем временем юному царю доложили о тайном совещании, созванном Шакловитым, на котором решался вопрос о попытке проведения дворцового переворота. Петр потребовал у Софьи выдать изменника. Оставшейся без поддержки стрельцов правительнице ничего не оставалось, как пойти на это. 7 сентября, спустя месяц после начала бунта, Шакловитый вместе с сообщниками был доставлен в монастырь, где их подвергли пыткам и допросу, а через пять дней казнили. Для Софьи это означало полное поражение.

Чтобы окончательно решить вопрос об отстранении правительницы от власти, Петр направил брату Ивану письмо, в котором писалось: «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас». После того к Софье приехал боярин Троекуров с царским приказом: отказаться от власти и отбыть в Новодевичий монастырь на вечное жительство. Условия ее содержания там были поистине царские: Софья жила в окружении многочисленной свиты, ежедневно ей присылали огромное количество всевозможных яств и даже горячительных напитков. Царевна ни в чем не знала отказа. Единственное ограничение – она не имела права покидать обитель. Впрочем, ее это не остановило: сестры Марфа и Мария, а также близкие женщины из числа свиты служили как бы связующим звеном между монастырем и городом, сообщая царевне всю интересующую ее информацию.

Между тем новости, доходившие за толстые монастырские стены, Софью не радовали. Петр быстро мужал и все активнее занимался государственными делами. Первые шаги по пути преобразований он направил на укрепление и оснащение войска, создание российского флота, что позволило ему в июле 1696 года одержать победу под Азовом в военной кампании против Турции. К тому времени двуцарствие закончилось – после смерти в январе 1696 года царя Ивана Петр стал единодержавным царем. Прежде чем развернуть в государстве большие реформы, он решил побывать в европейских странах и познакомиться с их жизнью и достижениями. С этой целью вскоре после взятия Азова Петр снарядил «Великое посольство», в которое кроме него вошли послы, волонтеры и солдаты – всего 250 человек. Но тут уже перед самым отъездом, в феврале 1697 года, ему донесли о новом заговоре среди стрельцов. Неизвестно, участвовала ли в нем отлученная от власти правительница или он был организован иноземцем, полковником Цыклером, но одно из основных требований восставших состояло в том, чтобы вернуть на престол Софью. Что же касается Петра, то стрельцы собирались объявить его «нехристем», губящим Россию, и лишить жизни. Ненавидевший его честолюбивый полковник даже подыскал среди них подходящих для убийства исполнителей и предложил им: «Как государь поедет с Посольского двора, и в то время можно вам подстеречь и убить». Но как только Петру стало известно о заговоре, он тут же начал расследование. Заговорщики были схвачены, а их организаторы – казнены. Только после того как был восстановлен порядок в столице, молодой царь отправился в путешествие по Европе.

Для Софьи длительное отсутствие Петра в России стало последним шансом для возвращения себе власти. Весной 1698 года стрельцы снова взбунтовались. Помимо невыплаты им положенного денежного довольствия, непосредственным поводом для мятежа прослужило известие о намерении царя перевести четыре стрелецких полка для прикрытия западной границы. Для них это означало смену столичного приволья на трудную и опасную службу в пограничных городах. И на этот раз стрельцы выступали под излюбленным лозунгом «Софью на царство!», руководствуясь грамотами, которые через своих сестер Марфу и Марию передавала им из монастыря опальная царица. Однако стрельцы действовали не слишком решительно, и еще до приезда Петра мятеж был подавлен. В августе, по возвращении из Европы, царь лично принял участие в расследовании заговора: в течение недели были арестованы около четырех тысяч человек, в том числе все стрельцы, проходившие службу в мятежных полках. Началась настоящая охота на стрельцов, получившая громкое название «великий сыск».

Особый допрос Петр учинил Софье. Следствие располагало данными о том, что заговорщики поддерживали связь друг с другом через некую Офимку Кондратьеву, приживалку опальной правительницы. Втянутой в заговор была и царская сестра Марфа. По тому, какую роль играли в этом бунте женщины, его впору было назвать не стрелецким, а бабьим. Никаких прямых улик в виде писем, доказывающих вину Софьи, добыть не удалось. Не помогли и очные ставки царевны со стрельцами – она все отрицала. Историки задавались вопросом о том, подвергалась ли бывшая правительница, как и другие организаторы заговора, пыткам? И не имея достоверных данных, ответ на него давали чаще всего отрицательный. Свет на эти события пролил найденный в середине XIX века дневник Патрика Гордона, участвовавшего в подавлении стрелецкого бунта 1698 года. В нем писалось, что царевна Софья была вздернута на дыбе и порота кнутом. Этот «допрос с пристрастием» был неофициальным, и потому протокол его не составлялся. Бывшая правительница перенесла пытки стойко, ни единым словом не показав против стрельцов. Несмотря на то что вина ее так и не была доказана, Софье пришлось до конца своей жизни (1707 г.) оставаться на тюремном положении в монастыре под именем инокини Сусанны, полученном после насильственного пострига.

Хотя после этих драматичных событий Софья-Сусанна уже не выступала на сцене российской истории, память о ней сохранилась не только в исторических анналах. Она стала первой сильной женской личностью в династии Романовых, и потому события, связанные с ее правлением, особо привлекали внимание деятелей культуры. Достаточно вспомнить хотя бы о замечательной опере Мусоргского «Хованщина», картинах Репина («Софья в монастырской келье») и Сурикова («Утро стрелецкой казни»). По мнению Ф. Гримберг, «эти произведения созданы в русле укрепления “национальной доктрины”, смягчившей романовское отношение к Софье и пытавшейся рассматривать такие явления, как церковный раскол или действия стрелецкого войска, в качестве проявления “народного сопротивления” реформам…» Сегодня многие исследователи смотрят на предшественницу Петра совсем по-иному. В частности, В. Сергеев считает, что «Софья могла стать одной из лучших правительниц в истории: царевна ни в чем не уступала своему великому брату, Петру I. Но в конце XVII века Россия была еще не готова к тому, чтобы главой государства стала женщина». В результате на смену кратковременному правлению Софьи в России пришла насыщенная событиями и большими переменами эпоха Петра I, продлившаяся до 1725 года. Правление первого российского императора также таит немало загадок, одна из которых, связанная с якобы составленным им завещанием, и поныне горячо обсуждается историками.

Завещание Петра I

И другие загадки престолонаследия

Несколько слов o порядке престолонаследия в России

«Величие гения Петрова, громадность его целей поражают западный мир и отражаются в создании дикого мифа о завещании Петра Великого. Вражда, злоба и боязнь за будущее выразилось в этом мифе, угрожающем Европе господством силы», – так писал русский историк XIX века К. Н. Бестужев-Рюмин о загадке, связанной с завещанием первого российского императора.

Миф о якобы недописанном или исчезнувшем завещании Петра I родился после изменения, внесенного им в порядок престолонаследия 5 февраля 1722 года. До этого наследование царского трона на Руси было достаточно простым и основывалось на обычае, ведущем свое начало от основания Московского великого княжества. Оно осуществлялось по родовому признаку, то есть от отца к сыну. Было лишь несколько случаев, когда русский престол переходил по выбору. Как уже известно, именно так в 1598 году был избран Земским собором Борис Годунов, в 1606-м – боярами и народом Василий Шуйский, в 1610-м – польский королевич Владислав и, наконец, в 1613 году – Михаил Романов. После этого порядок престолонаследия по первородству не нарушался в течение более ста лет.

О том, что же подвигло Петра I на изменение правил наследования трона, стоит сказать отдельно и более подробно. Пока же ограничимся лишь тем, что в соответствии с изданным им в 1722 году «Уставом о наследовании престола» передача трона стала возможной по завещанию государя. Таким образом, по новым правилам преемником царской власти мог стать любой, кто, по мнению царствующего монарха, был достоин возглавить государство. Однако сам Петр I завещания не оставил. В результате с 1725 по 1761 год в России произошло три дворцовых переворота: в 1725-м к власти пришла вдова Петра I, ставшая императрицей Екатериной I, в 1741-м – дочь Петра I Елизавета Петровна, а в 1761 году Екатериной II был свергнут император Петр III.

Чтобы в дальнейшем не допустить государственных переворотов и всяческих интриг, император Павел I решил заменить введенную Петром I систему престолонаследия новой, четко устанавливающей порядок наследования российского престола. 5 апреля 1797 года во время коронации Павла в Успенском соборе Московского Кремля был обнародован «Акт о престолонаследии», который с небольшими изменениями просуществовал до 1917 года. В нем определялось преимущественное право на наследование трона за мужскими членами императорской фамилии. Женщины не были устранены от престолонаследия, но преимущество закреплялось за наследниками по мужской линии по порядку первородства. Устанавливался следующий порядок передачи престола: наследником первой очереди являлся старший сын царствующего монарха, а после него – по старшинству все его мужское поколение. По его пресечении наследство переходило в род второго сына и в его мужское поколение, потом точно так же – в род третьего сына и так далее. Только по пресечении последнего мужского поколения от сыновей императора наследство оставлялось в том же роде, но в женском поколении. Такой порядок престолонаследия абсолютно исключал борьбу за престол.

В Акте также содержалось положение о непризнании браков членов Императорского Дома без дозволения государя законными. А еще Павел I установил совершеннолетие для государей и их наследников по достижении 16 лет, а для прочих членов императорской фамилии – до 20 лет. В случае восшествия на престол несовершеннолетнего государя было предусмотрено назначение правителя и опекуна. В «Акте о престолонаследии» содержалось исключительно важное положение о невозможности восшествия на российский престол лица, не принадлежавшего к Православной церкви.

В 1820 году император Александр I дополнил нормы о престолонаследии требованием равнородности браков, как условии наследования детьми членов Российского Императорского Дома. «Акт о престолонаследии» в отредактированном виде вместе с позднейшими актами, касающимися данной темы, был включен во все издания Свода законов Российской империи. Однако, как показала история, упорядочение законодательных норм престолонаследия не только не уменьшило количества всевозможных заговоров с целью захвата царской власти, а иногда и прямо способствовало их возникновению. Особенно многочисленными они были как в первые годы единодержавного правления Петра I, так и в течение более трех десятилетий после его кончины.

Первая династическая опасность, или «раннеромановский» брак Петра

После заточения в 1689 году царевны Софьи в монастыре двуцарствие Петра и Ивана продолжалось еще в течение семи лет, вплоть до кончины последнего в 1696 году. С большой вероятностью можно предположить, что «скорбный главою» единокровный брат Иван не был соперником Петра во власти: свои тридцать лет он прожил тихо и малозаметно, не занимаясь государственными делами. Но в одном он все же представлял для будущего императора серьезную опасность – династическую. Дело в том, что слабый здоровьем соправитель рано женился и стал отцом трех малолетних дочерей – Анны, Екатерины и Прасковьи, которые продолжили ветвь Романовых-Милославских и могли претендовать на престол.

Заботясь о том, чтобы у Петра поскорее появились наследники, продолжившие ветвь Романовых-Нарышкиных, Наталья Кирилловна зимой 1689 года уладила брак еще не достигшего семнадцати лет сына с двадцатилетней Евдокией Лопухиной, названный Ф. Гримберг характерным «раннеромановским» браком. По расчетам царицы, он должен был существенно изменить их положение при дворе: поскольку по обычаю того времени юноша становился взрослым человеком после женитьбы, и потому женатый Петр уже не нуждался в опеке сестры Софьи. А еще этот брак, как уже отмечено выше, был попыткой оградить интересы молодого царя от притязаний возможных наследников его соправителя, брата Ивана.

С этого времени между Петром и Иваном происходит как бы короткая детородная «гонка». И тот и другой производят на свет по три ребенка, но если у Ивана все дочери, то у Петра, напротив, все сыновья. В 1690 году рождается старший из них – печально известный царевич Алексей, в 1691-м – второй сын Александр, проживший лишь год, и, наконец, в 1693-м – третий сын Павел, умерший сразу после рождения. Затем, говоря словами Ф. Гримберг, «“гонщики” как будто выдохлись» и поток наследников исчерпался, поскольку Иван умер, а Петр прекратил отношения с нелюбимой и интриговавшей против него женой. Таким образом, как пишет исследовательница, «если Иван остался лидером в количественном отношении (целых три дочери), то Петр лидировал качественно (один, зато сын)». Как мы уже знаем, в соответствии с существовавшим на то время порядком престолонаследия именно этот наследник по мужской линии имел законное первоочередное право на трон. Будущее же остальных претендентов, в зависимости от их отношения к действующему государю и властных намерений, могло сложиться по-разному: от опалы до возвышения.

Что касается дочерей Ивана V, то они, как и их мать, Прасковья Федоровна (урожденная Салтыкова), привселюдно всячески демонстрировали дружественное и верноподданническое отношение к царю Петру. Однако, как позже выяснилось, все они оказались отчаянными интриганками и были не прочь поучаствовать в династической гонке. И, как известно, одной из них – Анне Иоанновне – удастся стать в ней победительницей, но произойдет это только спустя пять лет после кончины Петра I.

Поскольку, как справедливо отмечала Ф. Гримберг, «семейная жизнь правителя не есть некий пикантный довесок к его внешне– и внутриполитической деятельности, но она непосредственно с этой деятельностью связана», стоит упомянуть о некоторых обстоятельствах первого брака Петра, касающихся проблемы престолонаследия. Мы знаем, что, помимо потомства, союз Петра с Евдокией Лопухиной ничего хорошего не принес. С самого начала супруги оказались игрушкой в руках придворных интриганов, да и сами они из-за несходства характеров явно были не парой друг другу. Уже через месяц после свадьбы у юной четы наступило охлаждение и с тех пор стали они жить как будто в разное время. С годами пропасть между ними все углублялась. Не упрочило семейных уз даже рождение в 1690 году первенца Алексея. Тем не менее, официально их брак продержался около десяти лет. Позднее Петр называл причиной разрыва отношений с первой женой то, что он был ей «несносен» и что она «была глупа». Таким образом, распад царской семьи долгое время объяснялся личностными неприязненными отношениями супругов и романом Петра с дочерью виноторговца Анной Монс из Немецкой (Кукуйской) слободы.

Если первое обстоятельство действительно имело место (сам Петр признавал, что «несносен» жене), то в отношении интимной связи с любвеобильной немкой у некоторых историков возникают сомнения. В частности, Ф. Гримберг пишет: «Кукуйская слобода, конечно, не столь обширный край, но никаких следов знакомства, а тем более интимной связи Петра с Анной Монс в период его семейной жизни мы не имеем.

Один за другим рождаются в царской семье дети. С 1695 по 1698 год Петр в постоянных разъездах. Два Азовских похода, важная заграничная поездка – Голландия, Англия, Вена. Петр знакомится с Европой, Европа знакомится с Петром, знакомится с династией Романовых, которой предстоит сыграть значительную роль в европейской истории. С женой Петр переписывается. Ни поддержки, ни ободрения она, конечно, ему не выражает в своих письмах. Более того, оставленная на столь длительный срок молодая женщина все более делается в полной мере “человеком своего клана”. С Анной Монс Петр не переписывается. Вернее всего, у них еще нет никаких отношений. Мог ли он вступить с ней в близкие отношения в короткий промежуток, когда после Азова приехал в Москву и весной 1697 года вновь уехал за границу, в Европу? Переписки с Анной и на этот раз нет. Начинается между ними переписка, только когда царь отправляется в новый Азовский поход (1698—1699). С этого момента возможно говорить точно о близких отношениях Петра с Анной Монс».

Таким образом, становится очевидным, что разлад царя с Евдокией вовсе не связан с его интимной связью в Немецкой слободе. Так что, как отмечает Ф. Гримберг, «обвинять Анну в крушении семейной жизни Петра с его первой супругой было бы нелогично, просто даже исходя из хронологии». Следовательно, в основе неприязни между царственными супругами лежало что-то другое, более существенное, приведшее в конечном итоге к ссылке царицы в суздальский Покровский монастырь. Вряд ли причиной тому могла послужить простая бабья глупость Евдокии, о которой писал Петр. Ведь подобная ссылка царицы была отнюдь не внутрисемейным, а государственным делом. Так почему же она была сослана?

Если следовать хронологии событий, то можно увидеть, что эта ссылка по времени связана с последним выступлением стрельцов в пользу Софьи. Но столкновения и конфликты с представителями клана Лопухиных начались у Петра еще до первого Азовского похода. Поскольку царь отказался от «клановой практики» и окружил себя новыми «служилыми» людьми, родственники Евдокии, не видя для себя возможности возвышения при своей ставленнице на троне, стали поддерживать не Петра, а Софью. Видимо, царица тоже заняла позицию своих родичей, и именно это царь считал проявлением ее глупости. Но в дальнейшем от этой глупости не останется и следа, и, как пишет Ф. Гримберг, «уже в деле царевича Алексея Лопухина действует совершенно четко и осознанно: цель ее – престол».

Несмотря на то что его ранний союз с Евдокией Лопухиной оказался неудачным, цель, поставленная Натальей Кирилловной, была достигнута – у молодого царя появился наследник. Однако спустя некоторое время династическая проблема возникла вновь. Теперь она была связана не столько с потомством, оставленным Иваном V, сколько с рождением детей во втором браке Петра с Мартой (Еленой?) Скавронской, получившей при крещении в православие имя Екатерины. У царевича Алексея появились соперники в собственной семье. По мнению многих современных историков, именно это обстоятельство сыграло роковую роль в конфронтации сына с отцом и привело в конечном итоге к гибели 28-летнего наследника престола. Чтобы разобраться в правомерности такой версии, необходимо обратиться к фактам, касающимся так называемого «дела царевича Алексея».

Загадочное «дело царевича Алексея»

Романовская концепция русской истории представляет царевича Алексея человеком чрезвычайно набожным, суеверным, «ревнителем старины», выросшим в страхе и недоверии к деспотичному отцу и являющимся его полным антагонистом. В соответствии с ней полностью подавленный волей своего великого родителя, в глубине души он ненавидел не только его самого, но и проводимые им в государстве реформы. В то же время сам будущий наследник большой империи вряд ли смог бы самостоятельно управлять ею: он испытывал отвращение к государственным делам, не питал никакого интереса ни к армии, ни к политике, ни к дипломатии. Все это обуславливало пристальное внимание к Алексею со стороны противников Петра, старавшихся использовать безвольного юношу в своих целях, толкнуть его на открытое выступление против отца. Став игрушкой в их руках, царевич якобы занялся подготовкой заговора, целью которого было свержение Петра I.

Хотя многое в этом историческом портрете Алексея соответствует действительности, есть в обстоятельствах его короткой и нелепой жизни и немало неясного. Вот что пишет об этом Ф. Гримберг: «До сих пор остается загадкой так называемое “дело царевича Алексея”. Мы достаточно легковерно относимся к версии об Алексее – “защитнике старины”. Но все же попытаемся понять, кто был Алексей Петрович и что с ним произошло. Хотя, если честно признаться, понять это непросто, да, пожалуй, что и невозможно». Сохранившиеся письма и другие документы, написанные царевичем, мало могут в этом помочь: уж очень он был скрытен и не всегда правдив. «Смысл некоторых писем Алексея не удается уяснить и сейчас, – писал в книге о Петре I профессор Н. И. Павленко. – Однако встречающиеся в них приписки “чтоб сие было тайно” или “как мочно тайно делать” свидетельствуют о стремлении скрыть от посторонних глаз и, прежде всего от отца, как собственные поступки, так и действия своей “компании”. Особенно плотным покровом тайны он окутывал свои связи с матерью и ее родственниками». По словам этого же историка, «переписываясь с духовником, царевич прибегал либо к шифру, либо к условному языку, понятному лишь его корреспонденту». И все-таки постараемся выяснить хотя бы некоторые детали жизни наследника престола, которые могли бы повлиять на столь драматическое решение династической проблемы Романовых.

Первые сомнения в правомерности версии об Алексее как о «защитнике старины» возникают уже при ознакомлении с основами его обучения и воспитания. По словам Н. И. Павленко, «первые годы жизни царевич проводил на половине матери, находясь под полным духовным влиянием этой ограниченной женщины и ее окружения, состоявшего из монахов, попов, карлиц и карликов, кликуш». Сам Алексей вспоминал: «Со младенчества моего несколько лет жил с мамою и с девками, где ничему иному не обучался, кроме избных забав». Поскольку «двор царицы жил иными интересами, в ином ритме, он довольствовался слухами, уязвлявшими самолюбие супруги», поступки Петра, «не укладывавшиеся в рамки традиционных представлений о царском поведении во дворце и за его пределами», там осуждали. Вполне естественно, что в такой враждебной по отношению к отцу атмосфере у мальчика сформировалась непреодолимая неприязнь к нему, с годами только усиливающаяся. Указывая на негативную роль, которую в этом сыграло окружение наследника, Н. И. Павленко писал: «Позже царевич признавался, что друзья все “больше отводили меня от отца моего и утешали вышеупомянутыми забавами и мало-помалу не только дела воинские и прочие от отца моего дела, но и самая его особа зело мне омерзела, и для того всегда желал быть в отлучении”».

С изъянами воспитания наследника все вроде бы понятно. Но упоминаемые им «избные забавы» детства вряд ли можно отнести к той «старине», защитником которой 28-летний Алексей якобы являлся. А никакой другой «старины» в его взрослой жизни и не было, ибо после заточения Евдокии в монастырь воспитанием десятилетнего царевича стала руководить сестра Петра, Наталья Алексеевна, бывшая его горячей сторонницей во всех преобразованиях. С этого времени меняется и программа его образования: после начального обучения чтению и письму по часослову теперь его учат арифметике и иностранным языкам (юноша свободно владел немецким и отчасти французским языками), а с 1709 года в течение трех лет обучают за границей геометрии, политическим делам (основам дипломатии?) и фортификации. Таким образом, можно заключить, что российский наследник получил европейское образование. И хотя, как он сам писал, обучение это было ему «зело противно и чинил то с великою леностию», преимущество в столь длительном пребывании вдали от России он, видимо, находил в европейском образе жизни и свободе от поручений отца. Никакой тоски по родным местам и своим близким царевич не испытывал. Единственным по-настоящему близким ему человеком был его старый духовник Яков Игнатьевич. Подтверждением тому могут служить строки из его письма к нему, отправленного из Варшавы в 1711 году. В нем Алексей сообщал, что в случае, если духовник умрет, «то уж мне весьма в Российское государство не желательно возвращение». Весьма любопытный факт, ибо свидетельствует о том, что еще задолго до своего бегства в Европу царевич высказывал мысль о возможности своего невозвращения в Россию.

Так откуда же взялся миф об Алексее – защитнике старины? В основе его лежит прежде всего всем известное тяготение царевича к монахам и кликушам, полное безразличие к тому, чем жила страна, и все та же ненависть к отцу и проводимым им реформам. Но это вовсе не означало, что, будучи весьма религиозным и ненавидя дела отца, он был намерен отстаивать старые порядки и обычаи, с которыми тот боролся. Ненависть и безразличие Алексея были продиктованы не столько его политическими убеждениями, сколько редкой леностью и слабоволием, в коих он и сам признавался: «Природным умом я не дурак, только труда никакого понести не могу». Вся политическая программа наследника была выражена в одной фразе: «Я когда стану царем, то старых переведу, а наберу себе новых по своей воле». Из этого конечно же трудно сделать какие-то выводы относительно ориентиров возможного правления Алексея. Однако Ф. И. Гримберг, соглашаясь с тем, что «очень трудно понять, какую политическую программу выдвигала “партия” царевича», делает такое предположение: «Совершенно ясно, что речь не шла о приостановке идущих реформ. Любопытно и то, что “род-клан” в качестве политической силы, кажется, окончательно сошел со сцены российской истории. За царевичем стоит уже, что называется не “партия”, а “группировка”». Интересно также участие матери царевича в этой интриге. Теперь и с ней уже не “клан”, а “группировка”, в которой главные роли принадлежат ростовскому епископу Досифею и ее возлюбленному Степану Глебову».[7]

Еще одним свидетельством «европеизации» Алексея может служить его брак с австрийской принцессой Софией Шарлоттой Бланкенбургской, через который Петр I сумел первым из Романовых породниться с Европой. Таким образом, ему удалось наконец-то достойно завершить усилия своих прадеда и деда и восстановить традицию династических браков. И хотя семейная жизнь царевича оказалась недолгой (в 1715 году принцесса умерла) и несчастливой, результатом ее стало рождение сына, Петра Алексеевича, которому было суждено стать императором Петром II. Алексей же, недовольный тем, что ему «жену… на шею чертовку навязали», еще до ее смерти обзавелся любовницей – Ефросиньей Федоровой, крепостной его учителя Никифора Вяземского. По иронии судьбы именно эта женщина, ставшая для царевича самым дорогим человеком, вскоре сыграет в его жизни роковую роль.

Однако ни годы, ни заграничное образование, ни семейная жизнь не изменили образ жизни царевича. Он и в 25 лет делу предпочитал развлечения, всячески уклонялся от поручений отца или выполнял их без интереса, из рук вон плохо. Потеряв терпение, Петр решил серьезно поговорить с нерадивым сыном. Тем более что в 1715 году у него появился еще один наследник – сын Петр от Екатерины. Его рождение стало крайне неприятным событием для царевича Алексея, которому теперь приходилось опасаться того, что ни он сам, ни его дети могут не унаследовать престол. Именно такая угроза прозвучала в адресованном ему отцом послании от 11 октября 1715 года. В нем царь писал, что если царевич не одумается и не изменит поведения, то будет лишен престола, «…ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть. Лучше будь чужой добрый, неже своей непотребный». Из этих слов видно, что Петр уже тогда задумывался над тем, чтобы изменить порядок престолонаследия, введя передачу трона по завещанию, пусть и чужому, но доброму человеку.

Прочитав это послание, Алексей обратился за советом к своему лучшему приятелю, бывшему денщику Петра Александру Васильевичу Кикину. Тот посоветовал ему отречься от престола, сославшись на слабое здоровье. Царевич так и сделал, ответив отцу следующее: «Вижу себя к сему делу неудобна и непотребна, понеже памяти весьма лишен (без чего ничего возможно делать), и всеми силами умными и телесными (от различных болезней) ослабел и непотребен стал к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я».

Зная лукавый характер сына, Петр усомнился в искренности его клятвы об отречении от престола, сказав «тому верить невозможно», и в следующем письме потребовал от него недвусмысленного ответа: «…так остаться, как желаешь быть, ни рыбою ни мясом, невозможно, но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монахом, ибо без сего дух мой спокоен быть не может…». И опять под влиянием пройдохи Кикина, сказавшего, что «клобук не гвоздем к голове прибит», Алексей дал согласие на постриг. Как показали последующие события – бегство царевича в Европу, его жалобы на отца и поиск защиты от него у влиятельных покровителей, – все это было притворным, рассчитанным на то, чтобы выждать время до того часа, когда трон освободится, ибо монашеский удел был не для него. Нельзя не согласиться с аргументами, приводимыми в связи с этим Н. И. Павленко: «Внешняя покорность сына и его готовность отречься от престола или постричься в монахи являлись чистейшим обманом. Пребывание в монастыре, на которое так охотно соглашался царевич, могло устроить лишь человека, решившего полностью отказаться от мирской суеты и мирских забот. Подобных намерений у него не было и в помине. Поэтому келья, где можно было отсидеться в ожидании смерти отца, считалась не лучшим местом жительства, ибо хотя клобук и не был прибит к голове гвоздем, но, как остроумно заметил В. О. Ключевский, сменить этот головной убор на корону представлялось затруднительным. Пребывание в монастыре, кроме того, должно было сопровождаться отказом от мирских удовольствий, в том числе потерей Ефросиньи, занимавшей все больше места в его сердце. Именно поэтому Алексей решил бежать за границу». В ноябре 1716 года он тайно прибыл в резиденцию вице-канцлера венского двора Шенборна.

Бегство наследника – случай в российской истории поистине беспрецедентный. Как пишет Ф. Гримберг, «прежде Романовы ни с чем подобным не сталкивались. Петр единолично представлял в Европе Россию и династию». Теперь же на международной арене у него появился соперник в лице собственного сына, который, чтобы заручиться поддержкой в Европе, отправился туда с жалобами на отца. По словам исследовательницы, «он жаловался на дурное обращение в Москве с его покойной супругой и на то, что он сам и дети его ущемлены в правах, а ему даже грозит гибель…». Интересно, что при этом «защитник старины», судя по его маршруту, искал помощи в самом сердце католической Европы – в Вене, Риме и Неаполе.

Поступок сына стал тяжелым ударом для царя. «Можно вообразить себе тревогу и даже отчаяние Петра, – пишет Ф. Гримберг. – С “внутренним выступлением” справиться было не так трудно. Но то, что сын пытался потеснить его с внешнеполитической арены, подорвать его репутацию, – вот это было для Петра очень и очень серьезно и опасно». Только благодаря многомесячной закулисной дипломатии, проведенной по его указанию Петром Толстым и Александром Румянцевым, Алексея, находившегося в бегах около полутора лет, в феврале 1718 года удалось вернуть в Россию. Именно тут и развернулись полные драматизма и загадочности события, которые составили так называемое дело царевича.

Сразу же по прибытии в Москву Алексей, видимо, понял, что его игра в наследники русского престола полностью проиграна. Теперь он желал бы сделаться «частным лицом» и жениться на своей возлюбленной Ефросинье. По крайней мере, в последнем письме к ней царевич выражал надежду на то, что его «от всего уволят, что нам жить с тобою, будет бог позволит, в деревне и ни до чего нам дела не будет». После первой встречи с отцом эта надежда еще больше окрепла. Тот пообещал сыну прощение при условии безоговорочного отказа от претензий на трон, а также полного признания своей вины и выдачи тех, кто посоветовал ему бежать за границу. Так появляется «дело царевича Алексея», которое вел сам Петр.

На первом же допросе в страхе за свою жизнь царевич, чтобы выгородить себя, выдал отцу множество сообщников, которые тотчас были арестованы и допрошены «с пристрастием», т. е. под пытками. По результатам «сыска» многие из них были казнены, в том числе главный советчик царевича Кикин, Большой-Афанасьев, сопровождавший его за границу, дьяк Воронов и люди из «группировки» Евдокии Лопухиной – Степан Глебов, расстриженный епископ Досифей, Пустынский, Журавский и другие. Однако, как указывает Ф. Гримберг, «эта расправа с политическими противниками не приняла характер “всеобщего сыска”», поскольку «никаких “народных выступлений” в поддержку Алексея Петровича и его сторонников не произошло…». Сам царевич подписал 3 февраля отречение от престола, после чего был обнародован официальный манифест о лишении его права наследовать престол. В нем наследником был объявлен сын Екатерины – трехлетний Петр.

Опального царевича перевезли из Москвы в Санкт-Петербург и посадили под домашний арест. Радуясь, что остался жив, он просил царя только об одном: позволить ему жениться на Ефросинье, которую в апреле 1718 года после разрешения от бремени также доставили в Петербург. Однако ее показания на допросе Петру неожиданно дали делу новый ход. Перепуганная женщина рассказала о новом заговоре, который якобы готовил против царя Алексей. В связи с этим бегство царевича выглядело уже не как безобидный поступок сына, покинувшего страну ради того, чтобы избавиться от монастырского заточения, а как измена, а этого Петр не прощал никому, даже родному сыну. Кроме того, он понял, что среди его ближайших советчиков и «бородачей» из духовенства столько недовольных, что наказать их всех будет крайне затруднительно. И тогда Петр нашел поистине иезуитский ход: он направил письма духовным иерархам и светским чинам с просьбой вершить суд над царевичем, а судьями назначил вельмож, являвшихся главными подозреваемыми в заговоре. Лучшего решения проблемы трудно было найти. В результате каждый из судей, пытаясь оправдаться перед царем, перекладывал всю вину на других, а все вместе – на Алексея, отводя ему роль «жертвенного барашка».

14 июня 1718 года, на следующий день после объявления о суде над царевичем, он был заключен в Петропавловскую крепость, где на допросах неоднократно подвергался пыткам. Об одном из таких истязаний упоминает в своей книге «2000 лет. День за днем» Сергей Мерцалов: «Однажды крестьянин графа Мусина-Пушкина Андрей Рубцов видел, как Алексея завели в какой-то сарай, откуда потом раздавались крики и стоны. Рубцова, который рассказал это двум своим односельчанам, сослали на каторгу, а его собеседники были казнены за дерзкие рассуждения об этом событии. Неудивительно, что вскоре Алексей признается в том, что замышлял против царя заговор и собирался убить отца для того, чтобы самому занять российский престол. Это признание развязало следствию руки, и дело завертелось».

Следствие велось недолго, и уже 24 июня судьи в количестве 120 (!) человек вынесли царевичу смертный приговор. О том, что происходило в последующие дни вплоть до его смерти 26 июня, историки пишут по-разному. Одни, в их числе профессор Н. И. Павленко, считают, что приговор царевичу не был приведен в исполнение и что «через два дня он умер, видимо, вследствие пережитых нравственных и физических испытаний». Другие, в частности С. Мерцалов, указывают на факты, якобы свидетельствующие о том, что Алексей был казнен: «В день казни, в восьмом часу утра, в крепость приехал царь с девятью ближайшими сановниками. Опять пытки, опять требование признать, что признался не под пытками. Все это происходило после того, как смертный приговор был уже вынесен. Пытка продолжалась три часа. Царевича казнили в шесть пополудни». Еще об одной версии смерти Алексея, ссылаясь на дореволюционный источник, упоминает Ф. И. Гримберг: «В 1905 году в августовской книжке “Русской старины” было опубликовано сообщенное А. А. Карасевым письмо Александра Румянцева к Дмитрию Ивановичу Титову. Это письмо содержит подробное описание убийства царевича, тайно осуществленного по тайному же приказу царя Румянцевым, Толстым, Бутурлиным и Ушаковым. Имеется ли оригинал этого послания и где он хранится, мне неизвестно…»

Но и без того загадок в деле несчастного царевича предостаточно. На одну из них через месяц после его смерти намекает сам Петр, который в письме из Ревеля писал Екатерине, «что покойник нечто открыл (расскажу), когда бог изволит вас видеть; я здесь услышал такую диковинку про него, что чуть не пуще всего, что явно явилось». На основе этого загадочного высказывания Петра Н. И. Павленко делает следующее предположение: «Не подразумевались ли под “диковинкой” полученные царем сведения о том, что Алексей предпринимал шаги к тому, чтобы из Неаполя бежать в Швецию и добывать престол при помощи войск Карла XII? Догадка на этот счет подтверждается донесением барона Герца, руководителя шведской делегации на Аландском конгрессе, в котором он сетовал на то, что с отдачей Алексея в руки Толстого и Румянцева упущена возможность получить выгодные условия мира».

Не выясненными остаются и многие вопросы, связанные с доносом на царевича его возлюбленной Ефросиньи. Что заставило ее свидетельствовать против него: страх за свою жизнь или другие мотивы? Неясно и происхождение этой женщины: есть сведения, что крепостная Вяземского была финкой. Неизвестна дальнейшая судьба как самой Ефросиньи, так и рожденного ею от Алексея ребенка: родился ли он мертвым, умер ли после рождения или… был при рождении убит?

Несомненным является только то, что смерть Алексея не разрешила волновавшего Петра вопроса о своем преемнике. Дело в том, что его сын от Екатерины, объявленный им наследником, умер вслед за Алексеем в 1719 году в четырехлетнем возрасте. А поскольку, по словам современников, «царица вследствие полноты вряд ли в состоянии будет родить другого царевича», проблема престолонаследия вновь встала перед российским монархом с особой остротой…

Трон по завещанию

По преданию, во время отпевания в Троицком соборе малолетнего царевича Петра Петровича среди гробовой тишины вдруг кто-то крикнул царю: «Петр, твоя свеча погасла!» Действительно, мужская линия Романовых была близка к пресечению. В живых оставался только сын царевича Алексея – малолетний Петр Алексеевич. Однако царь не мог, да и не желал допустить его восшествия на престол. Он не питал особой любви к внуку, считая, что характером и способностями он может пойти в своего отца. Петр не желал признавать в нем свое «семя», опасаясь предательства – по принципу «яблоко от яблони»… В этой ситуации необходимо было найти новое, нетривиальное решение династической проблемы.

Нужно сказать, что поисками такого решения Петр начал заниматься задолго до потери наследников. Как государь, который большую часть своей жизни проводил в военных походах и кампаниях, он осознавал, что подвергается опасности и рискует внезапно погибнуть на поле брани. Петр понимал, что на случай таких непредвиденных обстоятельств должно иметь какой-то документ или завещание, регламентирующее порядок престолонаследия. О его готовности к такому повороту событий может свидетельствовать одно очень загадочное происшествие, связанное с неудачным для российской армии Прутским походом.

А дело было так. 7 июля 1711 года немногочисленные русские войска перешли границу Молдавии, но уже через несколько дней были прижаты к правому берегу реки Прут огромным, в пять раз превосходящим их по численности полчищем турок и крымских татар. Положение россиян оказалось безнадежным. После переговоров Петру удалось заключить с великим визирем 12 июля Прутский мирный договор, согласно которому, вернув Турции Азов и потеряв выход к Азовскому морю, он сам и его армия избегали плена. Столь мягкие условия договора, по свидетельствам современников, стали результатом подкупа: Екатерина, находившаяся вместе с мужем в этом походе, якобы пожертвовала все имевшиеся при ней деньги и драгоценности. Возможно, этим поступком она спасла не только честь русской армии, но и жизнь Петра. Однако за два дня до заключения договора, не будучи уверенным в благополучном исходе похода, он якобы составил завещание следующего содержания: «Господа Сенат! Сим извещаю всем, что я со своим войском без вины или погрешности со стороны нашей, но единственно только по полученным ложным известиям в четы-рехкраты сильнейшею турецкой силою так окружен, что все пути к получению провианта пресечены, и, что я, без особливыя божия помощи ничего иного предвидеть не могу, кроме совершенного поражения, или что я впаду в турецкий плен. Если случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим государем и ничего не исполнять, что мною, хотя бы по собственному повелению, от вас было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами и в лице своем. Но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберите между собою достойнейшего мне в наследники».

Подлинник письма-завещания не сохранился. Впервые оно было опубликовано на немецком языке в 1785 году собирателем преданий и рассказов о Петре I Яковом Штелиным. В 1786-м завещание появилось в печати уже на русском языке. До сих пор среди историков ведется полемика о возможности написания царем этого документа. Одни, ссылаясь на некоторые выявленные ими несообразности в содержании письма, считали его подделкой. Так, известный историк XIX века Н. Г. Устрялов обращал внимание на то обстоятельство, что Петр I не мог поручить Сенату избрание преемника в случае своей гибели, ибо у него был в то время прямой наследник – царевич Алексей. Отношения отца и сына в те годы еще не достигли такой остроты, чтобы царь лишил его престола.

Однако другой выдающийся историк дореволюционной России С. М. Соловьев с доводами Устрялова не соглашался. Он считал, что «решительно отвергать» достоверность завещания не следует. Этой же точки зрения придерживается и известный знаток Петровской эпохи Е. П. Подъяпольская. Но безоговорочно утверждать, что Петр был автором такого документа, можно будет только в случае обнаружения его подлинника. А пока несомненным остается лишь одно – Петр неоднократно повторял, что бегство с поля боя ставит труса вне общества. Русский царь всегда подчеркивал, что он наравне с другими несет бремя службы и не жалеет «живота своего»: «…ему житие свое недорого, только бы жила Россия!»

На основе истории с письмом-завещанием можно сделать предположение, что мысль о передаче престола любому человеку, избранному по воле действующего монарха, Петр вынашивал давно. Но только в 1722 году он воплотил ее в новом, не имевшем аналогов в мире «Уставе о наследии престола». Подводя под Устав довольно сильную аргументационную базу, которая апеллировала к традиционным авторитетам – религии и истории, Петр ссылался на принцип «правды монаршей», который дает царю право произвольного выбора наследника. По вполне понятным причинам Устав начинался так: «Понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостию наделен был сын наш Алексей…» А далее, исходя из этой самой «авессаломской злостии», Петр фактически отменил право на престол не только сына Алексея, но и своего внука – Петра Алексеевича. Вот как характеризует этот документ Н. И. Павленко: «Этот акт отменял “недобрый обычай”, по которому старший сын автоматически становился наследником престола. Отныне назначение наследника зависело от воли “правительствующего государя”, причем рукой Петра сделано одно существенное дополнение: государь, назначив преемника, мог изменить свое решение, если обнаружит, что наследник не оправдывает надежд. Царь придавал этому акту огромное значение и принудил клятвенным обещанием всех высших сановников безоговорочно его выполнять».

Следовательно, теперь престол мог достаться Петру Алексеевичу только в том случае, если этого захочет сам Петр I. И хотя в глазах всей страны внук был единственным легитимным наследником, в церквях царскую фамилию поминали так: «Благочестивейшего государя нашего Петра Великого, императора и самодержца всероссийского, благочестивейшую великую государыню нашу императрицу Екатерину Алексеевну. И благоверные государыни цесаревны. Благоверную царицу и великую княгиню Параскеву Федоровну. И благоверного великого князя Петра Алексеевича. И благоверные царевны великия княжны». Это означало, что внук Петра I стоял ниже своих теток-цесаревен (дочерей императора).

Императору казалось, что он сам сумеет выбрать достойного продолжателя своего дела, «дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменит, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея сию узду на себе».[8]

Итак, теперь Петр мог сам назначить себе преемника. Только вот реальный выбор у него был узок и беден…

Из пленницы в императрицы

Лишившись двух наследников и не желая делать своим преемником внука, Петр фактически не имел подходящей кандидатуры на престол по мужской линии. Что же касается женщин, то и здесь существовали определенные препятствия для их воцарения, поскольку обе его дочери, Анна и Елизавета, были рождены до вступления родителей в законный брак, т. е. до венчания. И хотя после его официального бракосочетания с Екатериной в 1712 году они были, что называется, «привенчаны», по старым российским законам все равно не имели права на престол. Понимая это, Петр изменил законодательство таким образом, чтобы оно облегчало положение незаконнорожденных и они могли по распоряжению родителей становиться наследниками.

Были ли у Петра планы относительно передачи престола дочерям – неизвестно. Скорее всего, что нет, поскольку старшая из них – Анна – готовилась стать женой герцога Голштинского и уехать из России (что и произошло в 1727 году)[9], а младшей – Елизавете – к моменту его кончины не исполнилось и 15 лет. Таким образом, единственной кандидатурой оставалась только супруга императора – Екатерина.

О том, что у Петра было намерение оставить государство на «друга сердешного, Катеринушку», может свидетельствовать хотя бы то, что в последние годы своей жизни он позаботился о том, чтобы провозгласить ее императрицей и официально короновать. Обосновывая ее права на титул императрицы в обнародованном в 1723 году манифесте, он объявлял ее постоянной своей помощницей, хотя фактов ее активного участия в государственной деятельности почти не приводил. Это решение, по словам Н. И. Павленко, вряд ли было продиктовано тем, что Петр вдруг «обнаружил государственную мудрость у своего “друга сердешненького”», «но у нее, как ему казалось, было одно важное преимущество: его окружение было одновременно и ее окружением, и она, быть может, опираясь на это окружение, будет вести государственный корабль старым курсом». Ведь в течение их долгой супружеской жизни Екатерина была не столько самостоятельной политической фигурой, сколько отражением Петра. Недаром известный историк С. Соловьев называл ее «знаменитой ливонской пленницей», светившей «не собственным светом, а заимствованным от великого человека».

Да и могло ли быть иначе при том жизненном пути, который выпал на долю Екатерины? Ведь судьба этой «мекленбургской Золушки» была поистине фантастической. Попавшая в плен в ходе военных действий в Ливонии неграмотная служанка-прачка, происхождение которой до сих пор точно не выявлено, в короткий срок становится фавориткой Петра I, затем его женой, императрицей и, наконец, первой женщиной – единовластной правительницей России. Этот прецедент предопределил ход развития страны почти до конца XVIII века, которому было суждено стать веком правления женщин. Без Екатерины I вряд ли было бы возможно царствование Елизаветы I, а затем и Екатерины II.

Чем же молоденькая служанка мекленбургского пастора Глюка Марта Скавронская (в замужестве Раабе), будущая Екатерина I, околдовала сурового русского царя? Возможно, внешней миловидностью? Но поскольку многие авторы ее прижизненных портретов, несомненно, приукрашивали облик подруги великого Петра, то трудно сказать, отличались ли в действительности ее черты изысканной красотой или классической правильностью. А вот то, что эта женщина, лишенная какого бы то ни было образования и воспитания, была от природы наделена удивительным тактом, подчеркивали все историки. Она в высшей степени умела являть перед мужем горе к его горю, радость к его радости и вообще быть неравнодушной к его делам и начинаниям. Екатерина была наделена тонким пониманием характера своего вспыльчивого супруга, умением усмирять его. В то же время она могла и потешить Петра, была верной исполнительницей его желаний и угодницей его страстей и привычек. Но более всего его подкупала ее страстность и необычайная пластичность натуры, позволявшая ей без труда приспосабливаться к любым поворотам судьбы. Петр не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как однажды он выразился, «в императрицу, не забывая, что она не родилась ею». Кроме того, Екатерина была энергична и неутомима: без труда переносила изнурительные походы, могла спокойно жить в палатке и делать двойные и тройные переходы верхом.

Петр, несомненно, искренне любил эту неординарную женщину, но при этом головы не терял. «…Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны», – говорил он. Тем не менее, долго не решаясь преступить обычаи своих предков, лишь через пять лет после знакомства с Екатериной Петр, по слухам, в 1707 году все-таки тайно обвенчался с безродной пленницей. Официально этот брак был освящен церковью только в 1712-м, когда у супругов уже росли две дочери.

Став законной женой русского царя, Екатерина уже получила право наследовать престол. Но Петру этого показалось мало. Получив 22 октября 1721 года от Сената титул императора, он организовал 7 мая 1724-го торжественное коронование в императрицы и супруги. Казалось бы, все свидетельствовало о том, что именно Екатерина Алексеевна станет его преемницей на троне. Но не прошло и полгода, как отношения между супругами из теплых и доверительных превратились в натянутые и отчужденные. Причиной тому стали арест и последующая казнь 30-летнего Виллима Монса, брата Анны Монс, бывшей фаворитки царя. Расследование и суд по его делу длились менее недели, после чего палач без промедления отрубил немцу голову. Относительно этого события историки называют две версии: официальную и созданную людской молвой. Вот как писал о них профессор Н. И. Павленко: «Суд, вынесший столь поспешный и суровый приговор Монсу, нашел его виновным в том, что он злоупотреблял доверием императрицы и за взятки добивался от нее милостей просителям. Обвиняли его и в сравнительно мелких по тем временам хищениях казны. Такова была официальная версия преступления Монса. Однако молва связывала казнь Монса не с злоупотреблениями, а с его интимными отношениями с императрицей. Петр позволял себе нарушать супружескую верность, но не считал, что таким же правом могла владеть и Екатерина».

По всей вероятности, на самом деле имело место и то, и другое: измена изменой, но в бумагах Монса нашли много документов, которые вскрывали огромные злоупотребления царицы и ее приближенных[10]. А это уже пахло не только амурной, но и прямой государственной изменой жены монарха. Поэтому Екатерина во время расследования этого дела была на волосок от гибели. Поговаривали, что Петр собирается поступить с ней так же, как английский король Генрих VIII с Анной Болейн, т. е. казнить. Вице-канцлер Андрей Остерман потом приписывал себе заслугу в том, что именно он уговорил императора не рубить голову супруге, поскольку после этого ни один порядочный европейский принц не возьмет замуж цесаревен. Но и при таком – самом удачном – исходе уделом Екатерины в ближайшее время мог стать монастырь с тюремными условиями жизни. Взбешенный показаниями Монса, Петр в приступе необузданного гнева (а обуздать его умела только Екатерина) едва не убил своих дочерей и порвал завещание в пользу супруги. Только после длительной беседы с Андреем Остерманом он поутих, но с женой оставался холоден. Петр хотя формально и простил ее, но прежнее доверие к ней у него исчезло.

По мнению Н. Павленко, именно ухудшением отношений между супругами «объясняется тот факт, что Петр не воспользовался им же установленным правом назначать себе преемника престола и не довел акт коронования Екатерины до логического конца». Официальная коронация лишь закрепляла за ней и ее детьми определенные права, включая их на более или менее «законных» основаниях в круг претендентов. После происшествия с Монсом царь конечно же уже не мог доверить государство обманувшей его женщине. Хотя, надо отметить, что и до измены супруги он, оказывается, рассматривал возможность появления нового избранника на престол. Предположения такого рода исследователи связывают с загадочной историей его любви к Марии Кантемир. И несмотря на то что в ней больше вопросов, нежели ответов, сбрасывать со счетов эту версию не стоит. Хотя бы потому, что появление в жизни Петра этой молодой красивой и образованной девушки в свое время не на шутку встревожило императрицу.

Последняя любовь Петра I

Известно, что Екатерина довольно снисходительно относилась к мимолетным связям мужа. И даже длительный роман Петра с Анной Монс не поколебал в ней уверенности в прочности своего положения как супруги, советчицы и помощницы императора. Тем не менее она зорко следила за тем, чтобы никто из соперниц не вздумал сместить ее. Задача не из легких, поскольку, даже старея, Петр завел целый штат метрессок – около 400 человек, и порою некоторыми из них увлекался всерьез. Но лишь одно из этих увлечений вызвало у императрицы серьезные опасения. И не без оснований. Речь идет о 20-летней молдавской княжне Марии Кантемир, которую многие исследователи жизни и деятельности Петра называют его последней любовью.

С отцом Марии, молдавским господарем Дмитрием Кантемиром, императора связывала долгая человеческая и боевая дружба. Рискуя своей головой, Кантемир поддержал Петра и стал его союзником в неудачной турецкой кампании. Впервые маленькая Мария познакомилась с императором во время Прутского похода, когда сам Петр чуть не попал в плен, а ее отец лишился всех своих владений. Вместе с русской армией Дмитрий Кантемир с семьей прибыл в Россию, где получил княжеское достоинство, значительную пенсию и обширные имения в Харьковской губернии. Вскоре овдовевший князь женился на юной знатной красавице Настасье Трубецкой, и все семейство Кантемир закружилось в вихре светской жизни. Одна лишь высокообразованная, не по годам серьезная Мария, которая интересовалась науками, знала несколько языков, поддерживала тесные связи с австрийскими, прусскими и французскими дипломатами, поначалу всячески пыталась избегать этих пустых и утомительных увеселений. Но вскоре ее отсутствие на балах вызвало у Петра недовольство. А когда он в 1721 году сделал ее одной из своих метрессок, девушке пришлось в обязательном порядке участвовать в торжественных ассамблеях и маскарадах.

Теперь уже трудно сказать, кто первым поспособствовал сближению Петра с Марией. Существует свидетельство, что к этому делу приложил свою руку старый товарищ Дмитрия Кантемира, хитрый интриган Толстой. Да и сам отец Марии не только не препятствовал, а и всячески поощрял сближение российского императора со своей дочерью. Он в тайне мечтал породниться с ним и с его помощью освободить Молдавию от османского ига. Что же касается самого Петра, то тот по-прежнему думал о сыне, который бы стал преемником его дела, и возникшее в нем чувство к молодой девушке вселяло в него надежду на возможность появления наследника. Может быть, поэтому одно время Петр держал Марию на одной ноге с царицей Екатериной: обе появлялись с ним на смотрах и ассамблеях, сидели рядом с ним за одним столом. В 1722 году Петр отправился в далекий Персидский поход, в котором кроме супруги Екатерины его сопровождало и семейство Кантемир, в том числе беременная от него Мария. Путь русской армии из Москвы через Нижний Новгород, Казань и Астрахань обещал быть долгим и тяжелым, но, несмотря на все тяготы походной жизни, княжна предпочла быть рядом с отцом своего будущего ребенка.

Можно только догадываться, сколько плелось интриг и ходило сплетен вокруг потенциальной матери наследника Петра. Но главная интрига, несомненно, исходила от императрицы. Ведь беременность Марии конечно же представляла для нее реальную угрозу. А вдруг у нее родится мальчик, сын императора? Зная характер супруга, Екатерина не исключала такого варианта, что Петр может избавиться от нее так же, как и от первой жены. Вот что писал в связи с этим в депеше от 8 июня 1722 года французский посол в России Капредон: «В случае рождения сына у княгини царица опасается развода с нею и брака с любовницей, по наущению князя Валахского». И чтобы не допустить этого, Екатерина начала действовать быстро и решительно.

Драматическая развязка этой истории произошла в Астрахани, где Мария Кантемир вынуждена была остаться с мачехой и младшим братом Антиохом. Если верить некоторым источникам, друзья императрицы, которая к этому времени уже была вполне самостоятельной фигурой на российской политической сцене, нашли способ избавиться от опасности. У Марии, которая достаточно хорошо переносила беременность, внезапно случились крайне тяжелые преждевременные роды. В результате их родившийся ребенок погиб, а жизнь самой княжны долгое время находилась под вопросом. По свидетельству же Валишевского и Шерера, никакого ребенка не было: «…по возвращении из кампании Петр застал любовницу в постели, в опасном положении после выкидыша».

Правдивее всего выглядит следующая версия: роды у Марии все же произошли, но оказались неудачными, и новорожденный мальчик вскоре умер. Вот как описывает эти события Майков: «Пока происходила эта экспедиция (Персидский поход Петра. – Прим. авт.), в Астрахани, на государевом рыбном дворе, где было отведено помещение для Кантемирова семейства, совершилось издалека подготовленное темное дело. Княжна Мария преждевременно разрешилась недоношенным младенцем. Есть известие, что эти роды были искусственно ускорены мерами, которые принял Поликала, врач семьи Кантемиров, состоявший также при Царицыном дворе, – руководил же действиями Поликалы не кто иной, как приятель князя Дмитрия П. А. Толстой. Ему не впервой было играть двойственную роль: сближая княжну с Петром, он в то же время хотел быть угодным Екатерине; несчастная княжна оказалась его жертвой, хрупкой игрушкой в его жестких руках. Теперь супруга Петра могла быть покойна; опасность, которой она боялась, была устранена». Одним из подтверждений участия в интриге с юной Кантемир Петра Толстого является то, что в 1724 году, после коронации Екатерины, он был возведен ею в графское достоинство.

Как только Мария оправилась после болезни, Дмитрий Кантемир увез всю свою семью в Орловское имение, где в 1723 году и скончался. Что же касается Марии, то она стала вести замкнутый образ жизни. В 1724 году, после уличения в измене Екатерины, разгневанный на жену Петр сделал попытку возобновить с Марией отношения, но это ни к чему не привело. Император уже сильно болел, а в январе 1725 года его не стало. Мария же после его смерти отвергла несколько выгодных предложений руки и сердца от видных женихов и вернулась к типичной для одинокой женщины жизни. До конца своих дней она хранила верность своей первой и единственной любви – императору Петру Великому. По преданию, на смертном одре она шептала: «Иду к тебе, Петр». По другой версии, что-то бормотала на персидском языке. А кто-то даже якобы слышал имя Тамерлана. Так и не суждено было сбыться мечте Петра о новом наследнике. И все-таки, будучи уже прикованным к постели, потеряв речь, он пытался решить судьбу российского престола. Но как именно? На этот счет существует немало предположений, но вряд ли кому-то уже удастся доказать их достоверность.

«Завещание» Петра I… отредактированное Наполеоном

В ночь на 28 января 1725 года метавшийся в предсмертной агонии император потребовал перо и бумагу, чтобы назвать в завещании своего преемника. Но ослабевшей рукой он успел четко начертать всего одну фразу: «Отдайте все…», после чего откинулся на подушки и вскоре скончался. Разобрать все остальное, написанное им, было невозможно. Так по злой иронии судьбы человек, сделавший себя, по сути, единственным вершителем судеб страны, оказался не в состоянии воспользоваться узаконенным им правом определения наследника престола. Как здесь не вспомнить слова великого русского историка В. О. Ключевского, сказавшего: «Редко самовластие наказывало само себя так жестоко, как в лице Петра этим законом 5 февраля!»

Не менее жестокое наказание выпало и на долю созданной им империи, над которой в отсутствие преемника царской власти нависла угроза хаоса. В борьбе за право посадить на трон своего претендента тут же схлестнулись друг с другом две противоборствующие придворные группировки. Сторонники Петра, так называемые «птенцы гнезда Петрова», во главе с А. Меншиковым делали ставку на вдову императора Екатерину, а старая знать, во главе которой стояли князья Голицыны и Репнин, желавшая наконец-то оттеснить от трона «безродных выскочек», – на малолетнего Петра, сына царевича Алексея. Спор, как обычно, разрешился с помощью штыков: в решающий момент у дворца появились прибывшие по распоряжению Меншикова два гвардейских полка, потребовавшие отдать престол «матушке Екатерине». Так уже в день кончины Петра его супруга стала императрицей Екатериной I. Вполне вероятно, что именно так произошло бы даже в том случае, если бы государь оставил завещание на чье-то имя.

Но на этом история с недописанным Петровским завещанием не окончилась. Спустя некоторое время она породила массу мифов о так называемом «Тестаменте» российского императора, который якобы содержал планы «захвата Европы». Сразу скажем, что этого фальшивого документа, неоднократно использовавшегося противниками России для обвинений в ее адрес, в действительности не существовало. Что, впрочем, не мешало живучести разных слухов и ссылке на него многочисленных самозванцев, претендовавших в разное время на российский престол. В частности, известная авантюристка «княжна Владимирская» (Тараканова), выдававшая себя за законную дочь русской императрицы Елизаветы Петровны, в качестве доказательства ссылалась сразу на три подложных «завещания» – Петра I, Екатерины I и Елизаветы. Вот только их текстов обнаружить не удалось.

Известный российский писатель Ю. Семенов в свой книге «Версии. Смерть Петра» пишет: «Два документа появились на Западе (да и в России имели хождение среди старообрядской оппозиции) после смерти Петра I. В первом назойливо подчеркивалось, что император умер от “дурной почечной болезни”. Второй документ был прямо-таки “государственным” подарком для противников России: речь идет о “завещании” Петра, в коем тот “повелевал завоевать Запад”, сделать Россию хозяином Европы, превратить ее в центр новой империи, подвластной религии православия. Петр не успел написать завещание (или ему не позволили это сделать). Кому же было выгодно представить великого преобразователя в глазах Европы захватчиком и коварным агрессором? Где же находится тот самый текст этого “завещания”? Где и при каких условиях и обстоятельствах он был пущен в обращение?» Попробуем хотя бы частично ответить на эти вопросы.

Известно, что один из вариантов «Завещания» Петра I был изложен в книгах французского историка Ш. Лезюра (в 1812 или в 1807 году) и парижского драматурга, журналиста и издателя Ф. Гайярде (в 1836 году). Начиналось оно такими словами: «Во имя святой и нераздельной Троицы мы, Петр, император и самодержец всероссийский, всем нашим потомкам и преемникам на престоле и правительству русской нации». А далее излагались 14 основных пунктов, которыми должны были руководствоваться будущие правители России:

«1. Поддерживать русский народ в состоянии непрерывной войны, чтобы солдат был закален в бою и не знал отдыха: оставлять его в покое только для улучшения финансов государства, для переустройства армии и для того, чтобы выждать удобное для нападения время. Таким образом, пользоваться миром для войны и войною для мира в интересах расширения пределов и возрастающего благоденствия России.

2. Вызывать всевозможными средствами из наиболее просвещенных стран военачальников во время войны и ученых во время мира для того, чтобы русский народ мог воспользоваться выгодами других стран, ничего не теряя из своих собственных.

3. При всяком случае вмешиваться в дела и распри Европы, особенно Германии, которая, как ближайшая, представляет более непосредственный интерес.

4. Разделять Польшу, поддерживая в ней смуты и постоянные раздоры, сильных привлекать на свою сторону золотом, влиять на сеймы, подкупать их для того, чтобы иметь влияние на выборы королей, проводить на этих выборах своих сторонников, оказывать им покровительство, вводить туда русские войска и временно оставлять их там, пока не представится случая оставить их там окончательно. Если же соседние государства станут создавать затруднения, то их успокаивать временным раздроблением страны, пока нельзя будет отобрать назад то, что было им дано.

5. Делать возможно большие захваты у Швеции и искусно вызывать с ее стороны нападения, абы иметь предлог к ее покорению. Для этого изолировать ее от Дании и Данию от Швеции и заботливо поддерживать между ними соперничество.

6. Всем российским императорам жениться только на германских принцессах.

7. Англия: добиваться всемерного союза.

8. Продвигаться на север к Балтике и на юг к Черному морю.

9. Воевать против турок и персов, имея конечной целью овладение Константинополем и Левантом.

10. Австрия: открыто поддерживать союз, но втайне провоцировать против нее недоброжелательство, конечная цель – установить над ней протекторат России.

11. Вместе с Австрией теснить турок.

12. Провозгласить себя защитником православных в Речи Посполитой, Венгрии и Оттоманской империи с целью дальнейшего подчинения этих держав.

13. Организовать главенство в мире России, Франции и Австрии, постепенно преобразовав этот триумвират в полное господство России.

14. Если пункт 13-й будет отвергнут Францией и Австрией, покорить Европу военным путем».

Таким образом, «Завещание» якобы предписывало преемникам Петра путем войн и дипломатических интриг подчинить себе всю Европу, разделить Польшу, нейтрализовать Турцию и завоевать Индию, добившись в конечном итоге полной евразийской гегемонии. Комментируя его, Ш. Лезюр призывал французское общество: «Бдительность тем более необходима, что уже давно у русского двора есть четкий план, от которого он не отступает и все части которого тесно взаимосвязаны, но который приводится в действие постепенно, по мере того, как события и обстоятельства это позволяют». А далее он убеждал соотечественников в том, что единственная страна, последовательно защищающая Европу от врага, – это Франция, что у границ континента стоит огромная армия азиатов и варваров, управляемая воинственно настроенной элитой, которая якобы уже более столетия ведет завоевательную политику. Французскому обывателю внушалось, что русские – угроза всей Европе и только победоносные наполеоновские войска принесут свободу угнетенным народам и заставят русских расторгнуть союз с Англией.

Созданный Лезюром образ врага был призван накануне вторжения армии Бонапарта в Россию подготовить общественное мнение, заставив французов поверить в то, что их император вершит правое дело, спасая мир от русской агрессии. Поэтому французское правительство приложило особые усилия к распространению этой книги. Вот что писал в связи с этим известный советский писатель В. Пикуль в своем романе «Пером и шпагой»: «Французская армия шагнула за Неман, а тираж книги Лезюра догонял штабы Наполеона, подстегивая отстающих, воодушевляя сомневающихся…»

О пропагандистской направленности фальшивки, состряпанной французским историком, свидетельствует множество фактов. В частности, когда зимой 1812 года уже разгромленная французская армия бежала из пределов России, солдаты Кутузова обнаружили в захваченных неприятельских штабах сотни экземпляров этого объемистого сочинения. Британский генерал при штабе русских войск сэр Роберт Вильсон также отмечал в своем дневнике, что в Вильно находят множество копий книги Лезюра, написанной якобы по личному распоряжению Наполеона и изданной под прямым надзором французского правительства.

Однако, как полагают многие историки, появление фальшивого «Завещания» Петра I стало возможным благодаря стараниям не только одного Лезюра. Столь фантастические планы русского завоевания всей Европы, несомненно, являются результатом коллективного творчества, в котором прослеживается и польский след. Одним из подтверждений тому может служить такой факт. В 1879 году в берлинских архивах был найден чрезвычайно интересный документ – меморандум польского генерала Михаила Сокольницкого «Мнение о России», составленный в 1797 году. В нем звучит та же идея о русской военной опасности, нависшей над Европой и всем миром, основанная на тексте «Завещания» Петра I. Автор меморандума пытался реализовать идею создания польского легиона во Франции и расписывал ужасы русского завоевания, которое легион должен будет остановить. Между тем очевидно, что в конце XVIII века раздел Польши и крайнее обострение русско-французских отношений создали самую благоприятную почву для появления антирусского апокрифа. Но в 1797 году этот страстный призыв польского эмигранта не показался французскому правительству актуальным. А вот в 1811—1812 годах Наполеон посчитал мифический «план Петра I» удобным средством для обработки французского и европейского общественного мнения в условиях войны с Россией, и генерал Сокольницкий был призван в Париж, где принял активное участие в секретных приготовлениях к нападению. Текст его меморандума, отредактированный Бонапартом, был включен в книгу Ш. Лезюра «О росте Русской державы от ее возникновения до начала XIX века».

Но каким же образом Сокольницкий стал обладателем «завещания» Петра I? Оказалось, что в 1912 году его тезка проводил исследования в архиве МИД Франции и обнаружил копию документа, написанного польским генералом. В нем шла речь о том, что во время варшавского восстания 1794 года М. Сокольницкий обнаружил среди прочих документов пресловутый «план» Петра I по покорению Европы. Но времени у него было мало и он смог запомнить лишь основные его пункты. На основе их он будто бы составил затем свой меморандум, толчком к написанию которого послужил разбойничий раздел Польши.

Позже так называемый «план» Петра I превратился в политическое завещание. В 1824 году в саксонском Лейпциге вышел анонимный сборник, в котором содержалось два «политических завещания» – Петра I и Наполеона. Тем самым неизвестный автор старался показать, насколько опасны для германских государств давящие с востока и запада соседи. Именно в этом сборнике появляется собственно термин «завещание», благодаря которому этот документ приобретает весомое значение для XIX века.

Теперь политикам потребовался человек, который «причесал бы» историю «завещания», создав из нее, так сказать, красивую легенду. И такой человек вскоре объявился. Им оказался парижский журналист Фредерик Гайярде.

Секретная находка шевалье де Эона

В 1836 году Гайярде издал книгу беллетризованных мемуаров «Записки кавалера д’Эона». Того самого шевалье де Эона – знаменитого авантюриста, французского дипломата и разведчика, полжизни считавшегося мужчиной, а полжизни – женщиной. С 1755-го по 1760 год он состоял на службе при французском посольстве в Петербурге.

История появления загадочного шевалье в России напоминает начало увлекательного приключенческого романа. Летом 1755 года по пыльным дорогам Пруссии ехала карета, в которой находились двое путешественников: шотландский дворянин Дуглас-Макензи и молодая девушка, его племянница. Их дорога лежала через Польшу и побережье Балтийского моря в Саксонию. Цель поездки состояла в геодезических изысканиях и осмотре известных рудников. Но в действительности конечным пунктом ее была Россия, а под видом племянницы шотландца скрывался загадочный д’Эон. Путешественники были агентами разведки – так называемого «секрета короля» Людовика XV и направлялись в Петербург для выполнения его особого задания. Именно российские приключения шевалье впоследствии и были положены в основу его «Записок».

Мало того, что их герой был личностью скандально известной, так и сам автор книги, Ф. Гайярде, отличался весьма пылким воображением. А тут еще и время оказалось для такой публикации подходящим – на повестке дня снова стоял польский и восточный вопрос. Написанные на основании всех мыслимых и немыслимых анекдотов, эти мемуары собрали в себе самые невероятные сведения, львиная доля которых, по признанию автора, была выдумана им самим. И вот в таком «высокохудожественном» произведении был опубликован полный текст «Завещания» Петра I. Во введении к книге Гайярде писал: «В 1757 году кавалер д’Эон привез в Париж драгоценный документ, открытый им благодаря его тесной, безграничной дружбе с императрицей Елизаветой и бесконтрольным изысканиям в самых секретнейших царских архивах… Это, по словам д’Эона, буквально верная копия с завещания, оставленного Петром Великим его потомкам и преемникам на троне».

Сразу же стоит заметить, что оригинала «Завещания», добытого якобы д’Эоном, никто так и не нашел. Но это не помешало этот текст, который на самом деле представлял собой отредактированное «резюме» из книги Ш. Лезюра, с тех пор неизменно использовать дипломатией и публицистикой тех европейских держав, которые находились во враждебных отношениях с Россией, против нее. Между тем абсурдность описанного в «Записках» видна невооруженным взглядом. Возникает вопрос, каким образом шевалье, роясь в царских архивах и не зная русского языка, мог установить, что найденный им документ является именно тайным завещанием Петра I? Или почему Людовик XV, чье задание он выполнял, получив столь важный компромат против России, никогда ни одним словом не упомянул о том, что знает о его существовании?

Немаловажен еще один вопрос: откуда Гайярде взял мемуары кавалера д’Эона? Ведь подлинные его документы хранятся в архиве на набережной д’Орсэ и в них нет ничего общего с тем, что ему было приписано журналистом. В том числе в них нет ни малейшего следа «Завещания» Петра I. Более того, д’Эон ясно высказывается о том, что даже не подозревал о существовании подобного документа.

Кстати, большую часть своих документов бывший разведчик увез в эмиграцию в Англию. Впоследствии они стали предметом шантажа и торга с Версалем. Часть своих бумаг д’Эон обменял на большую ежегодную пенсию в 12 тысяч ливров. Некоторые свои особенно пикантные письма он оставил у себя как гарантию регулярных денежных выплат из Парижа. И разве не характерно, что со своей стороны Людовик XV выговорил условие, что д’Эон будет ходить только в женском платье (дескать, кто поверит сплетням, распространяемым старой девой)… и вновь сделал его агентом «секрета короля». Последующие два с лишним десятилетия в жизни этого «капитана драгун в юбке» были заполнены то сотрудничеством, то новым шантажом в отношении версальского двора. К этому времени шумная известность скандального экс-шпиона осталась позади. Да и к России она не имела никакого отношения. Как заметил один остроумный англичанин, «месье д’Эон стал своей собственной вдовой».

На самом деле, мешая в своей книге о приключениях французского авантюриста правду с вымыслом, Гайярде завершил создание нового стереотипа «русской опасности», который стыковался со старым – «русского варварства». Вскоре работа в этом же направлении была продолжена. Теперь за дело взялся еще один поляк – Л. Ходзько. Находясь в эмиграции в Париже, этот юрист в 1839 году выпустил книгу «История Польши», в которую также был включен текст «Завещания» Петра I. Автор сопроводил его пространными размышлениями о «коварных» замыслах российского императора. Главный смысл их был таков: русские чрезвычайно опасны, так как «у них программа есть» и они строго ей следуют. Отсюда вывод – необходимо сдержать русского монстра.

Вопрос о «Завещании» Петра I снова был поднят в 1848 году во время восстания в Венгрии. Венгерский посланник в Париже, граф Л. Телека, выпустил тогда брошюру на трех языках, в которой утверждал, что русская политика приобрела не только наследственно агрессивный, но и иррациональный, не поддающийся объяснению характер. Но на этом вариации на тему программы действий, начертанной якобы российским императором своим потомкам, не иссякли. Несуществующий документ оказался очень живучим. К его созданию в течение двух столетий приложило руку немало людей. Причем начало этой работе, как выяснили современные исследователи, было положено еще задолго до смерти Петра I…

Нестареющая фальшивка

Довольно оригинальная версия происхождения текста пресловутого «Завещания» была высказана украинским историком-эмигрантом Орестом Субтельным. Он нашел в истории его создания… «мазепинский след». В качестве аргументов ученый приводит следующие факты. В 1710 году в Бендеры к шведскому королю Карлу XII прибыл изгнанный из Москвы по подозрению в шпионаже венгерский посланник Мате Талаба. С собою он привез некий документ, который, по его словам, свидетельствовал о внешнеполитических планах Петра I. В Бендерах Талаба не задержался – отплыл сначала в Стамбул, а затем отправился в Париж. А вот документ, который он якобы достал в тайных архивах, остался в Бендерах. Венгерский шпион продал его Карлу XII за 10 тысяч талеров. Но шведский монарх не пожалел денег – добытый посланником документ стоил того. Ведь его можно было показывать в Европе как доказательство агрессивности русского царя. Так заведомая фальшивка впервые была запущена в машину пропаганды.

От Карла документ попал в руки генеральному писарю Войска Запорожского Филиппу (Пылыпу) Орлику, который сбежал в Бендеры после поражения шведов под Полтавой вместе с гетманом Мазепой. Тот его отредактировал, переставил в нем кое-какие акценты и пустил в печать. Курса войны это не изменило, а сам писарь с небольшой группой «мазепинцев» навсегда остался в эмиграции. По словам Субтельного, именно в этой группе трудами сына Филиппа Орлика, Григория, состоявшего на службе во внешнеполитическом ведомстве Людовика XV, и пошли гулять по свету легенды о грандиозных завоевательных планах Петра I. Особенно широко они проникли в умы и настроения польской знати. Этому во многом способствовало то, что копии дневников Орлика попали в библиотеку Адама Чарторыйского, с которой впоследствии тесно работал будущий составитель фальшивого завещания Петра Михаил Сокольницкий. Кто знает, предполагает Субтельный, может быть, этот подложный документ действительно явился последней местью гетмана И. Мазепы и его помощника Ф. Орлика русскому царю?

В дальнейшем, в том числе и с помощью фальшивого завещания, особенно настойчиво поддерживались антирусские настроения в сфере тайной дипломатии Людовика XV. Французский посол в Польше граф де Брольи, тесно связанный с ней, неоднократно указывал на «проекты Петра Великого», которые реализует уже в своей внешней политике Екатерина II. В связи с этим он писал: «Грубый, но величественный гений Петра Великого породил неизвестный (тайный) проект, адресованный его наследникам, – занять место среди великих держав Европы. Впрочем, речь идет не о каких-то реальных документах Петра и не о результатах сравнительного анализа политики Петра и Екатерины, а о стереотипе “Екатерина II – продолжательница дела Петра I”».

Враждебность внешней политики Франции и России наблюдается на протяжении почти всего XVIII века. Окончательно испортила русско-французские отношения Французская революция. Не случайно после нее появляется и фальшивое «Завещание Екатерины II». В нем французский радикальный мыслитель С. Марешаль вложил в уста российской императрицы такие слова: «Надеюсь, что верный моим планам Российский орел расправит свои могучие крылья, чтобы обрушиться на сею преступную страну, где кровь короля пролилась под рукой его народа».

Аналогичным образом имя Петра Великого упоминалось всякий раз, когда речь заходила о русских планах, связанных с завоеванием Константинополя. О них, ссылаясь на свои беседы в 1739 году с фельдмаршалом Минихом, рассказывает в «Письмах о России» Франческо Альгаротти. Французский перевод этой книги вышел в 1769 году, в начале русско-турецкой войны. Именно в это время Вольтер, друг и корреспондент Альгаротти, размышляет об аналогичных планах в письмах к Екатерине II, подсказывая ей основные черты будущего «греческого проекта». По свидетельству Г. Державина, императрица в конце правления, осенью 1792 года, говорила ему: «Я не умру без того, пока не выгоню турков из Европы, не усмирю гордости Китая и с Индией не осную торговлю». Французы сразу же делают вывод: «Россия, уже столь могущественная, станет одной из империй, опасных для всего мира и торговлей своей, и числом жителей». Французский историк Кольсон долго призывал к Крестовому походу против России. Причем опять-таки без ссылок на надежные источники уверяя, что Петр намеревался завоевать не только Индию, но и Бирму.

О «завещании» Петра упоминали в своих русофобских статьях, написанных во время русско-турецкой войны 1855—1856 годов, даже К. Маркс и Ф. Энгельс. По их мнению, этот «документ» будто бы свидетельствует об агрессивности и «внутреннем варварстве России». Хотя им ли было не знать, что в кругу серьезных историков уже тогда был решен вопрос о том, что «завещание» – грубая фальшивка. Тем не менее она использовалась снова и снова всякий раз тогда, когда в Европе готовилась очередная военная авантюра против России или же разворачивался новый этап «холодной войны». Так, во время Крымской кампании «документ» был вновь перепечатан. В Париже его текст развешивали на зданиях. В середине XIX века появилось также несколько книг, оправдывающих высадку англо-французско-сардинско-турецкого десанта в Крыму. Эта операция преподносилась как исключительно «превентивный удар», призванный опередить планы России по захвату всего мира. Для английских «ястребов» фальшивка служила доказательством русского заговора по захвату Индии – тогдашней английской колонии.

Но и это еще не все. После некоторого затишья в 1912 году французские газеты вновь подняли на щит этот сфабрикованный документ. С их подачи был поднят шум в иранской прессе о том, что будто бы Россия, согласно заветам Петра Великого, намеревается не только захватить Турцию с Персией, но и полностью истребить по всей Азии исламскую веру, заменив ее христианством. Недрогнувшей рукой фальсификаторы истории приписали российскому императору такие строки: «Мы нашли государство сперва источником разума, я же при помощи водолаза мыслей довел корабль до предназначенной цели, до берегов назначения и знаю, что мои наследники путем энергичных мероприятий приступят к увеличению этого государства и сделают из него обширный океан… Тогда не трудно будет завладеть оставшимися государствами, не встретив никакого препятствия, и стать диктатором всей Европы. После этого довершится завоевание всех других государств, и вы сделаетесь правителями всего мира». Бред конечно же но ведь находились те, кто этому верил!

В Германии вспомнили о «завещании», когда Гитлер стал готовить нападение на СССР. В 1939 году в Берлине было опубликовано исследование Генриха Дерриса «Русские вторжения в Европу в эпоху Петра Великого». И в 1941 году, когда гитлеровцы напали на Советский Союз, германское министерство пропаганды, чтобы оправдать агрессию, по указанию Геббельса вновь вытащило на свет эту фальшивку с соответствующими комментариями. Упор в них делался на то, что Германия встанет во главе священного похода, который должен навсегда покончить с многолетними планами русских завоевать весь земной шар. Не осталось без употребления «Завещание» Петра и в послевоенные годы.

Самое удивительное, что отечественные историки почему-то долгими десятилетиями не осуществляли хотя бы малейших попыток критически проанализировать эту фальшивку. Первым, кто поставил под сомнение подлинность завещания, был Георг Беркхольц. Как это ни парадоксально, но именно этот чистокровный немец, работавший в Риге библиотекарем, не будучи профессиональным историком, в течение шестнадцати лет (1859—1875) в статьях и брошюрах упорно доказывал подложность петровского «документа». Видимо, ему, как добропорядочному подданному Российской империи, просто надоело, да и было стыдно, что по Европе столько лет гуляет открытая ложь. Свою точку зрения он пытался доказать с помощью текстологического анализа «завещания» и работ, в том числе и речей, Наполеона. Беркхольц писал: «И тут и там те же общие мысли, те же заключения, а в местах, где биографы цитируют собственные слова императора, те же образы, те же выражения, которые можно найти и в речах Наполеона, и в документах, диктованных им». Таким образом, рижский библиотекарь пришел к выводу, что автором фальшивки был сам Наполеон. Это же заключение он сделал и исходя из принципа «кому выгодно». Впоследствии, в 1863 году Беркхольц издал в Брюсселе брошюру «Наполеон I – автор завещания Петра I», которая переиздавалась в 1872 и 1877 годах. В ней он «вызывал на бой» сторонников аутентичности завещания, требуя показать ему оригинал документа. На что никто так и не откликнулся.

Русский историк Е. П. Карнович в 1875 году заявил, что так называемый «завоевательный план» Петра I составил кавалер д’Эон. А в 1877-м в журнале «Древняя и новая Россия» было опубликовано исследование С. Н. Шубинского «Мнимое Завещание Петра I». С тех пор подложность этого документа неоднократно демонстрировалась академической наукой разных стран. Кульминацией в этой длинной череде исследований стала публикация Е. Н. Даниловой «Завещание Петра Великого». В ней были последовательно освещены факты появления фальшивки, ее историография, история использования в политических целях и проблема авторства. По мнению историка, главным доводом, отвергающим подлинность этого текста, являлись несоответствие изложенных в нем завоевательных планов реальной политике Петра I и его преемников. Россия никогда не захватывала чужие земли, а лишь возвращала свои, «исконные», и обеспечивала безопасность своих границ. Как и Карнович, Данилова считает автором фальшивки известного своими авантюрными похождениями французского дипломата шевалье д’Эона. Вместе с тем, она полагает, что к «завещанию» мог приложить руку и французский посол в Польше, граф де Брольи, доработавший его.

Из всего этого можно сделать несколько заключений. «Завещание» имеет своей исторической основой реальную внешнюю политику России XVIII века, превратно истолкованную в антирусском духе. Более всего в «документе» просматриваются интересы Франции и Польши. Автор его не был знатоком внешней политики Петра. Из-за этого в тексте имеется целый ряд ошибок и неточностей. Петр не написал ни строчки из текста, сделавшегося знаменитым под его именем. Но царь сделал нечто большее и лучшее. Одиннадцать первых параграфов «Тестамента» были вообще признаны довольно точным изложением политики, преследуемой Россией с 1725 года и успехов в достижении ее могущества. На основании этого Е. Н. Данилова считает: «Вот истинное Завещание великого мужа, не таившееся в секретных архивах, но начертанное на виду у всех, отпечатанное на облике современного мира при всей Европе, служившей свидетельницей. Вот его дело, общий обзор которого нам остается сделать».

Путь к трону через заговоры и смерть

Отсутствие завещания не помешало решить вопрос о преемнике (вернее преемнице) Петра I, буквально в считанные часы после его смерти. Стоило лишь вывести два гвардейских полка на площадь перед дворцом, и новоиспеченная вдова императора сама стала императрицей Екатериной I. На сей раз все обошлось без крови. Но это относительно спокойное воцарение стало скорее исключением, нежели нормой престолонаследия. С кончиной Петра Великого для России началась эпоха дворцовых переворотов и загадочных смертей в высших эшелонах власти. Характеризуя ее, Ф. Гримберг отмечает, насколько отличается в XVIII веке процедура перехода трона следующему монарху от той, которую мы наблюдали при первых Романовых: «Уже не требуются в качестве псевдовыборных органов никакие земские соборы, сенаты, верховные советы. Чтобы получить всероссийскую императорскую корону, теперь довольно поддержки кучки авантюристов в мундирах… Как же легко осуществляется после Петра I вся эта чехарда воцарений!»

Хотя правившая страной всего лишь два года императрица, в отличие от мужа, успела составить перед смертью завещание, это не остановило борьбу между представителями различных аристократических родов за власть. Согласно «Тестаменту» Екатерины I, наследником российского престола объявлялся великий князь Петр Алексеевич, до совершеннолетия которого регентами при нем назначались дочери Екатерины Анна и Елизавета, муж Анны герцог Голштейн-Готторпский Карл-Фридрих, родная сестра Петра Наталья и члены Верховного тайного совета. Но фактически в роли главного «кукловода» при юном императоре выступал Александр Данилович Меншиков. Предусмотрительный светлейший князь добился того, что в том же «Тестаменте» императрица благословляла женитьбу Петра на его дочери Марии. А чтобы на время до свершения бракосочетания избавиться от опекунского совета, он приложил немалые усилия для скорейшего признания одиннадцатилетнего (!) монарха совершеннолетним.

Следующим шагом на пути освобождения от ненужной опеки стала поспешная отправка из России Анны Петровны и ее мужа, герцога Голштинского, в Киль. Но только ли в этом была причина их отъезда? Многие историки считают, что здесь дело обстояло посерьезнее. Вот что пишет по этому поводу Ф. Гримберг: «…Анна Петровна и ее супруг фактически высланы из России, как только раскрывается заговор, во главе которого стоит некий Франц Матвеевич Сантий (Санти), выходец из Пьемонта, герольдмейстер, по некоторым свидетельствам, он состоял при венском дворе и был приглашен Петром для составления гербов российских городов. Заговор, естественно, составлялся с целью самою простою: посадить Анну Петровну на трон. Впрочем, известно об этом заговоре крайне мало; заговор этот – одна из романовских тайн. Мы не знаем, какое участие принимал в заговоре герцог. Нам неизвестно: а вдруг, помимо желания сделаться императрицей, Анна Петровна имела еще и некие права, удостоверенные завещательными распоряжениями ее матери (а может, и отца)… Почему этот заговор провалился? Очень возможно, что Анне Петровне просто не хватило денег на его порядочное устройство. Разумеется, она была у Меншикова “на подозрении”, и он вовсе не торопил Тайный совет принять решение о выплате[11]… Вполне вероятно, что именно европейская известность Петра Великого сдерживала решимость династических соперников его дочерей расправиться с ними. Анна Петровна просто была удалена из России, “на родину мужа”, что называется». Но через год герцогиня Голштинская, которой еще не минуло и 20 лет, вскоре после рождения сына умирает. Ее скоропостижная смерть – тоже своего рода загадка. Не менее загадочно и то, что вскорости после смерти мужа Анны Петровны, в 1739 году, видимо, по приказу правящей тогда в России Анны Иоанновны, из герцогского архива в Киле были изъяты какие-то важные бумаги. Может быть, те самые, завещательные?

Но вернемся к событиям 1727 года. Члены Верховного тайного совета, озабоченные проблемами престолонаследия, почти сразу после вступления Петра II на престол 26 июля издают указ об изъятии из всех присутственных мест и у всех частных лиц «Устава о наследии» Петра Великого. По-видимому, это делалось для того, чтобы вернуться к старой системе наследования престола по мужской нисходящей линии. Тем самым дезавуировалось бы завещание Екатерины I и отводились бы в последующем претензии на трон детей и внуков Петра I от брака с ней. Но вернуть прежний порядок престолонаследия тогда им не удалось.

Между тем, события во время короткого правления Петра II развивались очень стремительно. Меншикову не удалось породниться с юным монархом. Сначала в борьбу с ним вступили другие претенденты на царскую власть – Долгорукие, тоже попытавшиеся приблизиться к трону с помощью брака княжны Екатерины Долгорукой с Петром. А потом в дело вмешался то ли случай, то ли рок. За короткое время смерть унесла из романовского семейства и его окружения сразу несколько ключевых фигур. Об одной из них – Анне Петровне – уже сказано. До нее так же скоропостижно умер жених Елизаветы Петровны голштинский герцог Карл-Август. В 1729 году скончалась в 15 лет от чахотки любимая сестра Петра II Наталья. Сам он пережил ее всего на несколько месяцев. Скрывалось ли что-то за этими смертями, или все они носили естественный характер? Особенно подозрительными историки считают скоропостижные кончины царя и его сестры, которая была очень влиятельной личностью при дворе. В частности, по мнению Ф. Гримберг, смерть Петра II «слишком многим развязывает руки для борьбы за власть, потому что завещания снова нет». Однако никаких фактов, которые свидетельствовали бы о ее насильственном характере, не существует.

Завещания Петр II не оставил. Потому что не успел или потому что опекавшее его семейство Долгоруких надеялось на выздоровление? Скорее всего последнее. Прусский офицер на русской службе К.-Г. фон Манштейн в своих записках обвинял Долгоруких в том, что «они от всех скрывали болезнь императора до последней возможности, когда же увидели, что ему уже не встать, они сочинили завещание, которым обрученная невеста императора объявлялась императрицею и наследницею государства. Князь Иван подписал завещание от имени императора, так как и при жизни государя он привык подписываться за него по его приказанию. Лишь только Петр II закрыл глаза, как князь Иван вышел из комнаты и со шпагою наголо закричал: “Да здравствует императрица Катерина!” Но так как на этот возглас никто не отвечал, то он увидел тщетность своего плана, вложил шпагу в ножны, отправился домой и сжег завещание».

Между тем Верховный тайный совет еще 7 января 1730 года, почти за две недели до кончины юного царя собрался на срочное заседание. На нем кандидатом в государи была названа вдовствующая герцогиня Курляндская Анна Иоанновна – дочь царя Иоанна, правившего вместе с Петром I. Явилось ли это избрание долгожданным плодом многолетней интриги или было вполне ожидаемо, сказать трудно. А вот то, что «верховники» отступили от условий завещания Екатерины I, очевидно. Ссылаясь на него, современный российский историк Э. Э. Камозин в своей книге «Популярные очерки о российских императорах» пишет: «В этом документе, на верность которому в свое время присягали в том числе и члены Верховного тайного совета, совершенно четко говорилось о том, что в случае если Петр II умрет бездетным, наследовать трон должны дочери Петра и Екатерины Анна и Елизавета с их “десцендентами” (детьми): имя Анны Иоанновны в тексте “Тестамента” даже не упоминалось. Более того, в отдельном пункте Екатерининского завещания, касающемся полномочий Верховного тайного совета, говорилось о том что “Совету сему иметь полную власть, равную государевой, кроме того только, что он ничего не может переменить в наследии престола”. Таким образом, учитывая, что Анна Петровна скончалась еще в 1728 году, в 1730-м по закону на трон должна была взойти Елизавета. Однако, как это нередко бывает в России, власть предержащие следуют букве закона преимущественно в том случае, когда это отвечает их интересам – в противоположном случае они далеко не всегда считают нужным делать это. Вот и в этот раз, имея совершенно четкие юридические указания насчет наследника престола, “верховники” решили действовать не по закону, а “по понятиям” – понятиям политической целесообразности, в том, разумеется, ключе, в котором видели ее они сами». Но, сделав свой выбор, они постарались ограничить власть будущей монархини определенными условиями – так называемыми «пунктами и кондициями». Анна Иоанновна сначала подписывает их, а приехав в Москву и почувствовав там поддержку видных сановников, выступающих против «верховников», разрывает этот документ. А вместе с ним отправляет в небытие и сам Верховный тайный совет.

Десятилетнее правление Анны Иоанновны окончилось внезапно. 5 октября 1740 года 43-летняя императрица неожиданно потеряла сознание прямо во время обеда и слегла от неизвестной болезни. В связи с этим обстоятельства и ее смерти конечно же могут показаться подозрительными, но никаких фактов, свидетельствовавших о том, что ее приход был кем-то ускорен, нет. В отличие от своего предшественника, императрица успела сделать последние распоряжения, объявив наследником двухмесячного внучатого племянника Ивана Антоновича, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского и ее двоюродной сестры Анны Леопольдовны. Этот выбор историки склонны считать стремлением закрепить российский трон за Романовыми-Милославскими, т. е. за той ветвью династии Романовых, представителем которой была сама Анна Иоанновна. Регентом при младенце она назначила своего фаворита, герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона. Но побывать в роли хозяина и властелина России ему довелось лишь три недели. В результате дворцового переворота во главе с фельдмаршалом Минихом Бирон был арестован, а регентшей при младенце-императоре Иоанне VI стала его мать Анна Леопольдовна.

Однако регентство ее продлилось всего лишь год. Противники «Брауншвейгского семейства», сгруппировавшиеся за это время вокруг дочери Петра I Елизаветы, подготовили новый дворцовый переворот, теперь уже в пользу представительницы другой ветви династии – Романовых-Нарышкиных. Почему же Анна Леопольдовна своевременно не пресекла интриг вокруг Елизаветы и не заключила ее под арест, как это советовал ей А. И. Остерман? Ф. И. Гримберг дает на этот вопрос такой ответ: «Анна Леопольдовна не имела никаких оснований питать в отношении своей двоюродной тетки добрые чувства. А вот опасаться Елизаветы она могла, вероятно, прежде всего потому, что Елизавета успела заручиться поддержкой Франции. Арест, изоляция Елизаветы уже могли привести к “международному скандалу”. Через французского посланника в России, маркиза де Шетарди, Елизавета уже получила денежное “обеспечение” будущего прямого заговора. Конечно, едва ли во всем этом играли важную роль ее близкие отношения с маркизом. Людовик XV предоставлял Елизавете средства на заговор как бы в обмен на будущий союз с Россией, суливший Франции определенные выгоды. Кстати, Елизавета свои обещания исполнила, и именно в ее царствование Франция признала Россию империей».

Елизаветинский переворот, произошедший в ночь на 25 ноября 1741 года, так же как и предыдущий, прошел бескровно. Сторонники романовской концепции истории России оценивали его как законное воцарение на престоле «дщери Петрова», «русской девы», которая положила край «немецкому засилью» в России. На самом деле это не более чем еще один красивый миф, придуманный ими для того, чтобы упрочить престол за династической ветвью Романовых-Нарышкиных. Развенчивая его, Н. М. Коняев пишет: «Подыскивая оправдания перевороту, совершенному Елизаветой Петровной, историки романовской традиции каждый раз намекают, что русская “дщерь Петрова” забрала принадлежащую ей по праву власть у “немецкого семейства”. Насчет русских и немцев надо разобраться. Елизавета Петровна была такой же полунемкой, как ее племянница Анна Леопольдовна. И власть она передала императору Петру III, такому же на три четверти немцу, как и его племянник, император Иван (Иоанн) Антонович, у которого и была отобрана Елизаветой Петровной власть…»

А еще, по свидетельству Н. М. Коняева, придворные историки в течение двух столетий немало потрудились для создания негативного образа Романовых-Милославских: «Чтобы оправдать незаконный захват трона “дщерью Петровой” и возвращение трона в Петровскую (Нарышкинскую) ветвь династии Романовых, и сам царь Иван Алексеевич, и все его потомство, вплоть до несчастного Иоанна Антоновича, объявлялись умственно неполноценными…»

Аналогичную точку зрения на переворот 1741 года высказывает и Ф. Гримберг. Она категорично утверждает, что «это был самый обыкновенный разбойный захват, свержение законного императора». «Кроме того, – пишет историк, – мы, конечно, имеем давнюю уже традицию, бездумно воспринятую позднейшими историками; традицию доказывания того, что Романовы-Милославские на троне были дурными и чуждыми России правителями (а целая череда немецких принцесс на всероссийском престоле оказалась в дальнейшем вполне “своей”)…» С этими доводами конечно же трудно не согласиться.

Бескровность Елизаветинского переворота вовсе не означала отсутствия жертв. Немало своих противников Елизавета Петровна отправила в северную ссылку. Некоторые из них смогли вернуться домой после ее смерти, а муж и четверо детей Анны Леопольдовны (сама она умерла во время очередных родов) до конца своих дней скромно прожили в Дании. Трагически завершилась лишь судьба свергнутого Елизаветой императора Иоанна VI. Она во все времена вызывала у историков особый интерес, ибо, как писала о ней Ф. Гримберг, – это «еще один романовский “секрет на весь свет”». Поначалу новая государыня обошлась с Иваном Антоновичем и всем «Брауншвейгским семейством» не «слишком жестоко», всего лишь сослав их в Холмогоры. Но вскоре Елизавета, а затем и Екатерина II существенно ужесточают положение этого коронованного императора. Ф. Гримберг пишет: «Из ссылки переводят его в крепость, то есть в тюрьму. В инструкции по его содержанию именуется он то “важным арестантом”, то “невеликой важности”; инструкция эта предусматривает возможность общаться с ним грубо и жестоко: заковывать в кандалы… В Европе о положении Ивана Антоновича известно, и он ведь там “не чужой” – герцоги Брауншвейгские в родстве со многими владетельными домами, немецкими и итальянскими. Однако никто не вступается за юного узника. Почему?»

Версия исследовательницы на этот счет весьма оригинальна и необычна. Она основана на сведениях, изложенных в «Записках» мастера фейерверков и академического профессора Якоба фон Штелина. В них говорится об одном из первых русских художников-портретистов Андрее Матвееве. По словам Гримберг, «Штелин уверяет, что Матвеев был незаконнорожденным сыном Петра». Но самое главное в другом: «По словам Штелина, Андрей Матвеев был в близких отношениях с Анной Леопольдовной, и именно он был отцом ее старшего сына, императора Ивана Антоновича». Прямых доказательств тому нет, только косвенные: художник с большой любовью и очень привлекательно представил на портрете будущую герцогиню, а себя изобразил весьма похожим на Петра I. Еще один любопытный факт: Матвеев был убит ударом ножа на улице неизвестным лицом в 1739 году (точная дата не известна). «Иван Антонович, – пишет исследовательница, – родился 12 августа 1740 года. Значит, для того чтобы действительно оказаться его отцом, Матвеев должен был умереть, по крайней мере, в начале 1740 года или в самом конце 1739». Отсюда напрашивается вывод о том, что свергнутый император мог быть незаконнорожденным. А раз так, считает Гримберг, то «“в деле Ивана Антоновича” обе императрицы имели в запасе, что называется, “козырную карту незаконного происхождения”». Видимо, знали об этом и в Европе и, может быть, потому «скромно» промолчали, когда в 1764 году несчастный узник был убит при попытке освобождения его заговорщиками во главе с офицером Василием Яковлевичем Мировичем, внуком одного из сподвижников гетмана Мазепы.

Исследовательница называет этот заговор странным, считая, что он «так выгоден Екатерине II, что невольно приходит мысль о ней как об “организаторе” этого заговора». Ведь императрица знала о том, что «существует предписание, согласно которому, если будет предпринята попытка освобождения узника, следует охранникам убить узника; что и было сделано, едва Мирович проник в крепость».

Но вернемся к временам царствования Елизаветы Петровны. Итак, нежелательный претендент на царский трон был свергнут. Теперь нужно было загодя побеспокоиться о наследнике. В качестве такового бездетная императрица назначила своего племянника Карла-Петера-Ульриха, сына сестры Анны Петровны. Как отмечает Э. Э. Камозин, все три имени мальчика были поистине царскими: «Первое имя – Карл – он получил в честь своего двоюродного деда по линии отца, шведского короля Карла XII, второе – Петер – в честь родного деда по материнской линии Петра I. Так в своем лице младенец не только символически примирил этих двух великих монархов и заклятых соперников, но и получил право претендовать сразу на три европейские короны: шлезвигскую, шведскую и российскую». В 13 лет голштинский принц приехал из Киля в Петербург, где принял православное крещение и стал великим князем Петром Федоровичем.

Елизавета старательно готовила наследника к управлению государством. Он получил хорошее образование. Однако учителя отмечали у него способности только к математике, фортификации и артиллерийскому делу, что было явно недостаточно для будущего главы государства. Вскоре царственная тетушка разочаровалась в племяннике, столкнувшись с его капризностью, беззаботностью и нежеланием заниматься серьезными делами. К тому же воспитанный в Голштинии, принц с пренебрежением относился ко всему русскому. В надежде на то, что, обзаведясь семьей, он наконец повзрослеет, императрица женит его в 17 лет на ангальтцербтской принцессе Софии-Фредерике-Августе – будущей императрице Екатерине II. Но ни брак, ни рождение в 1754 году сына Павла ничего не изменили в наклонностях Петра.

Отношения в монаршем семействе с каждым годом становились все напряженнее. «Властная Елизавета, – как отмечает Ф. Гримберг, – не ладит ни с племянником-наследником, ни с его супругой. Новорожденного мальчика она отнимает от родителей и сама руководит его воспитанием, явно намереваясь оставить ему престол». Разделяя эту версию, Э. Э. Камозин не исключает и вероятности другого варианта престолонаследия: «…в последние месяцы жизни императрица обдумывала и обсуждала возможность передачи российского трона в обход “голштинского чертушки”, как сама она его все чаще называла. Тут существовало два варианта. Согласно первому, престол мог быть передан малолетнему Павлу Петровичу при регентстве матери. Другой вариант предусматривал, что Елизавету сменит на троне сама Екатерина, ум и характер которой государыня успела оценить в полной мере. Однако в декабре 1761 года Елизавета скончалась, так и не успев изменить официально оформленного решения. Началось странное, полное горьких, а порой и нелепо-комических противоречий 183-дневное царствование Петра III».

Современные историки относят этого человека к числу наиболее противоречивых и странных правителей России, деятельность которого, как правило, оценивалась негативно. Между тем, в своем первом манифесте молодой император, особо подчеркивая, что он – внук Петра Великого, обещал «во всем следовать стопам премудрого государя». «И действительно, – как пишет Ф. Гримберг, – недолгое правление Петра III богато, что называется, “первыми шагами”: здесь и меры по развитию промышленности, и меры по созданию условий для развития науки и культуры; именно с воцарением Петра III Ломоносов связывал возможности расцвета науки и культуры в России; и, наконец, Петр III начинает интенсивно реформировать армию… Одним из важных распоряжений Петра III было распоряжение о ликвидации печально известной Тайной канцелярии. Один этот шаг рисует императора как реформатора очень серьезного. Что говорить о “Манифесте о вольности дворянства”, согласно которому дворяне имели право служить или же не служить вовсе… Неизвестно, во что вылились бы в дальнейшем реформы Петра III. Но так или иначе, “Манифест” вписал свою строку в трагическое писание российской истории».

Все это так, но, характеризуя правление Петра III, не стоит впадать в крайности. Согласитесь, что было бы странным, если бы нерадивый и недалекий наследник, каким его считала Елизавета, став императором, вмиг превратился в просвещенного и рачительного государя. Конечно же за многими начатыми им реформами стояли компетентные сановники, радеющие о пользе для государства. С другой стороны, разве глупый и невежественный монарх, каким изображали его многие десятилетия историки романовской концепции, был бы способен оценить и поддержать полезные начинания? Значит, при всей своей капризности, непредсказуемости и ограниченности Петр III все-таки понимал необходимость проведения реформ и желал действовать «как лучше». А вот дальновидность мышления своей супруги и опасность ее планов по захвату власти он оценить не смог. По словам Гримберг, «покамест он строил проекты и намеревался быть подобным великому деду, она действовала, всячески дискредитируя мужа слухами и порочащими сплетнями». Екатерина прежде всего подчеркивала «антипатриотичность» Петра, разделяла и поддерживала недовольство гвардии его армейскими реформами, выставляла себя незаслуженно обиженной и гонимой супругой. И уже летом 1762 года эта самая гвардия путем очередного переворота помогла ей исправить «шестимесячное недоразумение» правления мужа.

Чтобы оправдать незаконный захват власти, Петру III было предложено отречься от престола, что он и сделал. Дальнейшие события напоминают исторический триллер. Вот как описывал их Н. М. Коняев: «Екатерина через Измайлова передавала Петру, что обязуется устроить ему “приятную жизнь в каком-нибудь выбранном им самим дворце, в отдалении от Петербурга, и исполнять по мере возможности все его желания”… Однако едва Петр III вышел из кареты, с него сорвали орденскую ленту, шпагу и платье. Несколько минут бывший император сидел на крыльце среди солдат босиком. В одной рубашке.

Н. И. Панин с удовольствием рассказывал потом, что когда он вышел, чтобы увести бывшего императора во дворец, Петр бросился к нему, ловил его руки, прося его ходатайства, чтобы ему было позволено хотя бы удержать при себе четыре особенно дорогие ему вещи: скрипку, любимую собаку, арапа и Елизавету Воронцову. Ему позволили удержать три первые вещи, а Воронцову отослали в Москву, где она была благополучно – вполне в духе этой дамской революции! – выдана замуж…»

Арестованный бывший император был отвезен в Ропшу, где, как пишет Гримберг, «очень вовремя для Екатерины скончался». Официально было объявлено, что он умер от «геморроидального припадка». Но ни современники, ни исследователи позднейших времен не сомневались в том, что он был убит одним из фаворитов Екатерины – Алексеем Орловым. В связи с этим Ф. Гримберг пишет: «Романовская концепция признала факт убийства. Теперь задача была это убийство оправдать. Ситуация складывалась жуткая в своей пикантности. По приказу женщины убит был ее супруг, отец ее ребенка. Итак, чем же оправдать подобное убийство? Историки достаточно осторожно указывают на то, что Екатерине самой грозила опасность: якобы не прими она вовремя меры (то есть не убей она вовремя мужа?), Петр настоял бы на ее заточении в монастырь. Это утверждение никакой критики не выдерживает и, более того, не соотносится с уже начатой Петром политикой огосударствления церкви. Мы не находим свидетельств о том, что Екатерине грозила хоть какая-то опасность. Напротив, она совершенно не была стеснена в своих действиях. Совершенный ею переворот – лучшее тому доказательство…

Второе оправдание совершенного убийства: “неспособность Петра к правлению”…

Но особенно упирает романовская концепция, как мы уже говорили, на “антипатриотизм” Петра III».

Все эти утверждения основываются на мемуарных источниках и прежде всего на «Записках» Екатерины II. В них императрица в очередной раз выставляет бывшего мужа в самом черном свете как человека неумного, жалкого, болезненного и даже психически ненормального. Поразительно, но, забыв о собственной репутации, она даже пишет о том, что Петр долго не мог исполнять свои мужские обязанности, намекая на то, что Павел не приходится ему сыном, а настоящий его отец – «по крови» – Сергей Салтыков. Но зачем она так подробно описывает подробности своей интимной жизни, компрометируя ими не только нелюбимого супруга, но и собственного сына? Если согласиться с Ф. Гримберг, которая считает, что «Записки» Екатерины «созданы вовсе не для того, чтобы как можно более точно вспомнить о том, что было; но прежде всего для того, чтобы изложить и внушить читателям свою версию происходивших событий», то ответ напрашивается сам собой. И состоит он, по мнению исследовательницы, в том, что Екатерина – узурпатор не только по отношению к мужу, но и по отношению к сыну: «В сущности, она вступила на престол в качестве регента, временного правителя при несовершеннолетнем сыне своем, но по достижении им совершеннолетия она ему престол не уступила. Естественно, в ее интересах изображать и сына “неспособным”, “человеком дурного характера” и даже “безумным”. И – как бы между прочим – еще и незаконным, не имеющим права претендовать на отцовский трон…»

Такого рода воспоминания были нужны Екатерине, чтобы отбелиться перед общественным мнением, оправдать свои поступки в международных кругах, которые были хорошо осведомлены о настоящем положении дел в России. К примеру, вот что писал по поводу воцарения Екатерины французский посол в Санкт-Петербурге: «Что за зрелище для народа, когда он спокойно обдумает, с одной стороны, как внук Петра I был свергнут с престола и потом убит, с другой – как правнук царя Иоанна увязает в оковах, в то время как Ангальтская принцесса овладевает наследственной их короной, начиная цареубийством свое собственное царствование».

До конца своей жизни императрица держала сына в отдалении от престола. Он жил в Гатчине, в подаренном ему матерью дворце. Это была не ссылка, а своеобразное изгнание – как говорится, с глаз долой. Павел уже потерял всякую надежду получить российский престол, тем более, что знал о намерении матери передать его не ему, а старшему внуку – Александру. Но внезапная смерть императрицы круто изменила его положение.

Законник с «комплексом Гамлета»

После скоропостижной кончины Екатерины II Павлу, по меткому выражению Ф. Гримберг, «пришлось вступать (взбегать?!) на всероссийский престол, как бы оглядываясь, опасаясь; а вдруг повредит известный манифест об отречении его отца от престола».

Вот как описывает драматические события, происшедшие в покоях Екатерины в ночь на 6 ноября 1796 года, Н. М. Коняев: «Ее разбил паралич; в бессознательном состоянии императрица лежала на полу. Она так и не успела подписать подготовленного Указа о лишении Павла престола… Современники считали то обстоятельство, что императрица так и не пришла в сознание, и спасло Павла…» А далее он пишет: «Екатерина еще дышала, когда Павел приказал собрать и запечатать бумаги, находившиеся в кабинете, и, как отмечено в камер-фурьерском журнале, “сам начал сбирать оныя прежде всех”. Существует предание, что граф Александр Андреевич Безбородко, помогавший Павлу собирать бумаги, указал на пакет, перевязанный черной лентой. Павел вопросительно взглянул на Безбородко, тот молча кивнул на топившийся камин. Павел бросил пакет в огонь. Считается, что в пакете было подписанное Екатериной завещание…» Доподлинно же неизвестно, был ли этот пакет и что в нем содержалось. Ни тогда, ни впоследствии «завещание» Екатерины II нигде не всплывало и никто его не видел.

Так, вопреки желанию «Великой беззаконницы», как называла Екатерину II Гримберг, на троне оказался тот, кто по закону уже 24 года должен был его занимать. Став российским монархом, Павел I первым делом позаботился о восстановлении поруганной чести своего отца Петра III. По его повелению была проведена эксгумация тела императора, затем гроб с ним торжественно перенесли в Зимний дворец и разместили рядом с гробом Екатерины II. Оттуда похоронная процессия направилась к Петропавловскому собору – месту их совместного погребения. Что интересно, впереди нее, по приказу Павла, шли… непосредственные убийцы его отца – князь Федор Барятинский и граф Алексей Орлов. Описывая это событие, Н. М. Коняев заключал: «Сокороновав прах Петра III с прахом Екатерины II и захоронив их в один день, Павел как бы вычеркнул правление матери, установив свое прямое наследование Петру III».

В длинной череде российских государей фигура императора Павла I считается такой же противоречивой и загадочной, как и его отца. Как при жизни, так и после смерти за ним повсюду тянулся шлейф непонимания, осуждения и насмешки, создавая миф о его психической ненормальности. Но он не был безумцем. Напротив, от природы это был умный, просвещенный и добрый человек, которого обстоятельства политического безумия и истерической тирании постоянно загоняли в угол. Долгие годы он жил наедине с мучительным вопросом: является ли его мать убийцей его отца? Так же долго терпел ее равнодушие и унизительное соперничество с собственным сыном в очереди на трон. Это не могло не отложить негативного отпечатка на его и без того вспыльчивый характер и психику. Поэтому вслед за Ф. Гримберг следует признать, что «в характере Павла, конечно, присутствовал этот, как мы его назовем, “комплекс Гамлета” – нервическая неуравновешенность человека, чьи права (и на очень и очень многое права) попраны». Это отчетливо заметили и в странах Европы, которые Павел Петрович посетил вместе со своей супругой в 1781 году. Ф. И. Гринберг приводит в связи с этим такой интересный факт: «…в Вене в 1781 году хотели было поставить “Гамлета”. Говорили, что интересно будет увидеть сразу двух Гамлетов: одного – на сцене, другого – в зале. Но, впрочем, постановка так и не состоялась. А Павел Петрович и сам соотносил себя с принцем Датским; и мать была его Клавдием и его Гертрудой, и вельможа Никита Иванович Панин, просвещенный граф, руководитель его воспитания, был его Полонием. И Павел даже рассказывал, как явился ему призрак великого прадеда, Петра I, и сказал: “Бедный Павел, бедный князь!..” Конечно, призрак был прав».

Хотя Павлу I довелось процарствовать все лишь четыре года, он успел начать всестороннее реформирование как в армии, так и в гражданских делах. Уже в начале своего правления он утвердил очень важный для династии документ, который упорядочил престолонаследие. «5 апреля 1797 года, – пишет Н. М. Коняев, – когда в Москве состоялась коронация, император Павел достал составленный им девять лет назад совместно с Марией Федоровной акт о наследовании престола старшим сыном и, начертав: “Верно. Павел”, положил в специальный ковчежек в алтаре Успенского собора.

Так был восстановлен отмененный Петром I закон о наследовании престола. Этот акт существенно ограничивал свободу монарха в выборе преемника. Престол теперь должен был наследовать старший сын, независимо от борьбы дворцовых партий и придворной конъюнктуры». В соответствии с этим документом для содержания императорского дома было образовано ведомство “уделов”, которое управляло землями, принадлежавшими императорской фамилии, и жившими на них крестьянами.

Оговоренные в новом законе, который назывался «Учреждение об императорской фамилии», условия должны были стать надежной гарантией против ужаса дворцовых переворотов. Ведь отныне наследование престола приобретало четкий юридический характер. Роковая брешь петровского указа от 1722 года была наконец ликвидирована. В. О. Ключевский назвал этот указ «первым положительным основным законом в нашем законодательстве». Он ограничивал произвол и амбиции отдельных личностей, исключал возможность повторения заговоров и переворотов, укреплял самодержавие как институт власти. «Пусть в государстве невозможно будет ввести строгую законность, – пишет Ф. Гримберг, – зато теперь “на законных основаниях” могла жить династия… Да, теперь покончено было с подложными завещаниями, самозванцами и погибающими в тюрьмах низложенными императорами».

Правда, по горькой иронии судьбы, на самого создателя нового закона о престолонаследии его действие не распространилось. Называя убийство Павла I последним «внутридинастическим» убийством в семействе Романовых, исследовательница пишет: «Не прошло и трех месяцев от начала нового, девятнадцатого века, и Павел I был убит. В марте 1801 года, заговорщиками, ночью. Был ли он, как позднее говаривали, “подозрителен до безумия”? Нет, наверное, он все же был недостаточно подозрителен… Он, установивший для Романовых “строгую законность”, оказался последней жертвой воли, согласно которой, по единственному закону жестокой справедливости, править должен тот, кто в силах править, в силах удержать власть и трон за собою. Павел оказался не в силах. После него Романовы уже не будут убивать друг друга. Но во главе заговора, убившего Павла, вероятнее всего, стоял его сын…»

В связи с этим вполне закономерен вопрос: зачем Александру нужна была смерть его отца, если в соответствии с принятым Павлом законом престол рано или поздно должен был достаться старшему сыну, т. е. ему? В том-то и дело, что скорее всего поздно. Но дело было не только в наследовании престола. Для Александра отец был олицетворением тирании, человеком с чуждыми ему политическими взглядами. Первоначальная цель заговора состояла не только в свержении тирана, но и в принятии конституции. Однако первое намерение закончилось трагедией, а второе – фарсом. Вот как описывает события переворота Н. М. Коняев: «…и граф Панин, и князь Зубов, и сам великий князь Александр, замышляя переворот, имели намерение не только угодить англичанам, но и ввести умеренную конституцию. Платон Александрович даже брал у генерала Клингера для прочтения “Английскую конституцию” Делольма, и на основе ее изготовил свой проект. Никитой Ивановичем Паниным тоже был изготовлен вариант английской конституции, переделанный под русские нравы и обычаи. Был также проект Гавриила Романовича Державина, по которому в России следовало образовать нечто наподобие кортесов – органов сословного предствительства на Пиренейском полуострове…

Насколько эти проекты были созвучны русской действительности, наглядно демонстрирует ошибка, сделанная Я. К. Гротом при публикации конституционной заметки Державина. Вместо “его кортесов” он напечатал “его картонов”…

“Который же из проектов был глупее, – справедливо замечает по этому поводу князь А. Б. Лобанов-Ростовский, – трудно описать: все три были равно бестолковы”.

– Где же бумаги? – был задан вопрос князю Зубову, когда вспомнили о национальных полномочиях конституционализма.

Тот начал рыться в карманах, но текста конституции не нашел. То ли Платон Александрович обронил ее в суматохе, то ли позабыл дома, поскольку на убийство монарха отправился сильно навеселе.

– Полно ребячиться, Ваше Величество! – повторил граф Пален. – Идите царствовать. Покажитесь гвардии, пока вас не подняли на штыки.

Новый император взглянул на Платона Александровича, пьяно ощупывающего себя в поисках конституции, потом вздохнул.

– При мне все будет, как при бабушке! – дрожащим голосом произнес он.

Это всех присутствующих, и главного “конституционера” Платона Зубова тоже, устраивало больше, чем любая конституция».

Не исключал историк и другого развития событий после свержения Павла I. В частности, он указывал на то, что плодами переворота имела возможность воспользоваться жена убитого императора Мария Федоровна, которой якобы грозила ссылка супругом в монастырь[12]. «Императрица могла напрямую апеллировать к солдатам, и тогда судьба всего заговора стремительно изменилась бы. Стоило императрице сказать одно только слово и штыки солдат разорвали бы заговорщиков, и при всеобщем ликовании народа Мария Федоровна, как некогда Екатерина II, была бы провозглашена правительницей при малолетнем сыне Николае…

Некоторые исследователи утверждают, что Мария Федоровна не пошла на этот шаг вследствие нежелания заниматься делами правления. Утверждается также, что известную роль сыграла и ее ревность, повод для которой давало увлечение Павла Анной Петровной Лопухиной.

Думается, что все эти аргументы малоосновательны. Императрица-мать активно влияла или, вернее, пыталась влиять на политику Александра I, а ревность ее по поводу Лопухиной сильно преувеличена. Лопухина была выдана замуж за князя Гагарина, и ее влияние на императора Павла ограничивалось ходатайствами за несправедливо обиженных.

Если уж у императрицы и были какие-то мысли об устройстве еще одного переворота, то останавливала ее не лень и не ревность, а тот самый акт о престолонаследии, который был подписан ею при коронации Павла и положен в ковчег в алтаре Успенского собора».

Так или иначе, но дворцовый переворот 1801 года стал последним в истории династии Романовых. Хотя и после него возникали острые политические ситуации, заговоры и бунты, сами представители династии уже не соперничали между собой. Теперь, по словам Ф. Гримберг, «против новых Романовых все более и более будет восставать сама империя». И начался этот процесс уже с Александра I.

Последние династические «смуты» Романовых

Вначале своего правления Александр I добросовестно пытался реализовать свои либеральные идеи по развитию в России гражданских прав и свобод, привлекая к управлению государством таких способных и ответственных людей, как Строганов, Новосильцев и Сперанский. Но с каждым годом делать это становилось все труднее и труднее. Э. Э. Камозин объяснял эту ситуацию так: «Переворот 1801 года и смерть Павла поставили Александра в крайне сложное положение. С его чувствительностью, романтической верой в справедливость и законность он не мог не воспринять произошедшее как трагедию, омрачившую начало его царствования. При этом, если бы он получил власть законным путем, руки у него были бы в достаточной степени развязаны. Теперь же он оказался в зависимости от тех, кто добыл ему трон и кто оказывал на него давление, напоминая о возможности нового переворота».

У Ф. Гримберг другое видение причины. Она считает, что «либерализм императора вызывает раздражение у настроенных либерально российских дворян», потому что «фактически это – либерализм по прихоти самодержца», который «оставляет за собою всю полноту власти». Поэтому не случайно в последние годы правления Александра I появляются знаменитые тайные общества: «Союз спасения», затем «Союз благоденствия», «Северное общество», «Южное общество», «Общество соединенных славян». Все они хотят, по словам исследовательницы, «создания некоей панславянской империи, формально это должна была быть конституционная монархия; фактически же – идеократическое государство, подчиненное идеям супернациональной доктрины». Для достижения этого предполагалось «свержение Романовых и даже физическое уничтожение династии».

Но Александр I не дожил до открытого антиромановского выступления: он скончался в конце осени 1825 года. Император не оставил после себя мужского потомства. Следовательно, престол после него должен был перейти ко второму сыну Павла, Константину, который находился в Польше в качестве правителя-наместника. Там, после развода с первой женой (немецкой принцессой Юлианой-Генриеттой Сакен-Зальфельд-Кобургской) он женился на польской графине Иоанне Грудзинской. «Сам по себе этот брак еще не лишал его права на престол, – пишет Гримберг, – однако Александр обнародовал манифест, согласно которому супруге Константина присваивался титул княгини Ловицкой, она не имела права именоваться по мужу великой княгиней, лишалось этого права и возможное потомство. То есть даже в случае своего воцарения Константин не мог сделать свою супругу императрицей, и дети их не могли бы ему наследовать… Однако еще раз повторяем, официального права наследовать престол Константин не лишался».

В связи с этим внезапная смерть Александра I породила неразбериху и сумятицу. Между тем император заблаговременно позаботился о назначении преемника. Вот что сообщал о его последних распоряжениях Н. М. Коняев: «Летом 1823 года Александр I, “томимый предчувствием близкой кончины”, поручает митрополиту Филарету составить манифест о назначении престолонаследником великого князя Николая Павловича.

Он запечатал этот манифест в конверт, на котором собственноручно делает надпись: “Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия”».

Вечером 25 ноября 1825 года, по словам Коняева, «…в царском дворце прошло тогда совещание, на котором обсуждалось, кто должен занять в случае смерти государя престол. Верховодил на этом совещании военный генерал-губернатор Петербурга граф Михаил Андреевич Милорадович». Он обрисовал ситуацию, которой, по мнению историка, и воспользовались впоследствии декабристы: «М. А. Милорадовичу предложили познакомиться с распоряжением императора (там было отречение Константина), но он ответил, что корона для него священна и, прежде чем читать бумаги, надобно исполнить свой долг. Еще он заявил, что великий князь Николай никак не может надеяться наследовать брату своему Александру I, ибо законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию… К тому же завещание Александра I известно только некоторым лицам, но неизвестно в народе, как и отречение Константина, если оно имеется, тоже не явное и осталось не обнародованным… Если бы Александр I хотел, чтобы Николай наследовал после него престол, он должен был обнародовать при жизни волю свою и согласие на то Константина… А теперь поздно… Теперь ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут его измене, тем более что ни государя самого, ни наследника нет в столице. Гвардия откажется в таких обстоятельствах принести присягу Николаю…»

Так и произошло. 14 декабря 1825 года воцарение Николая I, по словам Гримберг, «ознаменовалось некоторым намеком на династическую “смуту” и открытым антиромановским выступлением». Тогда, по мнению исследовательницы, «впервые на Романовых поднялось “их” государство!»

Начавшееся с бунта правление Николая I закончилось не менее скверно – под знаком поражения России в Крымской войне 1853—1856 годов. Не желая признать ошибочность своих взглядов и убеждений, приведших страну не только к военному разгрому, но и к крушению всей системы государственной власти, император, как считают некоторые историки, сознательно ушел из жизни, приняв яд. Согласно закону о престолонаследии, преемником Николая I должен был стать его старший сын Александр. Так и произошло. Хотя, по словам Н. М. Коняева, умерший император почему-то больше желал видеть на престоле не сына, а внука: «Говорят, что незадолго до смерти Николай I попросил пригласить старшего внука – Николая Александровича. Этот мальчик должен был стать Николаем II, но не стал, вместо него, после его скоропостижной смерти, наследником стал его брат, будущий император Александр III, а Николаем II стал сын Александра III…»

Еще одна династическая «смута» XIX века носила частный характер и была связана с личной жизнью сына Николая I, императора Александра II. После смерти в 1880 году своей супруги, императрицы Марии Александровны, он обвенчался со своей возлюбленной княгиней Екатериной Долгорукой. «По официальному указу, – пишет Гримберг, – она получает имя Юрьевской и титул светлейшей княгини. Это имя-прозвание “Юрьевская” должно напомнить и об одном из предков Романовых, о боярине начала XVI века Юрии Захарьине, и об основателе Москвы, Рюриковиче, Юрии Долгоруком. Умножаются слухи. Князь Голицын якобы получил секретное поручение – подобрать соответственное обоснование для того, чтобы новая супруга императора была провозглашена императрицей. Уверяют, будто царь возлагает особые надежды на сына от второго брака, Георгия…»

Видимо, эти слухи были не беспочвенны. Ибо воцарившийся после трагической гибели Александра II от бомбы террористов его сын, Александр III, категорически отклонил проект «конституции», предлагаемый министром внутренних дел графом Лорис-Меликовым. И прежде всего потому, что он предусматривал некий новейший «земский собор» для избрания княгини Юрьевской и ее сына. А еще за то, что его будущности угрожал готовившийся династический переворот, который должен был привести к «обновлению династии», император испытывал неприязнь к творческой интеллигенции и университетской гуманитарной науке.

Александр III считал своего старшего сына Николая неспособным к царствованию и намерен был передать престол младшему сыну, Михаилу. Но когда он умирал, тот еще не достиг совершеннолетия и корону принять не мог. Перед смертью император позвал Николая и взял с него клятву, что тот откажется от престола, как только Михаилу исполнится 21 год. Он говорил ему: «Ты же сам знаешь, что не убережешь Россию. Добереги ее до совершеннолетия Михаила».

Интересен и такой факт. Как известно, первыми должны приносить присягу новому монарху члены императорской фамилии. Вдова Александра III Мария Федоровна наотрез отказалась присягать сыну. Она плакала и повторяла: «Поймите, я же знаю его больше, чем вы; он мой сын и ближе всех мне. Под его управлением Россия погибнет!» Мария Федоровна так и не присягнула сыну. Двор попытался скрыть это факт, объявив ее больной.

Клятву, данную умирающему отцу, Николай II не сдержал. В дальнейшем он неоднократно сам говорил об этом. Случалось это, как правило, во время очередных трагических событий, преследовавших Романовых. Он не раз в отчаянии повторял, что все беды из-за того, что на престоле российском клятвопреступник, но о передаче его брату и не помышлял. В конце концов он отречется в пользу Михаила, но будет уже поздно… Как справедливо отмечал Э. Радзинский, «отречение в пользу Михаила не получилось. И не могло получиться – “новый мир” не хотел Романовых».

Принято считать, что Николай II был последним российским императором. Но это не так. Правление династии Романовых закончилось на Михаиле Александровиче Романове (Михаил II). Его царствование было рекордно коротким: всего одни сутки – со 2 по 3 марта 1917 года. Надо сказать, что право наследования престола великий князь Михаил получил еще в 1899-м, после смерти среднего брата – Георгия Александровича. Но спустя 5 лет, в 1904 году, у императора Николая II родился долгожданный сын Алексей. Он и был объявлен наследником российского престола. Михаил никогда не предполагал, что и брат, и племянник одновременно откажутся от престола и он внезапно станет монархом. Но в Петрограде в то время царили антимонархические настроения. Члены организованного 2 марта Временного правительства Родзянко и Керенский угрожали новой революцией, если Михаил взойдет на трон. Верных царю войск уже не было, и за жизнь нового государя никто не мог поручиться. После недолгого размышления Михаил тоже подписал отречение. Так после 304 лет пребывания на российском престоле династия Романовых прекратила свое существование.

Сердечные тайны императриц

Среди царствующих Романовых было немало особ, личная жизнь которых полна загадок и тайн. Сердечные привязанности, тайные браки, появление на свет незаконнорожденных детей – всех этих секретов «голубой крови» история династии насчитывает великое множество. Несмотря на то что большая часть из этих сердечных тайн оберегалась заинтересованными лицами весьма тщательно, некоторые секреты все же стали достоянием госпожи Истории…

Наиболее интересные из них связаны с изящным XVIII веком, а именно с периодами правления двух незаурядных женщин, российских императриц – Елизаветы I и Екатерины II. Непохожие по характеру и натуре, разные по привычкам и предпочтениям, оставившие каждая свой след в русской истории, эти государыни прожили долгую насыщенную жизнь. Обе они славились бурными любовными романами, имели множество фаворитов и, как свидетельствуют некоторые исторические источники, состояли в тайных церковных браках.

Хорошо известно, что династические браки августейших особ обычно заключались по принципу государственной целесообразности, сердечные же привязанности в расчет не принимались. Бракосочетания царствующих монархов обыкновенно имели достаточно серьезную политическую подоплеку и просто так, по одним только любовным желаниям, не совершались. Но иногда правители и правительницы, невзирая на запреты и сложившиеся обстоятельства, вступали в неравные браки, связывая свою жизнь с особами «некоролевских» кровей. При этом избранница или избранник из числа подданных не получал в результате такого брака никакого права на престол. Эти союзы, которые назывались затейливым словом «морганатические», всегда были окружены флером таинственной романтики. Некоторые августейшие особы и вовсе старались скрыть от окружающих сам факт бракосочетания с собственными подданными. Венчание Елизаветы I с бывшим певчим церковного хора Алексеем Разумовским и бракосочетание Екатерины II с ее фаворитом Григорием Потемкиным являются, пожалуй, самыми яркими примерами тайных союзов, заключенных представителями династии Романовых. Эти истории стали одними из самых романтических и волнующих тайн XVIII века. Но они – лишь только часть тех любовных романов, которыми была полна жизнь двух российских государынь.

«Веселая царица»

Будущая российская императрица Елизавета I родилась 18 (31) декабря 1709 года в год великого русского триумфа – Полтавской битвы. Она даже появилась на свет в знаменитом Коломенском дворце в тот день, когда Петр I торжественно вступил в Москву, готовясь праздновать победу в славной баталии. Правда, остановившись в Коломенском и узнав о рождении младшей дочери, обрадованный отец отложил празднование победы, чтобы сначала «поздравить с восшествием в мир» свою малютку, которую нарекли Елизаветой. Ко времени ее рождения Петр и Марта Скавронская (будущая Екатерина I) не состояли в законном браке – они обвенчались в 1712 году, и в дальнейшем это принесло Елизавете немало трудностей. Петр I души не чаял в младшей дочери, которую ласково называл Лизеткой. Девочка унаследовала от отца веселый бойкий нрав, искренность и вспыльчивость. Елизавету и ее старшую сестру Анну, как будущих невест иностранных принцев, Петр I окружил блеском и роскошью, но не очень-то занимался их воспитанием. Елизавета росла под присмотром «мамушек» и кормилиц из крестьянок, отчего хорошо узнала и полюбила русские нравы и обычаи.

На характер будущей императрицы и на ее правление наложило сильный след и то обстоятельство, что она родилась в Москве: царевну воспитывали в европейских веяниях, но под сильным влиянием исконного московского духа, и она на всю жизнь полюбила и Москву. Детство и юность Елизавета провела в царских резиденциях в Измайлово, Покровском, Преображенском и Коломенском, благодаря чему Москва и ее окрестности остались ей близкими на всю жизнь. Русская и европейская культуры сформировали характер и привычки будущей императрицы. Страсть к развлечениям, французские наряды, танцы, спектакли уживались с набожностью, строгими постами и хождениями на богомолья. Известный российский историк В. О. Ключевский писал: «От вечерни она шла на бал, а с бала поспевала к заутрене, до страсти любила французские спектакли и до тонкости знала все гастрономические секреты русской кухни».

Елизавета Петровна обладала практичным умом, умело руководила своим двором, маневрируя между различными политическими группировками. И в то же время отличалась веселым легким нравом, была игрива, ветрена и беззаботна. В детстве она не любила обременять себя чтением книг и изучением каких-либо наук, но тому, что было необходимо царским дочерям – хорошим манерам, умению красиво двигаться и одеваться, цесаревен обучали в полной мере. Грации и изяществу девочек учил французский танцмейстер. Иностранные языки – немецкий, итальянский и французский – преподавали самые лучшие учителя. Поскольку Елизавету готовили к династическому браку (о ее правлении никто и не помышлял тогда) и намеревались выдать замуж за французского короля Людовика XV (тем самым упрочив союз России с Францией), то изучению французского уделяли самое пристальное внимание. К 16 годам Елизавета говорила на французском языке так же, как на своем родном. Но каким бы сильным ни было желание родителей выдать Елизавету замуж за кого-нибудь из особ французской королевской крови, планы эти не осуществились. В 1725 году Людовик XV обвенчался с Марией Лещинской, дочерью свергнутого польского короля. Причиной официального отказа царевне Елизавете Петровне стало низкое происхождение ее матери и ее рождение до законного брака родителей.

После того как пришлось отказаться от мечты породниться с Бурбонами, Екатерина I задумала устроить брак дочери с побочным сыном Августа II – Морицем Саксонским. Этот союз, однако, тоже не удался. Вскоре после этого Елизавете пришлось, за неимением лучшего, согласиться на брак с епископом Любской епархии, Карлом-Августом Голштинским, младшим братом правящего герцога. Партия эта была более чем скромная, но обстоятельства помешали и этому союзу. В июне 1727 года жених, не дожив до венчания две недели, скоропостижно скончался в Петербурге. Не предвидя лучшей партии в будущем, Елизавета глубоко опечалилась его смертью. Дочь Петра так и осталась безбрачной, хотя сватали ее не один раз. В Англии ее тезку такого же незамужнего положения, Елизавету I Тюдор Английскую, называли королевой-девственницей. Елизавета Петровна на роль девственницы, конечно, не претендовала. О бурных любовных романах «веселой царицы» наслышаны были все.

Елизавета рано начала нравиться мужчинам. Н. М. Коняев отмечал: «Подростком, одетая по походной моде в бархатный лиф, красную коротенькую юбку, а особенно в мужском костюме, обрисовывавшем все ее формы, и потому особенно любимом ею, Елизавета была неотразима. Она возбуждала мужчин, очаровывая их своей молодостью и веселостью». Она действительно была очень хороша собой, отличаясь настоящей русской красотой, и вопреки дворцовой моде никогда не пудрила свои роскошные рыжеватые волосы. Вот что писал о юной царевне С. М. Соловьев: «Елизавете Петровне было 17 лет; она останавливала взоры всех своей стройностью, круглым, чрезвычайно миловидным личиком, голубыми глазами, прекрасным цветом лица; веселая, живая, беззаботная, чем отличалась от своей серьезной сестры Анны Петровны, Елизавета была душой молодого общества, которому хотелось повеселиться. Смеху не было конца, когда Елизавета станет представлять кого-нибудь, на что она была мастерица; доставалось и людям близким, например мужу старшей сестры герцогу Голштинскому. Неизвестно, три тяжелых удара – смерть матери, смерть жениха и отъезд сестры, надолго ли набросили тень на веселое существо Елизаветы; по крайней мере, мы видим ее спутницей Петра II в его веселых прогулках и встречаем известие о сильной привязанности его к ней».

Прослывшая первой красавицей своего времени, Елизавета обожала наряжаться, никогда не надевала одно платье дважды и строго следила за тем, чтобы никто из придворных дам не был одет или причесан эффектнее ее или даже появился в платье, сшитом из такой же материи, как у нее. Елизавета Петровна превратила свое царствование в сплошное развлечение, оставив после себя 15 тысяч платьев, несколько тысяч пар обуви, два сундука шелковых чулок и сотни метров дорогих французских тканей, а также, как пишут исследователи, недостроенный Зимний дворец, поглотивший с 1755 по 1761 год 10 млн рублей. По словам В. Ключевского, «Елизаветой всегда владела страсть к перестановкам, перестройкам и переездам; в этом она наследовала энергию своего отца, строила дворцы в 24 часа и в двое суток проезжала тогдашний путь от Москвы до Петербурга». Примерки нарядов, причесывание и прихорашивание, балы, маскарады, театральные представления, прогулки, охота и прочие развлечения составляли суть жизни государыни, которая «не спускала с себя глаз» – так она была влюблена в себя. Однако некоторые подмечали, что цесаревна не так проста, какой казалась на первый взгляд, что роль ветреной кокетки была ей удобна. На самом же деле она обладала волевым характером, была умна, честолюбива и властна.

Между тем при дворе сложилось устойчивое мнение, что Елизавета Петровна ничего не понимала в государственных делах и целые дни проводила у зеркала, заботясь лишь о своей красоте и всячески терроризируя придворных дам. Она то заставляла их стричься наголо и носить парик, так как сама испортила собственные волосы, то скупала у иностранных галантерейщиков все товары оптом, чтобы они больше никому не достались. Подобных историй о Елизавете действительно сложилось великое множество. Успехи же ее правления признаются заслугой исключительно ее окружения, хотя за одно формирование такого кабинета ей следует отдать должное. Конечно, правление императрицы Елизаветы не было «золотым веком» России, но оно отвечало именно тем чаяниям русского народа, которые на него возлагались. Основными принципами внутренней и внешней политики императрица провозгласила возвращение к петровским преобразованиям, скорректировав их применительно к новым условиям. По выражению одного из историков, «при Елизавете во всех сферах жизни наблюдался русский ренессанс». Такого же мнения придерживался знаменитый С. М. Соловьев, отметивший, что во времена царствования Елизаветы «Россия пришла в себя». В народе государыню Елизавету любили: императрица была той «всероссийской помещицей», которая до конца дней «сохраняла связь с землей и деревней» и следовала дедовским русским традициям правления. Когда ей предлагали назначить на какое-нибудь место иностранца, она отвечала: «К чему это? Разве нет способных русских людей?» Правление Елизаветы было временем расцвета русской культуры и науки. И кроме того, императрица была последней правительницей России, являвшейся Романовой «по крови».

Период царствования Елизаветы – это период роскоши и излишеств. В Елизаветинскую эпоху дворянству привился вкус к развлечениям и утонченным удовольствиям. Все виды изящества и роскоши быстро развивались при русском дворе. Главному повару императрицы Фуксу был положен оклад в 800 рублей, что по тем временам считалось огромной суммой.

Государыня любила вкусно и обильно поесть и знала толк в вине. Не оставалась без внимания и духовная пища. Уже во время своей коронации Елизавета велела построить в Москве оперный театр. С тех пор оперные представления постоянно чередовались с аллегорическими балетами и комедиями.

При дворе регулярно проводились балы-маскарады, а в первые десять лет – и так называемые «метаморфозы», когда дамы наряжались в мужские костюмы, а мужчины – в дамские. Сама Елизавета Петровна задавала тон и была законодательницей мод. На маскарадах она часто появлялась переодетой в мужские костюмы – то французским мушкетером, то казацким гетманом, то голландским матросом. У нее были красивые ноги, и, полагая, что мужской костюм не выгоден ее соперницам по красоте, она то и дело затевала маскированные балы, на которые все дамы должны были являться во фраках французского покроя, а мужчины – в пышных юбках. По воспоминаниям Екатерины II, императрица «не очень-то любила, чтобы на этих балах появлялись в слишком нарядных туалетах», она могла заставить великую княгиню переодеть слишком удачный наряд или запретить надевать его еще раз. Однажды на балу Елизавета подозвала Н. Ф. Нарышкину и у всех на глазах срезала украшение из лент, очень шедшее к прическе женщины, в другой раз она сама остригла половину завитых спереди волос у своих двух фрейлин под предлогом того, что не любит такого фасона прически. Любовь к нарядам и переодеваниям Елизавета унаследовала от своего отца. Императрица с нетерпением поджидала прибытия французских кораблей в Санкт-Петербургский порт и приказывала немедленно покупать новинки, привозимые ими, прежде, чем другие модницы могли их увидеть.

Мало кто мог предполагать, что такая беззаботная женщина, которую, казалось, более всего на свете занимали собственная внешность, пышные наряды и празднества, самодержавно будет править Россией в течение двух десятилетий.

По выражению одного из исследователей, воцарение Елизаветы «стало одним из тех исторических казусов, когда в собственной стране потребовалось устроить дворцовый переворот, чтобы осуществить национальную политику ради национальных интересов». После смерти бездетного Петра II в январе 1730 года Елизавета не стала претенденткой на престол все по той же причине «незаконнорожденности». Верховный Тайный совет пригласил на русский трон ее кузину, вдовствующую герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну. Для царевны Елизаветы настали сложные времена.

Властная, подозрительная, ревнивая Анна Иоанновна во всем видела в ней соперницу – и в красоте, и в притязаниях на престол, на который дочь Петра, несомненно, имела больше прав, чем его племянница. Императрица Анна предпочитала держать Елизавету подальше от двора и высшего света. Царевна жила в дорогом ее сердцу Покровском дворце близ Сокольников. Любимым ее занятием было собирать деревенских девушек, слушать их песни и водить с ними хороводы. Она и ее фрейлины с удовольствием принимали участие в их простых забавах. Зимой Елизавета каталась по пруду на коньках и ездила в поле охотиться за зайцами. Она посещала также Александровскую слободу и, полюбив это место, приказала построить там два деревянных дворца на каменном фундаменте – один зимний, другой летний. А в Петербурге ей отвели скромный Смольный дворец и загородное владение ее матери, Сарское (будущее Царское Село). Елизавета жила здесь довольно скромно, носила простенькие платья из белой тафты и на свои средства воспитывала двух двоюродных сестер – дочерей Карла Скавронского, старшего брата Екатерины I. Знать пренебрегала царевной, зато двери елизаветинского дома были всегда открыты для гвардейских солдат. Она раздавала им маленькие подарки, крестила их детей и очаровывала их улыбками и взглядами.

В обществе Елизавета показывалась достаточно редко, но все же являлась на балы и по-прежнему блистала там красотой. Когда китайскому послу, первый раз приехавшему в Петербург в 1734 году, задали вопрос, кого он находит прелестнее всех женщин, он прямо указал на Елизавету. Вокруг опальной царевны сложился свой двор, который был беден, но очень многочисленен: камер-юнкер, четыре камердинера, два фурьера, девять фрейлин, четыре гувернантки, музыканты, песенники и огромное количество лакеев. Среди членов свиты были будущие государственные деятели братья А. И. и П. И. Шуваловы, сделавшие впоследствии блестящую карьеру, граф М. И. Воронцов и придворный певчий Алексей Разумовский, которому предстояло сыграть особую роль в жизни и судьбе императрицы.

Десять лет жила цесаревна незамеченной, пока росло количество людей, недовольных правлением Анны Иоанновны и ее фаворита Бирона. А 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна при поддержке гвардейцев Преображенского полка осуществила дворцовый переворот, в результате которого свергла малолетнего царя Ивана VI и взошла на престол.

Избранник из Малороссии

Роман с певчим церковного хора Алексеем Розумом начался задолго до воцарения Елизаветы Петровны, в те времена, когда у нее и в мыслях не было претендовать на российский престол. Далекая от политики, Елизавета во времена правления Анны Иоанновны и Анны Леопольдовны беззаботно проводила время в кругу друзей вдали от Петербурга – в царских подмосковных вотчинах, в частности в Александровской слободе. Там она и сблизилась с красавцем-малороссом.

Алексей Розум – будущий тайный муж императрицы Елизаветы, появился в Петербурге в 1731 году. Виной тому был случай. Ибо как еще иначе мог сын простого «реестрового» казака Григория Розума из села Лемеши, что в Черниговской губернии, оказаться в российской столице? Да не просто оказаться, а еще и познакомиться с красавицей-царевной, дочерью самого Петра I.

История удачи одного из самых известных и богатых семейств XVIII столетия – графов Разумовских – началась будто в сказке, в январский день нового 1731 года. Командированный из Петербурга в Украину вельможа двора императрицы Анны Иоанновны, полковник Федор Степанович Вишневский, проезжая по деревне, случайно услышал в церкви чарующий голос Разумовского и взял молодого певчего с собой в Санкт-Петербург. Хорошие голоса тогда очень ценились, а малороссы особенно славились своей музыкальностью. Дальнейшие события Н. М. Коняев описывает так: «Обер-гофмаршал граф Рейнгольд Левенвольде поместил мальчика в хор при Большом дворце. Здесь черноглазого казачка увидела цесаревна Елизавета и уговорила Левенвольде уступить юного хориста. Через несколько лет, когда камер-пажа цесаревны, сержанта Алексея Никифоровича Шубина, сослали на Камчатку, Алексей Розум занял его место в постели Елизаветы. Он стал к тому времени высоким, чрезвычайно красивым брюнетом».

Алексей отличался необычайным по силе и красоте голосом с ранней юности и пел в церкви. Он был очень способным не только к пению, но и к учению – всегда стремился чему-нибудь научиться. Грамоте деревенского мальчишку учил дьякон из соседнего села Чемер. Отец будущего графа Разумовского, казак Гришка Розум («розум» по-малороссийски – «ум», и Григория так прозвали за то, что, будучи в подпитии, он любил повторять поговорку: «Що то за голова, що то за розум»!), был человеком тяжелым, скандальным и к тому же горьким пьяницей. Но судьба, словно уравновесив брак, наградила его умной, приветливой и терпеливой женой Натальей Демьяновной. В семье, помимо Алексея, было еще пятеро детей: Даниил, Кирилл, Агафья, Анна и Вера. Григорий Розум был скор на расправу и нередко поколачивал своих сыновей. Однажды он даже чуть не убил Алексея: обнаружив, что сын не пасет стадо, а сидит дома с книжкой в руках, запустил в него топором. Неизвестно, чем бы закончилась жизнь юного церковного хориста, если бы судьба не предоставила ему редкий шанс оказаться в Петербурге.

В столице обер-гофмаршал императорского двора граф К. Г. Левенвольде принял Алексея Розума в придворный хор, где на него и обратила внимание цесаревна Елизавета Петровна. Это было немудрено, ведь 22-летний певчий из Малороссии мог похвастаться не только необычайным голосом, но также отменной статью и красотой. Вот рассказ французского дипломата и генерала, маркиза Жака-Иоахима Тротти де ла Шетарди, впоследствии поспособствовавшего приходу к власти императрицы Елизаветы Петровны: «Некая Нарышкина, вышедшая с тех пор замуж, женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского (это происходило в 1732 году), случайно попавшегося ей на глаза. Оно было действительно прекрасно. Он брюнет с черной, очень густой бородой, а черты его, хотя и несколько крупные, отличаются приятностью, свойственной тонкому лицу. Сложение его также характерно. Он высокого роста, широкоплеч, с нервными и сильными оконечностями, и если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении и воспитании, то эта неуклюжесть, может быть, и исчезнет при заботливости, с какой цесаревна его шлифует, заставляя его, невзирая на его двадцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты». Более того, сама Екатерина II впоследствии писала, что Алексей был одним из красивейших мужчин, каких она встречала в жизни.

Высокий смуглый хорист с чудесным голосом и черными глазами, в которых отражались и ум, и спокойствие, и юмор, необычайно понравился цесаревне Елизавете Петровне. После того как императрица Анна Иоанновна отправила в ссылку сначала в Ревель (Таллинн), а потом в Сибирь любимца цесаревны, Алексея Яковлевича Шубина, служившего при Елизавете ординарцем, он занял его место в ее сердце. Со свойственным молодости порывом Елизавета влюбилась в красавца, который был ей ровесником, и взяла Алексея Григорьева (так его поначалу записали в документах) в певчие капеллы своего маленького двора. И хотя юноша вскоре простудился на петербургских ветрах и лишился своего чудесного голоса, расположения цесаревны он не потерял. А спустя некоторое время стал для нее не просто фаворитом, но и возлюбленным…

Потерявшего голос красавца-певчего Елизавета перевела в придворные бандуристы. Со временем при дворе пойдет мода на все малороссийское: на придворных обедах появятся малороссийские блюда, в штатах будет числиться «малороссиянка-воспевальница»; певчие малороссы будут участвовать не только в церковном хоре, но и в театральном, наряду с итальянцами (Разумовский любил музыку, и ввиду этого была заведена при дворе постоянная итальянская опера). Впоследствии потомки оценят весомый вклад А. Разумовского, покровительствовавшего искусству, итальянской опере и балету, в русскую культуру. В этой атмосфере созрели таланты Дмитрия Бортнянского, Максима Полторацкого и других великих талантов ХVIII века родом из Украины, которая всегда оставалась милой их сердцам.

Что касается самого Алексея Разумовского, как со временем стали при дворе называть бывшего певчего, то его жизнь вдали от родины складывалась на редкость удачно. Сначала он получил должность управителя одного из царских имений, а впоследствии стал гофинтендантом, который руководил всем имуществом царского двора. С воцарением Елизаветы Петровны карьера Разумовского стремительно понеслась вверх. Нужно сказать, что Алексей Григорьевич никогда не занимался политическими делами, поэтому никакого участия в заговоре, в результате которого Елизавета пришла к власти, не принимал. Более того, он даже не был посвящен в тайну дворцового переворота, но когда тот произошел, вполне одобрил свершившееся. При короновании Елизаветы Петровны, 25 апреля 1742 года, Разумовский нес шлейф государыни, отправлял обязанности обер-шенка. После ночного государственного переворота 25 ноября 1741 года многие сподвижники Елизаветы возвысились. Разумовский же еще до коронации возлюбленной получил чин второго генерал-поручика гренадерского Преображенского полка (первый поручик – Воронцов) и назначение действительного камергера двора, а после коронации Елизаветы I в 1742 году стал обер-егермейстером, кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного, главного ордена России. Прибывший в начале февраля 1742-го племянник новой государыни, Петр Ульрих герцог Шлезвиг-Голштейн-Готторпский (будущий Петр III), пожаловал Разумовского кавалером учрежденного отцом его, в память покойной цесаревны Анны Петровны, голштинского ордена Св. Анны. Конечно, на Разумовского посыпались и богатства, и вотчины с угодьями и крепостными крестьянами. Елизавета пожаловала фавориту земли из конфискованного имущества российского генерала-фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха – поместье Рождественское-Поречье, Гостилицы и пр. В 1747 году Разумовский получает земли в Капорском уезде, ранее принадлежавшие светлейшему князю А. Д. Меншикову. Таким образом, бывший певчий, сын бедного казака, стал одним из самых богатых и влиятельных людей империи.

Чувствуя, как мало он подготовлен к занятому высокому положению при дворе и как полное отсутствие образования приводит его постоянно в замешательство, Разумовский окружил себя замечательными людьми. Среди них были Григорий Николаевич Теплов, Василий Евдокимович Ададуров (первый адъюнкт из русских в Академии наук, а позднее куратор Московского университета), Александр Петрович Сумароков, Иван Перфильевич Елагин, бывший при нем адъютантом, и другие. Влиянию этих лиц можно приписать то, что быстрое возвышение Разумовского не породило в высших кругах Петербурга особенной зависти или недовольства. Более того, знатные вельможи нередко обращались к Алексею Разумовскому с просьбами, и он, по-видимому, не без успеха использовал свое влияние на Елизавету. Но, став влиятельным придворным, Разумовский при этом оставался человеком веселым, добродушным и бесхитростным, скромным и умным, каким был и прежде. По словам правнука К. Г. Разумовского, А. А. Васильчикова, Алексей Разумовский «чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но, одаренный от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общей любовью». Разумовский любил свою мать, заботился о брате и трех сестрах, посылая им деньги; принимал своих деревенских земляков, приезжавших в Петербург, и старался никому не делать зла. Как писал его биограф, «среди всех упоений такой неслыханной фортуны Разумовский оставался верным себе и своим. На клиросе и в покоях петербургского дворца, среди лемешевского стада и на великолепных праздниках роскошной Елизаветы был он всегда все тем же простым, наивным, несколько хитрым и насмешливым, но в то же время крайне добродушным хохлом, без памяти любящим свою прекрасную родину и своих родственников».

Бывший церковный хорист был чужд дворцовых интриг, политических игр, коварства, хитростей и не изменил своим принципам на протяжении всей своей жизни. Этими качествами он снискал уважение многих сановников и аристократов. В числе его друзей было немало родственников Елизаветы Петровны, и сама она, казалось, приняла образ жизни и характер отношений, свойственный ее «другу нелицемерному», как в одном из писем называла она своего возлюбленного. Алексей Разумовский и Елизавета Петровна были сладострастны, молоды и сильны, и обуревавшую их страсть ставили на первое место среди всех прочих чувств.

При этом Разумовский, несмотря на свое высокое положение при царском дворе, отлично понимал свое место – да, он был хозяином в опочивальне императрицы, но он никогда не претендовал на ведение государственных и политических дел. И хотя влияние его на императрицу было несомненным, он никогда не забывал о своем происхождении. Почести и титулы с благодарностью принимал, но никогда не стремился к ним сам и уж тем более не выпрашивал их у императрицы. Назначенный в 1744 году графом Священной Римской империи на основании диплома Карла VII, приписавшего ему княжеское происхождение, он первым высмеял эту фантастическую генеалогию. Разумовский совершенно не стыдился своих бедных родственников, но и не стремился во что бы то ни стало продвинуть их на высокие посты. Обладая огромной, практически неограниченной властью и став одним из богатейших людей России, Разумовский оставался скромным набожным человеком, старался не вмешиваться в придворные интриги и держаться в стороне от большой политики. Известно, что свой голос при дворе он «подавал» только в двух случаях: когда речь шла о просьбах за духовенство и за родную Малороссию. По-видимому, именно благодаря Разумовскому в царствование Елизаветы Петровны украинцам удалось добиться некоторых привилегий и, в частности, восстановления гетманства в Украине. И императрица с легким сердцем сделала великим гетманом младшего брата Алексея – Кирилла Григорьевича. В 18-летнем возрасте Кирилл Разумовский учился за границей – в Германии и Франции. В 1745 году, после возвращения его из-за границы в Петербург, Елизавета Петровна, «принимая во внимание его ученость», назначила его уже в 1746-м президентом Имперской академии наук. Преобразования на родине братьев Разумовских следовали одно за другим. В 1745 году была восстановлена Киевская митрополия и архиепископ Рафаил Забаровский получил титул митрополита. В 1746-м, когда умер фактический глава гетманского правительства Украины Бибиков, Елизавета Петровна решила не назначать на его место нового чиновника и Украиной начала управлять Малороссийская коллегия; а в 1747 году была обнародована имперская грамота об избрании в Украине гетмана, что было привлекательной идеей для многих украинцев, резко осуждавших деятельность Малороссийской коллегии. В 1748-м имперским указом все казаки были прикреплены к определенным полкам – без права перехода из одного полка в другой, что укрепило воинскую и гражданскую дисциплину среди казаков.

В 1750 году осуществились пожелания императрицы «иметь гетманом в Украине» Кирилла Разумовского, которого казацкие старшины с большим почетом и торжеством избрали гетманом в Глухове. Кириллу было всего 22 года. Учитывая просьбу гетмана, Елизавета Петровна передала все дела Украины из Сената в Коллегию иностранных дел, а Киев и Запорожье вновь начали подчиняться непосредственно гетману. Правда, финансовый контроль остался за российским правительством, также гетман не смог добиться отмены участия украинских казаков в войнах России вне территории Украины. Тем не менее при правлении гетмана Кирилла Разумовского в Украине казацкая старшина приобрела большое влияние, и общие съезды старшин в Глухове явно имели тенденцию превратиться в постоянный украинский дворянский съезд. Внесла императрица и существенные изменения в общественную жизнь Украины. Так, были устроены инвалидные дома и богадельни для стариков, издан указ о размежевании земель и созданы два заемных банка: один для дворян, другой для купцов, дававшие кредиты под 6 % годовых. Для улучшения торговых дел ликвидировали внутренние таможни и увеличили пошлины на иностранные товары. При этом следует заметить, что банки были устроены на средства, полученные правительством с доходов от винно-водочной монополии. В 1753 году вышел указ императрицы Елизаветы Петровны об отмене смертной казни в империи и введении в Украине единого налога Российской империи.

Естественно, государыня позаботилась и о многочисленной семье своего фаворита. Вся украинская родня Алексея Григорьевича перебралась в обе российские столицы, все были обласканы Елизаветой, одарены ею чинами, званиями и средствами. Матушка Алексея Разумовского Наталья Демьяновна, была приглашена в Москву, где ее назначили статс-дамой при дворе. Одна из сестер Алексея Разумовского – Авдотья – стала фрейлиной. Она быстро освоилась с новой должностью, а вот Наталья Демьяновна очень скучала в Москве, где все было для нее чужим и непривычным, и, как только двор решил переехать в Петербург, она попросила у императрицы разрешения вернуться домой. Елизавета не препятствовала ее отъезду. Более того, в 1744 году императрица решила посетить Киев, «мать городов русских», а заодно посмотреть на деревню Лемеши и познакомиться со всей родней своего тайного супруга (существует предание, что она познакомилась с ней гораздо раньше, еще до тайного венчания с Разумовским). Так или иначе, в 1744-м Елизавета остановилась в городке Козельце в доме, построенном Алексеем Разумовским, прожила там полмесяца, а затем, осмотрев под Глуховом полки реестровых казаков, весьма довольная, уехала. Будучи императрицей Всея Руси, Елизавета не приобрела на троне ни великокняжеской спеси, ни чванства – она запросто и с удовольствием общалась с простыми людьми. Императрица от всей души полюбила Малороссию, особенно очаровал ее Киев, где она громко произнесла следующую фразу: «Возлюби меня, Боже, в царствии небесном Твоем, как я люблю народ сей благонравный и незлобивый».

Между тем, бывший церковный певчий из столь полюбившейся Елизавете Малороссии поднялся на недосягаемую высоту. Поселившись во дворце, в апартаментах, смежных с покоями государыни, он сделался открыто признанным участником всех удовольствий, всех поездок ее величества. Выходя из театра в сильный мороз, императрица заботливо запахивала шубу Алексея Григорьевича и оправляла ее, а на официальных обедах Разумовский всегда сидел за столом рядом с государыней. На него смотрели как на супруга императрицы, которая, если вдруг он заболевал, не отходила от его постели и даже обедала в его комнатах, смежных с ее собственными апартаментами. Чины и титулы продолжали сыпаться на Разумовского, словно из рога изобилия. Двигался императорский фаворит и по военной линии. В 1746 году он уже капитан-поручик главной в стране лейб-кампанской роты гвардии, еще через два года – подполковник лейб-гвардии конного полка, а в 1756-м – вообще генерал-фельдмаршал! Стоит отметить, что генерал-фельдмаршал Алексей Разумовский не имел никаких военных заслуг, не служил в армии и ни разу не бывал на поле боя. Не случайно, получая высшее воинское звание, Алексей Григорьевич, благодаря императрицу за чин, произнес: «Ты можешь из меня сделать кого пожелаешь, но ты никогда не сделаешь того, что меня примут всерьез, хотя бы как простого поручика». Но таково было желание императрицы Елизаветы: она не знала пределов в пожалованиях своему фавориту. Все было у возлюбленного российской императрицы. Кроме одного – титула царя! Но Алексея Григорьевича это совершенно не волновало.

Тайный брак Елизаветы

Современники отмечают, что Алексей Разумовский, имея достаточно высокое положение при дворе и немалое влияние на государыню Елизавету, никогда не настаивал на своих правах и не предъявлял каких бы то ни было требований – он просто «пекся о делах и чувствах императрицы, как рачительный супруг». И кто знает, не были ли они правы – не являлся ли Разумовский действительно мужем Елизаветы Петровны, пусть втайне – но перед Богом?

Легенды гласят, что именно так и было и что якобы еще до воцарения на престоле Елизавета тайно ездила на Черниговщину к матери Алексея Разумовского, просила благословение на брак и целовала простой казачке руку. И как только заняла российский трон, решила тут же вступить в законный брак с другом своего сердца. Пусть брак останется тайным пред людьми, но ведь он будет явным пред Богом.

По одной из наиболее распространенных легенд, осенью 1742 года Елизавета Петровна приехала в Москву, посетила царскую усадьбу Покровское-Рубцово, которая находилась в тогдашнем селе Перово (ныне – в черте Москвы), и там 24 ноября и произошло тайное бракосочетание Елизаветы и Алексея Разумовского. В пользу этой версии свидетельствует то, что в Перовской церкви долгое время хранились как реликвии, подаренные Елизаветой, расшитые жемчугом и драгоценными камнями ритуальные ткани для богослужения («воздуси», или «воздухи», как их называли). Роскошные «воздухи» были вышиты Елизаветой собственноручно. «…Государыня особенно полюбила Перово, – рассказывает один из биографов Разумовских, – она одарила церковь дорогою утварью, богатыми ризами и воздухами, шитыми золотом и жемчугом собственной работы». Такой воистину царский подарок вполне мог быть связан с исключительным событием в жизни императрицы. Год спустя императрица купила село Перово и вскоре подарила его своему тайному супругу Алексею Разумовскому, который, в свою очередь, превратил Перовскую усадьбу в родовое гнездо всего последующего рода Разумовских-Перовских. В 1748 году здесь вырос дворец, выстроенный Бартоломео Растрелли по приказу Елизаветы. Дворец был окружен роскошным пейзажным парком с липовой аллеей, изящными беседками, фонтанами и прудами. Простоял шедевр, правда, недолго – всего шесть лет, но эти годы были отмечены чудесным расцветом Перовской усадьбы, доставшейся фавориту Елизаветы.

В истории тайного брака российской императрицы и украинского певчего уже который век с церковью в Перове соперничает храм Воскресения Словущего в Барашах (Покровка). Непреложным символом морганатического брака, совершенного в стенах Воскресенской церкви, считают золоченую деревянную корону, которая украшала купол высокой церковной колокольни аж до 1934 года. Впрочем, с этой короной связывают не только легенду о венчании государыни Елизаветы, но и другие красивые поверья: «Говорили, что когда-то в этой церкви венчались влюбленные брат и сестра, не подозревавшие о своем родстве. Когда священник повел их вокруг аналоя, брачные венцы внезапно сорвались у них с головы, вылетели из окна и опустились на церковный купол. Так провидение предотвратило кровосмешение».

За версию о венчании на Покровке говорит пристальное внимание монархини к этому вполне обычному храму: по словам историка Н. И. Павленко, императрица одарила церковь богатыми ризами, церковной утварью, иконами и окладами к ним. Легенду записал в XIX веке Снегирев: «В возобновлении и украшении храма Воскресения участвовали императрица Елизавета Петровна и граф Алексей Григорьевич Разумовский, имевший к нему особенное благоволение. Предания старожилов к этому добавляют, что на память благодарственного молебна… его глава по ее повелению увенчана императорскою короною, которая и доныне украшает купол. При ней в верхней церкви устроен великолепный иконостас с живописными образами, а нижний пол устлан чугунными плитами, лежавшими дотоле в Синодальном дворе».

Но церковь в Перове не сдает своих позиций: еще одна версия гласит, что Покровка в Барашевской слободе стала лишь местом временной остановки Елизаветы и Разумовского по пути из Перово – как раз после венчания. Молодые остановили здесь коней, вошли в храм, отстояли обедню и даже любезно угостились чаем в доме у священника. И будто бы после этого случая, очарованная храмом и его окружением, императрица решила выстроить роскошный дворец в подарок своему мужу не где-нибудь, а именно на Покровке, рядом с церковью Воскресения. Прекрасный дворец ныне именуется усадьбой Апраксиных. Однако в этой легенде есть только лишь отголосок исторической правды. Елизавета и впрямь подарила мужу владение сравнительно недалеко от Покровки – бывшее имение М. Г. Головкина на Гороховом поле. А усадьба Апраксиных, одно время приписываемая мастеру круга Растрелли, а теперь – Ухтомскому, была построена после 1764 года, когда Елизаветы уже не было в живых.

Фаворит стареющей царицы

В последние годы жизни императрица много болела. Частые празднества, пристрастие к жирной и обильной пище, нежелание лечиться – все это рано состарило государыню. Приближающаяся старость оказалась сильным потрясением для нее. Недовольная своим внешним видом, нарядами и украшениями, которые не могли скрыть следы прожитых бурных лет, Елизавета гневалась, впадала в депрессию, отменяла балы и праздники, до которых всегда была большой охотницей, и укрывалась во дворце. Доступ к императрице тогда имел только один человек, ее новый фаворит – молодой красавец Иван Шувалов.

Знакомство с ним произошло в 1749 году во время пребывания императрицы в Москве. Намечалась свадьба сестры Ивана Шувалова – Прасковьи Ивановны Шуваловой и Николая Федоровича Голицына, и 23 августа в честь посещения императрицей усадьбы Голицына Черемушки там был дан роскошный бал. Вот на этом празднестве и был представлен государыне двадцатилетний красавец Иван Иванович Шувалов, который в то время исполнял обязанности пажа великой княгини Екатерины Алексеевны, будущей Екатерины II. Через неделю Елизавета отправилась в Воскресенский монастырь (Новый Иерусалим) и там 5 сентября, в день своего ангела, объявила Ивана Шувалова камер-юнкером. Для двора это был знак – у императрицы появился новый фаворит.

С первого дня появления Шувалова при дворе стало ясно, что он многим отличается от других молодых людей. Одной из первых это заметила княгиня Екатерина Алексеевна. Она писала о Шувалове: «Я вечно находила его в передней с книгой в руках, я тоже любила читать, и вследствие этого я его заметила, на охоте я иногда с ним разговаривала; этот юноша показался мне умным и с большим желанием учиться; я его укрепила в этой склонности, которая была и у меня, и не раз предсказывала ему, что он пробьет себе дорогу, если будет приобретать себе знания. Он также иногда жаловался на одиночество, в каком оставили его родные; ему было тогда восемнадцать лет, он был очень недурен лицом, очень услужлив, очень вежлив, очень внимателен и казался от природы очень кроткого нрава. Он внушал мне участие, и я с похвалой отозвалась о нем его родным, все любимцам императрицы, это привязало его ко мне – он узнал, что я желала ему добра, они стали обращать на него больше внимание; кроме того, он был очень беден».

Разница в возрасте Елизаветы Петровны и юного фаворита составляла восемнадцать лет, но это никогда не смущало императрицу. Придворные были уверены, что новое увлечение императрицы продлится совсем недолго. Кто же мог предположить, что во все последующие двенадцать лет, а именно столько осталось царствовать Елизавете Петровне, юный Шувалов станет для нее одним из самых близких и родных людей.

Человек умный, образованный и скромный, тонкий ценитель и большой любитель литературы и искусства, он на всю жизнь остался истинным бессребреником. Раз за разом он отвергал предлагаемые ему титулы и награды, пожалования и чины, стремился избежать всяческих символов почета, богатых подарков императрицы. Ну а если что-то получал, то большую часть денег тратил на благотворительность и меценатство. В 1757 году вице-канцлер М. И. Воронцов подал Ивану Шувалову для передачи на подпись императрице проект указа, согласно которому Шувалов становился сенатором, графом, кавалером высшего ордена России Андрея Первозванного и помещиком, владельцем 10 тысяч душ крестьян. Ивану Ивановичу стоило только отдать проект указа на подпись – и он бы стал таким, как все фавориты русских императриц XVIII века: сказочно богатым, знатным вельможей. Но Шувалов выбросил этот проект, а Воронцову написал: «Могу сказать, что рожден без самолюбия безмерного, без желания к богатству, честям и знатности». И это не было позерством. Это была его принципиальная позиция; в дальнейшем Шувалов не принял титул и от Екатерины II. Для него была важнее другая жизнь, которую он вел параллельно внешней, суетной, придворной. Искусство, наука, книги, люди творчества, сопричастность их творчеству – вот что сильнее всего привлекало И. Шувалова. Не случайно он стал инициатором создания в России первого университета (1755 г.), системы гимназий, Академии художеств (1759 г.), покровительствовал художникам и писателям. Он дружил с М. В. Ломоносовым, чей гений расцвел как раз в эпоху Елизаветы Петровны. Шувалов любил Ломоносова и не давал его, человека неуживчивого и тяжелого, в обиду; старался примирить его в частых ссорах с академиками пронемецкой ориентации. Вместе с Ломоносовым Шувалов составил проект создания Московского университета, став первым его куратором и добившись для учебного заведения автономии от светских и церковных властей. По инициативе Шувалова в 1757 году в Санкт-Петербурге была создана Академия художеств, президентом которой он был до 1763 года. Он тщательно подбирал за границей преподавателей, скупал для занятий произведения искусства, книги, гравюры. Шувалов подарил Академии колоссальную коллекцию картин, ставшую позже основой собрания Эрмитажа.

Разумеется, фаворит императрицы не бедствовал: жил во дворце на полном казенном довольствии, имел и собственные хоромы на Невском проспекте. Однако во всем Шувалов знал меру. До конца жизни он оставался честным и бескорыстным человеком. Рассказывали, что после смерти Елизаветы он передал ее преемнику Петру III один миллион рублей – прощальный подарок государыни.

Что касается Алексея Разумовского, то его положение при дворе с появлением у императрицы нового фаворита мало изменилось. Он по-прежнему жил во дворце, государыня гостила зимой у него в Гостилицах по нескольку дней, с большим торжеством праздновала в его доме на Царицыном лугу день Святого Алексея. Однако внимательный наблюдатель мог подметить, что при дворе-то многое изменилось, и прежнего могущества А. Г. Разумовский уже не имел. При этом добрые отношения тайных супругов не испортились, продолжая оставаться искренними и сердечными. Счастье Алексея Григорьевича продолжалось так же долго, как и жизнь российской государыни. У них, конечно, бывали размолвки и разногласия, но они не нарушили доверительных отношений четы. Противоречить вкусам Елизаветы или стеснять ее свободу тайный супруг императрицы никогда не стремился. Он удерживал свое высокое положение при дворе до самой смерти Елизаветы Петровны, и более того – остался ее самым доверенным лицом и самым близким другом.

Конец жизни императрица Елизавета провела уединенно в Царском Селе. Ее здоровье пошатнулось в 1757 году, когда начались припадки – кто-то считает их унаследованной от отца эпилепсией, кто-то – тяжелой истерией. Государыня то и дело лишалась чувств, а потом очень тяжело приходила в себя и в течение нескольких дней чувствовала такую слабость, что не могла внятно говорить. Польский историк, писатель и публицист К. Валишевский в книге «Дочь Петра Великого. Елизавета Петровна» (1902 г.) так описывал последний год жизни императрицы: «Зима 1760/61 года прошла в Петербурге не столько в балах, сколько в напряженном ожидании оных. Императрица не появлялась на людях, запиралась в спальне, принимала, не вставая с постели, только министров с докладами. Часами Елизавета Петровна попивала крепкие напитки, рассматривала ткани, разговаривала с кумушками и вдруг, когда какой-нибудь примеренный наряд казался ей удачным, объявляла о намерении появиться на балу. Начиналась придворная суета, но, когда платье было надето, волосы императрицы зачесаны вверх и косметика наложена по всем правилам искусства, Елизавета подходила к зеркалу, вглядывалась – и отменяла празднество».

В конце 1761 года состояние государыни ухудшилось настолько, что 22 декабря медики сочли своим долгом объявить, что здоровье императрицы в крайней опасности. Елизавета выслушала это сообщение спокойно, на следующий день исповедовалась и причастилась. Около постели умирающей неотлучно находились великая княгиня Екатерина и великий князь Петр. Скончалась «последняя русская императрица» в праздник Рождества Христова 25 декабря 1761 года после 21 года правления. Своим наследником на троне Елизавета I сделала родного племянника принца Карла-Петера-Ульриха под именем Петр III, который был сыном ее любимой сестры Анны Петровны и принца Голштинского Карла-Фридриха. Хотя династия Романовых не пресеклась, Елизавета считается последней русской императрицей (последующих правителей называют представителями Голштейн-Готторпской ветви Романовых).

Елизавета Петровна умирала в сильных страданиях, но уверяла окружающих, что они слишком малы по сравнению с ее грехами. Несмотря на то что она вела легкомысленный и полный наслаждений образ жизни, в ее правление фаворитизм и смена молодых людей у престола не стали такой важной частью политики, как это случилось при ее преемнице Екатерине Великой. По сути, если не считать недолгих связей, какую-то роль при ее дворе из фаворитов играли лишь Иван Шувалов и Алексей Разумовский.

Умирая, Елизавета Петровна взяла со своего наследника престола Петра III одну, но страшную клятву: не обижать Алексея Григорьевича Разумовского. Понимала, видимо, что оставляет Алексея не в самом лучшем окружении. Действительно, вступившая на трон императрица Екатерина II поначалу не жаловала Разумовского, поскольку сильно его опасалась. Ведь если подтвердятся слухи о том, что он – морганатический супруг императрицы, мало ли что может произойти. Хотя Алексей Разумовский был уже не молод, существовала опасность того, что кто-то подтолкнет его к борьбе за власть. К тому же Екатерина II боялась, что могут объявиться дети Елизаветы I и Алексея Разумовского, о которых ходили упорные слухи. Поговаривали, что детей в тайном браке родилось несколько – вдруг кто-то из них вздумает претендовать на престол? Конечно, они незаконнорожденные, но ведь и сама Екатерина, сместившая мужа Петра III, сидит на российском троне весьма шатко. И надо сказать, опасения умной Екатерины в отношении детей оправдались – чего стоила одна только история княжны Таракановой, выдававшей себя за дочь Елизаветы и Разумовского и представшей впервые в Европе под видом персидской принцессы!

Тайна, которая так и осталась нераскрытой

Даже в преклонном возрасте Разумовский оставался умным, осторожным и опытным. Его ум и выдержку молодой Екатерине II пришлось оценить в 1762 году, через год после смерти Елизаветы Петровны. Все началось с того, что тогдашний фаворит Екатерины – красавец-великан Григорий Орлов – решился, как некогда легендарный Разумовский, тоже стать супругом императрицы, пусть тайным перед людьми, но законным перед Богом. Блестящий фаворит подговорил своих союзников, и вот уже Екатерина получает прошение, составленное хитрым дипломатом А. П. Бестужевым-Рюминым, в котором подданные настойчиво умоляют государыню «избрать себе супруга достойнейшего из окружения Ея». Ну а кто более достоин, нежели избранник сердца императрицы Григорий Орлов? Однако Екатерину II не зря назовут потом Великой. Она понимает, что Орлов хорош для жены наследника, которой она была, но никак не подходит для императрицы Всея Руси, коей она стала. Но стоит ли обижать фаворита прямолинейным отказом? В сложившейся ситуации мудрая государыня нашла блестящий выход: и от Орлова в качестве мужа отказаться, и о тайном браке своей предшественницы узнать наверняка! Прилюдно прочитав прошение, составленное Бестужевым-Рюминым, Екатерина сказала: «Пусть случится по обычаю предков! Пусть канцлер Воронцов возьмет у Алексея Разумовского венчальные бумаги и объяснит, как поступила матушка императрица Елизавета Петровна. А мы пожалуем Алексею Григорьевичу титул Его Императорского Высочества».

Канцлер новой императрицы М. И. Воронцов отправился к Алексею Разумовскому с весьма деликатным поручением. Прибыв в роскошный дворец графа на Покровке, он объяснил суть своего визита: Екатерина желает сочетаться тайным браком с избранником сердца, как сделали некогда ее царственные предки Елизавета Петровна и Алексей Григорьевич. В знак своего признания статуса Разумовского императрица Екатерина шлет ему указ о пожаловании титула Его Императорского Высочества, однако следует подкрепить указ венчальными бумагами. Вот как описывает дальнейшие события историк С. Н. Шубинский: «Разумовский потребовал проект указа, пробежал его глазами, встал тихо со своих кресел, медленно подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром и выложенный перламутром, отыскал в комоде ключ, отпер им ларец, вынул из него бумаги, обвитые в розовый атлас, развернул их, атлас спрятал обратно в ящик, а бумаги начал читать с благоговейным вниманием. Все это он делал молча. Наконец, прочитав бумаги, поцеловал их, поднял влажные от слез глаза к образам. Перекрестился и, возвратясь с заметным волнением к камину, бросил сверток в огонь. Тут он опустился в кресло, немного помолчав, сказал Воронцову: “Я не был ни чем более, как верным рабом ее величества покойной императрицы Елизаветы Петровны. Если бы было некогда то, о чем вы говорите, я не имел бы суетности признать случай, помрачающий незабвенную память монархини, моей благодетельницы. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов”». Этим своим поступком граф Разумовский доказал – не государыню он любил в Елизавете, а женщину! Он не пытался и не пытается «стать с ней вровень». Алексей Григорьевич принадлежал к тем редким мужчинам, которых не злит величие женщины! Напротив, он всегда признавал это величие и не пытался его оспаривать. Его никогда не унижало то, что сам он стоял неизмеримо ниже своей возлюбленной…

Между тем сторонники тайного венчания императрицы Елизаветы с Алексеем Разумовским уверены, что именно этот красочно-драматический жест полностью подтверждает существование законного брака. Однако противники этой версии приводят иной довод: мудрый Разумовский просто переиграл молодую Екатерину, ведь, бросив бумаги (не важно какие!) в огонь, он наглядно показал, что они действительно были. А значит, могут найтись и их копии, так что лучше оставить семью Разумовских в покое. Впрочем, на тот момент Екатерина оказалась вполне удовлетворена сожжением бумаг. Нет доказательств брака предшественницы, и сама Екатерина не станет пока вступать ни в какие тайные браки. На троне ей одной гораздо безопаснее. А что касается семейства Разумовских, то Екатерина, помня о поступке Алексея Григорьевича Разумовского, не имела к его семейству никаких претензий. Более того, она регулярно повышала Разумовских в чинах и званиях. «Я не знаю другой семьи, которая, будучи в такой отменной милости при дворе, – писала в своих воспоминаниях Екатерина II о Разумовских, – была бы так всеми любима, как эти два брата».

Екатерина II оказывала Алексею Разумовскому знаки особого уважения и обращалась с ним скорее как с родственником, нежели как с подданным. Она выходила к нему навстречу при приезде его во дворец, сама подвигала ему кресло и провожала до дверей своего кабинета. Не имея службы, граф Разумовский уединенно жил в своих обширных владениях, окруженный воспоминаниями о родине; его стол, привычки и прислуга были по большей части малороссийские. С годами бывший фаворит стал жаловаться на здоровье и в последние месяцы 1770 года уже не вставал с постели. Он скончался в своем Аничковом дворце и был погребен в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры в Петербурге, вместе с супругой брата, Екатериной Ивановной, и над их могилами граф Кирилл Григорьевич Разумовский воздвиг великолепный мраморный памятник в виде триумфальных ворот. Русский поэт, писатель Александр Петрович Сумароков, который служил у Алексея Разумовского адъютантом, оплакал смерть своего благодетеля в «Элегии к Степану Федоровичу Ушакову, губернатору санкт-петербургскому, на преставление графа Алек. Григ. Разумовского». Все состояние умершего графа перешло к его брату Кириллу, так как официально собственных детей он не оставил. Что же касается всевозможных домыслов и легенд о якобы рожденных ему Елизаветой Петровной сыновьях и дочерях, то их и по сей день существует великое множество.

Царские отпрыски: мнимые или настоящие?

О тайных детях Елизаветы Петровны написано немало. К примеру, секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II Георг-Адольф Вильгельм фон Гельбиг, который провел в России восемь лет, стал автором нашумевшей книги «Русские избранники со времен Петра I до Павла I» («Russische Gunstlinge»). В ней он писал, что если верить слухам, то детей у Елизаветы Петровны было двое – сын, носивший позднее фамилию Закревский, и дочь – княжна Тараканова.

Шарль-Пино Дюкло в своих «Mеmoires Secrets» добавлял, что дети от этого брака якобы воспитывались некой итальянкой по имени Джованна. Она была доверенным лицом Елизаветы и выдавала их за собственных детей. Гельбиг, также разделявший это мнение, отцом дочери Елизаветы называл вовсе не Алексея Разумовского, а другого фаворита императрицы – Ивана Ивановича Шувалова и относил ее рождение к 1753 году. Он даже утверждал, будто Шувалов навещал «свою» дочь в Италии. Как полагают иногда, мотивом к возникновению подобных сведений были намеки самозванки Таракановой на якобы имевшиеся у нее письма Шувалова.

Возможно, фон Гельбиг был первым, кто присовокупил к титулу княжны фамилию Тараканова, которую, кстати, эта загадочная особа никогда не носила. По словам саксонца, кроткая княжна тихо жила в Италии и вовсе не мечтала о престоле, а лишь страдала от отсутствия средств. Коварные русские офицеры уплатили ее долги, чтобы заманить девушку в ловушку. Бедная княжна была насильно перевезена в Россию, где скончалась в Шлиссельбургской тюрьме. Несчастный отец не посмел открыться дочери.

Если верить написанному Анри де Кастерам, жизнь загадочной принцессы была полна обманов, обид и лишений. Сначала она стала игрушкой в политических играх польского магната Радзивилла, а потом в Италии обманом была схвачена Алексеем Орловым, от которого впоследствии якобы родила ребенка, а сама погибла в каземате Петропавловской крепости во время наводнения. Очевидно, автор имел в виду сильное наводнение 10 сентября 1777 года. Тогда под напором воды рухнула часть стены Петропавловской крепости и по столице ходили слухи, что почти все заключенные утонули.

В 1859 году в московском журнале «Русская беседа» появились выдержки из писем итальянского аббата Роккатани (составлены в 1820-х годах) о пребывании в Риме в начале 1775 года «неизвестной принцессы Елизаветы», именовавшей себя дочерью российской императрицы Елизаветы Петровны и искавшей поддержки у польского посла и папской курии. В конце своего сообщения аббат, лично знакомый с этой дамой, сообщал, что она выехала в Ливорно, где стоял на якоре русский военный флот. В журнале публиковались копии донесений командующего русским флотом в Средиземноморье графа Алексея Орлова об установлении контактов с самозванкой и рапорт от 14 (25) февраля 1775 года о ее аресте. О судьбе «принцессы» составители не знали и предполагали, что она умерла в заключении.

О несчастной княжне, называвшей себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны, существовало множество других публикаций, однако настоящую знаменитость и славу этому имени дала не книга, а картина, выставленная в 1863 году, которую написал молодой живописец Константин Флавицкий. Художник назвал свое полотно «Княжна Тараканова в Петропавловской крепости во время наводнения». Большинство исследователей уверено, что именно он прославил таинственную красавицу, величавшую себя десятком имен и титулов, под фамилией Тараканова. Отметив мастерство, с которым написана картина, и «прекрасный сюжет» полотна, историк русской литературы Михаил Лонгинов первым опроверг «ложное событие». Он основывался на рассказе к тому времени уже покойного сановника – председателя Государственного совета и по совместительству президента Академии наук графа Дмитрия Николаевича Блудова. В первой половине XIX века тот готовил для Николая I обзор многих секретных политических дел Екатерининской эпохи. Он и назвал точную дату смерти пленницы от чахотки – 4 декабря 1775-го, задолго до наводнения 1777 года. Писатель к тому времени уже не сомневался в самозванстве безвестной пражской трактирщицы, не знавшей русского языка и никогда не носившей фамилию Тараканова.

В связи с этой историей появилась информация о существовании еще более загадочных «брате и сестре Таракановых», якобы имевших прямое отношение к роду Разумовских и безвыходно пребывавших в монастыре. Несмотря на то что в 1867 году был опубликован большой архив прежде секретных документов, проливающих свет на личность самозванки и сведения о ней, образ прекрасной авантюристки продолжал притягивать к себе беллетристов. В 1883 году Григорием Данилевским был написан роман «Княжна Тараканова». В 1910-м по драме И. В. Шпажинского «Самозванка (княжна Тараканова)» был снят двадцатиминутный фильм, иллюстрирующий картину Флавицкого. В 1990 году вышла лента «Царская охота» по одноименной пьесе Л. Г. Зорина, где фаворит Екатерины II Алексей Орлов, пользуясь любовью к нему красавицы Таракановой, выполняет приказ императрицы по пленению преступницы.

Писатель и историк Игорь Курукин, давший в своих трудах интереснейший обзор всевозможных гипотез, считает, что женщина, которая именовала себя госпожа Франк, Шелль, Треймуль, Али Эмете, княжна Элеонора де Волдомир, принцесса Азовская, графиня Пиннеберг и просто Елизавета, но никогда «княжна Тараканова», была обыкновенной авантюристкой, а не ребенком от морганатического брака дочери Петра Великого с кем-либо из ее фаворитов. «Побродяжка», или «авантюриера», как ее аттестовала в письмах к следователю Голицыну сама Екатерина, не имела ничего общего с реальной «принцессой Елизаветой». (О самозванке более подробно читайте в главе «Княжна Тараканова».) Игорь Курукин, заключая свой рассказ об истории княжны Таракановой, делает вывод: «Пленница Петропавловской крепости затмила своей персоной ту, в отношении которой власти и исследователи, пожалуй, имели больше оснований для волнения: таинственную монахиню Досифею – предполагаемую дочь императрицы Елизаветы и Алексея Разумовского, родившуюся около 1746 года, проживавшую в почетной изоляции в московском Ивановском монастыре и похороненную в родовой усыпальнице бояр Романовых в Новоспасском монастыре. Но история законопослушной затворницы не столь авантюрна, нет в ней ни бурных страстей, ни приключений, ни уголовного дела – вот и не сложилась красивая легенда».

Монахиня Досифея действительно существовала. Известно, что некая Августа Матвеевна (по иным сведениям – Тимофеевна, отчество считается вымышленным) Тараканова, постриженная насильно, приняла монашеское имя Досифея и в течение 25 лет, до самой смерти в 1810 году, прожила в московском Ивановском монастыре, предназначенном для «призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей». Правда, достоверных исторических сведений о происхождении известной московской старицы-затворницы нет. Для нас навсегда останется загадкой происхождение ивановской невольницы. Нет документов, нет прямых и точных свидетельств, остается только предание. Согласно ему, именно Досифея была дочерью императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского – принцессой Августой, рожденной через год или полтора после заключения их тайного, но законного брака.

Принцесса Августа, носившая фамилию Тараканова, воспитывалась за границей. Самой ли матерью она была отправлена туда или после смерти ее 25 декабря 1761 года отцом графом Разумовским, неизвестно; но несомненно, что она жила там до 1780-х годов. По одному из преданий, жили и воспитывались в Италии даже не одна, а две княжны Таракановы, якобы их коварно арестовал граф Орлов и велел утопить, но одну из девушек спас матрос и она постриглась в монахини одного из московских монастырей. По мнению биографа А. Г. Разумовского А. А. Васильчикова, весьма вероятному, предание о Таракановых обязано своим происхождением тому факту, что Алексей Разумовский действительно воспитывал за границей (в Швейцарии) своих племянников Дараганов (или, как их иначе называли, Дарагановых), Закревских и Стрешенцова. Иностранцам не трудно было переделать Дарагановых в Таракановых и создать легенду об их особенном происхождении, тем более что и воспитатель их, Дидель, по-видимому, распространял такую версию. (Известно, что родная сестра Алексея Разумовского Вера Григорьевна была замужем за полковником Малороссийского войска Е. Ф. Дараганом.)

В Европе, в тишине и довольстве, возможно, Августа и провела бы всю свою жизнь, если бы не случившиеся в 1785 году события, которые навсегда изменили ее судьбу. Писатель П. Мельников утверждал, что в России в XVIII—XIX веках ходили упорные слухи, будто к монашескому уединению Августу Тараканову сумела склонить императрица Екатерина. Известно, что в XVIII веке в России не было закона о престолонаследии – это был век дворцовых переворотов. Урожденная немецкая принцесса, Екатерина II взошла на русский трон в результате такого переворота и не чувствовала себя спокойно, пока где-то в Европе жила дочь ее предшественницы на троне, пусть даже и рожденная в тайном браке или вне брака. Согласно преданию, императрица Екатерина отдала приказ хитростью или силой привезти из-за границы принцессу Августу. Повеление императрицы исполнили. Где и кем была схвачена Августа Тараканова, неизвестно. Но о том, как именно это произошло, она якобы рассказывала сама впоследствии воспитаннице Ивановского монастыря Г. И. Головиной, взяв с нее предварительно клятву, что та никогда и никому не расскажет о этом. «Это было давно, – говорила принцесса, – была одна девица, дочь очень-очень знатных родителей; воспитывалась она далеко за морем в теплой стороне, образование получила блестящее, жила она в роскоши и почете, окруженная большим штатом прислуги. Один раз у ней были гости и в числе их один русский генерал, очень известный в то время; генерал этот предложил покататься в шлюпке по взморью; поехали с музыкой, с песнями; а как вышли в море, там стоял наготове русский корабль. Генерал и говорит ей: “Неугодно ли Вам посмотреть на устройство корабля?” Она согласилась, взошла на корабль, а как только взошла, ее уж силой отвели в каюту, заперли и приставили часовых». Современные исследователи, замечая, что рассказ этот почти в точности повторяет историю самозванки Таракановой, ставят под сомнение как искренность монахини, так и ее принадлежность к царскому роду.

Между тем легенда гласит, что принцесса Августа была представлена императрице Екатерине II. Государыня, как говорят, беседовала с ней долго, откровенно, рассказывала о недавнем бунте Пугачевском, о смуте самозванки, о государственных потрясениях, которые могут случиться снова, если ее именем воспользуются враги существующего порядка. Под конец беседы она объявила, что Августа должна для спокойствия России удалиться от света, жить в уединении в монастыре и, чтобы не стать орудием в чужих руках, постричься в монахини. Горький приговор был выслушан. Возражать императрице было бессмысленно. В 1785 году по приказу Екатерины II Августу Тараканову постригли в монахини под именем Досифеи и отправили жить в Ивановский женский монастырь, где было приказано содержать ее в тайне, никого к ней не подпуская. Местом заточения монахини стали две тесные низкие комнаты келий с окнами во двор. Кроме игуменьи, духовника и келейницы к ней никто не входил. Е. Поселянин в книге «Русская церковь и русские подвижники XVIII века» пишет: «Понятны те глубокие муки, которые переживала она в своем невольном затворье. Конечно, она сравнивала его со своим прошлым, величием своих родителей, своей прежней вольной и роскошной жизнью, и какая тоска в эти минуты должна была грызть ее душу!.. И вот тут среди страданий вера во Христа была ей облегчением. Воспитанная в православии и кроткая от природы, она дошла до великого духовного дела: она смирилась. Ее время было наполнено молитвою, рукоделием и чтением духовных книг. Деньги, которые выручала она за рукоделие свое, продаваемое через келейницу, она тут же через келейницу раздавала бедным».

О высоком происхождении монахини Досифеи знала настоятельница монастыря. На ее содержание отпускалась крупная сумма, большую часть которой Досифея жертвовала монастырю и раздавала нуждающимся. После смерти Екатерины II в 1796 году к узнице стали допускаться гости – «высокие особы» из московской знати; некоторые из них говорили с Досифеей «на разных иностранных языках». Самые важные вельможи считали честью для себя быть представленными загадочной монахине, ее стал посещать митрополит Платон.

Считается также, что Досифея хранила у себя некоторые бумаги, которые сожгла незадолго до смерти, и портрет императрицы Елизаветы. Последние годы жизни монахиня наложила на себя обет молчания, ввиду чего считалась в монастыре «праведной».

Несмотря на то, что после восшествия на престол императора Александра I Досифею содержали более свободно, она так и осталась безвыездно в монастыре. Умерла старица в 1810 году, в возрасте 64 лет. Ее отпевали в присутствии генерал-губернатора Москвы, графа И. Гудовича и вельмож екатерининского времени. Автор биографии самозванки Таракановой П. Мельников не преминул заметить, что Гудович был женат на Прасковье Кирилловне Разумовской, которая, если считать Августу дочерью Елизаветы, приходилась бы монахине кузиной.

В Ново-Спасском монастыре, где похоронена монахиня Досифея, хранился ее портрет, на обороте которого была сделана надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноцех Досифея, постриженная в Московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни своей и скончалась, погребена в Новоспасском монастыре».

Уже в наше время могила монахини Досифеи была вскрыта. Оказалось, что монахиня была горбуньей, видимо, из-за полученной в детстве травмы, круглолицей и внешность ее, вероятнее всего, была весьма посредственна. Впрочем, противники подобной точки зрения заметили, что во время разграбления монастыря солдатами Наполеона подлинное надгробие могло быть сдвинуто, и на месте захоронения Августы оказалась совсем другая женщина. От их внимания не ускользнуло также, что череп умершей сохранился очень плохо, и делать какие-то выводы уже поэтому достаточно преждевременно. Генетической экспертизы, которая могла бы положить конец спорам, проведено не было.

В России XVIII и XIX веков ходили многочисленные слухи об иных «дочерях» Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Так, Михаил Иванович Семевский в своей статье «Заметка об одной могиле в посаде Пучеж» приводит рассказ о якобы жившей в Пушавинском монастыре дочери государыни Елизаветы, известной под именем Варвары Мироновны Назарьевой, или инокини Аркадии, умершей в 1839 году. Подобные же слухи были зафиксированы в Уфе, Екатеринбурге, Нижнем Новгороде, Костроме и других городах, где в соответствующее время были спрятаны в монастырях несколько женщин, якобы принадлежавших к высшему петербургскому обществу и официально объявленных «умалишенными».

Граф Д. Н. Блудов придерживался мнения, будто в тайном браке Елизаветы и А. Г. Разумовского была рождена не только дочь Августа Тараканова, но также и сын, который всю жизнь провел в заточении в одном из монастырей Переяславля-Залесского. Французский историк, королевский историограф Ш. Дюкло в своих мемуарах пишет, что от этого брака произошло восемь детей, но ни одного Елизавета не пожелала признать официально. Поэтому подруга и доверенная в любовных похождениях царицы итальянка Джованна приняла их всех «на свой счет». Большая часть этих незаконнорожденных царевичей и царевен была распределена по монастырям, некоторых из них отправили за границу, и лишь один из Елизаветиных отпрысков, названный Закревским, жил в Санкт-Петербурге. Как бы там ни было, исследователям уже вряд ли когда-нибудь удастся докопаться до истины. Из множества существующих легенд о детях, якобы родившихся от брака Разумовского и императрицы Елизаветы Петровны, ни одна не подтверждена документально.

Северная Мессалина

Многие историки называют XVIII век в России веком женщин. Бесспорно, самая из них яркая и талантливая на троне – деятельная и энергичная, умная и темпераментная Екатерина II, которую еще при жизни назовут Великой. Четвертая и последняя самодержавная государыня, до принятия православия – София-Августа-Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская, была провозглашена императрицей в 1762 году. Немка по рождению, она правила на российском троне 34 года. Эти годы были периодом исторического оптимизма, просвещения и культуры, военных побед и колонизации благодатного Причерноморья. Не случайно период правления Екатерины Великой считается поистине «золотым веком» для Российской империи. Один из современников государыни образно описал суть екатерининского правления: Петр Великий создал в России людей, Екатерина II – вложила в них души. Много легенд связано с царствованием этой незаурядной правительницы, которую за неудержимый темперамент и огромное количество фаворитов назовут Северной Мессалиной.

Как известно, будущая российская самодержица прибыла в Россию февральским вечером 1774 года, будучи совсем юной девушкой. Ей предстояло стать женой племянника императрицы Елизаветы Петровны – 16-летнего Петра Ульриха (после принятий православия он стал именоваться великим князем Петром Федоровичем), будущего государя Петра III. С этого момента началась новая страница в жизни до того мало кому известной принцессы Фике из немецкого города Штеттина. В противоположность своему будущему супругу, София-Августа с первых же дней пребывания в России с завидной настойчивостью и редким прилежанием взялась за изучение русского языка и русских обычаев. Позже Екатерина II вспоминала: «…поистине я ничем не пренебрегала, чтобы достичь этого: угодливость, покорность, уважение, желание нравиться, желание поступать как следует, искренняя привязанность, все с моей стороны постоянно к тому было употребляемо с 1744 по 1761 год». Современники свидетельствовали, что Екатерина превосходила мужа «сосредоточенностью характера, стремлением к образованию, познаниями, железною волею и умением обращаться с людьми».

Приняв православие 28 июня 1744 года, Фике на другой день была обручена с великим князем Петром Федоровичем. После этого она получила титул великой княгини и новое имя – Екатерина Алексеевна. В августе 1745 года великая княгиня Екатерина Алексеевна и великий князь Петр Федорович поженились. Прежде чем вступить на престол после смерти мужа в 1762 году, будущая императрица прожила в браке с великим князем долгих 17 лет.

Замужество Екатерины мало назвать неудачным или несчастливым – для нее, как для женщины, оно было унизительным и оскорбительным. В первую брачную ночь Петр уклонился от супружеских обязанностей, последующие были такими же. Позже Екатерина свидетельствовала: «…и в этом положении дело оставалось в течение девяти лет без малейшего изменения». До свадьбы Екатерина на что-то еще надеялась. О своем отношении к Петру-жениху она писала: «…не могу сказать, чтобы он мне нравился или не нравился; я умела только повиноваться. Дело матери было выдать меня замуж. Но, по правде, я думаю, что русская корона больше мне нравилась, нежели его особа. Ему было тогда 16 лет… он говорил со мной об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера. Я слушала его из вежливости и в угоду ему… но никогда мы не говорили между собою на языке любви: не мне было начинать этот разговор…»

Отношения между юными супругами не сложились. Екатерина поняла окончательно, что ее муж всегда будет для нее чужим человеком. И думала она о нем теперь уже по-другому: «…у меня явилась жестокая для него мысль в самые первые дни моего замужества. Я сказала себе: если ты полюбишь этого человека, ты будешь несчастнейшим созданием на земле… этот человек на тебя почти не смотрит, он говорит только об игрушках и обращает больше внимания на всякую другую женщину, чем на тебя; ты слишком горда, чтобы поднять шум из-за этого, следовательно… думайте о самой себе, сударыня». Далеко не каждая женщина, тем более столь юная, в атмосфере постоянных придворных интриг могла подняться выше окружающей ее среды, всегда вести себя внешне достойно и думать только о самой себе, о той пока совершенно неясной перспективе, которая ожидала ее в будущем. И только сочетание незаурядного ума, не по годам сильной воли, немалой храбрости и, конечно, хитрости, лицемерия, неограниченного честолюбия и тщеславия помогло Екатерине в течение 18 лет вести скрытую борьбу за свое место при русском дворе и добиться в конце концов вожделенной короны императрицы.

Время Екатерины II считают расцветом фаворитизма. После смерти Петра I фаворитизм в России был таким же, как и в других странах. Однако во времена царствования Екатерины он стал «чем-то вроде государственного учреждения». На этот раз на престол вступила женщина, способная перешагнуть все общепринятые границы. Она, как и Елизавета, имела фаворитов, но ее безудержный темперамент, чрезмерность во всем и обыкновение все ставить на карту придали существующему до сих пор порядку необычайный размах. Если Елизавета имела двух официальных фаворитов – Разумовского и Шувалова, то Екатерина насчитывала их дюжинами. В 1778 году француз Корберон доносил своему правительству, что «в России замечается по временам род междуцарствия в делах, которое совпадает со смещением одного фаворита и появлением нового. Это событие затмевает все другие. Оно сосредоточивает на себе все интересы и направляет их в одну сторону; даже министры, на которых отзывается это общее настроение, приостанавливают дела, пока окончательный выбор временщика не приведет всех опять в нормальное состояние и не придаст правительственной машине ее обычный ход».

Расставшись в начале 1770-х годов с Григорием Орловым, в последующие годы Екатерина сменила целый ряд любовников (около 15-ти). Среди них были такие талантливые государственные деятели, как князья П. А. Румянцев, Г. А. Потемкин, А. А. Безбородко. Из-за своих связей с многочисленными любовниками, Екатерину ославили как «распутницу на троне». В частности, граф М. Щербатов говорил о ней: «Ее пороки суть: любострастна и совсем вверяющаяся своим любимцам». О любовных приключениях этой правительницы ходят легенды, а историки до сих пор расходятся во мнениях, сколько же на самом деле фаворитов было у Екатерины Великой?

Однако, несмотря на большое количество любовников, Екатерина никогда не вступала в связь ради развлечения, всех своих возлюбленных она горячо любила и тяжело переживала расставание с ними. Иногда через сердечные раны государыня даже впадала в глубокое уныние и забрасывала государственные дела, что для нее было совсем не свойственно. Британский историк и писатель С. С. Монтефорье пишет о том, что «сохранившаяся переписка Екатерины с любовниками выдает «ее безудержную чувственность», но, «насколько нам известно, она никогда не вступала в связь без любви. Нет никаких свидетельств тому, что она когда-либо приближала к себе мужчину, не веря, что вступает в долгие и серьезные отношения».

Со своими фаворитами Екатерина жила по несколько лет и расставалась по самым разным причинам. Иногда инициатором разрыва выступала сама императрица, уличив своего любовника в измене или же не видя достаточного почтения в его поведении, но в некоторых случаях фавориты сами покидали ее. Причиной могла стать разница в возрасте или же слишком властный характер Екатерины и строгий распорядок. В любом случае Великая императрица никогда не мстила даже тем любовникам, которых заставала в объятиях других высокопоставленных особ. Напротив, все были щедро награждены чинами, титулами, деньгами. Государыня не скупилась и на всякого рода дорогие подарки для своих фаворитов. Между тем к участию в решении политических вопросов большинство своих избранников она не допускала. Такой чести удостоились лишь двое ее фаворитов – Григорий Александрович Потемкин и Петр Васильевич Завадовский.

По натуре живая и жизнерадостная, Екатерина II не любила скуки и печали, но ее кипучий темперамент умерялся развитым и требовательным рассудком. А. С. Пушкин назвал ее «Тартюфом в юбке и короне», ибо она умела не только расположить к себе людей, но и оказывать на них непосредственное влияние. Императрица была умна, имела политический талант и прекрасно разбиралась в людях. Все сохранившиеся источники описывают ее как натуру целостную, с сильным характером, умеющую приспособиться к ситуации, уважающую мнение других и весьма трудолюбивую.

Внешне Екатерина была достаточно привлекательна и даже величественна. Люди, близко знавшие ее, отмечали ее приятную внешность не только в молодости, но и в зрелые годы. Вот как описала императрицу баронесса Элизабет Димсдейл, которая впервые была представлена ей вместе со своим супругом в Царском Селе в конце августа 1781 года: «Очень привлекательная женщина с прелестными выразительными глазами и умным взглядом». Фаворит государыни Григорий Орлов, поменявший неимоверное количество женщин, признавался, что никогда не встречал такой изумительной фигуры, как у царицы.

Польский дипломат Станислав Понятовский, который в 1764 году при решительной поддержке Екатерины II был избран королем Речи Посполитой, запомнил российскую императрицу такой: «Оправляясь от первых родов, она расцвела так, как об этом только может мечтать женщина, наделенная от природы красотой. Черные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате, многое говорившие, очень длинные черные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и плечи совершенной формы; рост – скорее высокий, чем низкий, походка на редкость легкая и в то же время исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех, столь же веселый, сколь и нрав ее…» Согласитесь, что такое описание мог оставить только влюбленный человек, каким и был на самом деле Понятовский. И хотя молодой красавец-поляк не стал супругом императрицы, он сохранил для истории тот образ, который вряд ли может представить нам хоть один из десятков ее портретов. Именно тот, который взволновал другого молодого офицера, ее будущего возлюбленного и тайного супруга Григория Потемкина.

«В любви Екатерины и Потемкина все необыкновенно»

Незаурядная женщина, исключительно одаренная интеллектуально, духовно и физически, Екатерина пользовалась неограниченной властью, свободой и независимостью. В сердечных делах государыня действовала так же, как и в государственных – всегда решительно и без оглядки. Любила и приближала к себе того, кого сама считала нужным и по собственному же решению отвергала. И в то же время многочисленные любовные связи Екатерины – это не только призыв страсти. Как бы ни была велика энергия этой женщины, каким бы острым ни был ее ум и как бы ни высоко было ее мнение о себе и своих достоинствах, она всегда испытывала необходимость в мужском разуме и мужской воле. Одной из граней политического дарования этой незаурядной женщины было умение разглядеть в людях те или иные таланты, выбирать себе верных и надежных сподвижников. К началу 1770-х годов Екатерина II стала все острее ощущать потребность в человеке, который был бы способен стать ее опорой в деле государственного управления. Таким человеком, обладавшим даром претворять в жизнь идеи императрицы, стал Григорий Александрович Потемкин.

Светлейший князь – князь Священной Римской империи, князь Таврический, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, Главнокомандующий русской армией, великий гетман казацкого Черноморского и Екатеринославского войск, адмирал Черноморского и Каспийского флотов, губернатор Малороссии, – он мог бы стать еще и владетелем Польши или иного княжества – любого, какое он пожелал бы создать на завоеванных для России территориях. Человек, получивший все эти титулы из рук императрицы, был не только ее главной любовью и, что вероятнее всего, тайным супругом, но и фактически ее соправителем. Светлейший князь – или просто светлейший, как его звали по всей России, – долгое время правил вместе с Екатериной. Они знали друг друга тридцать лет и были вместе почти двадцать.

Впервые Екатерина обратила внимание на Григория Потемкина в тот день, когда стала русской императрицей, а в минуту тяжелого политического кризиса приблизила к себе. В то время сыну небогатого смоленского помещика исполнилось всего 22 года, и он отчаянно старался понравиться императрице. Она запомнила, что молодой человек смешно, хоть иногда и грубовато острил и мастерски подражал голосам животных и людей.

Связь между ними началась гораздо позже – весной 1774 года. По меркам того времени любовники были далеко не молоды – Потемкину тридцать четыре, Екатерина на десять лет старше, – но это делало их отношения еще более трогательными. Григорий имел мужественную наружность, крепкое сложение тела, величественный рост. Даже поврежденный в молодые годы глаз не уменьшал красоты его лица. Сам Потемкин уверял, что око потеряло способность видеть от неудачного лечения: как-то, заболев горячкой, он обратился к знахарю, который делал ему припарки с едкими мазями. Но ходили упорные слухи, что глаз ему выбили в драке братья Орловы, – а потом еще и прозвали Потемкина «циклопом». Впрочем, по воспоминаниям некоторых современников, его «странная внешность в одинаковой мере поражала, отталкивала и притягивала». Английский посол Гуннинг сообщал: «Его фигура огромна и непропорциональна, а внешность отнюдь не притягательна». На время знакомства и Екатерина, несмотря на малый рост (157 см) и полноту, все еще оставалась красивой и привлекательной для мужчин, хотя немалую долю этой привлекательности обеспечивала магия власти. Не остался к ней равнодушным и Потемкин: уже в ближайшие дни всезнающие европейские дипломаты отправили в свои столицы донесения о том, что у Екатерины появился новый «случай».

До Потемкина в бурной жизни императрицы Екатерины было четыре «случая» – так называли при дворе ее официальных фаворитов – Салтыков, С. А. Понятовский, Г. Орлов и А. Васильчиков. После того как Григорий Орлов впал в немилость, а Васильчиков оказался неважным помощником, Григорий Потемкин удостоился звания официального фаворита. Один из представителей знаменитого графского рода, немец Сольмс, сплетничал на этот счет: «Генерал Потемкин почти не покидает покоев государыни… При его молодости и уме ему будет легко занять в сердце императрицы место Орлова, которого не умел удержать Васильчиков».

В апреле 1774 года Потемкин переехал в специально отделанные для него покои. С 1774 по 1776 год он почти постоянно жил в Зимнем дворце и неотлучно находился при государыне. Его привыкли видеть повсюду в городе. Роскошная карета, породистые лошади и скорая езда становятся неотъемлемой частью образа нового фаворита государыни. Обычно Потемкин присутствовал на всех выходах императрицы. Ему, человеку традиционного русского склада, не всегда было легко поддерживать ровные отношения с женщиной, обладавшей не только большей властью, чем он, но и абсолютно от него независимой. Порой он держался с государыней высокомерно и даже распущенно. «Манеры его напоминали то обитателя Версаля, то кого-то из его друзей-казаков – вот почему Екатерина называла его то казаком, то татарином, то именем какого-нибудь дикого животного. Его современники сходились во мнении, что в этом диковатом человеке, одновременно красивом и уродливом, смешивались первобытная энергия, почти животная сексуальность, неподражаемая оригинальность, завораживающий ум и удивительная чувствительность. Его либо любили, либо ненавидели», – писал автор книги о Г. Потемкине Саймон Себаг Монтефорье.

Непростой характер и дикие манеры не мешали Потемкину стремительно двигаться по карьерной лестнице, чему конечно же способствовала влюбленная царица. С 1774-го по 1776 год Потемкин становится членом Государственного совета, вице-президентом Военной коллегии, возводится в графское достоинство, получает чины генерал-аншефа и подполковника Преображенского полка (полковником этого полка была сама Екатерина II). Круг его обязанностей очень широк. Как глава Военной коллегии он ведал кадровыми перемещениями и назначениями в армии, награждениями, производством в чин, пенсиями, отпусками, утверждением важных судебных приговоров. Кроме военного таланта, Потемкин обладал великолепными административными и дипломатическими способностями. Государыня направляла его туда, где были нужны решительные действия. В 1774 году он участвовал в организации мероприятий по подавлению пугачевского восстания, в следующем – в ликвидации Запорожской Сечи и ее войска. 31 марта 1774 года указом императрицы ему было поручено управление Новороссийской, а затем и Азовской губерниями. Награды следовали одна за другой: в 1774 году фаворит был возведен в графское достоинство, а в конце это же года стал кавалером ордена Святого Андрея Первозванного. В марте 1776 года он был возведен в княжеское достоинство Священной Римской империи и получил титул «светлейшего».

«В любви Екатерины и Потемкина все необыкновенно. Богато одаренные личности, они были поставлены судьбой в исключительное положение. И все же начавшийся между ними роман был похож на всякий роман. Страсть их пылала так бурно, что, следя за ее развитием, забываешь, что они управляли огромной империей, ведущей войну с внешним и внутренним врагом. Она – императрица, он – подданный, оба обладали непомерным честолюбием и жили в окружении дышащего соперничеством двора, подмечавшего каждую деталь и придающего политическое значение каждому взгляду», – писал С. С. Монтефорье.

«Стыдно, дурно, грех Екатерине Второй давать властвовать над собою безумной страсти… расстроил ты ум мой. Как это дурно быть с умом без ума!» – признавалась Екатерина возлюбленному в разгар этого страстного романа. Она называла его «героем», «колоссом», «тигром», «величайшим оригиналом века» и своим «кумиром». Потемкин был ее «гением», который невероятно много сделал для России – раздвинул границы империи, создал флот на Черном море, покорил Крым, победил в войне с Турцией, основал Севастополь и Одессу. «Друг мой любезный, князь Григорий Александрович. Недаром я тебя люблю и жаловала, ты совершенно оправдываешь мой выбор… Усердие и труд твой умножили бы во мне благодарность, если б она и без того не была такова, что увеличиться уже не может», – писала императрица Григорию Потемкину в ноябре 1789 года.

Со времен Петра Великого Россия не знала деятеля такого масштаба. Потемкин поражал современников грандиозными проектами, энциклопедическими познаниями и изысканными вкусами. При этом этот человек пренебрегал этикетом и приличиями – он мог принимать иностранных послов в домашнем халате; никогда не скрывал от окружающих своего безудержного сластолюбия и беззастенчивого роскошества. «Князь Потемкин – символ необъятной Российской империи, – говорил хорошо знавший его австрийский фельдмаршал и дипломат Шарль-Жозеф де Линь. – В нем то же сочетание диких бесплодных степей и золотоносных жил». Влияние фаворита на императрицу было безмерным – для нее он был вне критики и оговора, и слишком многие ненавидели его за это. Но даже враги признавали его недюжинный ум и творческий дар. О том, что императрица нуждалась в его советах и пользовалась ими, свидетельствует их обширная переписка, начавшаяся еще в 1771 году, где наряду с сугубо личными вопросами обсуждались важные государственные дела. «Генерал, – писала Екатерина II, – у меня голова кружится от вашего проекта.

Вы не будете иметь никакого покоя от меня после праздников, пока не изложите ваших идей на письме. Вы человек очаровательный и единственный; я вас люблю и ценю вас от всего моего сердца». О чем только не упоминается в этой переписке: о крестьянских волнениях и войне со Швецией, о Запорожской Сечи и судьбе Грузии, о присоединении Крыма и строительстве Черноморского флота. Эта двадцатилетняя переписка рассказывает не только о державных делах, впечатляя своим государственным значением, но и об удивительном союзе, трогательном своей интимностью. И Екатерина, и Потемкин отлично владели пером и писали друг другу, даже находясь в разных комнатах одного дворца, по нескольку раз в день.

Екатерина не только любила и уважала Потемкина, но даже иногда относилась к нему с опаской – их отношения всегда были чреваты бурными скандалами и ссорами. Проблемы в отношениях с фаворитом были связаны прежде всего с калибром личности Потемкина, которого сама Екатерина сделала крупным государственным деятелем, развив его задатки. У них начались многочисленные бурные ссоры. Обладая сильным характером, императрица понимала то противоречие, что императором Потемкину было не стать, а его характер не позволял быть просто тайным мужем, и писала ему: «Мы ссоримся о власти, а не о любви». Бурные отношения императрицы и фаворита вскоре начали утомлять обоих. Они продолжали любить друг друга и работать вместе весь 1775 год, но напряжение росло… Вскоре Екатерина обратила внимание на одного из секретарей. Петр Завадовский был образован, опрятен и хорош собой. Своей склонностью к упорному, методичному труду он являл полную противоположность Потемкину. Скоро Екатерина, Потемкин и Завадовский образовали странный треугольник. Потемкин оставался любовником Екатерины, но новый фаворит влюблялся в нее все сильнее.

Когда бурный, но короткий роман царицы Екатерины и Потемкина закончился, в отличие от всех прочих возлюбленных императрицы, Григорий Александрович остался при ней – другом, соратником, соправителем. Их страстные отношения перешли в устойчивый брак. Супруги влюблялись и заводили себе любовников и любовниц, но их отношения между собой оставались для них важнее всего. Эта ситуация породила миф, с одной стороны, о «сластолюбии» и «ненасытности» Екатерины, а с другой – о Потемкине как сутенере императрицы, самолично подбиравшем для нее молодых любовников.

В потоке чувств они часто забывали себя – но ни она, ни он не были частными лицами: Екатерина всегда оставалась государыней, а Потемкин с первого дня был не просто фаворитом, но политиком высочайшего ранга… С их историей не могут сравниться ни истории Антония и Клеопатры, ни Людовика XVI и Марии Антуанетты, ни Наполеона и Жозефины: сила человеческого чувства в их отношениях была так же сильна, как и политические последствия. Союз Потемкина с Екатериной окутан тайнами. «Были ли они тайно обвенчаны? Был ли у них ребенок? Верно ли, что они остались близки, позволяя друг другу иметь любовников и любовниц? Часто ли Потемкин сам подбирал Екатерине фаворитов, а она помогала ему соблазнять его племянниц, превращая императорский дворец в его домашний гарем?» – задавался вопросами С. С. Монтефорье.

«Я тебя не люблю, а есть нечто, для чего еще слова не выдумано, алфавит короток и литер мало», – писала Екатерина II в 1774 году. Чувство, которому нет названия и которое казалось государыне глубже и крепче любви и дружбы, связывало ее с фактическим соправителем и после 1776 года, когда Григорий Потемкин уже не был «официальным» фаворитом. Родство душ скрепляло их отношения в течение всей жизни. Именно об этом вспоминала Екатерина в своих «Записках»: «В нем было одно редкое качество, отличавшее его от других людей: у него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга». Между тем, русский историк А. Г. Брикнер считал главной в этом необычном альянсе именно императрицу: «Напрасно говорят о перевесе, который будто бы имел Г. А. Потемкин над императрицей… Она и нравственно, и умственно стояла гораздо выше светлейшего князя, остававшегося до гроба в безусловной зависимости от императрицы…»

«Мой единственный, мой любимый, а я жена твоя…»

По целому ряду исторических свидетельств, князь Г. А. Потемкин-Таврический и императрица Екатерина II были тайно повенчаны. Однозначных данных о том, когда именно состоялось бракосочетание, нет – историки называют разные даты – лето, осень 1774-го или даже начало января 1775 года. Существует несколько версий и о месте венчания – Самсониевский собор в Санкт-Петербурге, а также Храм Вознесения Господня в Сторожах, у Никитских ворот («Большое Вознесение»). Согласно широко распространенной московской легенде, венчание состоялось не в Петербурге, а в этой московской церкви (вернее, в стоявшем на ее месте предыдущем здании, так как это было построено в 1798-м). Храм находился на территории московских владений Потемкина.

Между тем в 1906 году на страницах журнала «Русский архив» П. И. Бартенев опубликовал рассказ бывшего председателя Государственного совета графа Д. Н. Блудова, которому в царствование Николая II было поручено разбирать дворцовый архив. В том числе и находившиеся в нем письма Екатерины II и Григория Потемкина – о том, что Екатерина вследствие «упорственного желания князя Потемкина и ее к нему страстной привязанности с ним венчалась у Самсония, что на Выборгской стороне». Этот рассказ Д. И. Бартенев подкрепил семейными преданиями нескольких русских и польских аристократических родов (Голицыных, Воронцовых, Чертковых, Браницких), чьи предки присутствовали на обряде венчания. В частности, среди тех, кто держал венцы над брачащимися, называли камер-фрау, горничную императрицы Марию Саввишну Перекусихину, племянника Потемкина графа А. Н. Самойлова и Е. А. Черткова.

Двое из них получили на руки списки с брачной записи. Экземпляр Перекусихиной попал к внуку Екатерины, Александру I, и хранился в царской семье. Список, хранившийся у Самойлова, был положен с ним в гроб. Третий список сначала находился у Потемкина, а после его смерти попал к племяннице и возлюбленной князя, Александре Васильевне Браницкой. Ее дочь, Елизавета Ксаверьевна Браницкая, в замужестве графиня Воронцова, свято хранила завещанную матерью шкатулку с бумагами. Когда графиню встревожило повышенное любопытство знакомых (среди них был и А. С. Пушкин) к документам, содержание которых должно было оставаться тайной, она попросила мужа по пути из Одессы в Крым бросить их в море, что и было выполнено. Таким образом, все три документа скорее всего погибли. Однако письма самой императрицы к Потемкину косвенно подтверждают факт венчания. Ну как еще можно расценить обращение: «Мой единственный, мой любимый, а я жена твоя, связанная с тобой святейшими узами»? Ни один из фаворитов, даже Орлов, никогда не удостаивался этого.

Американская исследовательница А. де Мадариага, разделяя мнение о факте морганатического брака между Екатериной и Григорием Потемкиным, считает, что князь имел положение фактического принца-консорта: «Возможно, из-за большого напряжения страсть Екатерины и Потемкина длилась недолго, однако в повседневной жизни они продолжали себя вести как женатая пара, до конца своих дней соединенная сильной привязанностью и абсолютным доверием».

Французский историк П. Моруси, который также считает Потемкина фактическим консортом Екатерины, писал: «Потемкин был наиболее важным персонажем в царствование Екатерины II… Государственный деятель, министр, дипломат, солдат, колонизатор, этот возлюбленный Екатерины был также и ее тайным мужем. Его одного она почтила заключением брачного союза с соответствующей церковной церемонией». При том, что русское законодательство никогда не использовало понятия «принц-консорт», Григория Потемкина с полным правом можно назвать фактическим соправителем Екатерины II. Императрица удостаивала Потемкина неограниченным довериев, пожаловала ему кроме значительных сумм и подарков множество поместий. Помимо этого, он получил от государыни бланки и мог, сверх того, обращаться в казенные палаты со своими требованиями. «При всем желании Екатерина не могла справиться со страшной властью, оказавшейся в ее руках, – писал историк Я. Л. Барсков, занимавшийся в 30-х годах ХХ века изучением писем Екатерины к Потемкину. – Никому не уступала императрица из своей власти так много, как Г. А. Потемкину…Только его она называла “мужем”, а себя “женою”, связанною с ним “святейшими узами”». Но и позже, оттесненный от Екатерины другими фаворитами, главным образом П. В. Завадовским, Григорий Александрович не утратил поддержки императрицы в государственных и военных делах. Государыня часто искренне говорила ему: «Я без тебя как без рук».

Большое значение светлейший князь Потемкин придавал присоединению к России Крыма. «Крым, – писал он Екатерине II, – положением своим разрывает наши границы… Вы обязаны возвысить славу России… Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить вас не может, а только покой доставит». Вскоре после этого, в 1782 году, императрица издала манифест о присоединении Крыма. Потемкин проявил отличные организаторские и административные способности в освоении Новороссии и основании городов Херсона, Николаева, Севастополя, Одессы, Екатеринослава (ныне – Днепропетровск); в строительстве оборонительных сооружений на юге России; в поддержке Черноморского военного и торгового флота. Фактически в его руках сосредоточилась вся полнота административной, военной и экономической власти на Юге России. В 1784 году указом императрицы Г. Потемкин был произведен в чин генерал-фельдмаршала.

В 1787 году в сопровождении многочисленной свиты придворных и иностранных дипломатов Екатерина II предприняла путешествие в Крым (древнегреческое название – Таврида, или Таврика). Всю работу по его организации и подготовке взял на себя конечно же Потемкин. Его кипучая деятельность не могла не обратить на себя внимание современников, но не всегда беспристрастно оценивалась ими. Так случилось и на этот раз. Уже при жизни князя возникли легенды о потемкинских деревнях – декорациях в виде цветущих городов и селений, которые якобы были расположены по пути следования императрицы. Правда, слухи о потемкинских деревнях распространялись, главным образом, иностранцами. В 1787 году французы и австрийцы потешались над светлейшим князем, который сопровождал Екатерину Великую в ее путешествии по Причерноморью: «Потемкин демонстрирует императрице картонные фасады домов и перегоняет с места на место стада скота и народа, чтобы показать, как плотно и богато заселены новые области России. На деле же сей дикий край остается слабо населенной пустынею, которая не может дать ни солдат, ни провианта. А черноморский флот, якобы выстроенный князем, не может сравниться с турецким черноморским флотом».

Исследование документов той эпохи не оставляет сомнений в том, что слухи о потемкинских деревнях возникли за несколько месяцев до того, как Екатерина II ступила на новоприобретенные российские земли. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание атмосферу соперничества, наговоров и взаимной ненависти, в которой жил петербургский высший свет. Еще в Петербурге императрице твердили о том, что ее ожидает лицезрение разрисованных декораций, а не долговременных добротно выстроенных зданий. Государыне и ее свите было приготовлено невиданное по разнообразию и пышности зрелище. На это, несомненно, ушли миллионы и миллионы казенных денег, которым можно и должно было найти лучшее, более полезное для страны применение. Но ведь пышная встреча высоких особ была в обычае того времени. Между тем за блестящей потемкинской феерией Екатерина II сумела увидеть главное. Об этом она писала своему внуку, великому князю Александру Павловичу: «Дорога сия мне тем паче приятна, что везде нахожу усердие и радение, и кажется, весь сей край в короткое время ни которой российской губернии устройством и порядком ни в чем не уступит». Самым ярким эпизодом знаменитого путешествия Екатерины II в Крым был великолепный обед, данный Потемкиным в Инкерманском дворце. В разгар праздника по приказу князя был отдернут занавес, за которым находился большой балкон. Взору присутствующих открылась необыкновенная картина, красочно описанная французским посланником графом Сегюром: «Между двумя рядами татарских всадников мы видели залив верст на 12 вдаль и 4 в ширину; посреди этого залива, ввиду царской столовой, выстроился в боевом порядке грозный флот, построенный, вооруженный и совершенно снаряженный за два года». Государыня была в полном восторге от всего увиденного.

На рейде Севастополя стояли 3 линейных корабля, 12 фрегатов и два десятка малых судов. По сигналу Потемкина флот салютовал залпами из корабельных орудий. Зрелище было неожиданным и торжественным. Сама Екатерина II писала по поводу увиденного в Севастополе: «Здесь, где назад тому три года ничего не было, я нашла довольно красивый город и флотилию, довольно живую и бойкую на вид; гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость». Труды князя Потемкина были высоко оценены императрицей: к своей фамилии он получил титул Таврический. А в честь путешествия Екатерины II были отчеканены специальные монеты, названные «таврическими».

В 1787 году, едва государыня, совершавшая путешествие по югу в период обострения международной обстановки, добралась до Петербурга, пришло известие, что Турция предъявила категорический ультиматум России. Среди главных требований был возврат туркам Крыма. Началась новая война с Турцией. Хочется заметить, что Потемкин подолгу бывал на передовой линии, осматривал позиции, проявляя при этом завидное мужество и хладнокровие. С большим портретом Екатерины II на груди, подаренным ею и осыпанным бриллиантами, которые сверкали и блестели на солнце, фельдмаршал мог стать удобной мишенью для противника. Понимая это, он все равно никогда не расставался с ним. Близилось окончание войны.

Императрица вызвала Потемкина в столицу. 28 февраля 1791 года Потемкин в последний раз приехал в Санкт-Петербург, где устроил грандиозный праздник в своем Таврическом дворце. На нем он в последний раз увиделся с Екатериной. Вскоре после этого Потемкин вернулся в Яссы и деятельно занялся проведением мирных переговоров. Но 5 октября этого же года, в степи, по дороге в Николаев, светлейший князь скоропостижно скончался от лихорадки. Когда государыня получила известие о его смерти, она заплакала в голос. Это была и ее личная тяжелая потеря, и огромная потеря для России. «Страшный удар разразился над моей головой… Мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потемкин-Таврический умер… По моему мнению, князь Потемкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать», – писала она барону Ф. Гриму. А в дневнике ее секретаря появилась запись: «Теперь не на кого опереться». Сама императрица через девять дней после его смерти сказала: «Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал. Его не можно было купить».

Но не все современники разделяли такое мнение о светлейшем. Отметая выпады злословников, крупнейший знаток Екатерининской эпохи академик Я. К. Грот писал в 1864 году: «Справедливая оценка Потемкина в настоящее время еще невозможна. Едва ли правы те, которые считают его за честолюбца, все приносившего в жертву своим личным интересам. Безусловное к нему доверие императрицы в продолжение стольких лет заставляет предположить в нем необыкновенный государственный ум и истинные заслуги».

После кончины Григория Александровича Екатерина как будто разом состарилась, много молилась и часто повторяла: «Заменить его невозможно». Да, в делах государственных у нее уже не стало более верного помощника, чем Потемкин. Но вот в постели… Еще при жизни светлейшего на императрицу стал оказывать большое влияние ее молодой фаворит Платон Зубов. Уже в 1789 году он становится близким к ней лицом. По ее велению в Царском Селе был даже специально вытроен флигель при Екатерининском дворце, получивший название Зубовского. Молодой офицер сознательно шел на связь с женщиной, бывшей на 40 лет старше его. Прикидываясь тихим, скромным и недалеким, «шустрый Платоша» сумел усыпить бдительность придворных, создать у Екатерины впечатление, что он является защитником трона и ее жизни, оттеснить соперников, собрать целый букет различных должностей и тоже получить титул светлейшего князя. Он оставался возле императрицы все пять последних лет ее жизни, являясь, по сути, после нее вторым лицом в государстве.

К концу жизни Екатерина стала безобразно толстой. Ее одолевали многие болезни. Ножки, когда-то пленявшие современников, сильно отекли и превратились в безобразные тумбы. Она еле передвигалась. Готовясь к посещению императрицы, вельможи на лестницах делали специальные пологие скаты. Такой же скат был сделан и в личных покоях императрицы в Царском Селе. По нему ее в кресле-каталке вывозили в сад. Преодолеть ступеньки ей было не под силу. И все же даже в это время Екатерина смогла сохранить своеобразную красоту, обаяние и умела, как свидетельствуют современники, держаться «пристойно и грациозно». Тем не менее в таком состоянии она вряд ли была способна на физическую близость с мужчинами. Так что в последние годы Зубов, видимо, стал просто привязанностью старой женщины, нашедшей утешение в возможности поставить на ноги своего любимца.

За сравнительно долгую, по меркам того времени, жизнь (императрица скончалась в 66 лет) она сменила не только большое количество любовников, но и родила несколько детей. Из них только двое – сын Павел и дочь Анна[13] (умершая малолетней) были официально признанными детьми Петра III. Все остальные получили другие фамилии. В судьбе как законных, так и внебрачных отпрысков Екатерины было немало загадок, большинство из которых связано с тайной их происхождения. Это же в полной мере можно отнести и к наследнику престола – великому князю Павлу.

Тайна отцовства Павла I

Вопрос о том, кто является отцом официально признанного старшего сына Екатерины II Павла, до сих пор остается одной из загадок дома Романовых.

27 сентября 1754 года, на девятом году замужества, у ее императорского высочества великой княгини Екатерины Алексеевны появился первенец. Будущий великий князь Павел Петрович, а затем и император Всероссийский Павел I родился в Петербурге, в Летнем дворце Елизаветы Петровны. Впоследствии этот дворец был разрушен, а на его месте построен Михайловский замок, в котором, по горькой иронии судьбы, Павел был убит 12 (24) марта 1801 года.

При рождении первого ребенка Екатерины присутствовала сама императрица Елизавета Петровна, великий князь Петр Федорович и братья Шуваловы. Обрадованная появлением на свет этого малыша, Елизавета даже издала по этому случаю манифест. Рождение Павла Петровича вызвало всеобщую радость во всей России, потому что он продолжал династию, которой грозило пресечение. Неудивительно, что это событие нашло отражение во множестве од, написанных стихотворцами того времени.

Однако сама Екатерина не была привязана к своему сыну, поскольку сразу после его рождения императрица Елизавета Петровна забрала Павла к себе в императорские покои, назначив ему нянек, воспитателей, и близко не подпускала к ребенку родителей. По словам Екатерины, вокруг ее сына «было множество старых мамушек, которые бестолковым уходом, вовсе лишенным здравого смысла, приносили ему несравненно больше телесных и нравственных страданий, нежели пользы». Сама Екатерина могла видеть своего ребенка очень редко и только с разрешения императрицы. Но дело, по-видимому, было не только в этом. Ее нелюбовь к Павлу была обусловлена и другими причинами, как личного, так и политического характера.

Как известно, после переворота и свержения с престола императора Петра III в 1762 году, великая княгиня стала «самодержицей» Екатериной II, а их 8-летний сын Павел был объявлен ее наследником. Таким образом, придя к власти в результате гвардейского переворота, Екатерина, по словам В. О. Ключевского, «совершила двойной захват: отняла власть у мужа и не передала ее сыну». Еще во время коронации императрица торжественно дала обещание, что ее правление будет ограничено сроком, необходимым для возведения на престол законного наследника. Но чем ближе становилась дата его совершеннолетия, тем меньше у нее было желания сдержать данное слово. Екатерина не собиралась поступаться полнотой своей власти. Поэтому, когда сын повзрослел, он превратился для нее в соперника, на которого могли возлагать свои надежды все недовольные ею и ее правлением.

Однако свои материнские обязанности Екатерина старалась выполнять добросовестно. После смерти Елизаветы Петровны она взяла воспитание Павла в свои руки, назначив ему высокообразованных воспитателей под руководством графа Никиты Ивановича Панина. Это был сорокадвухлетний вельможа, обладавший обширными познаниями и занимавший при дворе весьма заметное положение. В дальнейшем он стал самым близким и уважаемым человеком в жизни молодого наследника. Когда Никита Иванович умер, юноша горько оплакивал его.

Павел воспитывался как наследник престола, но чем старше он становился, тем дальше его держали от государственных дел. Просвещенная императрица и ее сын стали друг другу совершенно чужими людьми. Екатерина даже не препятствовала распространению негативных слухов о Павле, а некоторые распускала и сама: о его неуравновешенности и жестокости; о том, что он вовсе ей не сын; что будто бы она родила девочку, но по приказу Елизаветы ей подложили другого ребенка. Все это происходило потому, что цесаревич был нежеланным сыном, рожденным в угоду политике и государственным интересам, мало походившим как внешне, так и по своим взглядам и предпочтениям на свою мать. К совершеннолетию Павла между матерью и сыном зародилась взаимная неприязнь. Екатерина намеренно никак не отметила это знаменательное событие в жизни сына. Окончательный разрыв между ними наступил в мае 1783 года. Мать впервые пригласила сына для обсуждения внешнеполитических проблем – польского вопроса и присоединения Крыма. Скорее всего при этом у них произошел откровенный обмен мнениями, который выявил полную противоположность взглядов. Павел сам не мог жаловать должности, награды, чины. Люди, пользовавшиеся его расположением, попадали в немилость и опалу при дворе. Один Михаил Илларионович Кутузов не боялся попасть в немилость у императрицы и поддерживал добрые отношения с великим князем. Цесаревич был номинальной фигурой, не обладающей никакой властью и влиянием. Большинство из временщиков царствовавшей матери считало своим долгом оскорбить или унизить его.

Еще в годы царствования Екатерины была широко распространена версия о том, что Павел родился не от Петра III, а от одного из первых ее тайных фаворитов – графа Сергея Васильевича Салтыкова. С 1752 года молодой офицер находился при «малом дворе» великих князей Екатерины Алексеевны и Петра Федоровича и был камергером последнего. Веселый, общительный красавец сразу стал душой «малого двора» и самым близким человеком царственной четы. Когда Салтыков появился при дворе, ему было 26 лет, и он уже два года состоял в законном браке с одной из придворных фрейлин. По словам Екатерины, «он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравняться… при дворе. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какой дают большой свет и двор… вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся; свои недостатки он умел скрывать; самыми большими из них были склонность к интриге и отсутствие строгих правил…» Позже государыня Екатерина не столь восторженно отзывалась о своем фаворите. Но тогда недостатки Салтыкова, в частности «отсутствие строгих правил», а именно его слабость к прекрасному полу, «еще не развернулись на ее глазах».

Некоторые исследователи полагают, что факт «отцовства» Салтыкова, несмотря на многолетнюю завесу тайны, которая существовала в течение полутора последующих веков царствования дома Романовых, является вполне достоверным. Во всяком случае, сама «матушка Екатерина», которая за первые десять лет супружества изрядно подустала от попыток принудить своего супруга «отвечать на ее любовь», признается в этом своем «грехе» в «Чистосердечной исповеди», адресованной князю Григорию Потемкину. Вспоминая далекие уже к тому времени дни, императрица пишет, что приставленная к ней для «присмотра за ее поведением» Мария Чоглокова, «видя, что обстоятельства остались такими же, каковы были до свадьбы», и к середине 1750 годов постоянно поощряемая к активным действиям императрицей Елизаветой Петровной, решилась «исправить» бездетность этого злосчастного брака. Для этого она не нашла «иного к тому способа, как обеим сторонам сделать предложение, чтобы выбрали по воле своей из тех, кои она на мысли имела…» Одним словом, охладевшим друг к другу супругам предложили «на выбор» из числа специально подобранных кандидатур обзавестись любовными партнерами. Для Петра Федоровича выбрали вдову Грот, а для Екатерины – Сергея Салтыкова. Так ли это? На этот счет существует немало мнений.

«…Если сравнить портретные изображения предполагаемого отца будущего императора и самого Павла Петровича, то становится совершенно ясно, что, по совести, именоваться он должен был Павлом Сергеевичем», – пишет Н. Непомнящий в книге «100 загадок русской истории». Сохранилась и одна любопытная мемуарная запись о том, как Александр III, узнав от Победоносцева об отцовстве Салтыкова, перекрестился: «Слава Богу, мы русские!» А услышав от историков опровержение, снова перекрестился: «Слава Богу, мы законные!»

Что же касается самого С. В. Салтыкова, то интересно, что за несколько месяцев до того, как признаки беременности Екатерины стали заметными, его перестали к ней пускать и она страдала от разлуки. А вскоре после рождения в царской семье наследника он и вовсе был отослан подальше от двора – посланником сначала в Швецию, потом в Дрезден, «ибо, – по утверждению самой Екатерины, – он себя нескромно вел, а Мария Чоглокова… уже не была в силе его удержать…». Однако очевидно, что С. Салтыков не очень стремился скрывать свое отцовство, а этого по династическим соображениям допустить было нельзя… Возможно, именно поэтому все последующие годы своей жизни предполагаемый отец Павла Сергей Васильевич Салтыков провел вдали от России, при разных европейских дворах.

Елизавета Темкина – кто она?

Жизнь незаконных отпрысков коронованных особ неизменно вызывала к себе особый интерес и, как правило, была окутана сенью таинственности и легенд. Из глубины таких преданий всплывает история о незаконнорожденной дочери Екатерины Великой – Елизаветы Григорьевны Темкиной. Впрочем, незаконнорожденной Елизавету Темкину считать нельзя, ведь, если верить некоторым свидетельствам, она была рождена в браке, который тайно заключили Екатерина и Григорий Потемкин.

Хоть версия относительно того, что Екатерина была матерью Елизаветы Темкиной, широко распространена и считается чуть ли не общепринятой, относительно нее существуют и сомнения. Так, например, не разделяет ее современный биограф Г. Потемкина С. С. Монтефорье, указывая, что нет никаких свидетельств того, что Потемкин заботился о девочке, как обычно заботился обо всех своих родственниках. Также он указывает на то, что Лизу Темкину никогда не афишировали при дворе, в отличие от Алексея Бобринского, которого совершенно не скрывали.

Между тем, исследователи биографии российской государыни утверждают, что 13 июля 1775 года в Москве императрица Екатерина, которой было тогда сорок шесть лет, родила дочь. Девочку назвали Елизаветой, по отчеству – Григорьевна, фамилию дали – Темкина (сокращение от фамилии отца Г. Потемкина). Девочка появилась на свет тайно, обстоятельства ее рождения были известны лишь узкому кругу приближенных. Для всех остальных у государыни случилось расстройство желудка из-за не очень тщательно вымытых фруктов. Роды императрицы прошли в Москве, в Пречистенском дворце, во время празднования Кючук-Кайнаржинского мира, которым закончилась Первая русско-турецкая война. Грудного ребенка Григорий Потемкин сразу же поручил своей сестре Марье Александровне Самойловой, а опекуном девочки был назначен его племянник Александр Самойлов, один из свидетелей венчания родителей. Позже, в 1780-е годы, в воспитатели Елизаветы Темкиной был определен лейб-медик Иван Филиппович Бек, лечивший внуков Екатерины II. Затем девочку отдали на обучение в пансион. Ближайший друг Григория Потемкина, один из основателей города Николаева, Михаил Леонтьевич Фалеев, также проявлял заботу о дочери князя: позднее даже завещал «девице Елизавете Григорьевне» в приданое 10 тысяч рублей.

Говорят, Елизавета Темкина с детства знала тайну своего происхождения. Потемкин оставил дочери огромное наследство, обширные имения в Киевской, Херсонской и других южных губерниях, но считать деньги Елизавета, к сожалению, не умела. Она истратила почти все из имеющихся у нее средств. Это было причиной частых ссор с ее опекуном Самойловым, ему было тяжело – он-то знал, с кем имел дело.

Уже после смерти отца, 4 июня 1794 года, тайная дочь императрицы вышла замуж за секунд-майора кирасирского полка имени князя Потемкина, Ивана Христофоровича Калагеорги (или Карагеорги), грека по происхождению, товарища детства второго сына Павла I – великого князя Константина Павловича. В планы Екатерины и князя Григория Потемкина входило восстановление независимого греческого государства, правителем которого императрица хотела видеть своего внука Константина. Потому, для лучшего обучения греческому языку, его окружили детьми-греками. Среди них был и сын греческого дворянина Иван Калагеорги. Можно сказать, Екатерина сама воспитала будущего зятя.

Брак Ивана Калагеорги с Елизаветой Темкиной оказался долгим и счастливым. В семье родилось 10 детей: 4 сына и 6 дочерей. Правнук Елизаветы Темкиной и праправнук Г. А. Потемкина известный ученый литературовед Дмитрий Овсянико-Куликовский в своих мемуарах писал, что большое семейство Калагеорги «жило дружно, весело и шумно, но вместе с тем как-то очень беспокойно, ожидая по временам всяких бед и напастей».

Жизнь тайной дочери российской государыни прошла вдалеке от столичного блеска. В самом начале XIX века семья Калагеорги переехала в Херсон, объявленный губернским центром. Здесь глава семьи получил должность в Херсонской казенной палате. В 1807 году он стал вице-губернатором и довольно длительное время занимал этот пост. По отзывам современников, это был «добрейший человек и благодетель» – он много сделал для развития и благоустройства Херсона. В 1816 году, получив должность губернатора Екатеринославской губернии, Иван Калагеорги вместе с семьей переселился в Екатеринослав. Там, однажды оступившись, Иван Христофорович вывихнул ногу в лодыжке. Не долечившись, решил провести Рождество вместе с другом детства великим князем Константином Павловичем в Варшаве. Цесаревич хотел похвастать перед гостем выправкой своих солдат на большом параде. Выехав пораньше, в ожидании его начала, Калагеорги сильно продрог на зимнем ветру, и, когда вернулся в жарко натопленный дворец, с ним случился удар – у него отнялся язык. Врачи не смогли помочь, но посоветовали попробовать лечение кавказскими минеральными водами, которые только завоевывали популярность.

Из Екатеринослава Калагеорги отправился в 1820 году в Железноводск. Лечение помогло лишь частично – Иван Христофорович смог нормально ходить, боли в ноге прекратились, говорить он тоже мог, но тихо, а вот память полностью так и не восстановилась. Калагеорги подал в отставку, она была принята, и ему назначили пенсию… Так он окончил свою службу. После выхода Ивана Христофоровича в 1823 году в отставку семья жила то в Херсоне, то под Киевом в местечке Межигорка. Точно неизвестно, где Елизавета Темкина и Иван Калагеорги провели последние дни. Возможно, в имении Межигорка, а возможно, и в Херсоне, где жил их девятый ребенок – сын Константин. С ним связана одна примечательная история. В Херсоне у Константина хранилась семейная реликвия – портрет матери. В 1797 году, уже после смерти и Григория Потемкина и государыни Екатерины, Александр Самойлов заказал художнику Владимиру Боровиковскому портрет Елизаветы, которой было тогда 22 года. «Пускай Елизавета Григорьевна будет написана таким образом, чтоб шея была открыта, а волосы растрепанными буклями лежали на оной без порядку». Портрет был готов через год. Мало того, Боровиковский выполнил его миниатюрное повторение на цинке – овальное, размером с открытку. На нем Елизавета Григорьевна изображена в образе древнегреческой богини Дианы, с обнаженной грудью и украшением в виде полумесяца в прическе… На старости лет Константин Иванович вдруг решил продать большой портрет за 6 тысяч рублей! Возможно, работа художника того и стоила, но купить ее тогда никто не решился. Картина ушла из Херсона позже: вдова сына Константина в 1907 году продала ее видному московскому коллекционеру. Благодаря этому знаменитый портрет Елизаветы Темкиной сохранился, и его можно увидеть в экспозиции Третьяковской галереи. Кстати, современники Елизаветы Темкиной в ее облике находили большое сходство с отцом – князем Григорием Потемкиным. Досадно, что о жизни семьи Калагеорги в Херсоне почти ничего не известно, как остается загадкой и то, где похоронена Елизавета Темкина. Потомство Елизаветы Темкиной и Ивана Калагеорги оказалось чрезвычайно многочисленным – у каждого из десяти детей их семейства родилось до 12 детей! Многочисленные потомки императрицы Екатерины II и князя Таврического в XIX веке были тесно связаны с Херсоном и Херсонской губернией, где они имели огромные земельные владения. Но бурные события XX столетия рассеяли их по всему свету – они живут в Москве и Париже, Сан-Франциско и Вашингтоне, и во многих других городах мира. Их судьбы, за редким исключением, неизвестны. По самым скромным подсчетам, если даже принять, что у каждого последующего поколения после Елизаветы Темкиной было по трое детей, то к седьмому поколению всего потомков Потемкина может быть более семи тысяч!

Тайный сын императрицы Алексей Бобринский

В русской истории имя графа Алексея Григорьевича Бобринского могло бы затеряться, не будь он сыном государыни Екатерины II и героя, красавца и силача Григория Орлова, который еще с 1759 года был фаворитом императрицы. Смелый и решительный, Орлов вместе со своими четырьмя братьями стал опорой Екатерины в государственном перевороте 1762 года. 33-летняя императрица родила мальчика тайно за два с половиной месяца до дворцового переворота, который возвел ее на российский престол. Сына она назвала Алексеем, отчество дала ему по отцу…

По преданию, фамилию Бобринский Алексей Григорьевич получил также благодаря прихоти матери. Говорят, что когда ребенка в обстановке строжайшей секретности передавали в семью камер-лакея Василия Шкурина, Екатерина запомнила, как Алексея спрятали в шубу из бобра. Она увидела в этом особый знак. Происхождение фамилии Бобринский связывают и с тем фактом, что по достижении мальчиком 13-летия императрица подарила своему сыну поместье Бобрики в Тульской губернии и пожаловала фамильный герб графа Бобринского, на котором были изображены двуглавый орел, зверек бобер и графская корона, которую пока императорский сын не имел. На гербе надпись: «Богу – слава, жизнь – тебе».

С рождением Алексея связано еще одно историческое предание. Чтобы обезопасить будущую мать от гнева супруга, Петра III, ее сторонники решили: как только начнутся роды, кто-то из них подожжет свой собственный дом, чтобы отвлечь Петра, очень любившего участвовать в тушении пожаров. Легенды легендами, но вот рождение сына Алексея императрица подтверждает документально. Об этом свидетельствует ее письмо от 2 апреля 1781 года, которое она своему сыну и адресует: «Алексей Григорьевич. Известно мне, что мать ваша, бывшая угнетаема разными неприязными и сильными неприятелями, по тогдашним смутным обстоятельствам, спасая себя и старшего своего сына, принуждена скрыть ваше рождение, воспоследовавшее 11 числа апреля 1762 г.».

В одном из писем к немецкому публицисту, критику и дипломату барону Фридриху Мельхиору фон Гримму, который был многолетним корреспондентом российской государыни, Екатерина дала предельно краткую характеристику родителям Алексея Бобринского: «Он происходит от очень странных людей и во многом уродился в них».

В обществе всегда ходили разговоры вокруг сына императрицы, он вызывал у всех особый интерес. К счастью, сохранившиеся архивные документы и переписка могут поведать нам о том, как же на самом деле сложилась жизнь Алексея Бобринского и его отношения с матерью. Когда мальчику было четыре года, он вместе со своим опекуном Иваном Бецким, который знал о тайне Екатерины II, на год уехал в Швейцарию. Настоящие родители мальчика прилежно занимались воспитанием и образованием сына, который так и продолжал жить в семье камер-лакея В. Г. Шкурина. Но Екатерину в не меньшей степени заботили его будущий общественный статус и материальное положение. Среди секретных бумаг из кабинета императрицы сохранились ее собственноручные указы и распоряжения, в которых подробно излагалась система денежного обеспечения малолетнего Алексея.

В ту пору, когда он был еще младенцем, при дворе обсуждался так называемый Бестужевский проект, согласно которому императрице предстояло обвенчаться с Григорием Орловым, а их сына «привенчать». Особо остро вопрос об этом проекте возник в конце 1762 года, когда старший сын Екатерины – цесаревич Павел тяжело заболел и встал вопрос о престолонаследии. О таком повороте событий думал и Григорий Орлов. Он давно надеялся на то, что за рождением мальчика последует брак и желанное право на престол и власть. Но Екатерина знала о его надеждах, но оправдывать их не собиралась. Ф. И. Гримберг считает, что этот ребенок был «рожден не по любовной прихоти», а по политической целесообразности и что императрица Орлова «обманула, воспользовавшись им и его братьями как ступеньками, гарантирующими восхождение на трон, а после променяла на других фаворитов». В связи с этим исследовательница пишет: «Положение Екатерины на престоле уже фактически неколебимо, одна лишь смерть может лишить ее трона и власти. И вот энергических братьев Орловых и отчаянного прожектера Потемкина сменяют не столь требовательные юноши: Дмитриев-Мамонов, Ланской, Зубов…» Но это все будет позже. А пока вернемся к судьбе Алексея Григорьевича.

В 1765 году Екатерина предполагала причислить младшего сына к фамилии князей Сицких – наиболее близкому к Романовым роду, угасшему в конце XVII века. Однако в апреле 1774-го за Алексеем была официально закреплена фамилия Бобринский, производная от названия села Бобрики в Тульской губернии, купленного для него Екатериной в 1763 году. Сохранилась легенда о том, что, осматривая земельные угодья возле села, Екатерина внезапно раскрыла свой веер, бросила его на поляну и приказала по направлению пластин проложить дороги в будущей усадьбе. Так и получился «трезубец» сродни петербургскому, с дворцом и парком в качестве центра схождения лучей.

Строительство самой усадьбы началось в 1773 году. По проекту архитектора Ивана Старова был возведен двухэтажный белоснежный дворец изящной постройки, поражающий своим величием и в то же время внутренней простотой и изысканностью. А вот многие интерьеры «маленького Версаля», как называют дворец и весь парковый ландшафт, разрабатывал один из известных «самородков» того времени – Андрей Тимофеевич Болотов, который, помимо занятий разными отраслями науки и плодовитого писательства, стал еще и управляющим дворцом. Сейчас Болотову в дворцовом музее посвящено куда больше экспонатов, чем графу Алексею Бобринскому, – и, пожалуй, это справедливо, ведь хозяин во дворце долгое время не жил, путешествуя по Европе. Тогда вообще мало кто знал, что эту великолепную резиденцию Екатерина Великая построила для своего внебрачного сына.

Кроме поместья Бобрики, Алексею Григорьевичу были пожалованы и имения в небольшом городке Богородицке, который был основан рядом с деревней. В них числились десятки тысяч десятин земли и тысячи крепостных. Богородицк навсегда остался родовым гнездом Бобринских.

Осенью 1774 года А. Г. Бобринский был помещен в Сухопутный (дворянский) корпус в Петербурге, где находился под особым наблюдением де Рибаса (который, надо полагать, специально для присмотра за Бобринским был принят в корпус цензором). Во время учебы мальчик вел дневник, в котором имеется множество интересных записей о встречах и беседах с Екатериной II, с Г. Г. Орловым, наставником И. И. Бецким и другими придворными. «После обеда я имел счастье видеть государыню и поздравлять ее с Новым годом. Говорили о том о сем…» – записал Алексей в своем дневнике 3 января 1782 года. В этом же году младший сын императрицы окончил курс обучения в корпусе, получив золотую медаль в качестве награды и чин поручика армии.

По окончании кадетского корпуса Алексей Бобринский и еще несколько лучших воспитанников того выпуска были отправлены в путешествие по России и Европе в сопровождении полковника А. М. Бушуева и известного ученого, профессора Н. Я. Озерецковского. Молодой поручик посетил Москву, Ярославль, Нижний Новгород, Екатеринбург, Уфу, Симбирск, Саратов, Астрахань, Кизляр, Таганрог, Херсон, Киев. Затем он прибыл в Варшаву, откуда отправился в дальнейшие путешествия по Европе. Он побывал в Вене, Венеции, Флоренции, Риме, Неаполе, Турине, Женеве, закончив свои поездки весной 1785 года приездом в Париж.

Интересные сведения о городах, по которым проезжали путешественники, а главное – о личности Алексея Бобринского содержит переписка А. М. Бушуева и Н. Я. Озерецковского с И. И. Бецким. Она составляет в настоящее время отдельное дело в личном архиве Екатерины II, хранящемся в Российском государственном архиве древних актов. На протяжении всей поездки Алексей Бобринский находился под пристальным вниманием встречавшихся с ним людей; его двусмысленное положение было общеизвестно, что, несомненно, накладывало отпечаток на поведение молодого человека. «Вы изволите знать совершенно характер Алексея Григорьевича: к сожалению, я все то в нем открыл, что только вы мне объявить об нем изволили, – докладывал полковник А. М. Бушуев Бецкому. – Он долго под притворною своею тихостью скрывал тяжелый нрав свой, но по множеству случаев не мог не открыть себя. Нет случая, где бы не оказал он самолюбия неумеренного, нет разговора между сотоварищей своих, где не желал он взять над ними верха, и случилося столько раз с оказанием суровости».

Причиной непонимания и раздоров между путешественниками нередко становились деньги, получаемые из Санкт-Петербурга Бобринским и составлявшие проценты с капитала, положенного на его имя в опекунский совет Екатериной II. Именно на эти средства совершалось все путешествие. В то время этим капиталом заведовал И. И. Бецкой, который исправно переводил А. Бобринскому за границу через банки деньги, которые вскоре и стали источником размолвок между Бобринским, его спутниками, а затем и самим Бецким. Путешественники нуждались в деньгах, постоянно просили их у Бобринского, который с неохотой удовлетворял их просьбы, а нередко совсем отказывал. Бушуев говорил по этому поводу: «едва ли можно сыскать другого подобного ему (Бобринскому) молодого человека, который бы так любил собственность». Причина такой расчетливости заключалась в том, что Бобринский увлекся игрой в карты и стал сам нуждаться в деньгах. Он писал об этом императрице Екатерине, жалуясь на невысылку ему денег Бецким, который скоро приказал Бушуеву «незамедлительно возвратиться в Петербург со всеми спутниками». Алексею Бобринскому было разрешено остаться во Франции.

Итак, весной 1785 года Бобринский остается жить в Париже, где по просьбе Екатерины его опекает барон Фридрих Мельхиор фон Гримм. В его переписке с государыней постоянно обсуждались характер ее сына и его денежные дела. «Этот юноша крайне беспечный, но я не считаю его ни злым, ни бесчестным, он молод и может быть вовлечен в очень дурные общества; он вывел из терпения тех, кто был при нем; словом, ему захотелось пожить на своей воле, и ему дали волю», – писала обеспокоенная мать. К сожалению, Алексей Бобринский нередко служил поводом для огорчения матери постоянной игрой в карты и долгами, но в своих письмах к Гримму она пыталась оправдать пагубные пристрастия сына, говоря, что он не глуп и не лишен очарования. И, тем не менее, он так и не сумел или не смог реализовать свои способности. Молодой Бобринский, имея от знаменитой матери немалый годовой пансион, продолжал вести беззаботную жизнь: странствовал по миру, проигрывал деньги в карты и делал долги. И это было печально не только для Екатерины, но и для самого Алексея.

В конце 1787 года Бобринский из Парижа переехал в Лондон, но пробыл там недолго. Как вспоминал его юный товарищ Е. Ф. Комаровский, «одна знакомая Бобринскому особа внезапно уехала в Париж, а за нею немедленно последовал и Бобринский». Тем временем российский посол в Лондоне, граф С. Р. Воронцов, получил приказание императрицы от 3 января 1788 года потребовать немедленного возвращения молодого человека в Россию через Ригу. Граф же П. В. Завадовский, на которого вместо И. П. Бецкого было возложено попечительство над Алексеем, писал тому же Воронцову, чтобы он приложил все усилия, чтобы «поскорее прислать Бобринского, но не давать почувствовать, что в Петербурге поведением его недовольны».

Барон Ф. М. Гримм 5 февраля 1788 года сообщал Воронцову, что Алексей Бобринский, проведя в Париже «всего три дня в большой тайне, отправился обратно в Лондон, обещаясь скоро вернуться и ехать с упомянутой особою в Италию». Несмотря на убеждения Воронцова быстрее отправляться в Россию, Бобринский медлил с отъездом. Только в конце апреля императрица сообщила Фридриху Гримму о прибытии юноши в Ригу, откуда он был послан в Ревель (Таллинн). Туда же приехал и новый опекун императорского сына, граф П. В. Завадовский. Здесь жизнь беспутного повесы проходила под суровым надзором воспитателя. В Ревеле Бобринский вскоре раскаялся в своем образе жизни за границей, выразил желание поступить на действительную службу и попросил у императрицы, в виде особенной милости, разрешения явиться в Петербург. Екатерина II отвечала ему, что забыла прошлое его поведение и назначила ему, для его собственного исправления, местом пребывания город Ревель, в котором он, конечно, будет скучать, но может легко исправиться. Относительно просьбы Бобринского приехать в столицу императрица добавила, что Завадовский сообщит ему о том, когда настанет время покинуть Ревель.

С высочайшего соизволения А. Бобринский в 1794 году купил себе имение в Лифляндии, близ города Юрьева (Дерпта), замок Обер-Пален, а спустя два года женился на дочери коменданта города Ревеля баронессе Анне Унгер-Штеренберг, которая впоследствии родила ему четверых детей – трех сыновей и дочь.

Только после вступления в брак с баронессой Алексей смог посетить Петербург, чтобы представить императрице свою жену, а затем снова вернулся в Обер-Пален, где и проживал до кончины императрицы Екатерины II. При жизни Екатерина так и не решилась официально передать сыну документы на владение имениями: она не была полностью уверена в его способности самостоятельно решать денежные вопросы. Все изменилось, когда на престол вступил Павел I. Вопреки сложившемуся о нем мнению как о человеке черством и суровом, он проявил по отношению к Алексею Бобринскому благородство и не только выполнил распоряжения матери, но и сразу признал его своим братом. 11 ноября 1796 года генерал-прокурор граф Самойлов сообщил Бобринскому высочайшее повеление нового императора приехать в Петербург, «и из оного выезжать может Бобринский свободно, когда ему заблагорассудится». Алексей Григорьевич не замедлил этим воспользоваться и явился к Павлу I, а 12 ноября, будучи бригадиром в отставке, был назначен командиром четвертого эскадрона лейб-гвардии конной гвардии и возведен в графское достоинство. «Я представлялся также императрице, великим князьям Александру, Константину и Николаю… также великим княгиням, их супругам и сестрам, – писал А. Г. Бобринский своей жене из Петербурга. – Я ходил к телу покойной государыни и поцеловал у нея руку… Все глядели на меня такими удивленными глазами, не зная, чему приписать мое появление. За обедом император и императрица несколько раз говорили со мною, и внезапно взоры всех присутствующих устремлялись на меня».

Кроме высоких чинов и званий, Павел I пожаловал Алексею Бобринскому огромный дом князя Г. Г. Орлова (так называемый Штегельманский дом; немного позднее этот дом был куплен у Бобринского для Александровского сиротского института). В день коронации императора, 5 апреля (19 апреля) 1797 года, Бобринский был произведен в генерал-майоры с оставлением в конной гвардии, а 31 июня ему пожаловали командорство в Гдовском уезде, состоящем из 11 селений. Но уже 17 сентября того же года генерал-майору конной гвардии графу А. Г. Бобринскому, командовавшему вторым батальоном, было велено числиться по армии и носить общий кавалерийский мундир, а 24 декабря он был принят в число почетных опекунов совета, учрежденного при Санкт-Петербургском воспитательном доме. Затем, 2 сентября 1798 года, он был уволен с военной службы, а 25 сентября сложил с себя звание почетного опекуна и уехал в Тульскую губернию, в Богородицк, где проживал большую часть года, продолжая навещать Обер-Пален и Петербург.

Старший сын Алексея Григорьевича, Алексей Алексеевич, родился в Петербурге 6 января 1800 года и, по высказыванию его друга, поэта П. А. Вяземского, был «одной из благороднейших и в высшей степени сочувствующих личностей». Со временем совсем переселившись в свои тульские имения, граф А. Г. Бобринский главным образом занимался сельскохозяйственными опытами, минералогией, астрономией; книги по этим наукам, а также по медицине, алхимии, торговле, географии составляли его библиотеку в Богородицке. Там же, в Богородицке, в июле 1813 года Бобринский закончил свой земной путь. Похоронен граф в семейном склепе в Бобриках. В 20-х годах XX века захоронение Бобринских было разгромлено, но в 2003 году его восстановили. После смерти графа Бобринского его жена Анна Владимировна взяла на себя управление большим и отягощенным долгами поместьем. В 1820 году в собственном доме она открыла школу обучения для детей крепостных крестьян, взяв на себя все расходы по ее содержанию. Это о ней писал в своем «Дневнике» А. С. Пушкин: «Старуха Бобринская… всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот».

Существуют многочисленные предания о внебрачных детях лиц императорской фамилии, в которых венценосные родители отрекаются от своих детей. Но в отношении Алексея Бобринского Екатерина II всегда проявляла любовь и материнское терпение, она всю жизнь поддерживала незаконнорожденного сына. Этого отнюдь не скажешь о ее законном ребенке – старшем сыне, цесаревиче Павле, отношения с которым у могущественной императрицы всегда были непростыми. Все свои нерастраченные материнские чувства государыня перенесла на внуков. По примеру императрицы Елизаветы Петровны она, по существу, отобрала у родителей (Павла I и Марии Федоровны) их старших сыновей – Александра, будущего императора Александра I, и его брата Константина. Она сама сочиняла для них детские книги, придумывала удобные костюмы, а в 1784 году даже составила подробную инструкцию для воспитателей и наставников своих внуков, ставшую известным педагогическим трудом под названием «Азбука». Известно, что среди всех Романовых воспитанию царских потомков наибольшее внимание уделяла именно Екатерина II.

Несомненно, во всех проявлениях своей натуры Екатерина всегда оставалась женщиной, хотя силой духа, умом превосходила многих мужчин. Кто знает, как сложилась бы ее судьба, если бы в браке она обрела любовь, к которой всегда стремилась. Неудачное супружество наложило отпечаток на всю ее жизнь. Когда-то в письмах к Потемкину она именно так объясняла причину своих многочисленных интимных связей: «То было, Бог видит, не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила смолоду мужа, которого любить могла, я бы вечно к нему не переменилась…» Может быть это и так. Свидетельством тому может служить ее тайный союз с Г. Потемкиным – мужчиной, равным ей по уму и способностям.

Вопреки расхожему мнению, Екатерину вряд ли можно обвинять в банальном разврате. Ее мемуары, письма и поступки, даже если учесть вполне естественное желание выглядеть лучше, чем на самом деле, свидетельствуют о простом стремлении к женскому счастью. Нельзя не отметить и ее чисто материнского отношения к фаворитам. Недаром каждого из них она стремилась поднять до своего духовного уровня, обучить навыкам государственного управления. В противном случае не было бы Потемкина и Орлова, не было бы горестных высказываний императрицы о рано скончавшемся молодом Ланском, подававшем большие надежды в качестве государственного деятеля. Те же из фаворитов, которые не смогли подняться до высокого уровня, быстро исчезали со сцены, уступая место другим претендентам. Тем не менее Екатерина, скорее всего подсознательно, как сильная личность, не терпела мужского главенства.

Лже-Романовы, или загадки 230 самозванцев

На протяжении XVII – первой половины XIX века разного рода авантюристы с приставкой «лже» обрушивались на Россию, как из рога изобилия: самозванцы-бунтари, искатели личной выгоды и самозванцы-марионетки, служившие орудием в чьей-то политической игре. По словам выдающегося историка В. О. Ключевского, «у нас с легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть ли не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванца». С начала XVII и до середины XIX века едва ли можно насчитать два-три десятилетия, не отмеченных появлением нового самозванца на Руси; в некоторые периоды самозванцы исчисляются десятками. Сколько же их всего было и что побуждало их к этому?

Исследуя психологию самозванства, этим вопросом задавался В. Г. Короленко. Писателя поразило огромное количество российских самозванцев, заставивших его прийти к горестному выводу, что «Россия вообще страна самозванцев». Имеющиеся в нашем распоряжении факты из русской истории о самозванцах действительно впечатляют: по разным подсчетам, только самозванцев лже-Романовых, пользовавшихся большим или меньшим успехом у своих сторонников во всем мире, насчитывалось около 230 человек. Одних только лже-Петров III Федоровичей было около 40!

Среди искателей царской короны встречались отчаянные сорвиголовы и беспринципные мошенники, безнадежные безумцы и наивные мечтатели, шуты и религиозные фанатики, среди которых значительную часть составляли деклассированные элементы – дезертиры, беглые крепостные, расстриги. Не случайно во времена правления первых Романовых самозванцев и мятежников называли «развратниками тишины».

С конца XVII и чуть ли не до конца XVIII века редкое царствование проходило без самозванца, а при Петре I за недостатком такового народная молва настоящего царя превратила в «самозванца». Череда дворцовых переворотов, предшествующих восшествию на престол всех русских императриц, только подтвердила устойчивый характер самозванства. А нарушения традиционного порядка престолонаследия (например, появление на троне малолетних детей или же воцарение женщин) еще больше обогатили историю русского самозванства новыми именами и событиями. «Истинные» Петры I, «чудесно спасшиеся» царевичи Алексеи Петровичи, «избежавшие смерти» многочисленные Петры III… В чем же причина их появления? Тайна и вера народа в чудо – вот питательная среда для авантюристов. Погибший при неясных обстоятельствах член правящей династии практически сразу становился в глазах народа мучеником, страдальцем, и его чудесное спасение воспринималось как данность. При подмене истинного монарха самозванцем достаточно большое количество людей верило в подлинность его личности и не замечало очевидных нестыковок. К тому же, по мнению исследователей, все удачливые самозванцы обладали силой внушения – «знали слово». Многие из них на самом деле уверовали в свое царское происхождение. Современники утверждали, что, по крайней мере, три претендента на роль Петра III – Пугачев, скопец Кондратий Силиванов и сербский вождь Стефан Малый – были схожи с реальным царем как внешне, так и некоторыми чертами характера, привычками. Непостижимым образом сущность умерших государей воплощалась в людях, которые всего лишь выдавали себя за них, – может, и не по собственной воле.

Судьбы самозванцев были несходными, однако всегда яркими, и почти неизбежно трагичными: большинство из лжепрестолонаследников ждал печальный конец – расплатой за обман чаще всего становились казнь или заточение.

Первые лже-Романовы

Первые из самозванцев выдавали себя пока еще не за самих Романовых, а за детей их предшественников, занимавших российский престол. Так, в царствование Михаила Федоровича в Польше жил самозванец Луба, или Лжеивашка I, называвший себя сыном Лжедмитрия I и Марины Мнишек, Иваном. Выданный после долгих переговоров в 1645 году, он сознался в самозванстве и был помилован. В Стамбуле за того же Ивана Дмитриевича выдавал себя в 1646-м украинский казак из-под Полтавы Иван Вергуненок (Лжеивашка II). Но и позднее самозванцы еще не раз появлялись в соседних государствах. Вологжанин Тимофей Анкудинов, назвавшийся сыном, а затем внуком Василия Шуйского Симеоном (Лжесимеон I), искал поддержки в Турции, Швеции, у Богдана Хмельницкого. Романовы, которые еще непрочно сидели на престоле, приложили всевозможные усилия, чтобы поймать и жестоко наказать отчаянного авантюриста. В декабре 1653 года Т. Анкудинов был четвертован в Москве.

Во второй половине XVII века, в продолжительное царствование Алексея Михайловича Романова (Тишайшего), вновь завелась на Руси среди самозванцев мода именоваться царским сыном. Второй сын царя Алексея Михайловича и царицы Марии Милославской (после умершего в младенчестве Дмитрия) на время отсутствия царя в столице считался временным правителем Российского государства. В 1670 году, не дожив до своего шестнадцатилетия, царевич Алексей внезапно скончался. Неожиданная смерть царского сына породила слухи о том, что он вовсе не умер, а бежал из Москвы на Волгу. Эти слухи сыграли заметную роль на первом этапе крестьянской войны Степана Разина. Имя царевича Алексея стало лозунгом восстания разинцев, которые объявили, что наследник престола бежал к ним от происков бояр-изменников.

Известно, что в войске грозного атамана С. Разина было два струга (плоскодонное судно), на которых плыли два самозванца, якобы примкнувших к движению, – один из них выдавал себя за царевича Алексея Алексеевича, другой – за опального патриарха Никона. По предположению писателя и историка В. Буганова, какого-то определенного лица, постоянно выдававшего себя за царевича Алексея, не существовало. Согласно его версии, роль царевича Алексея поначалу играл молодой князь Андрей, сын князя Камбулата Пшимаховича Черкасского, кабардинского мурзы. Князь Андрей был крещен в православную веру, попал в плен к Разину при взятии Астрахани. Разин, продвигаясь вверх по Волге, вез его с собой, поместив князя на отдельном струге, приказав обить судно красным бархатом. Мнимый царевич должен был служить, и служил не по своей воле, конечно, символом «законного» государя, которому даже присягали в уездах, охваченных восстанием. Впоследствии роль «царевича Алексея Алексеевича», вероятнее всего, играл казак Максим Осипов, сподвижник Степана Разина. Однако точных сведений о самозванце нет. Историки так и не пришли к единому мнению относительно того, кем на самом деле был лже-Алексей, когда точно и как он «проявился», сколь долго пребывал среди разинцев и что с ним сталось после их разгрома.

О лжецаревиче известно лишь то, что он был российским подданным, восточным славянином (русским или украинцем), на момент «проявления» – бродягой. Можно полагать, что его самозванство обусловлено в значительной степени теми же обстоятельствами, что подтолкнули Разина, донских казаков и «голытьбу» к восстанию. Поводом для их мятежа был слух о боярском заговоре против царя. Якобы царицу Марию Милославскую, царевичей Симеона и Алексея Алексеевичей пытались отравить придворные из бояр. Разин поверил в это и объявил себя мстителем и защитником монарха. О том, что царь нуждается в защите, Разин говорил в апреле 1670 года, и тогда же из его уст впервые прозвучал призыв «итти в Русь против государевых неприятелей и изменников». При этом повстанцы были уверены, что Разин ведет их на Москву не по собственной прихоти, а «по государеву указу». Да и сам предводитель, судя по всему, был тоже в этом уверен. Дело в том, что этой же весной на Дон привезли фальшивую царскую грамоту. Разин и его соратники приняли ее как настоящую, обнаружив в ней просьбу-приказ отправиться к царю «на службу, потому что у нево, великого государя, царевичев не стала и от них, изменников бояр». Этот приказ мог быть прислан вместе с письмом, написанным якобы лично патриархом Никоном. Повстанцы позднее говорили: «Никон де патриарх к Стеньке Разину на Дон писал, чтобы он, Стенька, собрался с воровскими казаками, шол на бояр к Москве, а ево де, Никона, бояря согнали с Москвы напрасно». Самозванный «царевич», которого в глаза никто не видел, был всего лишь знаменем, именем которого Стенька Разин чинил разбой и исчез так же загадочно, как и появился. Однако его эстафету подхватил объявившийся позднее младший брат «царевич» Симеон.

Лжецаревичем Симеоном II оказался некий выходец из Варшавы, объявивший себя в Запорожской Сечи сыном царя Алексея Михайловича Романова. Самозванец Лжесимеон II, по показаниям, данным под пыткой, на самом деле был Семеном Ивановичем Воробьевым, подданным князя Д. Вишневецкого, сыном варшавского мещанина, перешедшего в Варшаву из Лохвицы. Имя умершего в младенчестве царевича Симеона Алексеевича (1665—1669) он принял по инициативе соратника С. Разина Ивана Миуского (Миуски), после чего в 1673 году отправился в Запорожье, к кошевому Ивану Сирко. Вот как описывается появление самозванца на Запорожье: «В тот час, в веденье всех козаков, приехал на конях, называясь быти царевич, и стал на том месте, где Косагов великого государя с ратными людьми стоял, до приходу Сиркова. На вид этот человек хорош и тонок, долголиц, не румян и не русян, несколько смугловат, малоразговорчив, очень молод, всего около 15 лет, на теле имеет какие-то два знамени – орлы да сабли кривые; одет в зеленый, подшитый лисицами, кафтанец; с ним прибыло восемь человек донцев с вождем Иваном Миюсским, хохлачем по рождению. Миюсский под клятвой сказал запорожскому судье, будто у называющегося царевичем на правом плече и на руке есть знамя, похожее на царский венец».

Прибыв в Запорожскую Сечь, Воробьев назвался царевичем Симеоном и объяснил, что, «похвалившись погубить бояр и первым из них – деда своего, боярина Илью Милославского, возбудил этим гнев матери своей, царицы Марии, которая повелела стряпчему Севастьянову отравить его; но тот, отравив певчего, лицом похожего на царевича, тайно отослал последнего в Архангельск, откуда он пробрался на Дон и у Стеньки Разина находился кашеваром». В подтверждение своих слов самозванец показывал на теле своем царские знаки. «Узнав о появлении самозванца, царь Алексей Михайлович послал в Сечь грамоту, в которой объяснялось, что царевич Симеон род. 3 апреля 1664 г., а умер 18 июня 1668 г., всего четырех лет от роду, и что если бы царевич был ко времени появления самозванца в живых, то ему было бы только 9 лет; поэтому царь просил выдать самозванца московскому посольству. Сирко, досадовавший на Москву, не только не сделавшую его гетманом, но и продержавшую его несколько месяцев “в неволе”, притворился, что верит самозванцу, и отправил в Москву посольство, которое бы лично от царя удостоверилось в самозванстве Лжесимеона, да кстати напомнило бы, что Сечь давно уже не получала жалованья и военных припасов. Царь поспешил удовлетворить запорожцев, и самозванец, приведенный казаками в Москву, был казнен 16 сентября 1674 г.», – писал об этом Костомаров.

Опытный, дальновидный и проницательный кошевой атаман Иван Сирко разыграл свою роль настолько искусно, что заставил верить в царевича и всю массу запорожского войска. Вера эта сказывалась в том, что все запорожцы, до единого, готовы были идти за царевича и в огонь, и в воду, ни за что не хотели отдать его письма боярам, а решили отвезти его прямо к царю и наконец нигде, ни в официальном, ни в частном разговоре, не называли его ни беглецом, ни самозванцем. Известно, что после казни Лжесимеона царь пожаловал кошевому атаману Сирко «два сорока соболей, ценою по 50 рублей каждое сорок, да две пары по 7 рублей пара».

Были среди лже-Романовых XVII столетия и менее известные личности, о судьбе которых почти ничего неизвестно. За сына царя Алексея Михайловича Тишайшего и царицы Марии Милославской, царевича Ивана V, выдавал себя некий Ивашка Попов, войдя в историю как лже-Иван V Алексеевич. Об этом самозванце известно лишь то, что объявился он через год после смерти 30-летнего Ивана Романова, то есть в 1700 году, но уже через два года авантюрист был пойман и наказан плетьми. О дальнейшей судьбе Ивашки Попова ничего неизвестно. Столь же скудны сведения о лжецаревиче Федоре Иванове, который, объявившись в 1747 году в Стамбуле, выдавал себя за несуществовавшего сына царя Ивана V Алексеевича – царевича Федора.

Под именем Петра I

Появление на исторической арене одного из самых ярких представителей династии Романовых – Петра I, который с помощью своих реформ резким скачком «сдвинул» страну, ускорил ход ее развития, породило целую плеяду самозванцев, пытавшихся выдать себя за царя-реформатора.

Ни об одном из русских царей не ходило, наверное, столько легенд, сколько о нем. Но интересно, что лейтмотив большинства этих историй один – царя Петра I подменили. В народе говорили о том, что царица Наталья Нарышкина, вторая жена царя Алексея Михайловича Романова, родила якобы вовсе не сына, а дочку, которую подменили на другого ребенка, мальчика, и младенец этот и есть, мол, нынешний царь Петр: «Родился от немки беззаконной; он подмененный, подкидыш; как царица Наталья Кирилловна отходила сего света, и в то число она говорила ему: ты-де не сын мой, ты подменный; вот велит носить немецкое платье – знатно, что от немки родился». В. О. Ключевский писал об этом: «Первоначальную мысль, основной мотив легенды о самозванстве Петра подсказали те наблюдения, которые поразили народ с самого начала его царствования. Петр прежде всего дал простому люду почувствовать свою деятельность не столько реформами, сколько новыми государственными тягостями.

Надо сказать, что государственные тягости не были новостью для народа: их больно чувствовали и в XVII веке, но тогда за них винили не самого царя, а его правительственные орудия. Царь сидел где-то далеко и высоко над народом, редко являлся перед ним и был окружен в народном представлении ослепительным ореолом неземного величия. Все, что делалось непопулярного в государстве, приписывалось тому средостению, какое отделяло царя от простых подданных, то есть боярскому и приказному правительству. Петр впервые спустился с заоблачной высоты, на которой скрывались его предшественники, вошел в непосредственное соприкосновение с народом, стал перед ним, каким был, перестал быть для народа политическим мифом, каким представлялись ему прежние цари. Народный ропот теперь и направился прямо против царя. Петр явился перед народом простым человеком, совсем земным царем. Но какой это был странный царь! Он предстал перед народом с таким непривычным обликом, с такими небывалыми манерами и принадлежностями, не в короне и не в порфире, а с топором в руках и трубкой в зубах, работал, как матрос, одевался и курил, как немец, пил водку, как солдат, ругался и дрался, как гвардейский офицер. При виде такого необычного царя, совсем непохожего на прежних благочестивых московских государей, народ невольно задавал себе вопрос: да подлинный ли это царь?»

После поездки Петра I в Англию и Голландию слухи о подмене царя обрели новый повод и трактование. Теперь стали говорить, что когда царь был в немецких землях, его там подменили и обратно вернулся другой человек. «Это не наш государь, немец. А наш царь у немцев в бочку закован да в море пущен», – говорили в народе. Родившись с отметкой «подмененного», Петр I под этим же знаком и ушел из жизни. Когда было объявлено о его смерти, поползли упорные слухи, что умер-де не настоящий царь, а его двойник. Настоящий же царь Петр томится в Швеции в плену, но он должен обязательно вернуться и вот-вот появиться в народе.

Вместе со множеством легенд и мифов о подмене царя и «мнимых» самозванцах хватало и реальных авантюристов, выдававших себя за царя Петра I. Одним из первых среди них был Терентий Чумаков. Лжецарь Петр I Алексеевич объявился в марте 1690 года. Известно, что Чумаков родился примерно в 1664 году в Рославле (Смоленский уезд) в семье посадского человека. После смерти отца Терентий был записан в посад, но по-прежнему жил вместе с матерью, которая зарабатывала на пропитание тяжелым трудом. Жизнь ее с сыном была нелегка – вот что она потом вспоминала: «А был-де он, Терешка, зерщик и бражник и пропойца, и ее-де, мать свою, бивал, и за воровство он, Терешка, бит в Рословле кнутом, и была-де на нем, Терешке, падучая болезнь, и временем-де он и в уме мутился». В декабре 1689 года Чумаков сбежал из Рославля в Москву. Там он, по его словам, «бродил меж двор», а в марте 1690-го отправился обратно домой. До Можайска он добирался пешком вместе с попутчиками, перед которыми он и «проявился» в образе государя. Трудно сказать, почему он это сделал. Возможно, идея самозванства родилась у него под влиянием слухов о раскрытом заговоре Ф. Шакловитого против царя Петра, а также того факта, что с июля 1689 года государи пребывали вне столицы – в селе Преображенском. Однако попутчики самозванцу не поверили – видимо, потому, что он был беден и выглядел, как бродяга. Как вспоминал сам Чумаков, попутчики «розошлись с ним в Можайску, а ево-де, Терешку, покинули для того, что-де он, Терешка, глуп и приведет-де им беду». Из Можайска самозванец, уже в одиночку, двинулся к Смоленску. Под Смоленском, в деревне Лучасе, 26 апреля 1690 года самозванец опять представился государем, но был схвачен, закован в кандалы и отправлен в Смоленск.

Второй лже-Петр – Тимофей Кобылкин – объявился в январе 1697-го. Известно, что родился он в Торопце не позднее 1667 года. О его тамошней жизни прямых сведений нет. Можно лишь полагать, что на родине Тимофей прожил не менее 20 лет, там же женился. Примерно в 1687 году он вместе с женой перебрался в Москву и стал заниматься торговлей. Судя по всему, Кобылкин был зажиточным человеком. Он жил своим двором, который располагался в Земляном городе – за Никитскими Воротами. В марте 1697 года его двор со всеми постройками был оценен в довольно большую по тем временам сумму – 31 рубль. К тому же у Кобылкина было тогда немало наличных денег, серебряных украшений, оловянной и медной посуды, тканей. Да это и неудивительно – ведь он весьма активно торговал. Также, судя по всему, он регулярно отправлялся в торговые поездки – и по России, и за границу. В декабре 1696 года вместе с компаньоном Никифором Туфановым он отправился за товаром в Лифляндию (тогда она была частью Шведского королевства). Добравшись до Риги, торговцы накупили «товару овощного на несколько возов» и покинули город. В пути уже недалеко от границы с Россией компаньоны дважды подверглись нападению разбойников. В ночь на 6 января 1697 года примерно в 100 верстах от Пскова на территории Выборгского уезда Тимофей вновь стал жертвой разбойников.

Утром 7 января избитый и ограбленный Кобылкин оказался в селе Ругодово Пусторжевского уезда, которое принадлежало помещику Ивану Шушарину. Тут и состоялось «проявление» лжецаря. На вопрос помещика, кто он таков, откуда и куда едет, Кобылкин ответствовал: «что-де он – Преображенского полку капитан, Петром зовут Алексеевым, ездил-де он по указу великого государя за шведской рубеж…» Шушарин скорее всего поверил этому, ибо велел привести местного попа, а пока того ждали, приказал окровавленного самозванца вымыть в бане. Когда все было исполнено, дворянин дал ему одежду, «к себе в дом отвез, напоил и накормил и в дорогу дал вина и хлеба». Вторично в своей мифической ипостаси Тимофей предстал перед пусторжевским помещиком Кузьмой Горяиновым. Тимофей сказал, «что он с Москвы – Преображенского полку капитан Петр Алексеев, а послан он, Петр, по указанию великого государя за рубеж в Ригу покупок, да с ним же де ездили торопчанин Никифор Туфанов, а тот-де Никифор едет за ним, Петром, с покупкою позади». Помещик поверил проходимцу: «Принял-де он, Куземка, ево, Тимошку, что он назвался капитаном Петром Алексеевым, за государева имя – чаял, что подлинно сам государь, потому что он, Куземка, государя в лицо не видывал».

9 января мнимый царь поехал к Торопцу. В селе Дорошкин Бор, принадлежавшем мелкому служилому человеку Алексею Сумарокову, у самозванца был знакомый – Алексей Кузьмин, в доме которого он и Туфанов ночевали по пути в Ригу. На следствии Сумароковы утверждали, что за государя пришельца не принимали. Возможно, так оно и было, но в то же время они его не схватили и властям не выдали, хотя гость и «назывался Преображенского полку капитаном Петром Алексеевым». В январе весть о самозванце достигла Пскова – псковский воевода получил письма, которые Кобылкин в дороге отправил ему «от имени Петра Алексеевича».

Вскоре лже-Петр был пойман псковскими стрельцами и подвержен допросу. Отвечая на вопросы, Кобылкин перемежал правду и ложь. С одной стороны, он сообщил реальные факты о жизни в Москве и поездке в Торопец и обратно, с другой стороны, заявил, что в Ригу он не ездил и Петром Алексеевичем не назывался. Но уже в марте «в застенке на пытке» Кобылкин все же признался в самозванстве. Приговор был вынесен 17 марта 1697 года, а 1 апреля Тимофей Кобылкин был казнен. Пострадала и его семья: двор и все имущество самозванца перешли к другому владельцу.

«Сын Петра I»

Целую вереницу двойников и самозванцев оставил после себя богатый на авантюристов XVIII век. Исследователи насчитывают семь лже-Алексеев Петровичей, шесть или восемь Лже-Иванов Антоновичей, сорок лже-Петров III, четыре лже-Павла Петровича и прочих.

В начале века особо популярным среди самозванцев стало имя царевича Алексея Петровича – сына Петра I и царицы Прасковьи Лопухиной. Когда по указу царя Петра I его сын Алексей, «умышлявший на власть отца», был казнен, то в разных концах России, как тени, как призраки убитого, стали появляться его двойники. В 1712 году за Алексея Петровича Романова выдал себя некий Андрей Крекшин. Этот самозванец объявился в декабре этого года в Нижегородской губернии. О самом Крекшине известно, что родился он примерно в 1693—1695 году в деревне Афинеево Угличского уезда, которая находилась «близ дворцового села Богоявленского» и принадлежала его отцу, мелкопоместному дворянину. Андрей рос непутевым, читать и писать он так и не научился, а повзрослев, совсем отбился от рук – стал «ходить по кружалам пить и бражничать, играть в карты и в зернь». За это отец не раз «бивал его… жестоко», пока юноша не сбежал из дома. Некоторое время он жил у дяди в Симбирском уезде, а потом отправился бродяжничать.

В образе лжемонарха пришелец предстал перед нижегородскими крестьянами, которые в один из зимних морозных вечеров, пожалев бродягу, пустили его на ночлег. В ветхой бараньей шубе, старом кафтане и лаптях самозванец мало походил на царевича, но все же в народе о «царском сыне» пошла молва. Очевидцы утверждали, что нищий бродяга «показывал им, крестьянам, на себе знак и сказывал: той-де знак на нем начертан, как он родился, и грамоте-де он писать умеет, и говорит многими иностранными языками». Сам Крекшин потом отрицал, что говорил кому-либо о «царском знаке» на своем теле. Возможно, этот слух родился и без участия самого самозванца – из фольклорных представлений «о подлинном государе». Как показали на допросе крестьяне, Крекшин, «как бывал пьян, назывался великим государем царевичем и великим князем Алексеем Петровичем; а с Москвы-де он сошел для того, что взял его хмель».

В феврале 1713 года самозванца поймали. Он был представлен в нижегородскую губернскую канцелярию, а затем отправлен в тюрьму, где «держан был за караулом недели с четыре». Крекшина подвергли допросу, после чего он был «бит на козле кнутом» и отпущен под поручительство бывшего подьячего Ивана Белаша. После этого более года лжецаревич бродил по Нижегородскому и Арзамасскому уездам. Имеются сведения, что «жил он, самозванец, в нижегородской вотчине Михаила Ильина сына Чирикова в деревне Начинье у крестьян…», пьянствовал, воровал, занимался конокрадством. 7 апреля 1715 года местные крестьяне, обозленные тем, что «им чинятся безпрестранные… покражи и лошадям з дворов увод», схватили Крекшина и повезли в Нижний Новгород. В губернской канцелярии Крекшина снова допросили. Он не скрыл, что уже был здесь под караулом, но о самозванстве умолчал. Возможно, и на этот раз его отпустили бы, наказав кнутом, но 23 апреля новый староста Терюшевской волости, «уведав о приводе того Андрея, подал челобитную… с объявлением, что спрашивают того Андрея в Преображенский приказ в государеве великом деле». Сразу же Крекшина вызвали «на роспрос», однако речь зашла совсем о другом деле. То, что в их руках самозванец, местные власти так и не узнали. Примерно в конце мая 1715 года дело Крекшина и он сам были посланы в Преображенский приказ, и уже там выяснилось, что перед сыщиками – самозванец. Крекшин уже не пытался лгать и изворачиваться – рассказав о своей жизни, он признал себя самозванцем и тут же отрекся от мифической ипостаси. 5 августа лжемонарха подвергли пытке – 30 ударов кнутом. «А с пытки говорил: царевичем назвался для того, чтоб ево поили и кормили». Приговор был оглашен 11 августа – А. Крекшина отправили на 15-летнюю каторгу. Что с ним сталось, неизвестно; скорее всего жизнь этого самозванца на каторге закончилась.

Спустя несколько лет, в 1723 году призрак казненного царевича вновь появился, на этот раз в Вологде. И хотя после поимки и пыток было установлено, что назвавший себя сыном царя опять всего лишь нищий бродяга Алексей Родионов, в народе снова заговорили о «спасшемся» от казни царевиче. В 1725-м царским сыном Алексеем объявляли себя солдаты Евстифей Артемьев в Астрахани и Александр Семиков в Украине, несколько лет спустя в Нижегородском уезде за царевича выдавал себя Андрей Холщевников.

В 1732 году нищий крестьянин Тимофей Труженик под именем царевича Алексея Петровича и беглый солдат Ларион Стародубцев под именем царевича Петра Петровича организовали выступления крестьян под Тамбовом и Самарой. Крестьяне поверили самозванцам после того, как их «признал» знахарь, который славился тем, что «видел людей насквозь». На самом же деле лже-Петр Петрович был драгуном Нарвского полка, бежал со службы и поселился в казачьей станице на реке Бузулук. Тимофея Труженика, который и подтолкнул его к самозванству, он называл своим братом. Вскоре пойманные в самарских степях, оба самозванца подверглись жестокой казни: «По решению тайной канцелярии Стародубцеву и Труженику отрублены были головы, воткнутые затем на железный кол, а тела их сожжены; его товарищам отрублены головы, а крестьяне, ездившие на свидание с Тружеником и Стародубцевым, биты нещадно кнутом и после урезания языков сосланы для определения к вечным работам в дальние сибирские города», – пишет об этом Г. В. Есипов в книге «Люди старого века».

Под Черниговом после «сонных» ему «видений» царевичем Алексеем Петровичем назвал себя в 1738 году работный человек Иван Миницкий. Ему удалось привлечь на свою сторону бывшего священника Гаврилу Могилу и нескольких солдат и казаков, но вскоре он был схвачен и вместе с Г. Могилой посажен на кол. Другие сторонники самозванца также были казнены.

Рекордсмен среди самозванцев – Петр III

Среди всех отечественных властителей и членов их семейств по количеству самозванцев, пытавшихся заступить на место безвременно умершего царя, абсолютным рекордсменом является Петр III. По новейшим данным, в одной только России насчитывалось около сорока лже-Петров III.

Самые знаменитые из них – Федот Богомолов, Гаврила Кремнев, Стефан Малый, Петр Чернышев и, конечно, Емельян Пугачев. Последний кровавой волной крестьянского гнева прокатился по всему Оренбуржью, Южному Уралу и Среднему Поволжью, своим «окаянством» (определение самого Пугачева) наказав не только корыстных помещиков, а и всю Россию.

Петр III, за которого пытались выдать себя многочисленные самозванцы, – первый представитель Гольштейн-Готторпской (Ольденбургской) ветви Романовых на русском престоле. Урожденный Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский был российским императором в 1761—1762 годах весьма непродолжительный срок – всего лишь полгода. Оказавшись у власти, Петр III сразу же прекратил военные действия против Пруссии и заключил с Фридрихом II Петербургский мир на крайне невыгодных для России условиях, вернув завоеванную Восточную Пруссию (которая уже четыре года как являлась составной частью Российской империи) и отказавшись от всех приобретений в ходе фактически выигранной Семилетней войны. Этот монарх с легкостью пожертвовал интересами России ради своего немецкого герцогства и дружбы со своим кумиром Фридрихом. Заключенный 24 апреля 1762 года мир вызвал в обществе негодование, он закономерно расценивался как предательство и национальное унижение. Продолжительная и затратная война закончилась ничем, Россия не извлекала никаких выгод из своих побед. Несмотря на прогрессивность многих законодательных мер, небывалые привилегии дворянству, плохо продуманные внешнеполитические деяния Петра III, введение прусских порядков в армии не только не прибавили ему авторитета, но лишили всякой социальной поддержки. Наконец, намерение вывести гвардию из Петербурга и направить ее в непонятный и непопулярный датский поход послужило мощнейшим катализатором для заговора, возникшего в гвардии в пользу его жены Екатерины. Следствием заговора стал дворцовый переворот, который вышел за «стены дворца» и даже за пределы гвардейских казарм, обретя невиданную доселе широкую поддержку столичного населения. «Императрице и Самодержице Всероссийской» в короткое время присягнули гвардия, Сенат, Синод и народ.

Итак, после полугодового царствования царь Петр III был свергнут и вскоре после этого скончался. Обстоятельства смерти Петра, который умер во дворце в Ропше, до сих пор окончательно не выяснены. Общераспространенная версия считает смерть этого царя насильственной и называет убийцей одного из заговорщиков, заставивших Петра III подписать акт об отречении от престола, графа Алексея Орлова-Чесменского, который был сподвижником Екатерины II, братом ее фаворита Григория Орлова. Однако достоверных подтверждений этой версии не существует; известное «покаянное письмо» из Ропши Екатерине, в котором А. Г. Орлов-Чесменский сознался в причастности к убийству Петра III, некоторые из исследователей считают фальшивым.

При жизни молодой, мало чем успевший себя проявить государь Петр III был практически неизвестен за пределами Москвы и Петербурга. По словам историка Н. Я. Эйдельмана, он был «величиной, которую можно было при желании наполнить любым содержанием». Этот факт, помноженный на недовольство народных масс екатерининским правлением, породил в народе неизбежные слухи о «чудесном спасении» монарха. Почва для появления многочисленных самозванцев была готова. Самозванцы под именем Петра III стали появляться в разных местах под разными обличиями.

В 1764 году в роли лже-Петра выступил Антон Асланбеков, разорившийся армянский купец. Задержанный с фальшивым паспортом в Курском уезде, он объявил себя императором и пытался поднять народ в свою защиту. Самозванец был наказан плетьми и отправлен на вечное поселение в Нерчинск. Вскоре после этого имя покойного императора присвоил беглый рекрут Иван Евдокимов, пытавшийся поднять в свою пользу восстание среди крестьян Нижегородской губернии, и украинец Николай Колченко на Черниговщине.

Еще через год в Воронежской губернии объявился новый самозванец, во всеуслышание назвавший себя императором. Позже, арестованный и допрошенный, он «показал себя рядовым Орловского полка Гаврилой Кремневым«. Дезертировав после 14 лет службы, беглый солдат сумел переманить на свою сторону двух крепостных. Вначале Кремнев, объявив себя «капитаном на императорской службе», ездил по окрестным селам и обещал, что отныне императорским указом запрещено винокурение, а рекрутчина и сбор «подушных» денег приостанавливаются на следующие 12 лет. Беглым крестьянам, помогавшим самозванцу, были присвоены титулы генералов Румянцева и Пушкина – тактика, которую позже применит Е. Пугачев. Через некоторое время, побуждаемый сообщниками, Кремнев «решился» объявить свое «царское имя», назвавшись Петром III. Короткое время лже-Петру III сопутствовал успех, ближайшие селения встречали его хлебом-солью и колокольным звоном, вокруг самозванца постепенно собрался отряд в полтысячи человек. Когда же «вор и самозванец» был разоблачен и для его поимки был отправлен эскадрон гусар, как и следовало ожидать, плохо организованное, необученное войско самозванца, разбежалось при первых же выстрелах. Солдатский «император» Гаврила Кремнев был пойман и доставлен для допроса в Петербург. Приговоренный к смертной казни, он был помилован Екатериной II и выслан на вечное поселение в Нерчинск, где его следы окончательно затерялись.

Вскоре после ареста Кремнева на Слободской Украине, в слободе Купянке Изюмского уезда, появился новый самозванец. На этот раз им оказался беглый солдат Брянского полка Петр Чернышев. Этот самозванец, в отличие от своих предшественников, оказался умен и красноречив. Вскоре схваченный, осужденный и сосланный в Нерчинск, он и там не оставил своих притязаний, распространяя слухи о том, что «батюшка-император», инкогнито инспектировавший солдатские полки, был по ошибке схвачен и бит плетьми. Поверившие ему крестьяне пытались организовать побег, приведя «государю» лошадь и снабдив его деньгами и провизией на дорогу. Впрочем, самозванцу не повезло. Он заблудился в тайге, был пойман и отправлен в сибирский город Мангазею на вечную каторгу, но по дороге туда скончался.

Неординарной личностью оказался Федот Богомолов, бывший крепостной, бежавший и примкнувший к волжским казакам под фамилией Казин. Откровенно говоря, сам он не выдавал себя за бывшего императора, но в марте – июне 1772 года на Волге, в районе Царицына, его сослуживцам Казин-Богомолов показался слишком уж сообразительным и умным, и они предположили, что перед ними скрывающийся император, Федот легко согласился со своим «императорским достоинством». Богомолов, вслед за своими предшественниками, был арестован, приговорен к жестокому наказанию – вырыванию ноздрей, клеймению и вечной ссылке. По дороге в Сибирь он, так же как и его предшественник, умер.

В 1773 году попытался выдать себя за императора бежавший с Нерчинской каторги разбойничий атаман Георгий Рябов. В том же году некий донской казак, чье имя в истории не сохранилось, решил извлечь для себя денежную выгоду из повсеместной веры в «скрывающегося императора». Пожалуй, из всех претендентов это был единственный, выступавший заранее с чисто мошеннической целью. Его сообщник, выдававший себя за статс-секретаря, объезжал Царицынскую губернию, принимая присяги и приготовляя народ к приему «батюшки-царя», затем появлялся собственно самозванец. Парочка успела достаточно поживиться на чужой счет, прежде чем весть дошла до других казаков. Когда мошенников арестовали и доставили в Царицын для суда и расправы, немедленно пошли слухи, что под стражей находится император, и начались волнения. Чтобы избежать нападения, арестантов вынуждены были держать за городом, под усиленным конвоем. Во время следствия один из пойманных мошенников умер.

В 1774 году будущий предводитель крестьянской войны Емельян Пугачев, самый известный и самый удачливый из лже-Петров III, умело обратил эту историю в свою пользу, уверяя, что «исчезнувшим из Царицына императором» был он сам, – и этим привлек на свою сторону многих. Лишь ему одному из многочисленных лже-Петров III удалось всерьез сотрясти империю. Совместивший в себе противоречивость личности бунтовщика и авантюриста, виртуозно сочетавшего незаурядный артистический дар с пылким бродяжьим духом, Пугачев всегда стремился выделиться среди остальных казаков. Следовательно, от такого человека стоило ожидать, что он никогда не сможет смириться с участью крепостного и позволить безнаказанно себя истязать.

Смелый и предприимчивый, не склонный к оседлой жизни и земледельческой работе, Е. Пугачев был родом из донских казаков. Отец его, Иван Пугачев, скончался в 1762 году, мать Анна – в 1771-м. Фамилия Пугачев произошла от прозвища деда – Михаила Пугача. Смолоду Е. Пугачев воевал, участвовал в Семилетней и Русско-турецкой войнах. В 1700 году он тяжело заболел («…и гнили у него грудь и ноги»). Пугачев хлопотал об отставке, но ему в ней отказали, предложив лечиться в лазарете или самостоятельно. Он предпочел лечиться собственными силами. Не имея желания служить, Пугачев скрывался в Польше, Украине, на Дону и на Урале.

Несколько раз он попадал под арест, но совершал побеги, неудачно пытался перебраться на Терек.

В ноябре 1772 года Пугачев скрывался в старообрядческом ските, у настоятеля Филарета, от которого услышал о произошедшем волнении в Яицком войске. Через несколько дней после этого Емельян отправился в поездку за рыбой в Яицкий городок, где встретился с одним из участников восстания 1772 года Д. Пьяновым. В разговоре с ним Пугачев впервые назвал себя спасшимся Петром III и обсуждал возможность организации побега скрывающихся участников восстания на Кубань. По возвращении в Мечетную слободу по доносу бывшего с ним в поездке крестьянина Филиппова Пугачева арестовали и направили для проведения следствия сначала в Симбирск, а затем в январе 1773-го в Казань.

В мае того же года Е. Пугачев бежал из казанской тюрьмы на реку Яик, где среди проживавших там казаков объявил себя императором Петром Федоровичем, спасшимся чудесным образом от убийц, подосланных неверной женой.

Когда яицкие казаки узнали, что перед ними «император Петр III», то потребовали доказательств. Источник сообщает: «Караваев говорил ему, Емельке: “Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки”, то Емелька… разодрав у рубашки ворот, сказал: “На вот, коли вы не верите, што я государь, так смотрите – вот вам царский знак”. И показал сперва под грудями… от бывших после болезни ран знаки, а потом такое же пятно и на левом виске. Оные казаки Шигаев, Караваев, Зарубин, Мясников, посмотря те знаки, сказали: “Ну теперь верим и за государя тебя признаем”».

Отсюда и берет начало самое масштабное в истории России крестьянское восстание, охватившее территорию более 600 тысяч кв. км. «Мятеж, начатый горстию непослушных казаков, усилившийся по непростительному нерадению начальства и поколебавший государство от Сибири до Москвы», – так писал об этом восстании А. С. Пушкин. Историки именуют события 1773—1774 годов Пугачевщиной.

Через своих помощников Пугачев рассылал манифесты, скрепляя их подписью «Петр III». В них самозванец провозглашал отмену крепостного права, рекрутчины, всех сборов и податей с крестьян, передавал народу землю и призывал «ловить, вешать, расправляться и казнить злодеев-дворян». 17 сентября 1773 года от имени императора Петра III был прочитан первый манифест о начале восстания, ядром которого стали яицкие казаки-старообрядцы. Затем к ним присоединились отряды башкир и других народов Поволжья, уральские работные люди, а также крестьяне, составлявшие большинство на последнем этапе восстания. Многочисленные отряды повстанцев действовали на огромной территории от Урала до Волги. Сам Пугачев первоначально осадил Оренбург, но после поражения от правительственных войск у Татищевой крепости 22 ноября 1774 года его главные силы отступили в горнозаводской Урал. Оттуда он двинулся на Волгу и взял Казань. Пугачевцы находились там всего один день, но успели разграбить и сжечь город. Одно имя Пугачева вызывало неподдельный страх среди населения.

Дальнейший путь преследуемого правительственными войсками мятежного вождя Пугачева лежал вниз по Волге. Он бежал, но бегство его, по выражению А. С. Пушкина, «казалось нашествием». В связи с размахом пугачевского восстания правительство вынуждено было форсировать переговоры с турками об окончании войны и перебросить в Поволжье войска под командованием А. Суворова. После того как повстанцы потерпели крупное поражение под Царицыном, Пугачев в сентябре 1774 года был выдан своими бывшими соратниками царским властям. Когда Пугачев был пойман, власть стремилась убедить народ в том, что Пугачев – не император Петр III, а самозванец. Для этого его везли в Москву в клетке, а по дороге, в Симбирске, скованного Пугачева вывели на запруженную народом площадь и публично допрашивали «злодея».

Доставленный в Москву в распоряжение следственной комиссии мятежный вождь был приговорен судом к четвертованию и казнен с несколькими своими сподвижниками 10 января 1775 года на Болотной площади. День спустя после жестокой казни все члены семьи Пугачева были сосланы в Кексгольм и заключены в казематы крепости; там они провели около 30 лет, после чего получили разрешение поселиться в местном городском посаде.

Крестьянская война 1773—1775 годов стала самым массовым стихийным народным выступлением в России. Емельян Пугачев серьезно напугал российские правящие круги. Еще в ходе восстания по приказу правительства был сожжен дом, в котором жил Пугачев, а позднее его родная станица Зимовейская перенесена на другое место и названа Потемкинской. Река Яик, первый очаг неповиновения и эпицентр повстанцев, была переименована в Урал, а яицкое казачество стало называться уральским. Поддержавшее Пугачева казачье войско было расформировано и переселено на Терек. Беспокойную Запорожскую Сечь, учитывая ее мятежные традиции, в 1775 году ликвидировали, не дожидаясь очередного выступления. Екатерина II повелела придать вечному забвению пугачевский бунт.

Но долго еще после того, как предводитель восставших был казнен, упорно ходили слухи, что царь, мол, опять спасся и снова скрывается среди народа. Так трагически закончилась знаменитая крестьянская война, а крестьянам пришлось ждать освобождения еще 86 лет.

В 1780 году, уже после подавления пугачевского бунта, донской казак Максим Ханин в низовьях Волги вновь пытался поднять народ, выдавая себя за «чудом спасшегося Пугачева» – то есть Петра III. Число его сторонников, среди которых были в основном крестьяне, начало быстро расти, что вызвало у власть имущих нешуточную панику. В конце концов на реке Иловле самозванец был схвачен и доставлен в Царицын. Специально приехавший вести следствие астраханский генерал-губернатор И. В. Якоби подверг арестанта допросу и пытке, во время которой Ханин сознался, что еще в 1778 году встречался в Царицыне со своим приятелем по фамилии Оружейников и тот убедил его, что Ханин «точь-в-точь» похож на Пугачева – «Петра». Самозванец был закован в кандалы и отправлен в саратовскую тюрьму.

«Пропавший император», как минимум, четыре раза появлялся и за границей, пользуясь там значительным успехом. В первый раз он обозначился в 1766 году в Черногории, что вела в то время борьбу за независимость против турок и Венецианской республики. Этот человек, явившийся неизвестно откуда и ставший сельским знахарем, сам никогда не объявлял себя императором, но некий капитан М. Танович, бывший ранее в Петербурге, «узнал» в нем пропавшего императора, а собравшиеся на совет старшины сумели найти портрет Петра в одном из православных монастырей и пришли к выводу, что «оригинал» весьма похож на «свое» изображение. К Стефану (так звали чужака) была направлена высокопоставленная делегация с просьбами принять власть над страной, однако тот отказался наотрез, до тех пор, пока не будут прекращены внутренние распри и заключен мир между племенами. Столь необычные требования окончательно убедили черногорцев в его «царственном происхождении» и, несмотря на сопротивление церковников и происки российского генерала Ю. Долгорукого, Стефан стал правителем страны. Свое настоящее имя он так и не открыл, предоставив домогавшемуся правды Ю. В. Долгорукому на выбор целых три версии – «Раичевич из Далмации», «турок из Боснии» и, наконец, «турок из Янины». Открыто признав себя Петром III, он, однако, приказал звать себя Стефаном и в историю вошел как Стефан Малый, что, как считается, идет от подписи самозванца – «Стефан, малый с малыми, добрый с добрыми, злой со злыми». Стефан Малый оказался толковым и знающим правителем. За короткое время, которое он оставался у власти, прекратились междоусобные распри; после коротких трений были установлены добрососедские отношения с Россией, и страна достаточно уверенно оборонялась против натиска со стороны как венецианцев, так и турок. Подобное не могло прийтись по вкусу завоевателям, и Турция с Венецией неоднократно покушались на жизнь Стефана.

В 1770 году самозванец пострадал во время взрыва порохового снаряда; он был изувечен и ослеп, но продолжал править Черногорией. Но, увы, одна из попыток врагов лишить правителя жизни удалась: после пяти лет властвования Стефан Малый был зарезан во сне собственным врачом, греком по национальности, Станко Класомуньей, подкупленным скадарским пашой. Вещи самозванца были отправлены в Петербург, а его сподвижники даже пытались выхлопотать себе пенсию от императрицы Екатерины за «доблестное служение ее супругу».

После гибели Стефана Малого правителем Черногории и Петром III, в очередной раз «чудом спасшимся от рук убийц», попытался объявить себя некто Стефан Зенович, но его попытка успехом не увенчалась. Последний заграничный самозванец, появившись в 1773 году, в течение 12 лет колесил по Европе, вел переписку с царствующими монархами, поддерживал связь с Вольтером и Руссо. Судьба этого самозванца оказалась не лучше других, принявших на себя роковое имя Петра III. Все они, как и их прообраз, погибали насильственной смертью: в 1785 году в Амстердаме мошенник был арестован, после чего вскрыл себе вены.

Последний российский «Петр III» – Семен Петраков, объявившийся в Быкове, близ Москвы, был арестован в 1797 году, и призрак императора Петра III окончательно сошел с исторической сцены.

Лже-Иван VI Антонович

Пожалуй, никогда в истории России не было замыслено и отчасти осуществлено столько заговоров и дворцовых переворотов и за столь короткий промежуток времени, как в 40-х и 50-х годах XVIII столетия. Обстоятельства некоторых из этих заговоров даже сто лет спустя, в прошлом веке, не были достаточно хорошо известны. Не все ясно в них и по сей день.

2 августа 1740 года у племянницы императрицы Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны, выданной в 1739 году замуж за принца брауншвейгского Антона Ульриха Брауншвейг-Беверн-Люнебургского, родился сын, которого нарекли Иоанном в честь деда, царя Иоанна Алексеевича, старшего брата Петра I. Новорожденного внучатого племянника императрица объявила наследником русского престола.

Вопрос о престолонаследии заботил Анну Иоанновну с самого ее воцарения. Она знала, что духовенство, народ и солдаты с большой любовью относятся к цесаревне Елизавете Петровне. Анне не хотелось, чтобы после ее смерти русский престол достался Елизавете Петровне или внуку Петра Великого, голштинскому принцу Петру-Ульриху. Она желала укрепить престолонаследие в потомстве своего отца, царя Ивана Алексеевича, и еще в 1731 году обнародовала манифест об учинении всенародной присяги в верности наследнику российского престола, которого она впоследствии назначит. Наследником этим и явился Иван VI Антонович Романов. В возрасте двух месяцев, когда императрица Анна Иоанновна скончалась, Иван Антонович был провозглашен императором при регентстве герцога Курляндского Эрнста Иоганна Бирона. Однако через две недели после воцарения младенца в результате дворцового переворота 1740 года, произведенного гвардией во главе с генерал-фельдмаршалом, графом Б. К. Минихом, Бирон был свергнут и арестован, а регентшей при Иване VI была назначена его мать – Анна Леопольдовна. Неспособная управлять страной и живущая в иллюзиях, Анна постепенно передала всю свою власть Миниху, а после ею завладел Остерман, отправивший фельдмаршала в отставку. Но спустя год произошел новый переворот. Дочь Петра Великого Елизавета арестовала Остермана, младенца-императора, его родителей и всех их приближенных. Дальнейшая судьба Ивана Антоновича была трагична. Всю свою недолгую жизнь он провел в полной изоляции в одиночных камерах тюрем. В 23-летнем возрасте при попытке мятежника его освободить Иван VI был убит охраной Шлиссельбургской крепости. Несмотря на сверхсекретность всего, что было связано с несчастным государем, домыслы о нем постоянно ходили в народе. В публике то и дело возникали разного рода слухи о судьбе Иоанна. Будто, вопреки всем предосторожностям, узник узнал о себе правду от одного из солдат, охранявших его темницу. В другой раз он якобы с помощью какого-то монаха пытался бежать за границу. Поговаривали даже, что во времена своего царствования император Петр III мечтал усыновить Иоанна и назначить наследником.

Пока Иван был в заточении, неоднократно предпринимались попытки освободить свергнутого императора и вновь возвести на престол. Неудивительно, что в подобной обстановке появлялись самозванцы, пытавшиеся выдать себя за «чудом спасшегося» государя. Как ни старались при Елизавете Петровне изгладить всякое упоминание о малолетнем государе, переливая монеты с его изображением и обрекая на уничтожение печатные акты и присяжные листы, память о нем была жива. Уже при Екатерине II, в 1788 году – через 24 года после смерти императора, – появился самозванец, который дерзнул назваться его именем. Его прислал наместнику Рижскому и Ревельскому графу Юрию Юрьевичу Броуну тогдашний герцог Курляндский Петер Бирон, сын бывшего регента Российской империи. На допросе 25 марта 1788 года в наместнической канцелярии присланный показал, что зовут его Иоанн-Ульрих, от роду ему 49 лет, а прежде содержался он в Шлиссельбурге. Отцом своим он назвал Антона-Ульриха, мать, по его словам, звали Анной, имен же братьев и сестер своих допрашиваемый не помнил.

Далее самозванец рассказал, что в 1762 году явился к нему комендант крепости и, пав перед ним на колени, сказал: «Ищи случая и спасай жизнь, а я на твое место человека, похожего на тебя, уговорил». Этот человек, по словам самозванца, чухонец, и был убит стражей во время «шлюссельбургской нелепы». Рассказал Иоанн-Ульрих и о том, что вскоре, покинув Шлиссельбург, оказался он в Запорожской Сечи, где явился к атаману Петру Ивановичу Калнышу и просил принять в ряды запорожского казачества. В Сечи он и научился читать и писать по-русски, и вспоминал на допросе, что принимал участие в походе запорожцев под Очаков. Принимал ли он также участие в волнениях казачьей вольницы во времена Пугачевщины, неизвестно, но в 1774 году оказался в Петербурге, где проживал под видом купца, но побывал в Архангельске и Холмогорах, где узнал о том, что отец и мать его умерли, а сестры и братья, получив разрешение уехать за границу, покинули российские пределы на корабле «Полярная звезда». Допрашиваемый показал далее, что этими известиями не удовлетворился и отправился к герцогу Курляндскому в Митаву, дабы разузнать в подробностях о тех событиях, в ходе которых был свергнут с престола. Однако герцог, против его ожидания, не только не стал с ним разговаривать, но приказал взять его под стражу и отправить в Ригу.

Закованный в ручные и ножные «железа», арестованный под усиленным конвоем был препровожден в Петербург, и на пристрастном допросе в Тайной экспедиции открылось, что на самом деле человек этот – кременчугский купец Тимофей Иванович Курдилов, скрывавшийся таким образом от заимодавцев. Дальнейшая судьба самозванца покрыта плотной пеленой неизвестности, к чему остается только добавить, что это всего лишь один, не столь уж значительный, но показательный во многих отношениях эпизод, в котором феномен самозванства, этой характерной черты эпохи дворцовых переворотов, самым роковым образом при стечении обстоятельств мог отразиться на поступках людей разных положений и столь же различной меры влияния. По некоторым данным, Тимофей Курдилов закончил свою жизнь на Соловках.

Лже-Константин

Еще одним представителем правящей династии, с именем которого в народе связывались надежды на «волю», был брат императора Николая I великий князь Константин Павлович – один из самых противоречивых и загадочных российских князей. Цесаревич Константин Павлович (1779—1831) был вторым сыном Павла I и Софии-Доротеи-Августы-Луизы, принцессы Виртемберг-Штутгартской, в православии императрицы Марии Федоровны, внуком Екатерины II. Всего лишь на протяжении шестнадцати дней, с 27 (9 декабря) по 13 ноября (25 декабря) 1825 года, официальные учреждения в Петербурге и Москве под присягой признавали его императором и самодержцем Всероссийским Константином I, хотя фактически он никогда не царствовал и своего вступления на престол не признал. Испытав шок после убийства отца Павла I, князь Константин говорил, что борьба за власть ужасна и он никогда не станет этим заниматься и никогда не будет императором. Свое обещание предполагаемый наследник престола сдержал. Впрочем, этот факт не помешал появлению на страницах истории нескольких самозванцев, пытавшихся выдать себя за великого князя.

После смерти цесаревича Константина Павловича в 1831 году распространились упорные слухи о том, что он не умер, а жив и заключен в Петропавловскую крепость. Эти слухи дали повод многочисленным авантюристам выдавать себя за покойного великого князя Константина. Первые из самозванцев объявились сразу после смерти цесаревича, в Тамбовской и Саратовской губерниях. Любопытен факт, что после кончины в том же году супруги цесаревича Константина Павловича, княгини Иоанны Лович (урожденной Жанетты Антоновны Грудзинской), в Московской губернии появилась женщина, выдававшая себя за княгиню Лович. В 1834 году Константином Павловичем Романовым называл себя некий Николай Прокопьев из Тобольска. Несколько лет спустя «чудесно спасшийся от смерти» князь появился в Вятской губернии. Лже-Константином оказался уроженец этих краев некий Александр Александров. Последний в истории России хоть сколько-нибудь значимый политический самозванец объявился под именем князя Константина Романова в 1842 году среди уральских казаков.

Княжна Тараканова

Вряд ли найдется в истории более загадочная женская фигура, чем княжна Тараканова. Явившись «ниоткуда», она прошла по «золотому веку» европейской политики волшебным призраком и ушла в никуда, сгинув в Алексеевском равелине Петропавловской крепости в Петербурге. Вместе с тем, благодаря художественной литературе с историей княжны Таракановой – самозванки, кокетки и «искательницы приключений», выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и ее фаворита Алексея Разумовского, знакомы многие. При этом происхождение и настоящее имя авантюристки, «всклепавшей на себя имя», достоверно никому не известно. Существует предположение, что «княжна» и сама не знала о нем.

Судя по сохранившимся описаниям, Тараканова была худощавой стройной и темноволосой, видом своим напоминая итальянку. Отличаясь редкой красотой и умом, а также тягой к неумеренной роскоши, авантюристка всегда имела немало поклонников, средствами которых беззастенчиво пользовалась, доводя некоторых до разорения и тюрьмы. Алексей Орлов-Чесменский, в итоге захвативший и доставивший самозванку в Петербург, характеризовал ее так: «Оная женщина росту небольшого, тела очень сухого, лицом ни бела, ни черна, глаза имеет большие, цветом темно-карие… Говорит хорошо по-французски, по-немецки, немного по-итальянски, разумеет по-английски, думать надобно, что и польский язык знает, только никак не отзывается; уверяет о себе, что она арабским и персидским языком очень хорошо говорит. Свойство она имеет довольно отважное и своею смелостью много хвалится». Перу французского графа принадлежит еще более лестное описание загадочной авантюристки: «Юна, прекрасна и удивительно грациозна. Пепельные волосы, как у Елизаветы, цвет глаз постоянно меняется – то синие, то иссиня-черные, что придает лицу некую загадочность и мечтательность. У нее благородные манеры – похоже, получила прекрасное воспитание. Выдает себя за черкешенку – точнее, так называют ее многие».

На самом деле о происхождении княжны Таракановой существует множество предположений и легенд. Современники «княжны» говорили не только о ее черкесском, турецком или персидском происхождении; ее считали дочерью нюрнбергского булочника или пражского трактирщика, но сама Тараканова эти слухи с возмущением отрицала. Шарль-Пино Кастера предполагал, что «княжну» еще в детстве забрал из семьи польский князь Карл Радзивилл, желая вырастить будущую самозванку и претендентку на российский престол. Однако предположениям о «предварительной подготовке» противоречит то, что «княжна» с достаточным трудом объяснялась по-польски (при том, что понимала этот язык) и долгое время выдавала себя за персидскую принцессу, далеко не сразу приняв образ наследницы российского престола.

Версии о происхождении «княжны» из низов противоречили ее явно незаурядное образование и воспитание: манеры, такт, знание языков (при том, что самозванка совершенно не говорила по-русски). Также, по воспоминаниям современников, она живо интересовалась искусством, прекрасно разбиралась в архитектуре и живописи, рисовала и играла на арфе. Собственные же рассказы о своем происхождении авантюристка постоянно меняла, очевидно, в соответствии со своим очередным «имиджем». В ее рассказах правда причудливо переплеталась с ложью и всякий раз история выглядела несколько иначе, в зависимости от того, кого надо было расположить к себе: очередного любовника или банкира. Неправдоподобность рассказов загадочной красавицы была очевидной, но многие им верили.

Много путешествуя, самозванка представлялась то мадемуазель Франк, то фройляйн Шель, то мадам Треймуль, то султаншей Али Эмете, потом была княжной Радзивилл из Несвижа, принцессой Азовской, Бетти из Оберштейна, графиней Пиннеберг и, наконец, Елизаветой, княжной всероссийской – дочерью русской императрицы Елизаветы Петровны (настоящая дочь императрицы Елизаветы и А. Г. Разумовского, постриженная в монахини, скончалась в 1810 году. Более подробно читайте в главе «Царские отпрыски: мнимые или настоящие?»). Однако на страницы мировой истории эта женщина попала под именем, которого никогда не носила. «Княжной Таракановой» гораздо позже ее нарекли историки, якобы исходя из того, что у потомков подлинной Елизаветы Петровны и графа Разумовского была фамилия Таракановы.

Так или иначе, женщина, принесшая известность фамилии, которой она даже никогда не слышала, имела необычайную популярность у знавших ее людей. Кое-кто из дворян, говоря о красавице-«княжне», даже утверждал: «Вся Европа, к своему позору, не могла бы произвести подобной личности!» Однако сама по себе самозванка была выдающейся только в смысле безудержной фантазии по части прожигания собственной жизни в сплошных удовольствиях и интригах. Политика и карьера ее не интересовали, только одно ее занимало до чрезвычайности – деньги. Ради них она с легкостью шла на любую авантюру.

Первые следы таинственной самозванки обнаруживаются в Киле около 1770 года, откуда она перебралась в Берлин, а затем в Гент, где познакомилась с сыном голландского купца по фамилии ван Турс. Своей неуемной тягой к роскошной жизни и удовольствиям молодая авантюристка довела нового поклонника почти до разорения. В 1771 году преследуемая кредиторами «княжна» вместе со своим возлюбленным, бросившим ради нее законную супругу, перекочевала в Лондон. Через год новые и старые кредиторы начали досаждать парочке и здесь, после чего ван Турс (сменив имя на барон Эмбс) бежал во Францию. Три месяца спустя в сопровождении нового воздыхателя, барона Шенка, пользовавшегося весьма сомнительной репутацией, туда же приехала и «княжна». Поселившись в 1772 году в Париже, она назвалась принцессой Владимирской. Согласно этой легенде, она происходила из богатого русского рода князей Владимирских, воспитывалась у дяди в Персии, а по достижении совершеннолетия приехала в Европу с целью отыскания наследства, находившегося в России.

Появление загадочной иностранки взбудоражило всю французскую столицу. Красавица жила с размахом, в окружении многочисленной прислуги. Она открыла салон, где собиралась самая разнообразная публика: от торговцев до представителей знати. И те и другие почитали за великую честь бывать в доме таинственной иностранки и охотно предлагали ей свои услуги и помощь. Здесь она завлекла в свои сети престарелого маркиза де Марина и, наконец, графа Рошфора де Валькура, гофмейстера при дворе князя Филиппа Фердинанда Лимбургского, причем Рошфор предложил ей руку и сердце, на что «княжна» охотно согласилась.

Однако же свадьба не состоялась. В начале 1773 года «принцессу Владимирскую» снова настигли кредиторы – двое из ее поклонников попали в долговую тюрьму, ей же ничего не оставалось, как вновь бежать. Переехав сначала в деревню неподалеку от Парижа, она вместе со своей многочисленной свитой отправилась в Германию, во Франкфурт.

Во Франкфурте для самозванки все складывалось весьма плачевным образом: вместе со своей свитой она была выдворена из гостиницы, ей грозила тюрьма, однако на этот раз ей пришел на помощь сам князь Лимбургский, прибывший в город по делам вместе с графом Рошфором. Встретившись с «княжной», 42-летний князь влюбился в нее. Он немедля уладил все ее дела с кредиторами и пригласил к себе в Лимбургское княжество, где авантюристка могла продолжать веселую и разгульную жизнь. Та в скором времени перебралась в принадлежавший князю замок Нейсес во Франконии, где вела себя как и раньше, тем более, что влюбленный князь предоставил ей возможность едва ли не бесконтрольно распоряжаться доходами с его владений, а своего соперника – Рошфора – заключил в тюрьму как «государственного преступника». Здесь «княжна» в очередной раз изменила имя, назвавшись «султаншей Али Эмете», принцессой Алиной Азовской. И здесь же она завела свой двор и даже учредила орден Азиатского креста. Отдалившись от прежних поклонников, принцесса Алина всерьез решила женить на себе Лимбургского князя. Для этого она на неизвестно каким образом появившиеся средства помогла ему выкупить графство Оберштейн, в котором сама же стала неофициальной хозяйкой – властной и нетерпимой.

Однако и эта свадьба «принцессы» не состоялась. В скором времени из-за мотовства своей невесты князь Лимбургский оказался в довольно затруднительном финансовом положении, к тому же до него стали доходить известия о прежних похождениях и связях «принцессы». После нескольких крупных ссор отчаянная авантюристка охладела к своему жениху. Еще одной причиной отмены бракосочетания, по ее собственному признанию, послужило то, что она «затеяла очень выгодное дело». Как оказалось в дальнейшем, речь шла о притязаниях на российский престол.

В 1774 году «княжна», поддерживаемая польской Барской конфедерацией и князем Карлом Радзивиллом, объявила себя сестрой Емельяна Пугачева (который выдавал себя за Петра III) и дочерью императрицы Елизаветы Петровны, то есть претенденткой на российский престол. Благодаря усилиям сторонников князя Радзивилла слух о том, что под именем «принцессы Владимирской» скрывается «ее императорское высочество принцесса Елизавета Всероссийская», стал усиленно распространяться по свету. Сама «принцесса» заявляла, что Елизавета I передала ей права на престол, а Петра III обязала воспитать царевну, однако немилосердный монарх отправил ее в сибирские леса, откуда под покровом ночи она бежала в столицу донских казаков. Ее якобы преследовали и пытались отравить, поэтому ей пришлось бежать в Персию, где она «жила в роскоши и занималась с педагогами».

Потом самозванка, пытаясь заручиться поддержкой влиятельных людей, отправилась в Венецию, затем в Константинополь, где вокруг нее должен был сформироваться добровольческий польско-французский корпус, готовый начать военные действия против России. В дальнейшем во главе этого корпуса ей следовало обратиться с воззванием к действующей российской армии и склонить ее на свою сторону. В обмен на помощь она обязывалась восстановить Польское королевство в границах, которые оно имело во времена саксонской династии, и, свергнув с престола Станислава Понятовского, утвердить в качестве польского короля приверженца конфедерации. План этот был в тех условиях вряд ли осуществим, однако самозваная Елизавета и ее окружение считали иначе.

13 марта 1774 года самозванка покинула Оберштейн. Оказавшись в Италии под именем графини Пиннеберг, она остановилась в роскошном доме на территории французского посольства, где завела собственный двор, который постоянно посещали французские и польские авантюристы, рассчитывавшие на будущие выгоды от затеянного «принцессой» предприятия. 16 мая лже-Елизавета вместе с князем Радзивиллом села на корабль, желая добраться до Константинополя. Однако им удалось доплыть лишь до острова Корфу, где плохая погода едва ли не вынудила их отказаться от своего намерения. Часть свиты, сопровождавшая «княжну», предпочла вернуться в Венецию, она же, перейдя на турецкий корабль, все же попыталась достичь Константинополя, но вместо того бурей была выброшена около Рагузы (современное название – Дубровник, Хорватия), где и прожила до конца 1774 года. Приблизительно в это время самозванка обзавелась подметными «завещаниями» Петра I и «матери» Елизаветы Петровны, написанными почему-то на французском языке. В последнем предписывалось короновать наследницу «Елизавету Петровну» по достижении совершеннолетия и предоставить ей неограниченную власть над империей. Исследователи полагают, что к изготовлению подложных документов приложили руку князь Радзивилл и бывшие в его свите поляки.

В то же время в России пристально заинтересовались особой, претендующей на святая святых – императорский трон. Екатерина, поначалу не придавшая вести об «объявившейся самозванке» никакого значения, приказала немедля «схватить бродяжку» и доставить в Россию. Ведь только что страну всколыхнуло пугачевское восстание, а тут новая напасть! Необходимо было точно знать: кто такая эта дерзкая дама и каковы ее возможности? Разрешить загадку она поручила Главнокомандующему русской эскадры в Ливорно, Алексею Орлову. 12 ноября 1774 года ему было дано прямое указание арестовать самозванку, а именно: «поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало». Выполнить императорский приказ оказалось нетрудно – новоявленная Елизавета сама искала встречи с всесильным графом. Старший брат экс-фаворита Екатерины Григория Орлова, Алексей, был в немилости, и принцесса очень рассчитывала расположить к себе опального героя Чесмы. Притворившись ее сторонником, А. Орлов пообещал ей свою помощь. По приглашению русского адмирала тщеславная авантюристка в сопровождении двух преданных помощников – конфедератов-поляков, четверых слуг и горничной прибыла на флагманский корабль понаблюдать за морскими маневрами. На судне мнимую Елизавету арестовали и доставили в Петербург.

Существует, впрочем, и другая версия ареста самозванки, согласно которой «княжну» заманили в Ливорно под предлогом заключения брака между ней и Орловым, причем венчать их должен был православный священник, находившийся на флагманском корабле. Так или иначе, авантюристка попалась в расставленную ловушку. Уже будучи под стражей, она написала письмо графу Орлову, в котором уверяла его в своей неизменной любви и просила помочь ей освободиться. Продолжая играть комедию, граф, опасавшийся возможной мести со стороны сообщников самозванки, написал ответное послание, где указывал, будто сам находится «под караулом», но приложит все усилия, чтобы бежать и освободить ее. Этот спектакль разыграли с целью удержать пленницу от попытки самоубийства. Опасения на этот счет были ненапрасны. Понимая всю отчаянность своего положения, «княжна» несколько раз пыталась наложить на себя руки – в частности выбросившись за борт, в результате чего за ней пришлось вести постоянное наблюдение.

В то же время в Европе появились и долгое время держались слухи о том, будто бы русские корабли отправились в Бордо (Франция), где граф Орлов собственноручно расправился со своей пленницей. Однако ничего общего с реальностью это предположение не имело. 11 мая 1775 года корабли русской эскадры прибыли в Кронштадт, а уже 16 мая Екатериной был подписан приказ о выдаче самозванки в распоряжение петербургского генерал-губернатора фельдмаршала князя Голицына. Мнимую Елизавету, ее слуг, горничную и двух поляков-конфедератов поместили в казематы Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Императрица Екатерина, находившаяся в то время в Москве, внимательно следила за ходом расследования. На допросах «принцесса Елизавета» дала подробные показания о своем детстве, утверждая, что провела ранние годы в Киле у госпожи Пере или Перон, затем в 1762 году в возрасте 9 лет ее вместе с нянькой какие-то незнакомцы вывезли в Петербург, после чего пообещали доставить в Москву к родителям, но вместо того отвезли к «персидской границе» и поселили у некой «образованной старушки», где «принцесса» чудом осталась жива после попытки Петра III «извести ее ядом».

В следующем, 1763 году с помощью «татарина» ей вместе с нянькой якобы удалось бежать в Багдад, где ее поселил у себя «богатый перс Гамет», откуда год спустя она перебралась в Исфахан к некоему персидскому «князю Гали», который постоянно называл ее дочерью Елизаветы Петровны. В 1769-м из-за вспыхнувших в Персии волнений Гали вернулся в Россию, выдавая «принцессу» за собственную дочь. Через Астрахань и Петербург они выехали из России в Лондон, где вынужденная по неизвестной причине расстаться со своим покровителем «принцесса» отправилась назад в Париж. Там она приняла имя «принцессы Али», то есть «дочери Гали». В дальнейшем, по ее словам, она собиралась в Россию, чтобы, выяснив окончательно, кто она и кто ее родители, постараться получить у Екатерины фамилию и титул. Здесь же, как говорит сама «принцесса», она встретилась с князем Радзивиллом, который с огромным трудом уговорил ее отправиться вместе с ним в Стамбул. «Принцесса» якобы всеми силами просила его «отказаться от неосуществимых намерений» и не признавала родства с императрицей Елизаветой, так как не имела тому никаких доказательств.

Узница категорически отрицала намерение захватить трон, но упорно продолжала себя величать Елизаветой. Отклонив все предложения назвать свое истинное имя и тем самым получить свободу, она предпочла умереть не всеми презренной самозванкой, а дочерью русской императрицы. Тем более, что жить ей оставалось не долго, изнурительная болезнь – чахотка отнимала последние силы. 26 октября 1775 года князь Голицын сообщил Екатерине, что состояние арестантки плачевно: «Врач, что пользует ее, опасается, что долго она не протянет». Когда стало понятно, что душа еле теплится в слабеющем теле, узнице предложили священника любого вероисповедания, она выбрала православного, но и он не узнал тайну происхождения самозванки. Может быть, она и сама этого не знала и искренне верила в то, что она и есть внебрачная дочь Елизаветы. После смерти таинственной пленницы мифов и легенд вокруг ее имени стало еще больше. Особенно прочно в сознание обывателя вошла трагическая история о том, что прекрасная узница погибла, забытая в камере во время сильного наводнения. Императрица Екатерина, видимо, понимала главную опасность «самозванства» и не зря старалась получить признание: отсутствие точных сведений создало легенду, и по сей день спорят о незаконных детях русского престола – Таракановых, а авантюристка, которая и по-русски не знала ни слова, стала символической жертвой династических распрей.

Романовы, «спасшиеся от расстрела»

Самозванцы, на протяжении нескольких веков выдававшие себя за представителей царской семьи Романовых, всегды были чрезвычайно разнообразны и непохожи друг на друга. Одни мелькали, словно метеоры, и исчезали почти бесследно, оставив после себя лишь полустертые временем следы в розыскных делах тайных приказов и канцелярий; другие взрывались зарядом огромной разрушительной силы, и расходившаяся от них волна мятежа сотрясала до основания вековые устои российской государственности… Но самое удивительное, что история самозванства в России не завершилась и по сей день!

Начавшие появляться сразу после расстрела царской семьи в 1918 году, Романовы, «спасшиеся от расстрела», и их потомки стали обширной категорией самозванцев современной истории. Дети некоторых из них и сегодня продолжают добиваться возвращения себе «законного имени» или даже российской императорской короны. Отечественных самозванцев никто точно не подсчитывал, но, судя по приблизительным данным и упоминаниям в прессе, «потомков» Николая Романова и его семьи только в России – около полусотни. По словам Марины Нечаевой, кандидата исторических наук и одного из авторов книги «Воскресшие Романовы?..» на протяжении всего XX века самозванцы появлялись не только в России, но и в других странах мира. В самых разных уголках планеты «находились» то царевичи Алексеи, то княжны Анастасии, то княжны Марии или Николаи II. Больше всего было самозванных Алексеев – 81, немногим меньше Марий – 53. Лже-Анастасий насчитывают 33, столько же самозванных Татьян и меньше всего среди современных лже-Романовых было авантюристок, выдававших себя за Ольгу, – 28.

Затем настал черед «детей и внуков царских детей»: например, завсегдатаем мадридской корриды много лет был некий прожигатель жизни, представлявшийся «внуком царевича Алексея»… В эмигрантских кругах одно время ходила легенда, что на самом деле царь и его семья не были расстреляны, а тайно содержались под неусыпным надзором ВЧК – ОГПУ на одном из курортов Грузии. А сам Николай II якобы дожил до 1957 года и был похоронен в Сухуми…

«Чудесно спасшиеся» члены императорской семьи стали появляться в 1918—1919 годах, почти сразу после расстрела царской семьи. Как известно, в ночь на 17 июля 1918 года в городе Екатеринбурге в подвале дома горного инженера Николая Ипатьева были расстреляны российский император Николай II, его жена императрица Александра Федоровна, их дети – великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, наследник цесаревич Алексей, а также лейб-медик Евгений Боткин, камердинер Алексей Трупп, горничная Анна Демидова и повар Иван Харитонов.

Официально считается, что решение о расстреле царской семьи было окончательно принято Уральским советом 16 июля в связи с возможностью сдачи города белогвардейским войскам и якобы обнаружившемуся заговору о спасении царской семьи. В ночь на 17 июля в 23 часа 30 минут два особоуполномоченных от Уралсовета вручили письменный приказ о расстреле командиру отряда охраны П. З. Ермакову и коменданту дома комиссару Чрезвычайной следственной комиссии Я. М. Юровскому. После краткого спора о способе исполнения казни царскую семью разбудили и под предлогом возможной перестрелки и опасности быть убитыми отрикошетившими от стен пулями предложили спуститься в угловую полуподвальную комнату. Согласно отчету Якова Юровского, Романовы до самого последнего момента, когда раздались смертельные залпы, ни о чем не подозревали. Существуют сведения, что после первого залпа Татьяна, Мария и Анастасия остались живы, их спасли драгоценности, зашитые в корсеты платьев. Позже допрошенные следователем Соколовым свидетели показали, что из царских дочерей Анастасия дольше всех сопротивлялась смерти, уже раненную, ее «пришлось» добивать штыками и прикладами. По материалам, обнаруженным историком и писателем Э. Радзинским, дольше всех живой оставалась Анна Демидова, прислуга Александры Федоровны, которой удалось защитить себя подушкой, наполненной драгоценностями.

Убийство, совершенное при загадочных обстоятельствах, всегда порождает слухи. Особенно если жертвы – известные люди. Тем более – венценосные особы. Поэтому нет ничего удивительного, что тайная расправа, учиненная большевиками над царской семьей, вызвала появление версий, будто Романовы чудесным образом уцелели. Поначалу, когда о событиях в Ипатьевском доме знали лишь немногие, люди просто надеялись, что хотя бы кто-то из Романовых выжил – и выдавали желаемое за действительное. Потом, когда останки членов царской семьи были обнаружены, оказалось, что среди скелетов, найденных под Екатеринбургом, не было останков Анастасии и цесаревича Алексея. Это породило новые легенды о спасении. «Слухи о том, что кто-то из великих княжон смог спастись, были чрезвычайно сильны», – писал публицист К. Савич, до октября 1917 года занимавший должность председателя Петроградского суда присяжных.

Трагедия в Екатеринбурге породила новую волну самозванства, сопоставимую с той, что прокатилась в первую русскую Смуту. Только в 1923 году академик В. В. Алексеев обнаружил сразу 18 человек, которые привлекались Екатеринбургским ОГПУ к следствию, поскольку объявляли себя царскими детьми. Судя по архивным документам, самозванцами обычно двигало одно: материальная выгода. Кроме мифического имущества императорской семьи многие «спасенные» получали вполне осязаемую помощь от российских дворян, оказавшихся за рубежом после революции. Самой известной из современных лже-Романовых Анне Андерсон, выдававшей себя за великую княжну Анастасию, дочь Николая II и Александры Федоровны, например, помогал композитор Сергей Прокофьев. А в СССР – особенно в ранние годы Союза – «чудом спасенных» поддерживали в деревнях и селах. В провинции появлялись даже целые «группировки Романовых», которые «гастролировали» по округе, останавливаясь на постой у бывших «подданных». Так, в 1927 году была арестована парочка, которая на протяжении двух лет ходила по территории от Бийска до Смоленска и существовала исключительно за счет «русского гостеприимства». Оказалось, что за Алексея себя выдавал безработный Алексей Шитов, исключенный из комсомола за хулиганство, а Марией Николаевной представлялась некая гражданка, установить личность которой не смогли даже в ОГПУ. «Один и тот же человек мог выдавать себя за разных Романовых, – рассказывает М. Нечаева. – Случалось, что несколько человек, выдававших себя за одного и того же Романова, сталкивались в одном месте: прямо как дети лейтенанта Шмидта. Между ними моментально происходило перераспределение ролей, и они могли дальше путешествовать какое-то время вместе».

Есть свидетельства, что живым видели даже Николая II: в течение 1925—1928 годов самозванцы, выдававшие себя за российского императора, обнаруживались в Барнауле, Смоленской и Тверской губерниях (все лже-Николаи были пойманы).

Авантюристы выдавали себя даже за таких членов царской семьи, которых никогда не существовало. Так, некая Сюзанна Катарина де Грааф объявила себя никогда не существовавшей в реальности «пятой дочерью» царя Александрой Романовой. По версии претендентки, она появилась на свет в 1903 году, когда «официально» у царицы наблюдалась ложная беременность. Николай и Александра якобы не могли предъявить двору и народу пятую дочь, и потому ее отдали на воспитание в Голландию в семью Хеммес, куда ее тайно переправил Филипп Низьер – «ясновидец и чародей», бывший доверенным человеком императрицы Александры. Другая самозванка, родом из Аргентины, настоящее имя которой неизвестно, выдавала себя за Ирину Романову, «пятую дочь царя», рожденную во время ссылки в Тобольске. Девочку якобы удалось переправить за границу с тайного согласия Советского правительства.

«Чудесно спасшаяся» княжна Анастастия

При всем скептическом отношении широких кругов мировой общественности к легендам о чудом «выживших» детях императора Николая II один из этих мифов – о «чудесно спасшейся Анастасии» – оказался на диво живуч. «Чудесному спасению» и дальнейшей судьбе младшей дочери Николая II Анастасии, якобы выжившей после расстрела царской семьи в Екатеринбурге в 1918 году, посвящено несколько романов и художественный кинофильм, выпущенные на Западе. Как же родилась эта легенда, и имеет ли она под собой основание?

Великая княжна Анастасия Романова, четвертая дочь императора Николая II и Александры Федоровны, появилась на свет 5 (18) июня 1901 года в Петергофе. Полный титул Анастасии Николаевны звучал как Ее Императорское Высочество Великая княжна Российская Анастасия Николаевна Романова, однако им никогда не пользовались, в официальной речи называя ее по имени и отчеству, а дома звали Маленькой, Настаськой, Настей-кубышкой – за небольшой рост (157 см) и кругленькую фигурку. Жизнь младшей дочери Николая II закончилась в 17 лет. Вместе со всей своей семьей княжна Анастасия была расстреляна в подвале Ипатьевского дома в 1918 году. Смерть ее доказана очевидцами, в том числе одним из главных участников расстрела Яковом Юровским, останки княжны найдены в начале 1990-х годов, идентифицированы и захоронены в 1998 году в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Но тогда – почти сразу после расстрела – конечно же нашлись свидетели, которые говорили, что Анастасии все-таки удалось спастись – то ли убежав из дома Ипатьева, то ли еще до революции, будучи подмененной на кого-то из прислуги. Кроме того, о великой княжне осталось мало фактического материала, возможно, это также спровоцировало «наследниц». После ее смерти около 30 женщин объявляли себя «чудом спасшейся великой княжной», но все рано или поздно были разоблачены как самозванки. Не прошло и двух лет со дня расстрела, как появилась первая лже-Анастасия, сумевшая дольше всех продержаться согласно своей легенде. Звали ее Анна Андерсон, а впоследствии по мужу, профессору Вирджинского университета, который всячески поддерживал ее в борьбе за царский титул, – Анна Андерсон-Мэнэхэн.

Самая известная из лже-Анастасий, она утверждала, что своим спасением обязана солдату по фамилии Чайковский, который сумел ее, раненную, вытащить из подвала дома Ипатьева после того, как увидел, что она еще жива. В дальнейшем ее история якобы выглядела так: вместе со всей семьей Александра Чайковского (матерью, сестрой и младшим братом) Анастасия приехала в Бухарест и оставалась там до 1920 года. В это время она родила ребенка, отцом которого был Чайковский. В этом же году, когда А. Чайковский был убит в уличной перестрелке, она, не сказав никому ни слова, бежала из Бухареста и добралась до Берлина. «Я была вместе со всеми в ночь убийства и, когда началась резня, спряталась за спиной моей сестры Татьяны, которая была убита выстрелом, – так рассказывала 20 июня 1922 года русскому эмигранту барону фон Клейсту о себе сама А. Андерсон, содержавшаяся около полутора лет в психиатрической лечебнице в Дальдорфе близ Берлина под именем «госпожи Чайковской». – Я потеряла сознание от нескольких ударов. Когда пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в доме какого-то солдата, спасшего меня… Я опасалась преследования и потому решила не открываться никому…»

Другую версию той же истории позднее изложил бывший австрийский военнопленный Франц Свобода на суде, на котором Андерсон пыталась отстоять свое право именоваться великой княжной и получить доступ к гипотетическому наследству «отца». Ф. Свобода провозгласил себя спасителем Андерсон, причем, по его версии, раненая княжна была переправлена в дом «влюбленного в нее соседа, некоего Х.». Версия эта, впрочем, содержала большое количество явно неправдоподобных деталей, например о нарушении комендантского часа, что было немыслимо в тот момент, об афишах с объявлением о побеге великой княжны, якобы расклеенных по всему городу, и о повальных обысках, которые, по счастью, ничего не дали. Томас Хильдебранд Престон, бывший в то время генеральным консулом Великобритании в Екатеринбурге, полностью отверг подобные измышления.

Несмотря на то что все знавшие великую княжну Анастасию не находили ничего общего с кочевавшей из одной германской клиники в другую «фрау Анной Андерсон», нашлись влиятельные силы, которые всячески поддерживали претензии самозванки. Дошло до того, что в 1938 году эта дама потребовала юридического признания «факта»: она – дочь российского императора!

В феврале 1984 года Анна Андерсон-Мэнэхэн скончалась в городе Шарлотсвилл (штат Вирджиния). Но урна с ее прахом захоронена в Германии, в фамильном склепе герцогов Лейхтенбергских, близких родственников семьи Романовых! Почему? Как утверждает изучавший обстоятельства этого дела российский историк А. Низовский, при жизни «фрау Андерсон-Мэнэхэн» семейство Лейхтенбергских было всецело на ее стороне. Это тем более поразительно, что многие представители германского аристократического рода хорошо знали настоящую Анастасию.

Официально начатое в 1938 году судебное дело по иску самозванки о признании ее великой княжной Романовой – самое длительное в истории мировой юриспруденции. Оно не разрешено до сих пор, несмотря на то что еще в 1961 году суд Гамбурга вынес однозначный вердикт: истица не может претендовать на имя и титул великой княжны!

Гамбургский суд указал причины своего решения о том, что «госпожа Анна Чайковская-Андерсон-Мэнэхэн» не вправе называть себя Анастасией Николаевной. Во-первых, она наотрез отказалась от медицинской и лингвистической экспертиз, без проведения которых подобная идентификация невозможна, а состоявшиеся графологическая и антропологическая экспертизы дали отрицательный результат. Во-вторых, судебный референт, знающий русский язык, засвидетельствовал, что претендентка им никогда не владела; наконец, ни один из свидетелей, лично знавших Анастасию, не увидел в истице даже отдаленного сходства…

Тем не менее в конце 1970-х годов дело о признании «Анастасии» получило новый скандальный поворот: полицейская экспертиза во Франкфурте-на-Майне нашла некое сходство между формой ушей «фрау Андерсон-Мэнэхэн» и настоящей княжны. В уголовном законодательстве Западной Германии этому способу идентификации личности придавалось столь же решающее значение, как у нас – отпечаткам пальцев. Дело не дошло до трагикомического финала лишь потому, что претендентка к тому времени стала совершенно невменяемой.

В 1990-х годах, после открытия захоронения останков семьи Романовых под Екатеринбургом, выяснилось, что в захоронении отсутствуют останки царевича Алексея и Анастасии (или Марии), что привело к новому всплеску интереса к истории Анны Андерсон. Однако в ходе исследований выяснилось, что останки младших Алексея и Анастасии были перед захоронением сожжены. Точку в этой долгой истории поставили исследования ДНК препаратов ткани Анны Андерсон, сохранившихся после операции 1979 года и ее волос (само тело Анны Андерсон после смерти было кремировано). Для сравнения использовались препараты крови принца Филиппа, герцога Эдинбургского, родственника императрицы Александры Федоровны по материнской линии. Анализы ДНК, проведенные в Британском судебно-медицинском научном центре в 1994 году, показали – Анна Андерсон не имеет ничего общего с семьей Романовых. Зато оказалось, что генетический код этой фрау практически полностью совпадает с генетическими данными ныне живущих родственников некоей Францишки Шансковской – немки польского происхождения, в 1916 году трудившейся на заводе боеприпасов под Берлином и попавшей в психиатрическую клинику после случайного взрыва пороховых зарядов, повлекшего за собой умопомрачение…

Итак, несмотря на то что Анна Андерсон до конца жизни отстаивала свое «царственное» происхождение, написала книгу «Я, Анастасия» и в течение нескольких десятков лет вела судебные тяжбы, окончательное решение о ее принадлежности к семье Романовых было вынесено только после ее смерти. По истории Анны Андерсон был снят полнометражный мультфильм, срежиссированный Доном Блатом и Гэри Голдманом.

Но Анна Андерсон, как уже говорилось, была не единственной, хотя и самой упорной, претенденткой на имя дочери Николая II. Очередной самозванкой в бесконечной череде «спасшихся Анастасий» стала Элеонора Альбертовна Крюгер, история которой ведет в болгарскую деревушку Габарево. Именно там в начале 20-х годов прошлого столетия появилась таинственная молодая женщина «с аристократической осанкой», которая при знакомстве представлялась Норой Крюгер. Спустя год к ней присоединился высокий молодой человек болезненного вида, Георгий Жудин. В деревне ходили слухи о том, что они – брат и сестра и принадлежат к царскому роду. Однако ни Элеонора, ни Георгий никогда даже не пытались заявить свое право на фамилию Романовы. За них это сделали люди, интересующиеся загадкой царской семьи. В частности, болгарский исследователь Благой Эммануилов говорил, что ему удалось отыскать доказательства того, что Элеонора и Георгий – дети российского императора. «Множество данных, достоверно известных о жизни Анастасии, совпадают с рассказами Норы из Габарево о себе, – говорил исследователь в одном из своих интервью для «Радио Болгарии». – К концу своей жизни и сама она вспоминала, что слуги купали ее в золотом корыте, причесывали и одевали. Рассказывала она и о собственной царской комнате, и о своих детских рисунках, в ней нарисованных. Есть еще одна интересная улика.

В начале 1950-х годов в болгарском черноморском городе Балчик русский белогвардеец, описывая в подробностях жизнь расстрелянной императорской семьи, упоминал Нору и Жоржа из Габарево. При свидетелях он рассказал о том, что Николай II повелел ему лично вывести Анастасию и Алексея из дворца и укрыть их в провинции. После длительных скитаний они достигли Одессы и поднялись на борт корабля… Все трое сошли на берег на турецкой пристани Тегердаг. Далее белогвардеец утверждал, что волею судьбы царские дети оказались в селе у города Казанлык. Кроме того, сравнивая снимки 17-летней Анастасии и 35-летней Элеоноры Крюгер из Габарево, специалисты установили существенное сходство между ними. Совпадают и годы их рождения. Современники Георгия утверждают, что он был болен туберкулезом, описывают его как высокого, слабого бледного молодого человека. Подобным же образом описывают больного гемофилией принца Алексея и русские авторы. По утверждениям врачей, внешние проявления обеих болезней совпадают».

Конечно, большинство доказательств, которые приводит Б. Эммануилов, не выдерживают критики. Но главное – почему брат и сестра поселились в Богом забытой болгарской деревушке вместо того, чтобы обратиться к своим родственникам? Почему не сообщили им, что остались в живых? Ведь после бегства из России им было нечего опасаться… В 1995 году останки Элеоноры Крюгер и Георгия Жудина были эксгумированы из могил на старом сельском кладбище, в присутствии судебного доктора и антрополога. В гробу Георгия нашли ладанку – иконку с ликом Христа – из тех, с которыми погребали только представителей самых высших слоев русской аристократии. Загадка таинственной пары из Габарево так и осталась неразгаданной…

А между тем «чудесно спасшиеся» Анастасии продолжали заявлять о себе в разных концах земного шара. Так, в 1980 году в СССР скончалась некая Александра Перегудова, жительница Волгоградской области. О ее царском происхождении после кончины заявили дети. Они утверждали, что перед смертью их мать сообщила им, что в Ипатьевском доме были расстреляны не члены царской семьи, а их двойники. Подмена произошла в 1917 году под Пермью, причем помог Романовым машинист поезда, на котором везли Николая II и его семью. После освобождения семья императора разделилась. Анастасия переехала в Волгоградскую область, где под именем Александры Перегудовой и прожила до кончины. Экспертиза на принадлежность Александры Перегудовой к роду Романовых не проводилась.

Следующей претенденткой на роль царской дочери стала некая Анастасия Карпенко из Омска. По рассказу писателя Владимира Кашица, в сентябре 1988 года ему позвонила женщина, назвавшаяся дочерью Анастасии Романовой. Она рассказала, что ее мать умерла в Омске в 1976 году под именем Анастасии Спиридоновны Карпенко. Перед смертью она рассказала о своем происхождении детям. По ее словам, в 1920-м в Приморье ее удочерил местный житель Спиридон Мирошниченко. Потом она вышла замуж за некоего Федора Карпенко и переехала в Омск. Детям историю своего спасения госпожа Карпенко изложила так: «Меня везли на телеге, а когда всадники стали догонять, я спрыгнула и залезла по шею в болото. А они, наши-то, бились на саблях с теми! А когда все стихло, я вылезла, и мы опять дальше поехали…»

Еще одна лже-Анастасия проживала в Рязани. Она называла себя Еленой Харькиной, свое происхождение не афишировала, но соседи отмечали, что была она очень похожа на младшую дочь Николая II. По их версии, Елене-Анастасии удалось спастись благодаря тем же двойникам, которых якобы расстреляли вместо настоящих Романовых. Дата смерти Елены Харькиной неизвестна, каких-либо экспертиз на наличие ее родства с семьей последнего российского императора также не проводилось. В Свердловской области на кладбище деревни Кошуки на гранитном камне одного из надгробий высечена надпись: «Здесь покоится девица Анастасия Романова». По легенде, бытующей в этих местах, когда большевики переправляли семью российского императора в Тобольск, якобы в этом самом селе скончалась его младшая дочь Анастасия, заболевшая в пути. По некоторым свидетельствам, семья Романовых после отречения императора Николая действительно проезжала через Кошуки.

Еще одна самозванная Анастасия, Надежда Владимировна Иванова-Васильева, выделялась среди других претенденток тем, что упоминала множество подробностей, о которых не могла нигде прочесть. Например, о том, что во время расстрела в Ипатьевском доме все женщины сидели, а мужчины стояли. Или о том, что двоюродный брат Николая II британский король Георг V получил от Колчака доски пола из подвала, в котором была расстреляна царская семья. По словам Надежды, своим спасением она обязана австрийскому военнопленному Ф. Свободе и товарищу председателя Екатеринбургской чрезвычайной следственной комиссии В. Сахарову. Они якобы отвезли девушку на квартиру охранника Ипатьевского дома Ивана Клещеева и там спрятали ее. В дальнейшем Анастасии пришлось несладко. Она скрывалась от всех, кто мог бы ее узнать. Но однажды, когда красноармейский патруль избил ее и доставил в ЧК, ее сумел опознать лечивший княжну доктор. Правда, уже на следующий день ему сообщили, что пациентка умерла. Но на самом деле ей еще раз помогли бежать.

Дальнейший жизненный путь Анастасии оказался еще труднее. По рассказу Н. В. Ивановой-Васильевой, в Иркутске ее задержали и по причине, о которой она не упоминает, приговорили к расстрелу, позднее заменив приговор на 20 лет заключения в одиночной камере. Почти вся жизнь этой женщины прошла в тюрьмах, лагерях и ссылках. В 1929 году в Ялте ее вызвали в ГПУ и предъявили обвинение в том, что она выдает себя за царскую дочь. Анастасия – к тому времени по купленному и собственноручно заполненному паспорту Надежда Владимировна Иванова-Васильева – отрицала свою вину, и ее отпустили. Позже Надежде Владимировне поставили диагноз «шизофрения», умерла она в Свияжской психиатрической клинике. Могила этой Анастасии утеряна, так что провести идентификацию уже невозможно…

Казалось бы, что появления «чудесно спасшихся Анастасий» должны были с течением лет закончиться, однако нет – в 2000 году объявилась еще одна претендентка на это имя. На тот момент ей было почти 101 год. Как ни странно, именно возраст этой женщины заставил многих исследователей поверить в ее историю: ведь те, кто появлялся раньше, могли рассчитывать на власть, славу, деньги. Но есть ли смысл в 101 год охотиться за призрачным богатством? По словам представителей «Межрегионального общественного благотворительного христианского фонда великой княжны Анастасии Николаевны Романовой», Наталья Петровна Билиходзе, претендовавшая на то, чтобы считаться великой княжной Анастасией, конечно, рассчитывала на денежное наследство царской семьи, но лишь для того, чтобы вернуть его России. Согласно их версии, накануне страшной ночи в Екатеринбурге Анастасию из Ипатьевского дома якобы увел некто Петр Верховцев, который в свое время являлся сотрудником Столыпина и был крестным отцом великой княжны. После нескольких лет странствий по России они оказались в Тбилиси. Здесь Анастасия вышла замуж за гражданина Билиходзе, который был расстрелян в 1937 году. Правда, никаких архивных данных о Билиходзе и его женитьбе не сохранилось.

По утверждениям представителей фонда, в их распоряжении имеются данные «22 экспертиз, проведенных в комиссионно-судебном порядке в трех государствах – Грузии, России и Латвии, результаты которых ни одной из структур не были опровергнуты». Исходя из этих данных, заявляли члены фонда, гражданка Грузии Наталья Петровна Билиходзе и княжна Анастасия имеют «такое количество совпадающих признаков, которое может быть только в одном из 700 млрд случаев».

Была опубликована книга Н. П. Билиходзе: «Я – Анастасия Романова», содержащая воспоминания о жизни и отношениях в царской семье. Казалось бы, разгадка близка: говорили даже о том, что Наталья Петровна собирается приехать в Москву и выступить в Государственной думе, несмотря на свой возраст. Впрочем, «сенсация» лопнула столь же внезапно, как и появилась. Газеты сообщили, что Н. П. Билиходзе скончалась в декабре 2000 года в Центральной клинической больнице, врачи которой обнаружили у нее левостороннее воспаление легких и аритмию сердечной деятельности. По настоянию специально созданной рабочей группы при Администрации Президента России было проведено молекулярно-генетическое исследование останков Билиходзе и дано следующее заключение: «Профиль ДНК Билиходзе Н. П.

не совпадает с профилем ДНК (митотипом) российской императрицы А. Ф. Романовой. Происхождение Н. П. Билиходзе от материнской генетической линии английской королевы Виктории Первой не подтверждается. На этом основании кровное родство по материнской линии в любом качестве Билиходзе Н. П. и Александры Федоровны Романовой исключается…»

Князь Дмитрий Романович Романов, праправнук Николая, подвел итог многолетней эпопее самозванок: «Самозванных Анастасий на моей памяти было от 12 до 19. В условиях послевоенной депрессии многие сходили с ума. Мы, Романовы, были бы счастливы, если бы Анастасия, даже в лице той же самой Анны Андерсон, оказалась жива. Но, увы, это была не она!»

«Самозванок не счесть…»

В первой половине ХХ века «царские дочери» – Анастасии, Татьяны, Ольги и Марии – с навязчивой регулярностью заявляли о себе в Германии и во Франции, в России и Польше, в Испании и Североамериканских Соединенных Штатах.

Имя старшей из дочерей российского императора Николая II и императрицы Александры Федоровны – великой княжны Ольги – использовали в своих целях около 30 авантюристок. Из них наиболее известна Марджа Боодтс – пожалуй, самая успешная из «романовских самозванок». Впервые эта женщина объявилась на юге Франции перед началом Второй мировой войны, собирая у сердобольных легковерных людей деньги для «чудом спасшейся великой княжны», совершенно обнищавшей и потому вынужденной просить милостыню. В конце концов самозванка попала в полицию, была обвинена в мошенничестве, осуждена и вынуждена покинуть страну.

Второй раз она объявилась в Северной Италии в 1939 году уже под именем Марджи Боодтс, но всю войну женщина провела затем в Утрехте, в одной весьма расположенной к ней семье, что позволяет предполагать, что на самом деле претендентка была родом оттуда. В конце 1940-х – начале 1950-х годов Марджа вновь начала требовать к себе внимания, категорически отрицая свою идентичность с «французской» мошенницей, и вновь стала рассказывать историю о своем «царственном происхождении». Она сумела убедить в своей правдивости принца Николая-Фридриха-Августа Ольденбургского и кронпринца Вильгельма, которые платили ей до конца жизни довольно солидную пенсию, позволившую поселиться на вилле у озера Комо (Италия), где она прожила до самой смерти в 1976 году.

На протяжении долгих лет М. Боодтс называла себя «княжной Ольгой» и рассказывала свою историю «чудесного спасения», которая стоит особняком среди огромного количества фантастических рассказов, сочиненных «спасшимися от расстрела» Романовыми. Оказывается, своим бегством она обязана была тайному решению родителей. По ее словам, будучи однажды в церкви, возле дома Ипатьева, она молилась коленопреклоненно, когда рядом с ней опустилась на колени девушка в крестьянской одежде и шепотом предложила обменяться молитвенниками, что и было сделано. Открыв свой новый молитвенник, Ольга прочла короткую записку, где ей приказывали немедленно отправляться в ризницу. Там ее ждала знакомая «крестьянка», они обменялись платьями. Ольга, никем не узнанная, вышла наружу, ее встретили монархически настроенные офицеры. Они объяснили «великой княжне», что императрица каким-то образом связалась с ними и приказала похитить Ольгу, так как Алексей был слишком слаб здоровьем и потому «надеждой монархии» становилась старшая дочь. «Крестьянка» по собственной воле решила умереть за царевну и была расстреляна в Ипатьевском доме. Ольгу Романову якобы доставили во Владивосток, затем – через Китай – в Гамбург. Стоит заметить, что Марджа Боодтс весьма враждебно относилась к другим «претендентам», выдававшим себя за «спасшихся детей Николая II», и не раз публично именовала «самозванкой» самую известную из лже-Анастасий – Анну Андерсон.

Из 33 лже-Татьян наибольшую известность получила Маргерита Линдсей, которая объявилась в Лондоне сразу после окончания гражданской войны в России. О своем прошлом она говорить не желала, известно было, что какое-то время была танцовщицей в Константинополе. Сама себя М. Линдсей княжной Татьяной никогда не называла, однако неизвестно откуда взявшееся большое состояние, которое она привезла с собой, породило неизбежные слухи, никогда не подтверждающиеся и не опровергающиеся Маргаритой.

Еще одна самозванка, Мишель Анше, появилась во Франции в начале 1920-х годов, уверяя, что приехала прямо из Сибири. Внешне она действительно напоминала княжну Татьяну. О том, как ей удалось «избегнуть Екатеринбургского расстрела», рассказывать собиралась только с глазу на глаз своей «бабушке» – вдовствующей императрице Марии Федоровне. Но свидание не состоялось. Самозванка погибла при загадочных обстоятельствах в своем доме в одном из парижских предместий. Паспорт на имя Мишель Анше оказался фальшивым, обстоятельства гибели французская полиция засекретила, что немедля породило новую волну слухов о том, что до «спасшейся Татьяны» добрались большевики.

Среди более 50 лже-Марий наибольшую известность получила Чеслава Шапска, которая появилась в Румынии в 1919 году, где вышла замуж за князя Николая Долгорукого. Она объявляла своими «сестрами» других самозванок – Марджу Боодтс (с ней Чеслава действительно встречалась), Маргериту Линдсей и Анну Андерсон. По ее уверениям, от гибели в Екатеринбурге спаслись все, кроме царя и слуг, действительно расстрелянных в доме Ипатьева. Сохранившийся рассказ ее «спасения» полностью принадлежит ее внуку – Алексею Долгорукому (Алексису Бримейеру), авантюристу международного масштаба, среди прочего требовавшего для себя корону Романовых.

По словам Алексея Долгорукого, ссылавшегося на рассказ своей бабушки, 6 июля 1918 года бывшего царя тайно вывезли из дома Ипатьева для переговоров с некими представителями московского правительства, специально для того прибывшими в Екатеринбург. Те якобы предложили Николаю II покинуть Россию на определенных условиях, причем тот вынужден был согласиться ради спасения семьи. 12 июля Юровский будто бы предупредил императора, что поездка вскоре состоится, и попросил изменить внешность. 15 июля Николай II с сыном якобы покинули дом Ипатьева, а 19 июля императрицу вместе с дочерьми тайно перевели в Пермь. По рассказу Чеславы Шапской, она вместе с младшей сестрой Анастасией задержалась в этом городе, в то время как двух старших сестер увезли в неизвестном направлении. 17 сентября Анастасия сбежала, найти ее не удалось, и что с ней далее произошло, осталось неизвестным. Председатель Уральского облсовета Белобородов якобы объявил Марии, что ее вместе с сестрами отправят в Москву, что и было сделано, причем каждая должна была ехать отдельно от других. Впрочем, с императрицей по ее просьбе позволили остаться Татьяне.

18 октября Мария прибыла в Москву, поселившись в доме, где ранее проживал английский консул Роберт Локкарт. Здесь же с ней оставалась Анна Александровна – жена А. В. Луначарского, наркома просвещения. Появившийся тут же нарком иностранных дел Г. В. Чичерин предупредил Марию, что ей предстоит поездка в Киев, где в немецком посольстве ей будут выданы новые документы. Дочь бывшего царя выпускали из страны на условиях, что она до конца жизни будет носить чужую фамилию, забудет о своем происхождении и не будет вмешиваться в политику.

Согласившись на все условия, Мария получила в украинском представительстве паспорт на имя графини Чеславы Шапской и вместе с украинскими репатриантами выехала в Киев. Интересно, что сохранилось свидетельство бывшего есаула украинской освободительной армии А. Швеца, позднее эмигрировавшего в Германию, который заявил 13 марта 1980 года, будто княжну Марию Романову во время этого путешествия охраняли его бывшие сослуживцы А. Новицкий и Г. Шейка. В Киеве Чеслава свела знакомство с командующим армией гетмана Скоропадского Александром Долгоруким и какое-то время спустя в сопровождении его сына Николая отправилась в Румынию, где в присутствии королевы Марии и членов ее семьи 20 января 1919 года в Бухаресте в капелле дворца Котрочени вступила с Николаем Долгоруким в брак.

Под именем царевича Алексея

Судьба царевича Алексея Романова – одна из самых волнующих загадок истории ХХ века. Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич и Великий Князь, пятый ребенок в семье, был единственным сыном Николая II и Александры Федоровны. В день, когда цесаревич появился на свет, Николай II оставил в своем дневнике такую запись: «Незабвенный, великий день для нас, в который так явно посетила нас милость Божья. В 11/4 дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем… Нет слов, чтобы суметь отблагодарить Бога за ниспосланное Им утешение в эту годину трудных испытаний!» Самый младший и самый любимый, он с первых дней жизни был окружен любовью и заботой сестер и родителей. Пьер Жийяр, учивший царских детей французскому языку, вспоминал о роли цесаревича в жизни семьи такими словами: «…Он был центром данной тесновато сплоченной семьи, на нем сосредоточивались все привязанности, все надежды. Сестры его любили, и он был радостью собственных родителей. Когда он был здоров, весь дворец казался как бы преображенным, это был луч солнца, освещавший и вещи, и окружающих».

Однако жизнь маленького наследника престола не была безоблачной. Еще в младенческом возрасте у него определили серьезное заболевание – гемофилию (несвертываемость крови). Наследственная болезнь гессенских герцогов, от которой в семье Александры Федоровны во многих поколениях многократно умирали ее мужские представители, была опасна тем, что могла унести жизнь мальчика в любой момент, стоило ему сильно удариться либо порезаться. Алексей, как и все дети, был активным мальчиком и потому частенько падал либо ударялся обо что-нибудь и это время от времени приводило к осложнениям. После каждого приступа болезни мальчик медленно выздоравливал, еще долго оставаясь слабым. Из-за недуга занятия цесаревича приходилось нередко отменять, но, тем не менее, мальчик мог довольно свободно разговаривать на французском и английском языках. Во время ареста в Тобольске сам Николай преподавал сыну историю и географию.

Цесаревич Алексей был жестоко казнен вместе с родителями и сестрами в Ипатьевском доме Екатеринбурга, в ночь на 17 июля 1918 года, когда ему было всего 14 лет. Согласно показаниям М. А. Медведева, одного из участников расстрела, для того, чтобы убить цесаревича, потребовалось несколько выстрелов. По его словам, получив легкое ранение, цесаревич Алексей очнулся от предсмертного крика горничной и часто застонал. Увидев, что мальчик жив, комендант Дома особого назначения, руководивший кровавой расправой Яков Юровский, выпустил в цесаревича три последние пули из своего «маузера».

Первый «чудесно спасшийся наследник-цесаревич» объявился уже через несколько месяцев после трагедии в доме Ипатьева. Тезка цесаревича, юный авантюрист Алексей Пуцято, приехав в Омск из сибирского села Кош-Агач, объявил себя наследником расстрелянного императора. По версии Пуцято, ему удалось бежать на одной из станций между Екатеринбургом и Пермью, причем произошло это еще в 1917 году. Затем его приютили некие «преданные люди», после чего он пробирался на восток и лишь оказавшись в тылу у белой армии, рискнул назвать свое «настоящее имя». О личности и происхождении первого лже-Алексея Романова известно немного. Видимо, он родился в интеллигентной семье, так как был достаточно образован и начитан. По возрасту, возможно, был ровесником Алексея или чуть старше своего царственного «тезки». Вероятно, его семья бежала от большевиков в Сибирь и погибла в дороге, или попала в тюрьму, или просто в суматохе, царившей в то время на дорогах, родственники потеряли друг друга.

В Омске предприимчивый юноша долго добивался аудиенции у адмирала Колчака, однако на его беду верховный правитель Сибири вызвал на очную ставку с «цесаревичем» Пьера Жийяра, учителя великого князя Алексея Николаевича, преподававшего ему французский язык. Бывший воспитатель наследника русского престола, которому Колчак поручил проверить истинность заявлений юноши, для начала задал незнакомцу несколько вопросов по-французски. «Цесаревич» ответить не смог, но сказал, что прекрасно понимает, о чем его спрашивают, однако отвечать не желает, а разговаривать будет только с адмиралом Колчаком…

Сам Пьер Жийяр в своей книге «Трагическая судьба Николая II и его семьи» вспоминал об этом следующим образом: «Генерал Д. сообщил мне, что хочет, чтобы я встретился с “мальчиком, выдающим себя за цесаревича”. Я и раньше знал, что по Омску ходят упорные слухи, что цесаревичу удалось остаться в живых, и, в конце концов, он сам объявился в каком-то городишке на Алтае. Мне рассказали, что местные жители приветствовали его с воодушевлением, школьники организовали сбор пожертвований в его пользу. Более того, самому адмиралу Колчаку пришла телеграмма с просьбой оказать содействие претенденту (вскоре после моего ухода добровольно признавшемуся в обмане). Я не обращал на эти слухи никакого внимания. Опасаясь, что все это может вызвать смятение, адмирал приказал доставить “претендента” в Омск, а генерал Д. связался со мной, полагая, что мое вмешательство способно разрешить сомнения и положить конец этой истории, все больше обраставшей домыслами. Когда дверь в соседнюю комнату слегка приоткрыли, моему взгляду явился мальчик совершенно мне незнакомый, куда выше цесаревича и более плотного сложения. По виду ему было лет пятнадцать-шестнадцать. Его матросский костюмчик, цвет волос и прическа действительно немного наводили мысль об Алексее Николаевиче, но на этом сходство заканчивалось. Я доложил о своих выводах генералу Д. Мальчик затем был мне представлен, я задал ему несколько вопросов по-французски и не получил ответа. Когда я стал настаивать, он ответил, что все понимает, но у него есть свои причины говорить только по-русски. Тогда я обратился к нему на этом языке, задав несколько вопросов о царской семье. Это не дало также никаких результатов. Он заявил, что будет говорить только с адмиралом Колчаком лично. Наша встреча на этом закончилась. Так мне довелось встретиться с первым из претендентов, но я предвидел, что множество ему подобных в течение следующих лет наводнят собой Россию, волнуя и сбивая с толку необразованное и доверчивое крестьянство».

После разоблачения Алексею Пуцято ничего не оставалось, как признаться в обмане. Его посадили под арест, но до выяснения всех обстоятельств держали на достаточно привилегированном положении. Через два месяца в город вошли части Красной армии, но среди прочих юному авантюристу удалось бежать на Дальний Восток, где он оказался в расположении войск атамана Семенова и еще раз попытался сыграть роль «цесаревича». С претендентом на престол атаман Семенов, которого незадолго до этого дважды пытались обмануть предприимчивые авантюристы, церемониться не стал и попросту отправил его в тюрьму. Вскоре Читу заняли партизаны и регулярные части Красной армии, и Алексей Пуцято получил свободу, убедив следователя в том, что сидел «как политический заключенный, борец против режима Семенова». Развивая успех, Пуцято даже сумел вступить в коммунистическую партию и как «прошедший школу тюрем и подпольной борьбы» стал делопроизводителем Военно-политического управления (Военпура) при правительстве Дальневосточной республики. По служебному положению он имел доступ к секретным документам и потому в 1921 году среди прочих попал под очередную «партийную чистку». Здесь Пуцято снова не повезло: один из членов комиссии опознал в нем «претендента на царский трон», с которым вместе сидел в Читинской тюрьме. Разоблачение грозилось перейти в скандал – и вот здесь следы Алексея Пуцято окончательно теряются. Возможно, он оказался в тюрьме или был выслан куда-то в захолустье. Так или иначе, больше его имя никогда не всплывало в официальных документах.

Неменьший интерес вызывает история еще одного двойника цесаревича Алексея. В январе 1949 года в республиканскую психиатрическую клинику Карелии привезли заключенного одной из исправительных колоний, 45-летнего Филиппа Григорьевича Семенова, который находился в состоянии острого психоза. Врачам, которые повидали за годы практики немало, редко приходилось встречать таких странных больных. Интересен был не клинический случай сам по себе, а личность Семенова. Оказалось, что это прекрасно образованный человек, в совершенстве знавший несколько иностранных языков, много читавший, особенно классику. Его манеры, тон, убеждения говорили о том, что пациент был знаком с жизнью дореволюционного высшего света. Однажды пациент признался, что он – сын императора Николая II. Разумеется, врачи только покивали головой – кем только не представляются сумасшедшие. Но странный пациент слишком сильно отличался от обычных сумасшедших. С необычным больным в клинике долго общались врачи Ю. Сологуб и Д. Кауфман. Как впоследствии они рассказывали, это был высокообразованный человек, настоящая «ходячая энциклопедия». Свои откровения пациент никому не навязывал, к тому же это никак не отражалось на его поведении, как бывает обычно у больных. Филипп Григорьевич держался спокойно, не стремился во что бы то ни стало убедить окружающих в своей принадлежности к семье Романовых. На попытку симулировать паранойю, чтобы задержаться в больнице подольше, его рассказ тоже не походил. Все это ставило врачей в тупик.

Возможно, со временем Филипп Семенов стал бы просто местной достопримечательностью. Но судьбе было угодно, чтобы в той же самой больнице оказался человек, способный проверить рассказ пациента, – ленинградский профессор С. И. Генделевич, до тонкостей знавший жизнь царского двора. Заинтересовавшись рассказом Семенова, Генделевич устроил ему настоящий экзамен. Если бы пациент выучил информацию заранее, то все равно отвечал бы с некоторой заминкой. Да и ложь опытный врач смог бы распознать легко. Однако Ф. Семенов отвечал на вопросы мгновенно, ни разу ничего не перепутал и не сбился. «Постепенно мы стали смотреть на него другими глазами, – вспоминала об этом Далила Кауфман. – Стойкая гематурия (наличие в моче крови или эритроцитов), которой он страдал, также находила себе объяснение. У наследника была гемофилия. На ягодице у больного был старый крестообразный рубец. И наконец мы поняли, что нам напоминала внешность больного, – известные портреты императора Николая, только не Второго, а Первого».

Что же рассказывал о себе предполагаемый наследник российского престола? По утверждению Семенова, во время расстрела в Екатеринбурге отец обнял его и прижал лицом к себе, чтобы мальчик не видел наведенных на него стволов. Он был ранен в ягодицу, потерял сознание и свалился в общую кучу тел. Его спас и долго лечил какой-то преданный человек, возможно, монах. Несколько месяцев спустя пришли незнакомые люди и заявили, что отныне он будет носить фамилию Ирин (аббревиатура от слов «имя Романовых – имя нации»). Затем мальчика привезли в Петроград, в какой-то особняк будто бы на Миллионной улице, где он случайно услышал, что его собираются использовать как символ объединения сил, враждебных новому строю. Такой участи себе он не желал и поэтому ушел от этих людей. На Фонтанке как раз записывали в Красную армию. Прибавив два года, он попал в кавалерию, потом учился в институте. Затем все изменилось. Тот самый человек, который подобрал его в 1918 году, каким-то образом сумел разыскать Ирина и стал его шантажировать. На тот момент цесаревич успел обзавестись семьей. Стремясь запутать шантажиста, он взял имя Филиппа Григорьевича Семенова – умершего родственника жены. Но одной смены фамилии было мало. Семенов решил изменить и образ жизни. Экономист по образованию, он начал разъезжать по стройкам, нигде долго не задерживаясь. Но мошенник снова вышел на его след. Чтобы откупиться от него, Семенову пришлось отдать казенные деньги. За это его приговорили к 10 годам лагерей.

Филипп Григорьевич Семенов освободился из лагеря в 1951 году. А умер он в 1979-м – как раз в тот год, когда на Урале обнаружили останки царской семьи. Его вдова Екатерина Михайловна была убеждена в том, что ее муж – наследник императора. Как вспоминал приемный сын Семенова, отчим любил бродить по городу, в Зимнем дворце мог находиться часами, предпочитал старинные вещи. О своей тайне говорил неохотно, только с самыми близкими людьми. Никаких отклонений у него не было, в психиатрическую больницу после лагеря он уже не попадал. И заметим, что этот, казалось бы, обычный человек хорошо владел немецким, французским, английским и итальянским языками, писал на древнегреческом. Филиппа Семенова давно уже нет в живых, а тайна его осталась. Был ли это на самом деле психически больной человек или все же наследник царского престола, единственный сын Николая II?

Ответа на этот вопрос нет, но у истории таинственного пациента Карельской клиники есть свое продолжение. Английская газета «Дэйли экспресс», заинтересовавшись Ф. Семеновым, отыскала его сына Юрия и попросила его сдать кровь для генетической экспертизы. Проводил ее в Олдермастенской лаборатории (Англия) специалист по генетическим исследованиям доктор Питер Гил. Сравнивали ДНК «внука» Николая II Юрия Филипповича Семенова и английского принца Филиппа – родственника Романовых через английскую королеву Викторию. Всего было проведено три теста. Два из них совпали, а третий оказался нейтральным. Безусловно, это нельзя считать стопроцентным доказательством того, что отец Юрия действительно был цесаревичем Алексеем, но вероятность этого довольно высока…

В бесконечную череду историй о «чудом спасшихся цесаревичах Алексеях» добавляется еще одна история, главным героем которой является уроженец города Шадринска, сын сапожника Василий Филатов (1907—1988). В настоящее время его сын, петербургский журналист и писатель Олег Васильевич Филатов продолжает борьбу за «признание» и возврат ему «подлинной фамилии».

По воспоминаниям сына, Василий Филатов никогда открыто не говорил о своем происхождении, но всегда удивлял окружающих образованностью и манерами, знанием французского, итальянского, английского и немецкого языков и дополнительно к тому – древнегреческого, на котором свободно читал и писал, и латинского, с которого даже переводил – что вряд ли можно было предполагать у сына сапожника, и наконец, учил детей музыке по цифровой системе, принятой в царской семье. Он прекрасно знал быт и отношения в семье Романовых, историю их заключения и казни – до того, как все это начало появляться в газетах, так же охотно он рассказывал о побеге Алексея, чаще в третьем лице, но иногда, словно ошибаясь, говорил «я».

Он не служил в армии по инвалидности – левая нога у него была короче правой, левая ступня значительно меньше, всю жизнь ему приходилось носить специальную ортопедическую обувь. Также «омертвение левой ноги» якобы фиксировалось и у царевича начиная с 1912 года. После смерти отца сын якобы видел у него на теле следы старых ран и шрам на пятке, похожий на осколочное ранение.

В 1983 году В. Филатов наконец-то решился открыть тайну своего происхождения снохе, жене Олега. По версии этого претендента, убедившись, что не все Романовы погибли после первого залпа, люди Якова Юровского, руководившего исполнением приговора, по какой-то причине решили окончательно расправиться с ними в лесу. Алексей был жив, но оглушен выстрелами и ранен. От смерти в подвале его спасло то, что на него упало тело отца. Солдаты из состава наружной охраны Ипатьевского дома, тайно сочувствовавшие семье бывшего царя – братья Александр и Андрей Стрекотины, заметив, что мальчик еще жив, утаили этот факт от Юровского, занятого предотвращением мародерства. Очнулся цесаревич по дороге в лес, когда упал с грузовика в грязь. Он услышал пьяную перебранку и голос одного из охранников: «Оставь его, он все равно подох». Было темно, мальчику удалось проползти немного, освободиться от мешка, в котором он был завернут, и проковылять несколько десятков метров по рельсам. Его нашли, загнали штыками в шурф шахты и бросили туда гранату. Алексею удалось забиться в боковую штольню, что и спасло его. Там мальчика позже нашла стрелочница, позвала братьев Стрекотиных, и те доставили его вначале на станцию Шарташ, в нескольких километрах от села Коптяки. Потом «дядя Саша и дядя Андрей… <Алексея> с помощью стрелочницы перевязали какими-то тряпками и повезли в город Шадринск, где оказали медицинскую помощь, – вспоминал Василий. – Третий – дядя Миша – отправился с ним до города Тобольска в село Дубровное, а затем в Сургут, где передал его хантам на лечение и под охрану до конца 1919 года. Сын Василия Филатова так передавал рассказ отца об этом: «Лечился я там от кровопотери, слабый был. Ханты-манси эти, северные люди, они меня все заставляли свежемороженую рыбу, свежемороженую оленину с кровью есть и вареные глаза животных от куриной слепоты. Ханты-манси эти так лечились сами и лечили меня, да еще травы всякие сушеные и отвары пил». Позже братья Стрекотины, не терявшие его из виду, якобы сумели переправить его в Шадринск, к своим друзьям, братьям Александру и Андрею Филатовым. Так совпало, что в семье третьего брата, Ксенофонта, умер мальчик, немногим младше цесаревича, и он получил имя умершего – Василий, а заодно изменил год рождения с 1904-го на 1907-й. С этого момента якобы началась вторая жизнь цесаревича Алексея под именем Василия Ксенофонтовича Филатова, сына сапожника.

Чем отличается от других претендентов на престол кандидатура скромного сельского учителя географии Василия Филатова? Прежде всего тем, что сам он никаких претензий на имя Алексея Романова никогда не высказывал. Своими воспоминаниями о чудесном спасении В. Филатов делился только с родственниками, да и то неохотно, никогда и ничего до конца не договаривая. Авантюристом он не был. Однако если рассказанная им история не более чем очередной мираж, остается предположить, что его случай – психическое заболевание – мания, толчком для возникновения которой мог послужить целый ряд удивительных совпадений и реальное портретное сходство его самого с царевичем Алексеем, а его детей – с представителями семейства Романовых.

Между тем борьбу за признание покойного отца «цесаревичем» повел его сын Олег Васильевич Филатов. По его собственным словам, решающим фактором оказалось «бросающееся в глаза» сходство всех детей Василия Ксенофонтовича с сохранившимися портретами царской семьи. Проведенные в 1990-х годах экспертизы с привлечением петербургских криминалистов и местного таможенного управления, по рассказу Олега Васильевича, убедительно доказали, что почерк его отца совпадает с почерком цесаревича, а фотографии выдерживают антропологическую экспертизу. Исследование ДНК, якобы предпринятое в Германии, тоже дало положительный результат. Отстаивая свою точку зрения, О. Филатов написал две книги «История души, или Портрет эпохи» и «The escape of Alexei, son of Tsar Nikolas II», в которых рассказал свою версию истории о «чудом спасшемся» цесаревиче Алексее. Однако слабым моментом «филатовской» теории является то, что, в отличие от цесаревича, В. Филатов никогда не болел гемофилией, но в подкрепление своей теории Олег Васильевич, вслед за другими претендентами, пытается оспорить поставленный Алексею Николаевичу диагноз и утверждает, что Филатов-старший не служил в армии по статье, «среди прочих подразумевавшей заболевания крови». Обнаружение «царских останков», также подрывающих теорию, оспаривается на том основании, что РПЦ якобы не признала их и по неназываемым политическим мотивам было скрыто, что вместо Романовых была расстреляна семья их «двойников» – Филатовых.

Судьба последнего российского императора и его семьи вот уже много десятилетий привлекает внимание исследователей, в том числе и зарубежных. Именно они питают наибольшие иллюзии относительно того, что Романовы могли спастись. Например, Гай Ричардс в «Охоте на царя» это прямо доказывает. Он пишет, что существует немалое количество доказательств того, что «все члены царской семьи тайно сбежали». И более того, «по совместному соглашению с большевиками их исчезновение было представлено как расстрел». Еще более оригинальную версию выдвинул в книге «Заговорщик, спасший Романовых» Гарри Нулл. Он поведал миру, что спасителем царской семьи стал бывший секретарь Григория Распутина Аарон Симанович. Завершает свои измышления заокеанский исследователь сенсационным известием о том, что последний российский император Николай II мирно скончался в одной польской деревушке… в 1952 году.

Исследования продолжаются, и наверняка мы еще узнаем немало нового и о последних страницах истории Дома Романовых в России, и о тех, кто называл себя царями, царевичами и великими князьями.

Приговоренные злым роком

Напророченные несчастья, или проклятие русских царей

Прорицателей всегда жаловали могущественные особы, порой даже невзирая на точность их предсказаний. В немалой степени благодаря этому мы и знаем имена многих из них: Вещий Авель, Серафим Саровский, Григорий Распутин, Луис Хамон и многие другие. Все они «видели» трагическую судьбу Романовых и сообщали им о грядущих бедах и несчастьях.

Некоторые считают, что проклятием русских царей «наградила» еще Марина Мнишек – жена Лжедмитрия. Узнав, что ее пятилетнего сына повесили, она, сильно подверженная мистике и ведовству, прокляла правящий род. По версии немецкого историка Хайнца Гельцера, все случилось позже, во время правления Алексея Михайловича. Началом всех несчастий послужил эпизод, относящийся ко времени одного из народных бунтов, столь частых в правление этого царя. Во время усмирения стрельцы, по обычаю того времени и «для устрашения», закопали мельничиху Алевтину Новозаветинскую – жену одного из бунтарей – вместе с ребенком по шею в землю и оставили умирать мучительной смертью. Молодая женщина, умирая, прокляла ненавистного ей царя Алексея и всех его потомков. Если верить легенде, проклятие возымело свое действие. Из трех сыновей-наследников престола от первой жены царя Марии Милославской двое умерли почти сразу же после описанного эпизода, а третий – царь Федор Алексеевич – оказался слабоумным, болезненным и бездетным. Четвертый Милославский, Иван, соправитель Петра Великого, оказался таким же болезненным и слабоумным, как его брат Федор, и умер в 30-летнем возрасте. Несчастье, отметившее царствование Петра, общеизвестно: из четырех его детей от Евдокии Лопухиной и семи от Екатерины восемь умерли совсем юными, а своего единственного наследника царевича Алексея царь предал казни за нежелание следовать реформам. Проклятие действовало безотказно: из одиннадцати законных детей в живых оставались лишь две дочери – и ни одного сына! По мужской линии Петра оставались только Петр Алексеевич и его сестра Наталья, дети убитого цесаревича.

Несчастья продолжали преследовать русских правителей и в дальнейшем. Нет ничего удивительного в том, что большинство из государей, обеспокоенных за свою судьбу и будущее своих детей, обращались за помощью к ведуньям, магам, прорицателям и ясновидцам. В России ХIХ века «царем-мистиком» называли Александра I, а на время правления последнего русского царя – Николая II – пришлись главные откровения и пророчества о его царствовании, кончине и о дальнейшей трагической судьбе России. Известно из разных источников, что Николай II получил на протяжении своей жизни несколько предсказаний – от японского отшельника Теракуто (в 1891 г.), от английского предсказателя Луиса Хамона (в 1896 и 1907 гг.) и два пророческих послания из прошлого – от монаха Авеля (в 1901 г.) и от Серафима Саровского (в 1903 г.). Возможно, Николай II был единственным в истории императором, который не только знал свою судьбу и дату собственной гибели, но и дату смерти всей своей семьи.

Появление в России новой правящей династии Романовых поначалу особых пророчеств в историю предсказаний не прибавило. Лишь к концу ХVII века Симеон Полоцкий, известный своей хитростью и образованностью церковный деятель, предрек в поэтической форме во время венчания царя Алексея Михайловича Тишайшего и его второй жены Натальи Кирилловны Нарышкиной, что первенец их «приобретет себе всемирную известность и заслужит себе такую славу, какой не имел еще никто из предшествующих русских царей». Это может показаться обычной придворной лестью, но ведь формально Петр не имел прав на престол, который должен был принадлежать его старшим братьям и их наследникам. Внук Петра – император-подросток Петр II – получил пророчество из рук некоего дьячка Ивана Григорьева, которого четвертовали за то, что написал дерзкое письмо против царя, где предсказал, что цветущий юноша «недолгожинен» и «скоро умрет». Так и случилось.

С наступлением в России эпохи бурных дворцовых переворотов количество сбывшихся предсказаний резко увеличилось. Так, например, о счастливом царствовании бедной немецкой принцессы Софии-Августы, будущей великой императрицы Екатерины II, предсказание было сделано одним странствующим немецким монахом. Он предсказывал по чертам лица, и, глядя на юное личико принцессы, сказал, что эта девочка будет в будущем обладательницей трех корон. Действительно, у Екатерины II было три короны – русская, польская и гольштинская. Ровно за девять месяцев до кончины Екатерины было предсказание монаха Николо-Бабаевского монастыря Костромской епархии Авеля, в миру Василия Васильева. Этот уникальный ясновидец, о котором пойдет речь в следующей главе нашей книги, сумел предсказать всю последующую столетнюю историю династии Романовых, а отчасти и России.

Пророчества монаха Авеля

Среди предсказателей знаменитому монаху Авелю принадлежит особое место, поскольку его предсказания касались русской истории на огромный временной отрезок и имели отношение сразу к трем российским правителям: Екатерине II, Павлу I и Александру I. Провидцу были известны имена, порядок очередности и характер правления русских царей, начиная с Павла I. День смерти императрицы Екатерины II был назван им с удивительной точностью за год до ее кончины. Заговор против сына царицы и трагические последствия, к которым он приведет, были предсказаны монахом лично императору Павлу I, столь же точно еще за четыре года до цареубийства. Авелю было дано предвидеть сожжение Москвы во время наполеоновского нашествия, причем точное время, когда это грозное событие произойдет, он указал за десять лет до пожара в Кремле. Знаменитый монах предупреждал о восстании декабристов за восемь лет до выступления на Сенатской площади. Возможно, что он предупредил Николая I о поражении России в Крымской войне.

Еще в начале XIX века Авель предрек Первую мировую войну, использование воюющими сторонами самолетов и подводных лодок. А главное, ему, простому русскому черноризцу, уже тогда были ведомы конец царствования дома Романовых, трагическая смерть Николая II, падение самодержавия и приход в Россию «безбожного ига». Простой монах, мирские фамилия и имя которого были Василий Васильев, принявший постриг с библейским именем Авель, оказался подлинным пророком рода Романовых, да и всей России. Среди других прорицателей монах Авель, получивший прозвище Вещий, выделяется таинственностью, трагизмом и зловещими предсказаниями, сбывшимися с поразительной точностью. Все его пророчества исполнились в точно указанное им время.

Несмотря на простое, крестьянское происхождение, Авель был удостоен личной аудиенции тремя императорами, последовательно правившими в России в эти годы. За свои предсказания даты смерти Екатерины и Павла, нашествия французов, сожжения Москвы и другие Авель многократно попадал в тюрьму, а всего провел в заключении более 20 лет. «Жизнь его прошла в скорбях и теснотах, гонениях и бедах, в крепостях и в крепких замках, в страшных судах и в тяжких испытаниях…» – писалось о нем в 1875 году. Человек, которому суждено было прославиться как «русскому Нострадамусу», был монахом скромного Николо-Бабаевского монастыря Костромской епархии. Трудно сказать, каким образом он получил столь яркий дар предвидения. Согласно церковным канонам, дается такой дар особым праведникам после многих лет поста и молитвы. В биографии Авеля всего этого вроде бы нет, он не причислен к лику святых, нет и его местного почитания. Сам о себе в «Житии», напечатанном в журнале «Русская старина» за 1875 год, Авель писал так: «Сей отец Авель родился в северных странах, в Московских пределах, в Тульской губернии, Алексеевской округи, Соломенской волости, деревне Акулово, в лето от Адама семь тысяч и двести шестьдесят и пять годов (7265), а от Бога Слова в одна тысяча и семьсот пятьдесят и семь годов (1757)…В семье хлебопашца и коновала Василия и жены его Ксении родился сын Василий – один из девятерых детей». Даты рождения указаны самим Авелем по юлианскому календарю. По григорианскому – он родился 18 марта, почти «в самое равноденствие». Дату своей смерти он предсказал практически точно – умер провидец 29 ноября 1841 года, прожив 84 года и восемь месяцев.

С детства крестьянскому сыну хватало работы, и потому к грамоте он стал приобщаться поздно – в 17 лет, когда работал на отходном промысле плотником в Кременчуге и Херсоне. Покидая на долгие месяцы родную деревню, юноша старался заработать, чтобы помочь своей бедной семье. Впрочем, его постоянным длительным отлучкам из Тульской губернии на заработки есть и другая причина. О ней он позже сам поведал на допросах в Тайной канцелярии: родители женили Василия против его воли на девице Анастасии, вот он и стремился сбежать из Акулова, чтобы не жить с нелюбимой женой. В юные годы Василий Васильев перенес тяжелую болезнь. Исследователи полагают, что во время этой болезни с ним случилось нечто такое, что подтолкнуло его кардинально изменить свою жизнь. То ли юноше было какое