Book: Загадки истории. Византия



Загадки истории. Византия

Андрей Домановский

Загадки истории. Византия

ТАЙНЫ ВЛАСТИ ВАСИЛЕВСА

СЕКРЕТЫ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ ВИЗАНТИИ

ИМПЕРИЯ НА ПУТИ АРАБСКИХ ЗАВОЕВАНИЙ

ЗАГАДКА IV КРЕСТОВОГО ПОХОДА

ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

Сегодня, когда некоторые христианские православные нации вошли или собираются войти в Европейский союз, когда Россия производит сильное впечатление, несмотря даже на свои опасные ссоры с Украиной, нас все больше начинает интересовать цивилизация, из которой вышли эти народы. Ведь именно византийские миссионеры обратили русских в свою веру, когда главным городом русских людей был Киев. Таким образом, современные православные цивилизации основаны на традициях, пришедших из Константинополя, в той же степени, в которой западные цивилизации базируются на римской культуре.

Мишель Каплан. Византия

Если киевлянин и сегодня летит «в Афины» вместо «в Атены»… (так употребляли это слово в Киево-Могилянской коллегии, наследуя западным образцам), то делает это потому, что его предки подверглись контрнаступлению российского, с византийским уклоном, «Востока». …Вторая волна византийского влияния пришла с севера: поначалу не слишком сильная – из Московского царства, затем более сильная – оттуда же, из Российской империи. …Север, еще до того, как начать контрнаступление, должен был защитить собственные византийские ценности, которые считал коренными и оригинальными. Эта защита осуществлялась вместе с умелым использованием как достижений, так и человеческих ресурсов Украины.

Игорь Шевченко. Украина между Востоком и Западом

Европа не только продолжается на Востоке, уходящем в бесконечную даль. У нее есть и своя «восточная история»: историю Византии можно назвать исторической памятью восточноевропейцев…

Византия, располагавшаяся в равной степени в Европе и в Азии, блистательно игнорировала фатальную разницу между двумя континентами, создав на этой основе уникальную политическую систему и культуру. Ее столица, выросшая на «правильной» стороне Босфора, была одновременно «Новым Римом» и «Новым Иерусалимом». Именно здесь велась тончайшая игра на взаимодополнительности Востока и Запада, Европы и Азии. «Экуменизм» Византийской империи вытекал не из претензий на мировое господство, но из желания размышлять о мире в его всеохватной целостности. Короче говоря, Византия была носительницей идеи, о которой в наши дни не мешало бы помнить: невозможно представить себе будущее Европы, отрывая ее от Востока.

Осознание этого могло бы уберечь Европу от главной опасности: стать просто Западом.

Жильбер Дагрон. Размышления византиниста о Востоке Европы

Плавание в византийскую мозаику (вместо предисловия)

І

Страна та не для старца. Юность, младость

В сплетенье рук и птицы средь листвы —

Те гаснут поколенья, – в песнях радость

Лососей нереста, макрели кутерьмы,

Всё лето рыба, мясо, птица восхваляют

То, что зачато, рождено и умирает.

Кто музой чувств охвачен, пренебрег

Шедеврами, что создал интеллект.

ІІ

Старик – во прахе жалкая лишь тень,

На тростнике отрепье одеянья,

Пока душа во вретищ лоскуте

Не воспоет себя в рукоплесканьях

Не школе пенья, но стремлению познанья

Величия своих могучих стен.

И потому я переплыл моря мирские

Во град святой священной Византии.

ІІІ

О мудрецы, в святом стоящие огне,

Как на златой мозаике стенной,

Сойдите из огня, как вихрь, ко мне, —

Творцами песни станьте над душой.

Исхитьте сердце прочь; больно желаньем

И в смертной твари тлен обличено

Оно тоскует тягой к проницанью

В искусно созданное вечности панно.

Уильям Батлер Йейтс. Плавание в Византию(перевод А. Н. Домановского)

Представленный в вынесенном в эпиграф фрагменте знаменитой поэмы ирландского англоязычного поэта нобелевского лауреата Уильяма Батлера Йейтса образ Византии как неувядающей прекрасной мифической страны, не предназначенной «for old men», является одним из важнейших символов европейской культуры. Он настолько же приближен к реальности, насколько и оторван от нее. Поэт создал один из византийских образов, великое множество которых мы встречаем в современном мире. Предоставить возможность прикоснуться к ним и является целью этой книги.

Попытаемся же, оттолкнувшись жестким пружинящим веслом воображения от берега реальности, отправиться в плавание «во град святой священной Византии», чтобы увидеть ее величественные манящие образы. Все тот же У. Б. Йейтс в своем другом, несколько менее известном сочинении – мистическом трактате «Видение» – писал, что если бы ему «подарили месяц в античности и позволили выбрать, где и когда именно его провести», то он «провел бы его в Византии, незадолго до того, как Юстиниан откроет Св. Софию и закроет Академию Платона. Полагаю, – продолжает поэт, – я мог бы найти в какой-то крохотной винной лавке философски настроенного мозаичника, который мог бы ответить на все мои вопросы, поскольку сверхъестественное ему ближе более, чем даже Плотину».

Конечно же представить в одной небольшой книге все многообразие и многогранность византийской цивилизации невозможно, и поэтому нам придется ограничиться лишь отдельными фрагментами мозаики ее истории. Таким образом, мы отправимся в плавание даже не в собственно Византию, а в византийскую мозаику, состоящую из отдельных панно – сюжетов. Впрочем, как в мельчайшей капле воды можно увидеть океан, так и сквозь схожий с неограненным драгоценным камнем кусочек смальты можно обозреть всю цивилизацию величественной Византии.

Попытаемся же проникнуть в искусно созданное панно византийской вечности. И если лучшим поэтическим выражением этой мозаики являются уже приведенные слова Йейтса, то лучшим прозаическим воплощением – фэнтезийная дилогия Гая Гэвриела Кея «Плавание в Сараний» и «Повелитель императоров», не случайно объединенная под общим названием «Сарантийская мозаика». Главным героем этих произведений выступает творец-мозаичник, стремящийся воссоздать в своих красочных произведениях сотворенный Богом мир. Попытаемся же и мы увидеть в своем воображении предстающую на страницах книги великую Византию, и, предоставив в начале этого краткого предисловия слово Поэту, дадим в конце возможность сказать Прозаику:

«…его образ Джада над этим Городом, на его леса и поля (зеленые, как весна, в одном месте, красно-золотисто-коричневые, как осень, в другом), на его «зубира» на краю темного леса, на его моря и плывущие корабли, на его людей…, его летящих и плывущих, бегущих и наблюдающих зверей и на то место (еще не сделанное), где закат на западе над развалинами Родиаса должен был стать запретным факелом падающего Геладикоса. Это была его жизнь, все жизни под властью бога в этом мире, столько, сколько он мог передать, сам будучи смертным, связанный своими ограничениями.

…застыл, повиснув на лестнице на некотором расстоянии от земли, и долго смотрел на свою работу. Он чувствовал себя застывшим в ином смысле, в том мгновении, которое трудно определить. У него возникло ощущение, что как только он спустится с этой лестницы, окончательно закончится его труд, закончится навсегда. Ему казалось, что он висит в безвременье, пока этого не произошло, а потом его труд и его достижения перейдут в прошлое или в будущее, но никогда уже не будут настоящим.

Его душа была полна до краев. Он думал о мозаичниках прошлых столетий… здесь, в Варене, в Сарантии, в Родиасе, или далеко на юге, за морем, в городах на побережье за Кандарией, или на востоке, в древней Тракезии, или в Саврадии (о святых людях с их дарами, которые сотворили Джада в тамошней церкви, чьи имена затеряны в молчании)… обо всех неизвестных мастерах, ушедших, окутанных саваном исчезнувшего времени, мертвых.

Их творения (то, что уцелело) стали славой земли Господа, даром его света, а творцы превратились в неясные тени.

Он посмотрел на то место внизу панно, где только что выложил смальту, еще не присохшую на место, и увидел двойную букву… – свои инициалы, как и на медальоне, изображенном на его фигуре на панно. Думая о них, обо всех, ушедших, или живущих, или о тех, кто придет, он подписал свою работу на стене»[1].

Мрачный цвет пурпура: загадка безвластия всевластного правителя

А на троне базилевс ромэев

Пресиятельнейший и пресвятейший

В пурпурной виссоновой хламиде,

В белом саккосе златоклавом,

В золотой чеканной диадиме,

В измарагдах и адамантах,

Неусыпно печется о державе.

Вкруг него сидят каллиграфы,

Записывают каждое слово,

И слово становится законом,

И когда его объявляют

Владычествующему синклиту,

Никто прекословить не дерзает…

Георгий Шенгели. Повар базилевса(Византийская повесть)

Мрачен цвет пурпура, и государь должен быть сдержанным в благополучии, не терять разума в счастье, не предаваться гордости из-за злосчастного царского одеяния: ведь императорский скипетр говорит не о праве на полную свободу действий, а о праве жить в блестящем рабстве.

Феофилакт Симокатта. История

Иногда полушутя, полусерьезно специалисты по истории Византийской империи – византинисты – говорят, что в мировой истории было лишь два государства, даты рождения и смерти которых точно известны. Это конечно же сама Византия и Советский Союз. Естественно, и по отношению к средневековой империи, и по отношению к СССР такое утверждение является предельным огрублением, ведь как их рождение не было одномоментным, так и постепенный упадок, агония и в итоге гибель, растянулись на годы, а в случае с Византийской империей – на десятилетия и даже столетия. Впрочем, и в том, в другом случае существуют важные реальные даты, являющиеся крайними точками отведенного историей отрезка времени существования обеих держав, причем определиться с моментом смерти проще, чем с моментом рождения.

Что касается Византии, то датой окончания существования государства справедливо считается падение ее столицы Константинополя под кривым полумесяцом турецкого ятагана 29 мая 1453 г. С определением же времени рождения византийского государства дело обстоит сложнее, поскольку дат, в той или иной степени подходящих для начала отсчета истории Византии, несколько и каждая из них имеет свои преимущества и недостатки. Сложность обстоит прежде всего в том, что Византийская империя не столько являлась непосредственным продолжением империи Римской, сколько и была собственно Римской империей, отнюдь не погибшей в раннее средневековье, но продолжившей свое существование вплоть до 1453 г. Жители империи не заметили конца одного государства и начала другого хотя бы потому, что никакой временной лакуны, разрыва связи времен между ними не было. Падение Рима в 476 г., излюбленная точка отсчета западноевропейского средневековья, мало коснулась римского государства в его восточной части, где колесо жизни государственного организма давно уже вращалось вокруг другой столичной ступицы – Констатинополя, который современники называли Новым, или Вторым Римом. Подданные империи продолжали осознавать и называть себя римлянами (на греческий манер ромеями), а свое государство – Римской (по-гречески Ромейской) империей.

И все же можно назвать ряд дат, символически отделяющих Ромейскую империю средневековья от Римской империи античности, которым придавали важное значение и сами византийцы. Прежде всего это даты, связанные с основанием новой имперской столицы Константинополя на месте античного городка Византий, расположенного на западном берегу пролива Босфор. Закладка нового императорского города состоялась 8 ноября 324 г., а его торжественное официальное открытие – 11 мая 330 г. Если руководствоваться этой датой, а другой считать 29 января 1453 г., то выходит, что Византийская империя родилась и умерла вместе со своей столицей.

Не менее часто датой рождения Византии называют 395 г., когда, после смерти последнего правителя единой Римской империи Феодосия Ι Великого (379–395 гг.), государство было разделено между его сыновьями на западную и восточную половины. Во главе Западной Римской империи встал император Гонорий (395–423 гг.), Восточную (Византию) возглавил Аркадий (395–408 гг.). Иногда эпохой начала собственно Византии называют также время правления отдельных незаурядных императоров – Анастасия І Дикора (491–518 гг.), Юстиниана І Великого (527–565 гг.), Фоки (602–610 гг.) или Ираклия І (610–641 гг.). А когда речь идет не столько о византийском государстве, сколько о византийской цивилизации, то и вовсе обозначают ее начало VII в., когда империя потеряла свои восточные и северные владения вследствие арабских завоеваний и славянской колонизации.

За выбором любой из приведенных или ряда опущенных дат стоит своя логика, однако очевидно одно – Византийская империя непосредственно выросла из Римской, постепенно трансформируясь и приобретая все более своеобразные черты. Вопрос о том, когда именно их количество и качество достигло некоего уровня, позволяющего заявлять о переходе от античности к средневековью, остается спорным и ответ на него зависит от того, что именно будет выбрано в качестве главных критериев, свидетельствующих о свершившемся необратимом изменении. В любом случае основание нового императорского города, долженствующего стать резиденцией правителя и со временем постепенно превратившегося в полноценную столицу государства, вполне может считаться приемлемой точкой отсчета в истории византийского государства. День рождения Константинополя – 11 мая 330 г. – является, таким образом, днем рождения Византии, а последующие важные даты, свидетельствующие о становлении самобытного государства, – вехами взросления ребенка, все больше отрывающегося от материнского тела и приобретающего обособленность, самостоятельность и самобытность.

Принять именно эту, наиболее раннюю дату (тем более имеются все основания, что сами византийцы относили непосредственное начало своей государственности ко времени правления Константина I Великого (306–337 гг.), сочетавшего режим самодержавной монархии римского домината с христианской доктриной, а церковь – с государством. Епископ Евсевий Кесарийский, биограф Константина Великого, писал: «Все части Римской империи соединились в одно, все народы Востока слились с другой половиной государства, и целое украсилось единовластием, как бы единой главой, и всё начало жить под владычеством монархии… Все и всюду прославляли победителя и соглашались признавать Богом только Того, Кто доставил ему спасение. А славный во всяком роде благочестия василевс-победитель (ибо за победы, дарованные ему над всеми врагами и противниками, такое получил он собственное титулование) принял Восток и, как было в древности, соединил в себе власть над всей Римской империей. Первый проповедав всем монархию Бога, он и сам царствовал над римлянами и держал в узде все живое…»

Именно к сфере императорского правления и, в целом, государственного устройства относится еще одна особенность Византии, позволяющая сравнивать ее с Советским Союзом и, возможно, рядом других государств XX в. Имеется в виду якобы тоталитарный характер византийского государства, который многим советским интеллигентам, в особенности историкам, напоминал советский тоталитаризм сталинского образца, или же существенно более мягкий, «вегетарианский» авторитаризм (есди угодно, тоталитаризм-лайт) брежневской эпохи. Выдающийся византинист второй половины XX в., начинавший свою научную карьеру в СССР, а закончивший, после эмиграции, в США, Александр Каждан вспоминал в автобиографическом очерке «Трудный путь в Византию»: «…в глухие сталинские времена, когда я преподавал в Тульском педагогическом институте, мой друг, которому я излагал свои взгляды на византийскую централизованную экономику, воскликнул: “Да ведь это же все, как у нас!” Он не был историком, и ему можно простить поспешное заключение. Много позднее, когда хрущевская оттепель приоткрыла щель к свободомыслию и судьба перенесла меня в Москву, моя начальница настаивала на том, чтобы я выбросил из своей книжки характеристику императора Юстиниана І, данную ему современником, писателем Прокопием Кесарийским, ибо, говорила она, всем ясно, что я пишу не об Юстиниане, а о Сталине. Прокопий, разумеется, писал не о Сталине, но, как подданный тоталитарной империи, он пользовался известным стереотипом деспотического государя, который – в известных пределах – мог быть приложим к любому деспоту».

Восприятие Византии как некоего прообраза сталинского тоталитарного государства заставило в свое время отказаться от поприща византиниста известного специалиста по истории западноевропейского средневековья Арона Гуревича, поскольку, как он вспоминает в своей автобиографической «Истории историка», «начал все более отчетливо ощущать нарастающую неприязнь к предмету моих штудий. Византийские порядки слишком напоминали мне советскую сталинскую действительность». Для Александра Каждана же, наоборот, именно этот аспект византийской цивилизации был наиболее важным и привлекательным: «Византия оставила нам уникальный опыт европейского тоталитаризма. Для меня Византия не столько колыбель Православия или хранительница сокровищ античной Эллады, сколько тысячелетняя лаборатория тоталитарного опыта, без осмысления которого мы, видимо, не в состоянии представить себе наше собственное место в историческом процессе». Как отмечал еще один известный отечественный историк Византии Сергей Иванов, возможно, советские византинисты «были единственной категорией населения, которая в этих условиях получала некоторые интеллектуальные преимущества: ведь они жили в обществе, отдаленно напоминавшем объект их научных изысканий».



Идея сравнения общественного и государственного устройства Византии и СССР непостижимым образом овладевала умами советских государственных деятелей самого высокого уровня и поколения спустя. Американский византинист украинского происхождения Игорь Шевченко во вступлении к своей статье «Существовал ли тоталитаризм в Византии?» описывает интересный эпизод, случившийся дней за десять до августовского путча ГКЧП 1991 г. В это время в Москве проходил очередной международный конгресс по византинистике, и группу историков Византии пригласили в Кремль на встречу с вице-президентом СССР Геннадием Янаевым. Два момента врезались в память византиниста: заверения будущего путчиста в преданности президенту Михаилу Горбачеву и заданный Г. Янаевым вопрос о том, существовал ли в Византии тоталитаризм. И. Шевченко ответил в том духе, что, подобно многим централизованным государствам с единой господствующей идеологией, по самой своей природе инфицированным бациллой желания установления всеобщего контроля надо всеми сторонами жизни общества, Византия тяготела к тоталитаризму, но, учитывая то, что была страной эпохи средневековья, попросту не обладала соответствующими сугубо техническими возможностями для того, чтобы реализовать свое стремление в полной мере.

Предложенный ответ был, по словам И. Шевченко, первым, что пришло ему в голову в деликатных обстоятельствах высокого приема, однако, проверив его обоснованность в специальном исследовании, византинист пришел в итоге к выводу, что он был не так уж далек от истины. Однако можно ли утверждать, что лишь несовершенство технологического развития периода средних веков препятствовало становлению в Византии тоталитарного государства? Тяготело ли Ромейское государство к тоталитаризму? Имел ли император Византии безграничную власть над своими подданными, полнота которой не достигала всеохватывающего уровня в реальности лишь вследствие технической несовершенности эпохи? Словосочетание «ограниченное всевластие» может показаться нам оксюмороном, чем-то наподобие выражения «всемогущий бессильный», однако не будем спешить с выводами относительно Византии. Дело в том, что реальные права императора и возможности их реализации по отношению к подданным и государству были существенно если не ограничены, то скорректированы и упорядочены.

Несомненно, Византийская империя была централизованной монархией, во главе которой стоял император (по-гречески его называли василевсом). Он был самодержцем (по-гречески автократором) и считался центральной фигурой государства, его символом и одновременно олицетворением. Нередко императора называли также кесарем или августом, а еще деспотом – полновластным правителем, господином и владыкой. Пожалуй, каждый из византийских василевсов с легкостью мог бы приписать себе знаменитую фразу эталонного французского короля эпохи европейского абсолютизма Людовика XIV: «Государство – это я!» Не зря правителя именовали иногда «одушевленным законом».

Император был суверенен в своих решениях и один представлял всю полноту власти, а монархия понималась как его справедливое и законное правление. В этом видели залог целостности и единства общества и государства. Современники активно придерживались хорошо осознаваемой доктрины: один Бог – один василевс – единая Вселенская Римская империя. В речи к императору Константину Великому по случаю тридцатилетия его царствования Евсевий Памфил писал: «Закон царского права – именно тот, который подчиняет всех единому владычеству. Монархия превосходнее всех форм правления, многоначалие же, составленное из членов равного достоинства, скорее есть анархия и мятеж. Посему-то один Бог (не два, не три, не более, ибо многобожие есть безбожие), один Царь, одно Его слово и один царский закон, выражаемый не речениями и буквами, не в письменах и на таблицах, истребляемых продолжительностью времени, но живое и ипостасное Слово Бога, предписывающее волю Отца всем, которые покорны Ему и следуют за Ним». Разделение власти воспринималось как ее дробление и ослабление, порождавшее к тому же противоречия и, в итоге, противостояния и конфликты, разрушавшие государство, а потому считалось явлением сугубо негативным. Венценосная дама ХІ в., ромейская принцесса Анна Комнина, отмечала: «Где многовластие – там и неразбериха».

Император был верховным чиновником государства, облеченным высшей законодательной, исполнительной и судебной властью, выступал главой правительства и единственным законодателем, верховным судьей и главнокомандующим армией. При этом считалось, что он получает власть от Бога и занимает на земле положение, следующее непосредственно за Богом. Византийцы утверждали, что василевс «…ниже только Бога и следует сейчас же за Богом». Агапит, священнослужитель VI в., писал: «Государь по существу своего тела равен каждому человеку, но властию, с достоинством его соединенною, подобен всех начальнику Богу. Ибо он не имеет никого выше себя на земле». Наставляя правителя, он советует: «Будучи в высочайшем достоинстве, о император, выше всех почитай возведшего тебя в сие достоинство Бога: ибо Он, наподобие своего небесного царства, вручил тебе скипетр земного владения…»

Если Господь был Пантократором (по-гречески Вседержителем), властителем всего существующего во Вселенной, то василевс – космократором, то есть правителем всего земного мира, могущим и долженствующим устанавливать и поддерживать на земле соответствующий Божественному замыслу совершенный гармоничный миропорядок – так называемый таксис. Наглядно это проявлялось во время некоторых церемоний в храме Св. Софии, когда лишь император имел право находиться под куполом, располагаясь непосредственно под изображением Христа Вседержителя в центре купола. Так для присутствующих просто и понятно удостоверялась вертикальная связь по оси между Пантократором Господом и космократором василевсом.

Подобным образом визуализация идеи божественного происхождения императорской власти происходила и в тронном зале Большого императорского дворца Триконхе, служившем местом торжественных приемов и придворных церемоний. Построенный при василевсе Феофиле (829–842 гг.), он получил свое название по трем нишам-конхам в его восточной части. На своде центральной тронной конхи над троном василевса располагалась мозаичная икона Иисуса Христа. Когда входившие через три двери (две боковые были бронзовыми, а центральная – серебряной) поднимали очи на самодержца, он представал им сидящим под ликом Господа, создавая мощное визуальное подтверждение связи власти царя земного – императора и Царя Небесного – Бога. Власть василевса, как наместника Христа на земле, получала тем самым своеобразное овеществленное выражение.

Ту же функцию выполняли многочисленные изображения, на которых Иисус Христос или какой-либо святой от имени Бога возлагали на голову императора венец или благословляли его жестом на царство. Господь на них прямо показан главным источником, из которого проистекала императорская власть. Например, выдающимся произведением искусства является хранящаяся ныне в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве пластинка слоновой кости с изображением благословения на царство Христом императора Константина VII Багрянородного (944–959 гг.), выполненная резчиком в середине Х в. по случаю возвращения этого императора к реальной власти. Каждый жест и поза этого изображения глубоко символичны: стоящий на возвышении под триумфальной аркой или церковным куполом Иисус Христос венчает на царство склонившего перед ним голову василевса в богатом царском церемониальном одеянии.

Византийский император в прямом смысле этого слова был наместником Бога на земле, его местоблюстителем, действовавшим от лица Господа. В сложнейшем византийском чиновничьем аппарате ІХ – Х вв. числился специальный чиновник, должность которого обозначалась на греческом языке «ек просопу» – действующий «от лица» какого-либо иного чиновника или самого императора, исполняющий обязанности – местоблюститель. Пожалуй, именно таким местоблюстителем можно назвать и василевса, правящего земным миром «от лица» самого Христа, замещая его место на троне. На земле он представлял Господа и был потому всевластен. Исаак ІІІ Ангел (1195–1203 гг.) даже пил на пирах из церковных сосудов, заявляя: «На земле нет никакого различия между Богом и царем. Царям все позволено».

Вот как описывал Никита Хониат, византийский историк конца XII–XIII вв., это недостойное, по его мнению, поведение василевса: «Царь даже имел дерзость – чтобы не сказать более – обращать священные сосуды в обыкновенное употребление и, отнимая их у Божиих храмов, пользоваться ими за собственным столом. Он употреблял также вместо кубков для питья чашеобразные изделия из чистого золота и драгоценных камней, висевшие над царскими гробницами, как благоговейное приношение почивших Богу, – обращал в рукомойники. <…> Когда же кто-нибудь решался напомнить, что такие поступки не приличны ему – Боголюбезному самодержцу, наследовавшему от предков славу благочестия, – что это просто святотатство, то он сильно и горячо вооружался против таких замечаний…»

Однако даже критика конкретного императора никоим образом не ставила под сомнение божественное происхождение самой императорской власти. Обращась к своему сыну Роману в предисловии к трактату «Об управлении империей» василевс Константин VII Багрянородный (945–959 гг.) писал: «И Вседержитель укроет тебя своим щитом, и вразумит тебя твой Создатель. Он направит стопы твои и утвердит тебя на пьедестале неколебимом. Престол твой, как солнце, – перед Ним, и очи Его будут взирать на тебя, ни одна из тягот не коснется тебя, поскольку Он избрал тебя, и исторг из утробы матери, и даровал тебе царство свое как лучшему из всех, и поставил тебя, словно убежище на горе, словно статую золотую на высоте, вознес, словно город на горе, чтобы несли тебе дань иноплеменники и поклонялись тебе населяющие землю. Но Ты, о Господи, Боже мой, коего царство вечно и несокрушимо, да пребудешь указующим путь рожденному мною благодаря Тебе, и да будет блюстительство лика Твоего на нем, а слух Твой да будет склонен к его молитвам. Пусть охраняет его рука Твоя, и пусть он царствует ради истины, и пусть ведет его десница Твоя. Пусть направляются пути его пред Тобою, дабы сохранять заповеди Твои. Неприятели да падут перед лицом его, и да будут лизать прах враги его. Да будет осенен корень рода его кроной плодородия, и тень плода его пусть покроет царские горы, так как благодаря Тебе царствуют василевсы, славя Тебя в веках».

Связь с Богом находила множество ярких и хорошо понятных византийцам в своем глубоком религиозном символизме наглядных подтверждений в многосложных традициях и ритуалах придворной жизни императора. Место Бога на троне и вовсе замещалось василевсом в практическом, реальном смысле: во время официальных императорских приемов император восседал на двухместном троне, занимая его половину и оставляя вторую – Христу, которого символизировало Евангелие или положенный на сиденье крест (итомасия). В будние дни Христу отводилась левая сторона, а по воскресеньям и в дни праздников – правая. В этом тоже был глубокий смысл, поскольку считалось, что по праздничным дням и в воскресенья на троне восседал сам Христос, правя миром с правой половины трона. В будние же дни от имени Бога правил его посланник на земле, и потому в это время правую сторону занимал василевс. Часть трона, предназначенная для Христа, соединялась в восприятии византийцев с верой в реальное присутствие на ней Бога, который Сам был невидим, однако трон Его был видимым.

Император был единственным абсолютно свободным человеком в империи, чьим прямым господином был лишь Господь. Все остальные ромеи, независимо от их общественного положения – от первого министра до убогого крестьянина – были его подданными и иногда, в переносном смысле, именовались рабами – по-гречески «дулами» – василевса, по отношению к каждому из которых правитель был, по крайней мере, на первый взгляд, всевластен. Император мог судить, приговаривать к смертной казни, ослеплению, отсечению языка, носа, ушей или конечностей, позорящей стрижке, выжиганию бровей и волос или иному увечью любого «раба» по своему усмотрению. В его власти было снять с государственной должности, низложить, конфисковать имущество и отправить в далекую ссылку любого самого знатного вельможу, какого бы высокого аристократического происхождения он ни был. Происхождение, богатство, личные качества и заслуги не стоили перед неограниченным правом василевса судить, казнить и миловать ровным счетом ничего, и примеры реализации этого права конкретными императорами в истории Византии бесчисленны.

Император воспринимался народом прежде всего как мудрый судья, и от него ожидали справедливого решения по любому сложному вопросу, к нему старались обратиться в случае невозможности найти справедливость в иных, более низких судебных инстанциях. Даже те государи, которые, по свидетельствам современников, не особо любили вершить суд, старались прослыть в народе «любителями правосудия». Так, согласно свидетельству хроники «Продолжателя Феофана» Лев V Армянин (813–820 гг.) однажды сурово наказал градоначальника Константинополя за то, что тот отказался рассудить случай прелюбодеяния, и сделал это именно для того, чтобы понравиться горожанам.

Последователь Льва V на императорском престоле Михаил ІІ Травл (820–829 гг.), узнав о том, что турмарх Сицилии Евфимий похитил из монастыря монахиню и «ради утоления страсти как бы взял ее в жены», приказал стратигу, «если обвинение подтвердится, отрубить преступному Евфимию нос по всей строгости закона».

Следующий василевс Феофил (829–842 гг.) и вовсе остался в византийской традиции в качестве символа правосудия и справедливости, причем начал с того, что приказал казнить убийц Льва V, благодаря которым его отец Михаил ІІ взошел на трон. И в дальнейшем он неизменно стремился самолично вершить суд, не отказывая в рассмотрении жалоб даже самым бедным подданным. Хронист свидетельствовал: «Приверженный к делам правосудия и не меньше к вере и почитанию Божией Матери, он еженедельно по центральной улице и площади в сопровождении свиты отправлялся верхом в Божий Влахернский храм. При этом он бывал доступен для всех, в особенности же для людей обиженных, чтобы могли они выплакать ему свои обиды и никакие злокозненные люди в страхе перед наказанием не преградили им доступ к царю».

Даже мягкие и, на первый взгляд, слабовольные государи карали, невзирая на личности. Так, Лев VI Философ (886–912 гг.), будучи двадцатилетним молодым человеком и едва вступив на престол, низложил и отправил в ссылку патриарха Фотия, а вслед за ним и многих его родственников и приближенных, обвинив их в антиправительственной деятельности. Что уже говорить о суровом Василии ІІ Болгаробойце (976—1025 гг.), который решительно расправился с вельможей Василием Нофом и богатым малоазийским родом Малеинов.

Впрочем, была и обратная сторона медали: василевс мог богато наградить и несказанно возвысить неизвестного никому человека самого низкого происхождения, приблизив его к себе, присвоив самые высокие звания, титулы и назначив на важнейшие должности в государстве. К примеру, по свидетельству все того же «Продолжателя Феофана», любитель скачек на ипподроме Михаил ІІІ, лично выступавший в роли возницы в синей униформе, нередко «усыновлял Божественным крещением детей своих товарищей, тех, кто выступал с ним на игрищах, и каждому дарил по пятьдесят, сорок, самое меньшее тридцать литр золота, чем и опустошил царскую казну».

Этот же василевс однажды в сентябре 867 г., основательно опьянев во время пиршества, решил возвысить некоего Василикина, гребца царского дромона, «ничтожного и отвратительного скопца и забулдыгу родом из Никомидии», которого облачил в «прославленную царскую багряницу, завидный и дивный венец, златотканый плащ, пурпурные, все в драгоценных камнях сапожки и другие принадлежности царской власти, вывел его к синклиту, держа за руку и поддерживая… и произнес такие слова:

Смотрите все, восхищайтесь,

Не ему ли царем быть пристало?

И вид, достойный владыки,

И венец для него будто создан:

Все говорит в нем о власти,

И не лучше ли мне его сделать царем

Вместо Василия?»

Все, кто при этом присутствовал, повествует далее «Продолжатель Феофана», «остолбенели, пораженные затмением ума и безрассудством царя», однако вряд ли кто осмелился прямо перечить основательно опьяневшему правителю, который, говаривали, отдавал приказы казнить своих приближенных, а потом, придя в себя и раскаявшись, казнил тех, кто выполнял эти его приказы. По крайней мере, Лиутпранд Кремонский упоминал, что Михаил ІІІ «во время своей болезни <…> даже друзей своих велел приговорить к смерти. Придя же в себя, он распорядился таким образом, чтобы, если тех, кого он приказал казнить, уже нельзя вернуть, казни подвергнуть исполнителей приговора».



Шутовское и полубезумное провозглашение Василикина соправителем-преемником, при всей своей абсурдности, было воспринято подданными вполне серьезно – ведь производил его самолично правящий самодержец. Не удивительно, что вскоре, 23 сентября 867 г. не на шутку встревоженный первый соправитель Василий организовал заговор и Михаил ІІІ был убит в собственной опочивальне, а императором стал основатель знаменитой Македонской династии (867—1056 гг.) Василий І Македонянин (867–886 гг.).

То, как самодержавная воля василевса могла поднять из безвестности к высшим титулам и должностям любого приглянувшегося ему подданного, прекрасно и с глубоким символическим пониманием византийского иерархичного мировоззрения показано в поэме Георгия Шенгели «Повар базилевса (Византийская повесть)»:

Базилевс кивнул благосклонно;

Все свершилось так, как подобает,

Ибо в государстве православном

Император и народ едины.

Дальше все пошло по порядку:

Нарекли Вардана кандидатом,

И в разрядные книги записали,

И печатью скрепили запись;

Потом нарекли его спафаром

И опять записали в книги;

Дальше протоспафаром стал он,

А через минуту – ассикритом;

После был он сделан ипотом,

Далее патрикием сделан,

Себастом и протосебастом,

Наконец – пангиперсебастом,

И совсем наконец был он назван

Кесарем империи Ромэйской —

Всего только на две ступени

Ниже базилевса ромэев.

Принесли тут слуги Августы

Мягкие сафьянные сапожки

Травяного нежного цвета.

Тут Вардан появился в зале,

Распростерся перед базилевсом,

Преклонился перед Августой

И надел кесарскую обувь.

Подошел к нему сияющий консул,

Лобызал ему почтительно руку,

Подошли и другие вельможи

И тоже руку облобызали,

И чиновники пониже рангом

Приложились губами к сапожкам.

Как видим, по мановению руки василевса восхождение Вардана по крутой иерархической лестнице к самым вершинам власти произошло в мгновение ока. Обычно карьерный рост и восхождение по иерархической лестнице титулов в византийском обществе были постепенными, хотя, и в высокой степени мобильными (причем, в обе стороны – и вверх, и вниз).

Выступая наместником Бога на земле, император был не только верховным судьей, руководителем и законодателем, он был воплощенным законом. Уже в III в. утвердился принцип римского права: «То, что угодно императору, имеет силу закона». Когда император изволил говорить – его устами говорил закон, произнося повеление – он творил закон. И записанному императорскому слову, объявленному и ставшему законом, никто не дерзал прекословить.

Византийский юрист XIII в. Димитрий Хоматиан в постановлении суда охридской архиепископии 1236 г. отмечал: «Император явно находится выше законов, трактующих вопросы власти. Ибо он сам – во главе власти и обладает правом говорить и действовать от лица этой власти. И поэтому законы отдали его авторитету правовую норму, гласящую, что “император не подвластен законам”».

Казалось бы, что можно говорить о тотальном всевластии самодержца над своими подданными, ведь власть василевса при таком его обожествлении и отождествлении его воли с законом была безгранична и нерушима. Однако при всем при том сложно представить более непрочную монархию, чем византийское самодержавие. Половина императоров Византии была лишена престола насильно, и за 1122 года истории византийского государства на престоле сменилось около ста (по разным подсчетам, учитывающим или нет антиимператоров узурпаторов – от 88 до 109) императоров из 30 семейств, причем только семь из них смогли основать относительно прочные династии. Это вдвое больше, чем побывало за то же время на престоле Священной Римской империи германской нации – примерно 50 правителей из пяти знатных родов. В масштабах тысячелетней истории Византии императоры сменялись в среднем раз в 12–13 лет, что было гораздо чаще, чем среди правителей средневековой Западной Европы. Только с середины ІХ до конца ХІ в. у власти сменилось 23 василевса, то есть каждый их них правил чуть больше 10 лет. Из всех императоров Византии, правивших между 323-м и 1453 г., лишь 37 умерли собственной смертью, а чуть ли не вдвое больше были свергнуты в результате интриг, заговоров и дворцовых переворотов. Еще 8 погибли либо на войне, либо вследствие несчастного случая. Количество же попыток свержения императоров, как успешных, так и не удавшихся, практически не поддается точному учету. Известно, к примеру, что только за период с 865-го по 1185 г. их число составляет около 140.

Вследствие придворных интриг, заговоров, мятежей или восстаний императорами в Византии нередко становились выходцы из самых низов ромейского общества – простые чиновники, горожане, солдаты, придворные слуги или даже крестьяне, если кто-либо из их предков успел до этого сделать карьеру на военной службе или при дворе. Так, фракиец Лев І Макелла (Мясник) (457–474 гг.) был малограмотным торговцем мясом – макелларием в Константинополе, Юстин І (518–527 гг.) сделал военную карьеру, будучи выходцем из простой крестьянской семьи, и стал, благодаря уважению в среде своих подчиненных, императором после смерти Анастасия І Дикора (491–518 гг.), тоже, к слову, бывшего до коронации простым придворным. Благодаря головокружительной карьере Юстина І императором смог стать и сын его брата Савватия Юстиниан І Великий (527–565 гг.), которого дядя вытащил буквально из грязи – из глухой иллирийской деревни диоцеза Дакия Ведерианы на трон величайшей империи того времени. Конюхами у знатных вельмож служили до воцарения Лев V Армянин (813–820 гг.) и Михаил ІІ Травл (820–829 гг.), объездчиком лошадей начинал и фракийский крестьянин армянского происхождения Василий, ставший впоследствии основателем блистательной Македонской династии эпохи классического расцвета Византии конца ІХ – начала ХІ вв. и вошедший в историю под именем Василия І Македонянина (867–886 гг.).

Никита Хониат писал: «Были люди, которые вчера или, словом сказать, недавно грызли желуди <…>, а теперь совершенно открыто изъявляли свои виды и претензии на царское достоинство <…>. О знаменитая Римская держава, предмет завистливого удивления и благоговейного почитания всех народов, – кто не овладевал тобою насильно? Кто не бесчестил тебя нагло? Каких неистово буйных любовников у тебя не было? Кого ты не заключала в свои объятия, с кем не разделяла ложа, кому не отдавалась и кого затем не покрывала венцом, не украшала диадемою и не обувала затем в красные сандалии?»

Казалось бы, характеристика Никиты Хониата убеждает нас в том, что принятый в Ромейской империи порядок замещения престола был порочен, отсутствие династической преемственности при наследовании власти приводило к управлению государством людей случайных, неподготовленных к правлению и недостойных. Сам писатель, сравнивая своих соотечественников с «латинянами», противопоставлял верность западноевропейских рыцарей своему сюзерену коварности византийцев, которые, лишь только посадив на трон нового василевса, уже замышляли против него очередной заговор. Однако не стоит спешить с выводами, ведь нередко именно выходцы из низов империи становились весьма успешными самодержцами, укреплявшими империю, как, например, те же Юстиниан І Великий (527–565 гг.) или Василий І Македонянин (867–886 гг.).

Правители же, получившие высшую власть по праву родства, наоборот нередко оказывались крайне слабыми государями, просто занимавшими место на троне. К примеру, таким оказался Алексей ІІІ Ангел (1195–1203 гг.), ослепивший в борьбе за престол предыдущего императора – своего собственного брата Исаака ІІ Ангела (1185–1195 гг.). Алексей III позорно сбежал в 1203 г. из Константинополя, окруженного крестоносцами, участниками Крестового похода.

Думается, что при всех издержках, выборность императоров, позволявшая занять престол человеку незнатному, но способному и деятельному, сыграла в истории Византийской империи в целом позитивную роль, обеспечивая приток в верховную власть свежих энергичных сил, способствующих укреплению державы. Думается, это понимал и давший столь уничижительную характеристику ромейской державе, сравнив ее с блудницей, Никита Хониат. По крайней мере вот как он писал о значении свободы выбора Божественного Провидения для пользы каждого из ромеев: «В самом деле Божественное Провидение для управления и переворота наших житейских дел редко пользуется одними и теми же путями и средствами; напротив, оно изменяет и переменяет власти всякий раз новым и неожиданным образом, выказывая в своем путеводительстве и управлении Вселенною бесконечное разнообразие явлений и не пропуская мимо своих рук ничего самомалейшего. <…> Одни вступали на царский трон по ржанию коня; другой перешел к пышной хламиде от плуга и бороны или мальчишкой пас овец, как самый последний в семье, и оказался богопомазанным царем. Но возможно ли исчислить все или хотя бы большую часть того, что Провидение многообразно устрояет и совершает на пользу каждого человека».

Со временем примеров головокружительной карьеры, возводившей византийца из самых низов к вершине власти, становилось все меньше, и чуть ли не последними из них можно считать случаи Михаила IV Пафлагона (1034–1041 гг.), бывшего меняльщика денег, возвысившегося благодаря адюльтеру с царицей Зоей, женой предыдущего императора Романа ІІІ Аргира (1028–1034 гг.), и его племянника Михаила V Калафата, сына сестры василевса и некоего Стефана-конопатчика, откуда происходило и малопочтительное прозвище императора – «калафат», по-гречески – «конопатчик». Желчный Михаил Пселл писал, что отец василевса «происходил из самой захудалой деревни в какой-то глуши, не сеял и ничего не выращивал, ибо не было у него и кусочка земли, не ходил за стадами, не пас овец, не разводил животных и не имел, видимо, никаких средств к жизни. <… > Придя к морю, он сделался в корабельном деле очень значительным – леса не рубил, бревен не обтесывал, не прилаживал и не сколачивал, но после того, как это делали другие, тщательно обмазывал судно смолой, и ни один корабль не спущен был на воду, пока он не подал к тому знак свои искусством.

Видел его и я, но в другом положении, уже баловнем судьбы. Театральное убранство, конь, платье и все прочее нисколько ему не шли и не соответствовали. Как вообразивший себя Гераклом пигмей ни старается уподобиться герою, как ни заворачивается в львиную шкуру и ни пыхтит над палицей, все равно его можно легко распознать по виду. Так и все потуги этого человека приводили к противоположному результату».

И только с конца ХІ в. престол закрепился в руках легитимных династий, ведь даже Македонская династия, продержавшаяся у власти без малого двести лет – с 867-го по 1057-й – не единожды прерывалась правлением узурпаторов, тем или иным образом оттеснявших ее представителей от трона. Показателен пример с царствованием Романа І Лакапина (920–945 гг.), бывшего адмиралом императорских военно-морских сил. В 919 г. он заставил пятнадцатилетнего законного императора Константина VII Багрянородного (908–959 гг.), от имени которого правила его мать Зоя Карвонопсина («Угольноокая» или «Огнеокая»), жениться на своей дочери Елене. Благодаря этому Роман стал василеопатором – отцом императора, а вскоре и венчался на царство (920 г.) и объявил себя автократором (921 г.), начав назначать себе в преемники своих сыновей – вначале Христофора (в 921 г.), а затем Романа, Стефана и Константина (в 924 г.). В итоге лишь много лет спустя благодаря вмешательству жителей столицы, которые помешали сыновьям Романа І Лакапина, сместившим путем заговора отца, захватить власть, Константин VII Багрянородный стал полноправным императором, и, следовательно, его реальное правление началось лишь в 945 г. Позже власть у императоров Македонской династии перехватывали выдающиеся военачальники Никифор Фока (963–969 гг.) и Иоанн Цимисхий (969–976 гг.).

После 1081 г. власть почти все время находилась у одного из четырех знатных родов, последовательно сменивших друг друга у кормила империи – Комнинов (1081–1185 гг.), Ангелов (1185–1204 гг.), Ласкарисов (1204–1261 гг.) и Палеологов (1259–1453 гг.), а средняя длительность одного правления увеличилась до 17 лет. И даже тогда чехарда смены императоров могла возобновиться в любой момент. Так, после правивших почти столетие трех представителей династии Комнинов – Алексея І (1081–1118 гг.), Иоанна ІІ (1118–1143 гг.) и Мануила І (1143–1180 гг.), каждый из которых умер собственной смертью, последовала смена шести василевсов за 24 года, причем каждый очередной правитель приходил к власти путем насильственного переворота.

В классическом для византийцев представлении о смене правителя не существовало идеи наследственной власти, и престол, соответственно, не мог автоматически переходить от отца к сыну или иному ближайшему родственнику (брату, племяннику etc.) по мужской линии. Чтобы передать престол своему сыну в качестве преемника, василевс должен был еще при жизни назначить его соправителем. Сначала соправителя назначали, если император чувствовал приближение смерти, однако со временем василевсы осознали, что разумнее провести эту процедуру заблаговременно, чтобы уберечься от превратностей судьбы, и, только вступив на трон, старались утвердить свое право передать власть по наследству.

Соправителем мог быть назначен не только сын, но и брат, племянник, зять царствующего василевса, а то и просто придворный фаворит, не связанный с правителем кровным родством. Назначение соправителя узаконивали путем религиозной церемонии, которая отличалась от коронации правящего императора лишь тем, что происходила не в храме Св. Софии, а в одной из дворцовых церквей, а венцы на головы соправителей, после освящения их патриархом, возлагал сам василевс. Коронованный соправитель получал титул кесаря.

Первая попытка закрепить на престоле Византийской империи собственную династию принадлежит императору Ираклию І (610–641 гг.), который короновал в качестве соправителей и наследников двух своих сыновей – Константина и Ираклеона. К правлению Ираклия І, кстати говоря, относится и появление в официальной титулатуре правителя греческого титула «василевс» вместо латинского «император» – впервые оно употреблено в новелле 629 г., изданной от имени Ираклия и его сына Константина: «Ираклий и Ираклий-младший Константин, верные во Христе цари (василевсы)». Со временем оба слова стали использоваться параллельно в качестве равнозначных и практически идентичных по значению, а самодержец именовал себя «верный во Христе Боге царь (василевс) и император римлян». Эта замена знаменовала собой не только переход с латыни на греческий в качестве официального государственного языка законотворчества и административного документооборота, но и дальнейшее становление идеи исключительности византийской государственности как всемирной империи. Титул «василевс» выделял византийского государя среди всех иных правителей как единственного законного императора во Вселенной. Как един был Бог на небе, так и один мог быть законный император на земле, поскольку земное царство мыслилось как подобие небесного. Допустить существование двух императоров одновременно было немыслимо, поэтому термин «василевс» мог употребляться для обозначения исключительно византийского самодержца. Василевс – только византийский император.

Особое место в империи занимали отпрыски императора, рожденные во время его правления. Их именовали «рожденными в пурпуре (порфире, багрянице)» – багрянородными или, по-гречески, порфирогенетами. Этот термин происходил от названия Порфирного (Багряного) зала императорского дворца, в котором рожали императрицы. Анна Комнина, описывая собственное рождение 1 декабря 1083 г., писала, что ее отец, василевс Алексей I Комнин (1081–1118 гг.), вернувшись в столицу из военного похода, застал «императрицу, страдающую от родовых мук в том здании дворца, которое издавна было предназначено для рожениц-императриц. Это здание было названо «Порфира», благодаря чему по всему миру получило распространение слово «порфирородный». Упоминая о сыновьях Романа IV Диогена (1068–1071 гг.) Никифоре и Льве, Анна отмечает, что они «родились в Порфире уже после того, как их отец вступил на престол, и потому были прозваны “порфирородными”».

Впервые идея присвоить своему отпрыску титул «багрянородного» пришла Льву ІІІ Исавру (717–741 гг.), сын которого, будущий император Константин V Копроним (741–775 гг.), появился на свет уже после воцарения отца в июле 718 г. Окончательно же титул «банрянородный» стал важным аргументом в наследовании императорской власти в эпоху правления Македонской династии (конец IX – первая половина ХІ в.). С того времени если не юридически, то уж точно в силу неоспоримого обычая у «багрянородных» в глазах византийцев были весомые преимущества в вопросе получения власти.

Особенно важным в плане окончательного закрепления принципа «порфирородности», как важного признака в борьбе за императорский трон, стало правление Константина VII (908–959 гг., фактически 945–959 гг.), присоединившего обозначение «Багрянородный» к своему имени. Этот император действительно родился в Порфире в середине мая 905 г., во время правления своего отца Льва VI Философа (Мудрого) (886–912 гг.), однако его мать Зоя Карвонопсина не была на тот момент женой императора-вдовца, потерявшего в октябре 901 г. уже третью жену – Евдокию Ваяни. Константин был, таким образом, рожден любовницей царя, которая лишь в апреле 906 г. стала законной, но уже четвертой женой Льва VI. В Византии же даже третий брак был предосудительным, а уж против четвертого долгое время упорно выступало ромейское духовенство. Лишь состоявшийся после отречения патриарха церковный собор 907 г. признал брак Льва VI и Зои законным.

Учитывая столь сложные обстоятельства появления Константина VII на свет, главным в его легитимации стало именно аппелирование к рождению в Порфире. И это сработало: он номинально правил беспрецедентно долго – 54 года. Хотя поначалу он был отстранен от реальной власти, никто из фактически правивших старших его соправителей – ни брат отца Александр (912–913 гг.), ни Роман І Лакапин (920–945 гг.) – не решились от него избавиться именно вследствие того, что он был Багрянородным. В глазах широких слоев ромеев это обстоятельство играло уже весьма важную роль, и когда Стефан и Константин, сыновья-соправители Романа І, попытались его свергнуть, именно простые горожане Константинополя помешали им прийти к власти, требуя провозгласить правителем Константина Багрянородного.

В итоге, получив в 945 г. реальную власть, Константин VII уделял обстоятельству рождения в Порфире немалое внимание как важному признаку самолегитимации. С его времени порфирородный василевс уже устойчиво воспринимался как законный носитель власти императора по праву рождения: поскольку Богом был избран на престол отец императора, то божественная благодать лежит и на его сыне, тем более, если тот был коронован (то есть приобщен к благодати) еще при жизни отца в качестве соправителя.

Принцип наследственной принадлежности трона одной династии настолько укрепился за почти двухсотлетнее правление потомков Василия І Македонянина (867–886 гг.), что престарелой Феодоре, дочери Константина VIII (1025–1028 гг.), достаточно было явиться после смерти Константина IX Мономаха (1042–1055 гг.), мужа своей покойной сестры Зои, из монастыря в константинопольский дворец, чтобы получить власть. Примечательно, что на изображении на хорах Св. Софии Константин IX Мономах, правивший в качестве третьего супруга порфирородной Зои, изображен без приведения титула Порфирогенет, а вот находящаяся неподалеку мозаика с портретом Иоанна ІІ Комнина (1118–1143 гг.) и его супруги Ирины уже снабжена подписью с этим эпитетом, поскольку родила Иоанна царствовавшая императрица, жена его отца василевса Алексея І Комнина (1081–1118 гг.) Ирина Дукена.

Нередко соправителей императора было несколько, к примеру – все его совершеннолетние сыновья, и тогда самодержец определял того из них, у которого будет преимущество на замещение престола после его смерти. Причем не обязательно это должен был быть старший сын – самодержец ничем не был ограничен в своем выборе. Иногда в империи одновременно могли пребывать в добром здравии сразу несколько законных василевсов. К примеру, с 924-го по 931 г. их было пятеро, поскольку императорами считались Константин VII Багрянородный, в действительности отстраненный от реальной власти, действительный самодержец Роман I Лакапин и трое его сыновей – Христофор, Стефан и Константин. После смерти Христофора в 931 г. василевсов осталось четверо.

Избранный на роль главного преемника соправитель, в отличие от остальных, получал право назначить себе собственного преемника и мог в действительности исполнять некоторые функции по управлению государством. В связи с этим его иногда даже называли младшим или меньшим василевсом, симвасилевсом, а его портретное изображение помещали на монетах рядом с портретом настоящего самодержца. К примеру, на монетах времен Ираклия І (610–641 гг.) самодержец изображался со своим сыном Константином или даже с двумя сыновьями – Константином и Ираклеоном. А на солиде Романа І Лакапина одновременно были изображены сам Роман, Константин VII Багрянородный, именем которого узурпатор прикрывался, и сын Романа Христофор, которому он рассчитывал в будущем передать бразды правления.

Размещая изображение своего преемника на монете, император, тем самым, через наиболее массовое средство пропаганды того времени не только доносил до своих подданных информацию о будущем василевсе, не только легитимизировал его будущий приход к власти, но также значительно укреплял его шансы на реальное получение престола. Изображение на монете подчеркивало непрерывность и стабильность государственной власти, которая должна была после прихода нового василевса остаться такой же, как и при его предшественнике. Да и новый император в этом случае был уже хорошо известен и лишь смещался на очередных выпусках монет с периферии в центр. В идеале вскоре рядом с ним должен был появиться следующий преемник и, таким образом, вновь утвердить впечатление твердости и нерушимости неизменных государственных устоев в будущем. В реальности конечно же часто случалось не так, как рассчитывали василевс и его подданные – жизнь постоянно вносила свои коррективы, но показательно уже то стремление, которое находило всеобщее понимание и одобрение и у самодержцев, и у их подданных.

Не это ли ожидание стабильности, приверженность традиции, боязнь любых, а тем более кардинальных перемен являются, по крайне мере отчасти, причиной того, что в современных государствах институт официального преемника, настойчиво внедряемого нынешними власть имущими в государственное управление, имеет такое значение. Особенно ярко это проявляется в тех странах, пусть и формально демократических, общество в которых имеет исторический опыт жизни при тоталитарной или авторитарной власти – их граждане, даже имея возможность, пусть зачастую и иллюзорную, выбора, упорно продолжают отдавать предпочтение провластному кандидату. От него при этом не ожидают кардинальных реформ, от него ждут, что все останется приблизительно так же, как при предшественнике. Главное – не будет непредсказуемости и неизвестности, которые, по мнению большинства, всегда чреваты бедами, а любые изменения всегда ведут к худшему.

Действительно, можно не сомневаться, что пожелание жить в эпоху перемен было бы воспринято и в византийской системе ценностей как проклятие, поскольку приверженность традиции, ее неукоснительное соблюдение были для ромеев синоним стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Задачей императора было следовать традиции, поддерживать сложившиеся устои в их неизменности и печься неусыпно о державе. Всякая реформаторская деятельность представлялась опасной, ведь императору следовало стоять на страже устоявшихся обычаев, а не бездумно изменять их.

Конечно же жизнь не стояла на месте, и императоры вынуждены были кое-что реформировать. Однако при этом они неизменно подчеркивали, что не вносят ничего принципиально нового, а лишь восстанавливают по какой-либо причине забытые старые добрые порядки. Например, вводя новшества в управлении провинцией Писидия (объединяя полномочия военной и гражданской власти в руках претора – своеобразного генерал-губернатора), Юстиниан І считал необходимым снабдить свою Новеллу по этому поводу следующим развернутым введением, удостоверяющим, что все новое – хорошо забытое старое: «Никогда бы, думаю, и старые римляне не были в состоянии составить свою обширную империю при посредстве малых и незначительных административных органов и через них всю, так сказать, вселенную захватить и привести в порядок, если бы они, системой снаряжения в провинции высших сановников, не приобрели авторитетного и почетного положения и не предоставили гражданской и военной власти таким людям, которые оказались способными пользоваться той и другою. Такие начальники носили имя преторов, им предоставлялась и административная, и законодательная власть, почему и судебные учреждения стали называться преториями. Размышляя об этом, снова вводя в управление древние обычаи, воздавая почтение ромейскому имени и усматривая, что в необширные провинции назначаются ныне две власти и никакая из них не отвечает своему назначению, почему в тех провинциях, где есть гражданский и военный начальник, всегда происходят между тем и другим раздоры и распри из-за широты власти, – мы пришли к решению соединить ту и другую власть, то есть военную и гражданскую, в одну схему и дать получившему такое назначение снова наименование претора».

В плане выяснения отношения византийцев к изменениям интересен пример василевса Исаака І Комнина (1057–1059 гг.), с невиданной энергией проводившего реформы, от которых лихорадило страну. Вскоре, простудившись на охоте и считая свою болезнь смертельной, он ушел в монастырь, готовясь к смерти. В глазах современников именно эта неуемная реформаторская деятельность и стала причиной несчастий императора. Михаил Пселл писал о нем: «Он все хотел преобразовать, и Византийскую империю, разраставшуюся в течение многих лет, торопился сразу обстричь. <…> Если бы кто-нибудь надел на него узду, Исаак постепенно бы обошел всю вселенную, повсюду одерживая победы, и никто из императоров прошлого не мог бы с ним равняться».

Как видим, нестабильность императорской власти вследствие отсутствия ее наследственности была не единственной и уж точно не главной причиной, позволяющей отрицать наличие в Византии тоталитаризма. Власть василевса была не безграничной – она была мощно ограничена традицией. Василевс обладал абсолютной и неограниченной властью далеко не во всех сферах жизни общества и мог реализовывать свое всевластие с разной степенью эффективности. В связи с этим Византийскую империю нельзя отождествлять с деспотией восточного образца, в которой царь имел полную, безграничную и безоговорочную власть над жизнью подданных и общества в целом. В Ромейской империи император, безусловно, стоял над подданными, но было и то, что стояло выше самого василевса, ограничивало пределы и определяло границы его власти – традиция.

Оригинальность византийского государства была обусловлена синтезом трех таких традиций: античного наследия эллинистического мира, римской имперской государственности и ортодоксального христианства. Именно равнодействующая этих трех мощнейших начал, имевших либо получивших глубокую поддержку ромейского общества, выступала качественным ограничителем всевластия василевса и, соответственно, государства над подданными.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что в восприятии византийцев была священной и неприкосновенной не личность василевса, а его должность. Это императоров Древнего Рима почитали как богов, отправляя их культ, в Византии же василевс был государем милостью Божией. Христианство же освящало не личность правителя, а его власть как таковую, титул и место в государственном устройстве – и лишь после этого конкретного носителя императорских регалий.

Священной и неприкосновенной была не личность конкретного василевса, восседавшего в данный момент на престоле, а та должность, верховная магистратура, носителем которой он являлся. Стоит отметить, что царские почести воздавались императорскому трону – как символическому месту власти – даже тогда, когда василевса на нем не было.

Непосредственным следствием такого отношения к императорской власти было право подданных на сопротивление василевсу, ставшему тираном и неоправданно попирающему законы Божеские и человеческие. Восстание против правителя, который не радел об общем благе подданных, воспринималось как вполне нормальное явление, поскольку только таким путем можно было восстановить таксис – «идеальный общественный порядок» – и добиться справедливости. Патриарх Николай Мистик замечал по этому поводу: «Василевс – неписаный закон, но не потому, что он нарушает закон и делает все, что ему вздумается, а потому, что является таковым, то есть неписаным законом, который проявляется в своих актах, как раз и составляющих неписаный закон. Если василевс – враг закона, то кто же будет бояться закона? Если первым его нарушает правитель, то ничто не помешает тому, чтобы его затем стали нарушать подданные».

Император мог стать тираном уже во время правления, а мог и изначально быть недостойным престола, поскольку, верили византийцы, при Божьем попущении, и дьявол мог доставить престол своему избраннику. Раз все происходит по воле Божьей, то именно Бог допустил, к примеру, чтобы жестокий кровопийца Фока (602–610 гг.) убил благочестивого василевса Маврикия (582–602 гг.), достойного престола. Василисса Ирина (780–790 гг. и 797–802 гг.), свергнутая Никифором I Геником (802–811 гг.), занимавшим до воцарения должность логофета геникона[2], была настолько привержена описанному принципу, что, по словам хрониста Феофана, после своего низложения сказала удачливому узурпатору: «Я уверена, что Бог, возвысив меня, прежде сиротствовавшую и недостойную, возвел на царский престол, и теперь причину падения своего приписываю себе и своим согрешениям. …предоставляю Господу судить способы твоего возвышения и верю, что без Господа ничего не бывает. Часто доходили до меня слухи о достоинстве, в которое ты теперь облечен, и последствия доказали, что те слухи были истинны; они тебе известны; если б я увлекалась ими, то беспрепятственно могла бы убить тебя. Но, веря твоим клятвам и щадя многих соумышленников твоих, я согрешила пред Богом, но и тогда предавалась в волю Того, которым цари царствуют и сильные владычествуют над землею. Теперь кланяюсь тебе, как благочестивому и от Бога поставленному царю».

Как видим, в представлении византийцев сам факт коронации свидетельствовал о богоизбранности, и это автоматически смывало все грехи вплоть до смертного греха смертоубийства.

Итак, как свидетельствует византийская история, правом на восстание против тиранической власти ромеи, тем или иным образом, пользовались весьма активно и часто. При этом сама победа соперника, успешно свергнувшего предыдущего василевса, считалась византийцами достаточным и надежным свидетельством недостойности прежнего правителя, поскольку сам Бог, действуя через удачливых заговорщиков или мятежников, избавлял ромейский народ от тирана и даровал власть новому императору. Можно не сомневаться в том, что византийцам был бы прекрасно понятен смысл знаменитой эпиграммы о государственной измене английского поэта рубежа XVI–XVII вв. и придворного Елизаветы I Джона Харрингтона, которая в переводе С. Я. Маршака звучит так: «Мятеж (у Харрингтона «Treason» – государственная измена) не может кончиться удачей, – / В противном случае его зовут иначе».

Действительно, в византийском праве было предусмотрено наказание за попытку государственного переворота, но не за сам переворот, если он оказывался успешным. Попытки свержения василевса, если их удавалось пресечь, судили либо как «оскорбление величества», либо как тиранию, государственное преступление, связанное с попыткой свержения законной власти. О том, насколько страшным преступлением было в глазах ромея «оскорбление величества», свидетельствует такой эпизод. Во время апостасия – мятежа малоазийского магната Варды Фоки против законного василевса Василия ІІ (976—1025 гг.) в 987 г., накануне решительной битвы один из братьев Мелиссинов, ярых приверженцев бунтовщиков, издали всячески оскорблял порфирородного императора. Другой брат умолял не делать этого, а когда его мольбы остались без ответа, ударил хулителя, поскольку не мог вынести происходившего на его глазах святотатства.

Виновным в оскорблении величества или тирании грозила смертная казнь, однако ее обычно заменяли телесными наказаниями, ссылкой, пострижением в монахи, членовредительством или ослеплением. За удачное же преступление судить было бы бессмысленно и невозможно, поскольку в таком случае, по выражению Михаила Пселла, «тирания становилась законной властью».

Еще одним важным следствием обожествления должности, а не личности императора была идеализация монархии как формы правления. Византийцы не могли даже помыслить о том, что какое-либо иное государственное устройство – демократия или аристократия – может быть лучше монархии. Критике и даже поношению за свои личные негативные качества или поступки мог быть подвергнут конкретный император – царствующий ныне или правивший в прошлом, – но никак не сам принцип монархической власти, ее идея или символика. Централизованная власть представлялась священным абсолютным благом – евергесией. Все же возвожные беды, постигавшие государство, происходили, по мнению ромеев, не от несовершенной формы правления или социальных отношений, а от скупости, притворства, глупости, расточительности конкретных правителей – императора или его чиновников. Не правда ли, подобное убеждение, вполне объяснимое во время средневековья, владеет умами многих и в современном обществе, когда во всех проблемах обвиняется конкретный политик, чиновник или глава государства, а не далеко не совершенный социально-экономический строй страны.

Если попытаться увидеть за переменчивыми тенями идеологических завес театра византийской власти грубые дощатые подмостки ромейского государства, то можно найти и иные, более земные объяснения тому факту, что византийцы высоко почитали принцип монархической власти как неизменную константу существования страны, но при этом нисколько не преклонялись перед конкретным государем как человеком и с легкостью воспринимали новость о его низложении. Главным для ромеев было, что монархия не перестала существовать и к власти пришел следующий василевс, поскольку именно он, будучи персонифицированным государством, сплачивал в единое целое все византийское общество.

Особенно остро это чувствовала элита, единственным бесспорным объединяющим фактором для которой неизменно служила идея государственности, выражавшаяся в конкретной причастности каждого из представителей знати к делу государственного управления, придворной жизни или деятельности бюрократического управленческого аппарата. Вне системы государственного управления они теряли собственную идентичность и смысл бытия в социуме и поэтому готовы были обожествлять статус императора как символ империи, обожествляя тем самым ромейское государство как таковое.

Такое же отношение к василевсу и государству, которое он олицетворял, было характерно и для широких слоев византийских подданных, прежде всего жителей столицы. Через осознание того, что они подданные богоизбранного императора, символизировавшего исключительное государство с претензией на мировое господство, ромеи получали визуальное подтверждение возможности осознавать себя Богом избранным народом, проживающим в стольном граде священной империи. На этом основывалась та особая символичная важность, которая сопровождала каждое появление василевса на публике. Мистик Симеон, писавший на рубеже Х – ХІ вв., был убежден, что император, нарушивший церемониал и представший перед придворными с измазанным сажей лицом, навсегда потеряет уважение подданных. Даже если он во всем будет благонравен и добродетелен, раздаст нищим все свое имущество, то все равно быть ему отныне посмешищем для ромеев. В народе же бытовала примета, что если василевс в будний день облачится в парадные одежды, то он непременно тяжело заболеет и умрет мучительной смертью.

Для того чтобы константинопольцы оставались уверенными в неоспоримом величии и вечной нерушимости государства, император должен был регулярно, в связи с теми или иными праздниками, традициями и событиями появляться на центральной улице города Месе, показываться на балконе дворца или в императорской ложе ипподрома, присутствовать на богослужении в храме Св. Софии. В сопровождении пышной свиты и вооруженной охраны василевс являлся народу, при этом заранее обуславливалось, где и каким образом должны размещаться лицезреющие самодержца горожане, когда и какими славословиями следует его приветствовать. Немало было добровольно собиравшихся зевак, но основную массу обычно составляли специально организованные градоначальником столицы – эпархом города – представители кварталов-гитоний, народных организаций димов и торгово-ремесленных корпораций, а для особой массовости – и вовсе насильно согнанное простонародье.

Поэтому император был весьма ограничен в передвижении, поскольку должен был всегда, практически безвыездно находиться в столице, символизируя устойчивость государственной власти. С пониманием народ воспринимал разве что отлучки, связанные с успешными военными кампаниями против врагов, поскольку они сами по себе призваны были не только обезопасить империю, укрепить или расширить ее границы, но и демонстрировали устойчивость и мощь государства. К тому же после них должна была следовать церемония триумфа – торжественного въезда василевса-победителя в столицу в сопровождении богатых трофеев, знатных иноземных пленников или диковинных животных. Иные причины отсутствия императора в Константинополе понимания среди населения не находили. Например, Иоанна VIII Палеолога (1425–1448 гг.), более двух лет пребывавшего в Италии в поисках союзников и денег для борьбы с турками-османами, рядовые византийцы осуждали не только за невозможность изменить плачевное положение государства или унию с католиками, но и за то, что на столь долгое время покинул царственный город, оставив его на произвол судьбы.

Император символизировал нерушимость империи также и для жителей провинции, большинство из которых никогда не бывало в Константинополе, с тем лишь отличием, что здесь репрезентация власти происходила через чиновников государственного аппарата на местах, финансово-фискальную систему, благодаря отчеканенному портрету василевса на монетах, а также преимущественно через механизмы церковного влияния – благодаря упоминанию императора в молитве. Независимо от благостостояния и места проживания в пределах Византийской империи подданные должны были быть уверены как в незыблемости властных устоев внутри государства, так и в его устойчивости по отношению к враждебному внешнему миру, и император им такую возможность предоставлял.

Известно, что любые изображения императора носили ритуальный характер, их присутствие должно было придавать законность тем решениям представителей государственной власти на местах, которые принимались перед «взором василевса», будь то приговор суда, административное распоряжение или принесение присяги. Где бы ни располагался портрет – на аверсе монеты или стенной фреске, мозаике, книжной миниатюре или подвесной печати-булле, удостоверяющем полновесность гири клейме или официальном одеянии сановника – он всегда должен был соответствовать определенным критериям, символически передающим не столько образ конкретного правителя, сколько персонифицированный в его изображении образ власти. К изображениям императора прилагались эпитеты «sacra laurata», «sacer vultus», «divinus vultus» («священный портрет», «священный лик», «божественный лик»). Монету с изображением василевса строжайше запрещалось топтать ногами, поскольку это считалось преступлением против государственной власти императора и одновременно кощунством.

В провинции изображения императора принимали с царскими почестями, словно встречали самого правителя – перед городскими воротами с зажженными факелами и кадилами. Так, когда Папа Римский Григорий Великий получил в 603 г. в Риме изображения Фоки (602–610 гг.) и его жены Леонтии, сенат и духовенство Рима, собравшиеся в Латеранском дворце, устроили портретам овацию, после чего поместили их в часовню Св. Цезарии на Палатине. Уже на закате Византийской империи, в XIV в., продолжал сохраняться обычай нести изображения императоров среди икон святых во время торжественных процессий в дни особо значимых религиозных празднеств. Несомненно, такую же символическую роль продолжает и по сегодняшний день выполнять портрет главы государства, висящий на стене над столом какого-либо представителя власти или размещенный на билбордах, плакатах или транспарантах праздничного шествия.

Все это вполне согласовывалось с господствующей доктриной о том, что священной была не личность правителя, а место, которое он занимал – и императорский портрет, доступный взору подданных, воплощал прежде всего идею нерушимой государственной власти как таковой, а не индивидуальные черты того или иного самодержца. Личные черты конечно же в этих изображениях присутствовали, однако они были второстепенны до такой степени, что изображение одного василевса вполне можно было выдать за изображение другого, и это никого особо не смущало – ведь символически на этом портрете изображалось государство, а не конкретный человек. Показательна история с парадными мозаичным панно на хорах столичного храма Св. Софии, на котором была изображена императрица Зоя Порфирогенита и ее муж-император. Прославившаяся среди подданных своей страстью к плотским наслаждениям, честолюбивая и властная Зоя успела побывать замужем за тремя василевсами: Романом ІІІ Аргиром (1028–1034 гг.), Михаилом IV Пафлагоном (1034–1041 гг.) и Константином IX Мономахом (1042–1055 гг.). При этом изображение императора на мозаике оставалось неизменным – мастера меняли лишь надпись с именем правителя. Это хорошо видно по тому, как длинное слово «Константин» с трудом умещалось на месте прежнего соскобленного имени или имен.

Не правда ли, и сегодня ритуальное появление президента или диктатора (звания и титулы могут быть различны – да хоть бы царя или императора) на традиционном праздничном приеме или военном параде в столице или виртуальное присутствие правителя в каждом уголке государства благодаря телевидению выполняет ту же роль символической репрезентации власти? При этом особенно сильно она проявляется в тоталитарных или авторитарных государствах, постулирующих собственную уникальность, инаковость, особый путь и богоизбранность среди якобы враждебного международного окружения.

У иностранцев такая демонстрация исключительности и недосягаемого величия вкупе с пренебрежением ко всем окружающим предсказуемо вызывала раздражение, и они не жалели желчи, описывая ржавые устаревшие танки, то бишь, сообразно времени – обветшавшую униформу и оружие участвующих в параде. Лиутпранд Кремонский в «Отчете о посольстве в Константинополь» ко двору Никифора ІІ Фоки (963–969 гг.) так описал «ползучее чудовище» торжественного церковного шествия (проелевсин) в Константинополе в честь важного религиозного праздника, обращаясь к своему господину, императору Священной Римской империи Оттону І Великому (962–973 гг.): «Да не будет мне в тягость описать проелевсин, а моим повелителям узнать об этом. Огромная толпа торговцев и простого люда, собравшаяся в этот праздник для торжественной встречи и восхваления Никифора, заняла обе стороны дороги от дворца до Святой Софии, образуя как бы стену. В руках они держали уродливые тонкие щиты и убогие пики. Безобразие их шествия усугублялось еще и тем, что большая часть сброда шла во славу его самого босой. Так, мне думается, они предполагали еще больше украсить свое святое проелевсин. Да и придворные его, проходившие с ним сквозь толпу этой босоногой черни, были одеты в широкие и потрепанные от старости туники. Гораздо приличнее выглядели они в своих повседневных одеждах! Не было среди них ни одного, чей прадед надел бы эту одежду новой! Золотом или драгоценностями не был там украшен никто, разве что сам Никифор, который в императорском одеянии, взятом с плеча предшественника более крупного телосложения, выглядел еще более уродливо. Клянусь Вашим благополучием, которое мне дороже собственного, что парадная одежда одного из Ваших вельмож ценнее сотни и даже более подобных одеяний!»

Прямым следствием идеализации монархии как формы правления было также ставшее общим местом в византийской политической мысли рассуждение о добродетелях императора и его чиновников, благодаря которым ромейское государство может достичь процветания. Ведь вполне логично, что если невзгоды общества связаны с пороками и злоупотреблениями носителей власти, то и его процветание обеспечивается положительными качествами власть имущих. Среди множества важных позитивных качеств василевса особенно выделялись четыре главнейшие добродетели – справедливость, мудрость, мужество и целомудрие. Правитель должен был быть подобным философу мыслителем и созерцателем, обдумывающим, каким именно образом можно достичь благоденствия общества – евфинии. Василевс должен был быть прежде всего теоретиком, тогда как его соправитель считался уже человеком дела, практиком. Император Василий І Македонянин (867–886 гг.) отмечал в законе об обязанностях василевса: «Император являет собой воплощение законности и общее благо для всех подданных. Он никого не преследует, руководствуясь враждой. И никого не награждает по личному расположению, но раздает награды в соответствии с деятельностью каждого».

Однако на деле немногие правители, по мнению византийских философов, соответствовали идеалу. Михаил Пселл, историк и мыслитель ХІ в., считал, что василевсы по своим личным качествам вообще уступают обычным людям, поскольку их нрав меняется под гнетом тревог и волнений за державу. Впрочем, не в меньшей степени меняла правителей в худшую сторону и абсолютная власть, развращавшая их абсолютно. Никита Хониат писал: «Для большей части ромейских царей решительно невыносимо просто править, ходить в золоте, пользоваться общественным, словно своим, и обращаться со свободными, как с рабами, – они считают для себя крайней обидой, если их не признают мудрецами, людьми, подобными богам по виду, героическими по силе, богомудрыми, как Соломон, боговдохновенными руководителями, вернейшими каноном из канонов – одним словом, непогрешимыми судьями дел Божьих и человеческих».

Античные традиции и христианские идеи выдвигали к императорской власти требования, которым она должна была соответствовать для того, чтобы считаться законной. Власть императора не могла основываться на одной лишь силе и принуждении, она должна была опираться на добровольное подчинение подданных. В «Наставительных главах» диакон Агапит, священнослужитель VI в., подчеркивал, что власть должна находить понимание, поддержку и согласие повиноваться со стороны народа: «Царствовать, – по его утверждению, – следовало над добровольно повинующимися людьми».

Называясь деспотом – господином, василевс отнюдь не должен был быть деспотом – тираном. Тирания, согласно унаследованной византийцами эллинистической традиции, воспринималась как неприемлемая для общества власть личного произвола правителя, тогда как заботой истинного правителя должно было быть общее для всех благо, благосостояние всех подданных империи. Патриарх Х в. Николай Мистик писал: «Хороший правитель должен отвергать тиранию, ибо такая форма власти, высокомерная и насильственная, ненавистна Богу и людям; тиран – противоположность хорошего правителя, он неверен, вероломен, развратен, несправедлив, не признает Божественного Провидения, правит делами по своей прихоти и доверяется только собственному безумию власти. Он в сущности отрицает свое божественное происхождение… Государь должен довольствоваться своей властью и не переступать границ, намеченных ему Богом».

У императора были «обязанности» перед подданными – именно он должен был поддерживать общее согласие, «единомыслие» в государстве – так называемую омонойю – с целью соблюдения прав и интересов всех членов государства в соответствии с тем иерархическим положением в обществе, которое каждый из них занимал. Византийский историк ХІ в. Михаил Атталиат заявлял, что если государь не печется об общем благе подданных, то он неугоден Богу и, следовательно, мятеж против него законен. Так, Господь возвел на престол Никифора ІІІ Вотаниата (1078–1081 гг.), избрав его орудием против Михаила VII Дуки (1071–1078 гг.), который был лишен власти «за предательство интересов ромеев».

При этом не государство было собственностью царя, но он был, возможно, важнейшей и даже ключевой, но лишь частью царства. Иоанн Зонара, историк XII в., считал незаконными действия императора Романа IV Диогена (1068–1071 гг.), который раздавал из казны ссуды должникам, чтобы привлечь к себе сторонников, поскольку казна, заявлял историк, принадлежит не лично императору, а государству. Другой император, Алексей I Комнин (1081–1118 гг.), был порицаем им за то, что «вел государственные дела так, как если бы это были его частные дела, то есть не как их управляющий, но как их господин, и все, что принадлежало обществу и фиску, рассматривал как свою собственность».

Крайне важным был вопрос о соотношении власти императора и закона. Как мы уже видели, на первый взгляд император не был ничем ограничен в этом плане и стоял выше закона. Однако на деле все обстояло далеко не так однозначно: «император должен управлять государством в соответствии с законами».

Уже эдикт Феодосия ІІ Младшего (408–450 гг.) и Валентиниана ІІІ (423–455 гг.) от 429 г. гласил: «Прилично величию правящего открыто объявить своей основой связанность себя законами; уважение нас именно от уважения права получает вес. И в самом деле выше империя (высшей власти) является подчинение императора законам». Император, следовательно, добровольно подчинялся законам и отказывался от своей неподвластности им, утверждая, что его авторитет основан на уважении им действующих правовых предписаний.

Пятью веками позже законодательный сборник ІХ в. «Василики» во многом вслед за знаменитым Кодексом Юстиниана VI в. неустанно повторял: «по отношению к императору пусть сохраняют свою силу общие законы», «всякий идущий вразрез с законами рескрипт (императора) должен быть отклонен», «ничто из того, что сделано вопреки смыслу законов, не должно иметь силы, но пусть будет ненужным, даже если законодатель и не оговорил этого специально».

По сути, речь идет о сознательном самоограничении императорской власти в Византии. Император, получив от Бога все высшие полномочия, стоял выше закона и имел неограниченную власть, однако сама эта императорская власть из уважения к закону и в интересах соблюдения правопорядка подчинялась закону и делала его соблюдение обязательным для себя. Император имел право и возможность создавать законы, но, единожды закон издав, должен был сам этому закону повиноваться и, требуя его исполнения от подданных, обязан был прежде всего неукоснительно соблюдать его сам. Злостное нарушение императором законов неизбежно вело к тому, что он становился тираном и, следовательно, народ получал право его низложить.

Византийские императоры вполне разделяли высказывание Северов: «Хотя мы и не связаны законами, но живем тем не менее по законам».

Особо оговаривалась необходимость соблюдения императором «божественных законов» – предписаний христианского вероучения. Таким образом, императорская власть ограничивалась христианскими религиозными предписаниями: «Император есть блюститель канонов и Божественных Законов. Царь через Соборы священников утверждает Правую веру». «Заботой нашей было и есть охранять мир Святой Божьей и Апостольской церкви, как требует справедливость, и осуждать то, что в каком-нибудь отношении является противным православной вере», – утверждал Юстиниан.

Крайне интересно утверждение, приведенное в наставительном трактате поучений византийского полководца ХІ в. Кекавмена «Советы и рассказы»: «Когда некоторые заявляют, что василевс неподвластен закону, а сам является законом, то же самое говорю и я. Однако пока во всех действиях и законоположениях он поступает хорошо, мы повинуемся ему. А если он сказал бы: “Пей яд!” – ты, конечно, не сделал бы этого. [Или] хотя бы он сказал: “Войди в море и пересеки его вплавь”, – но ты и этого не можешь исполнить. Поэтому знай, что василевс как человек подвластен законам благочестия». Под законами благочестия, или божественными законами, автор понимает, по всей видимости, не только религиозные предписания, но и естественные законы – император должен требовать от подданных физически и морально возможного, в противном же случае его можно было обвинить в тирании и свергнуть. Думается, византийские василевсы и подвластные им ромеи без труда поняли и оценили бы мысль, вложенную Антуаном де Сент-Экзюпери в уста короля из сказки о маленьком принце: «С каждого надо спрашивать то, что он может дать. Власть прежде всего должна быть разумной. Если ты повелишь своему народу броситься в море, он устроит революцию. Я имею право требовать послушания, потому что веления мои разумны».

Трепетное отношение к религиозным постулатам о происхождении власти императора непосредственно от Бога и его роли попечителя Церкви и защитника Божественных предписаний неизбежно вели к становлению особых отношений между василевсом и церковью. Уже к середине VI в. они сложились в идеальную модель отношений самодержца и патриарха, получившую название симфонии (в переводе с греческого это слово означает «согласие», «суголосность»). Идеал византийской симфонии заключался в сотрудничестве и согласованности действий духовной и светской власти не на паритетно-правовых началах, а в гармонической парадигме.

В предисловии к шестой новелле Юстиниана І от 535 г. сказано: «Всевышняя благость сообщила человечеству два величайших дара – священство и царство; то [первое] заботится об угождении Богу, а это [второе] – о прочих предметах человеческих. Оба же, проистекая из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому нет важнейшей заботы для государей, как благоустроение священства, которое, со своей стороны, служит им молитвой о них Богу. Когда и церковь со всех сторон благоустроена и государственное управление движется твердо и путем законов направляет жизнь народов к истинному благу, то возникает добрый и благотворный союз церкви и государства, столь вожделенный для человечества». Такое «согласие» просуществовало вплоть до падения Византийской империи. В самом конце XIV в. константинопольский патриарх Антоний отмечал: «Царство и Церковь находятся в теснейшем союзе, и … невозможно отделить их друг от друга».

При этом полномочия императора в деле управления Церковью и подданными, бывшими одновременно паствой, были более высокими, чем у патриарха, что позволяло некоторым исследователям характеризовать государственное устройство Византийской империи термином «цезарепапизм», считая византийскую монархию своеобразной формой теократии, в которой верховный светский правитель (император, кесарь) выступал одновременно и верховным властителем в религиозной сфере церковной жизни.

В «Исагоге», законодательном сборнике второй половины ІХ в., была дана такая характеристика соотношения власти патриарха и императора: «Так как государство, подобно человеку, состоит из частей и членов, наинужнейшие и наинеобходимейшие части – император и патриарх. Поэтому духовное и телесное благоденствие и мир подданных заключаются в согласии и единомыслии во всем царственности и первосвященства». Патриарх при этом в идеале должен был гармонически воспринимать волю императора в рамках симфонии, потому что в противном случае самодержец имел в своих руках все реальные возможности его низложить. Примеры отстранения патриарха и даже прямой расправы над ним по воле государя весьма многочисленны в истории Византии, особенно «преуспел» в этом Исаак ІІ Ангел (1185–1195 и 1203–1204 гг.), низложивший одного за другим четырех патриархов подряд. Когда патриарх Михаил Кируларий попытался заявить Исааку І Комнину (1057–1059 гг.), что священство пребывает выше царства и является источником императорской власти, прямо понося василевса и обещая лишить его трона, самодержец арестовал смутьяна и отправил в ссылку на о. Приконис.

Три века спустя после «Исагоги» антиохийский патриарх конца XII – начала ХІІІ в. Феодор IV Вальсамон отмечал: «Императоры и патриархи должны быть уважаемы как учители Церкви ради их достоинства, которое они получили через помазание миром. Отсюда просходит власть правоверных императоров наставлять христианские народы и, подобно иереям, приносить Богу курение. В этом их слава, что, подобно солнцу, блеском своего православия они просвещают мир с одного его конца до другого. Мощь и деятельность императора касаются тела и души человека, тогда как мощь и деятельность патриарха касаются одной только души».

Архиепископ Охридский Димитрий Хоматиан в ХІІІ в. писал: «Император, который есть и называется верховным правителем Церквей, стоит выше определений Соборов. Этим определениям он доставляет надлежащую силу. Он есть мерило в отношении к церковной иерархии, законодатель для жизни и поведения священства, его ведению подлежат споры епископов и клириков и право замещения вакантных кафедр. Епископов он может делать митрополитами, а епископские кафедры – митрополичьими кафедрами. За исключением совершения богослужения императору предоставлены все остальные епископские привилегии, на основании которых его церковные распоряжения получают канонический авторитет. Как древние императоры подписывались: pontifex maximus, таковым должно считать и теперешних императоров, как помазанников Божьих, ради царского помазания. Подобно тому как Спаситель, будучи Помазанником, есть и чтится как Первосвященник, так и император, как Помазанник, украшается благодатью первосвященства».

Вполне допустимым и наглядным в плане понимания соотношения в Византии власти церковной и власти светской может быть продолжение предложенного ранее сравнения Византийской империи и СССР. Христианство было государственной идеологией в первой, коммунистическое учение марксизма-ленинизма – во втором. Печально известная шестая статья Конституции СССР 1977 г. гласила: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу. Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма». Заменив КПСС на Православную церковь, СССР – на Византийскую империю, а марксистско-ленинское учение на Божественные законы и коммунизм на таксис, то есть упорядоченное состояние и гармоничную согласованность жизни институтов государства, Церкви и общества в империи ромеев, получим все тот же идеал византийской симфонии. Императора при этом можно сравнить одновременно и с генеральным секретарем ЦК КПСС, и с председателем Совета Министров СССР.

Далеко не случайно в написанном в июне 1985 г. эссе «Путешествие в Стамбул» Иосиф Бродский, сравнивая СССР одновременно и с Византийской, и с Османской империями, риторически спрашивал: «Что же касается идей, то чем покойный Суслов или кто там теперь занимает его место – не Великий муфтий? Чем генсек не падишах или, лучше того, император? И кто, в конце концов, назначает Патриарха, как, впрочем, и Великого визиря, и муфтия, и халифа? И чем политбюро – не Великий Диван? И не один ли шаг – шах – от дивана до оттоманки?»

14 марта 1990 г. положение о руководящей роли КПСС было изъято из Конституции, а шестая статья изложена в новой редакции: «Коммунистическая партия Советского Союза, другие политические партии, а также профсоюзные, молодежные, иные общественные организации и массовые движения через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах участвуют в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами». В реалиях Византии это означало бы отказ от господствующего положения ортодоксальной Церкви, низведение православного христианства до уровня «других» вероучений и даже просто общественных умонастроений. В Византии это было бы абсолютно неприемлемо, поскольку разрушало саму идею богоизбранной империи. Очевидно, именно эта боязнь утраты идентичности, самости была одной из важнейших причин упорного сопротивление византийского общества попыткам религиозных уний с католиками.

В обязанности императорской власти соблюдать истинные божественные законы и выступать попечителем Церкви таилось серьезное ограничение. Если только Церковь и/или общество утверждались в мысли, что правящий василевс впадает в ересь или правит в ущерб «общему благу» общества или Церкви, то это сразу открывало возможность для критики ставшего тираном правителя, борьбы против него и даже его свержения. Подобную мысль об императорской власти высказал в начале Х в. патриарх Николай I Мистик: «Если василевс, по внушению диавола, издает приказ, противоречащий божественному закону, ему не следует подчиняться; надо считать, что безбожный приказ, исходящий от безбожного человека, не имеет никакой силы…». В Советском Союзе подобным образом диссиденты пытались бороться с действиями государства и партноменклатуры, обвиняя их, причем вполне справедливо, в отходе от постулатов марксизма-ленинизма, систематическом нарушении принципов, на основе которых должна была строиться вся государственная политика страны.

Византийский император, как видим, оказывался весьма стеснен в своем всевластии ограничениями выполнявшего роль государственной идеологии ортодоксального христианства, и следует думать, прекрасно осознавал пределы своей власти. Далеко не случайно уже упоминавшийся патриарх Антоний утверждал: «Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против церкви и вводили развращающие догматы, чуждые апостольского и отеческого учения».

Также император был скован по рукам и ногам традицией в еще в одной области своей повседневной жизнедеятельности – в сфере придворных ритуалов и церемоний. При всем величии власти василевса не было в государстве фигуры, более подверженной ритуальному контролю, чем император ромеев. Ежедневно василевсу необходимо было принимать участие в неимоверном количестве церемоний, отменить и даже изменить которые он был абсолютно не властен – всем распоряжались специальные чиновники, а точнее – надо всем довлела традиция, истинный властитель Византии. Ничем не ограниченный правитель оказывался в буквальном смысле рабом ритуала, практически превращаясь в увешанный драгоценными одеяниями манекен. Торжественные выходы, приемы, шествия и ритуалы, расписанные на круглый год и на каждый день, заполняли все время василевса, не давая ему буквально шага ступить самостоятельно без особых чиновников-распорядителей.

Поглощенный церемониальной рутиной всевластный правитель превращался в беспомощного ребенка, каждый шаг которого направляли и контролировали. В Византии даже были созданы по меньшей мере два специальных церемониальных трактата – «О церемониях византийского двора» Константина VII Багрянородного (945–959 гг.) в Х в. и «О чинах Константинопольского двора и должностях Великой Церкви» Псевдо-Кодина в XIV в. В них были подробно описаны правила церемоний коронации императора и его соправителей, свадьбы василевса и празднования дня ее очередной годовщины, дня рождения государя, рождения и крещения его детей, возведения в ранг, присвоение титула или должности в сложнейшей иерархии сановников и чиновников и выплаты им жалованья, торжественных приемов во дворце и выходов самодержца за его пределы – в другие дворцы и загородные резиденции, на ипподром и улицы Константинополя, в храм Св. Софии и другие церкви столицы во время разнообразных религиозных празднеств. Любое телодвижение и часть облачения василевса оплетали целой паутиной сложных символических интерпретаций, ритуалов и обрядов.

Каждой детали императорского гардероба приписывалось глубокое символическое значение, и василевсу приходилось неоднократно переодеваться в течение дня. Государь имел исключительное право на определенные цвета, прежде всего на пурпур. Пурпурной была обувь самодержца – кампагии (сапожки или сандалии), царская хламида – порфира, с особым отличительным знаком на спине в виде золотого ромба и т. д. Если их кто-то надевал самовольно, это расценивалось как претензия на престол и свидетельствовало о попытке узурпации власти. За это государственное преступление полагалась казнь. Арабский географ ІХ в. Ибн Хордадбех в «Книге путей и стран» отмечал, что даже наследник императора не имел права носить две пурпурных туфли одновременно – одна из них обязательно должна была оставаться черной: «Их царя называют басили. Его одежда из ал-фурфира (пурпура) – сорта шелка, в котором немного черного блеска. Одежды из ал-фурфира и красные туфли, кроме царя, не носит никто. Если кто-либо нарушает этот [запрет], его умерщвляют. Только тот, которого царь называет своим [наследником], одевает одну красную туфлю, а другую – черную».

Пурпур сопровождал императора во всем и помимо одежды. Специальными пурпурными чернилами, которыми было позволено пользоваться только ему, подписывал василевс документы. В каждом помещении дворца специально для императора были установлены специальные возвышения из порфира – так называемые роты в виде полукруглых плит. Они предназначались сугубо для императора, чтобы он мог всегда и везде возвышаться над подданными. Никто без специального дозволения государя не имел права становиться на эти возвышения, это разрешалось лишь в исключительных случаях для возглашения царю славословий. Наконец, лишь царя хоронили в порфировом саркофаге.

Вторым императорским цветом было золото – золотой была императорская печать, сияющие доспехи, парчовые одеяния, нашивки и накладки. Блеск драгоценного металла ассоциировался с величием, солнечным сиянием, божественным светом, сходным с нимбом святости на иконах вокруг головы святых. В сочетании с золотом и багряницей императорским считался и белый цвет – цвет непорочной чистоты, белоснежной туники и пресветлого лика василевса. В знак траура, в отличие от всех остальных жителей империи, император облачался в одежды белого, а не черного цвета.

Однако мрачным был в восприятии современников цвет пурпура «злосчастного царского одеяния», который свидетельствовал не только о безграничной власти, но и о жизни в блестящем рабстве. Император был настолько увешан – в буквальном смысле – символами своей власти, что едва выдерживал их физический вес. Тяжелая парадная одежда превращала все многосложные церемонии в сущий ад. Василевс Михаил V Калафат (1041–1042 гг.) чуть не упал в обморок во время коронации, не выдержав спертого душного воздуха в храме и тяжести пышных, усыпанных драгоценными каменьями императорских одежд и инсигний (регалий). Его едва привели в чувство, а само происшествие истолковали как дурной знак.

Феофилакт Симокатта, историк VII в., советовал василевсу: «Будучи любителем мудрости, считай, что эта порфира – дешевая тряпка, которой ты обернут, а драгоценные камни твоего венца ничем не отличаются от камешков, лежащих на берегу моря». И действительно, целый ряд императоских инсигний и церемоний призван был подчеркнуть бренность и преходящесть личности правителя перед лицом Господа: насколько великой и неоспоримой была сама идея божественного происхождения императорской власти, настолько же ничтожным был конкретный ее носитель.

Так, важнейшей царской инсигнией была так называемая акакия – специальный мешочек с землей, который василевс должен был держать в руках наряду с символом власти – державой. Наполненная пылью акакия символизировала ничтожность и тленность телесного правителя, из праха в этот мир явившегося и обреченного в прах уйти после смерти. В начале Великого поста василевс даже должен был плакать над этим мешочком во время молитвы в Св. Софии, когда придворные восклицали: «Помни о смерти!» Диакон Агапит не зря отмечал: «Никто да не кичится знатностью рода, ибо родоначальник у всех один – прах».

Только что став императором, еще в процессе коронации в храме Св. Софии, василевс, которому подносили горшок с костями, должен был выбрать мрамор для своего будущего саркофага из предложенных резчиком образцов. Напоминание о смерти не покидало императора даже во время торжественных шествий – по свидетельствам арабских авторов, правителя всегда сопровождал специальный чиновник, мерно повторявший ему фразу: «Помни о смерти! Не забывай о смерти!»

Можно сказать, что существовал культ императора, но не человека, личности, а воплощения державной власти. И главным храмом отправления этого телесного культа был императорский дворец, а бесчисленные церемонии, из которых состояла повседневная жизнь василевса, представлялись, в таком случае, разновидностями литургии – богослужениями в честь самодержца. Важным элементом был проскинисис – простирание ниц перед василевсом, сопровождавшее чуть ли не каждое появление василевса перед подданными. Важно отметить, что точно так же, как подданные должны были преклоняться перед самодержцем, сам он совершал проскинисис, поклоняясь святыням и Господу во время церковных праздников. Этим подчеркивалась ничтожность монарха перед Богом, а его уничижительная поза подчеркивала, что его положение настолько же низко по сравнению с положением Господа, насколько высоко по отношению к подданным. Показательна в этом отношении созданная в конце ІХ в. мозаичная композиция над входом в храм Св. Софии. На ней изображен василевс Лев VI Мудрый (886–912 гг.) в глубоком проскинисисе перед Иисусом Христом. Господь правой рукой благословляет при этом даже не столько императора, сколько каждого входящего в храм и видящего изображение, а левой рукой держит в руках раскрытый кодекс. Благодаря этому взгляду Христа перед собой выстраивается важнейшая символическая ось снисхождения божественной власти и благодати: от Бога – через василевса – к подданным.

Церемонии могли быть относительно нейтральными, когда василевс исполнял ритуальные действия, на первый взгляд явно не связанные с его властью.

Существовали церемонии, которые подчеркивали подчиненное, второстепенное положение императора по сравнению с источником его власти – Господом Богом. Так, василевс, одержавший победу над врагами во время войны, не самолично вступал в Константинополь в качестве триумфатора, а скромно сходил с колесницы перед столичными Золотыми воротами, водружая на нее икону Богоматери Одигитрии. Далее император следовал пешком или ехал верхом на коне по центральной улице города Месе вслед за колесницей с иконой, показывая, тем самым, кто был истинным предводителем в бою и победоносцем. Путь его был усыпан миртами и лаврами, а ликующая толпа славила победу.

Изображение такого триумфального шествия сохранилось на одной из миниатюр богато иллюстрированного знаменитого Мадридского списка Хроники Иоанна Скилицы. Есть яркие описания триумфов и в письменных источниках.

В своей дворцовой жизни, религиозных церемониях и процессиях император должен был восприниматься как живой образ Христа. Показателен в этом отношении пример церемонии омовения ног нищим во время Страстной недели. В Страстной четверг, перед Пасхой, василевс, полностью подражая Иисусу, мыл двенадцати константинопольским беднякам правую ногу, после чего вытирал и целовал ее. При этом присутствовавший патриарх должен был лишь зачитывать Евангелие с описанием омовения Христом ног бедняков, а василевс воспроизводил эту сцену буквально. Нищие конечно же были специально подобраны и приготовлены для этого ритуала – вымыты и обряжены в чистую нижнюю рубаху и короткие штаны, а по его завершению каждый из них получал по три золотых монеты. Однако этот факт ничего не менял – в таком подражании Господу императором демонстрировалось как отеческое попечение по отношению к подданным, так и самоуничижение, в котором первый становился последним.

Современному прагматически настроенному человеку приверженность византийцев к церемониям, их дотошность в соблюдении ритуалов может показаться странной формальностью, чем-то вроде глупого обычая. Однако с той же меркой мы можем подойти и к инаугурации президента, застольному этикету или дипломатическому протоколу. А для византийцев каждое церемониальное действо было преисполнено глубоким символическим смыслом. Константин VII видел в придворных церемониях «внешнее проявление внутренней гармонии». Особенно трагично вся эта пышность придворных церемоний выглядела в последние десятилетия существования империи, терявшей под ударами турок-османов последние пяди своей территории. Воистину пророческой стала для того времени знаменитая греческая пословица: «Мир погибал, а моя жена все наряжалась».

Как видим, неимоверно мелочный придворный этикет практически полностью сковывал самостоятельную деятельность императора, подчинял его традиции, отнимал чуть ли не все силы и время, которые в ином случае можно было бы употребить с гораздо большей реальной, а не символической пользой для государства и общества. (Впрочем, ограничивал он и императорский произвол и самодурство.) Чтобы вырваться из пут придворной жизни, нужно было обладать незаурядной силой воли, и лишь по-настоящему деятельным василевсам удавалось войти в историю в качестве незаурядных правителей – законодателей, реформаторов, полководцев.

Было, однако, еще одно и, пожалуй, самое мощное препятствие, ограничивавшее абсолютизм самодержавной воли василевса. Речь идет о неимоверно раздутом и сложном бюрократическом управленческом аппарате и придворном штате империи. Этот левиафан жил собственной, практически независимой от воли императора жизнью, медленно, но уверенно перемалывая в шестернях рутинного буквоедства и крючкотворства любые, даже самые смелые реформы, которые мог затеять самодержец. Государь, конечно, мог выступить локомотивом перемен, но обычно инерция многовагонного состава византийского чиновного аппарата и стальной путь рельсов традиции государственной идеологии неумолимо заставляли его двигаться только в одном направлении и с одной и той же заданной скоростью. Особенно ярко это проявилось во время расцвета бюрократического аппарата империи – в IX–XI вв., и именно этот период истории византийского государства стоит рассмотреть подробнее.

Дело даже не столько в коррупции и злоупотреблениях властью, сколько в самом механизме рутинного функционирования аппарата. К IX–X вв. он настолько разросся и усложнился, что понадобились специальные официальные списки должностей и титулов – тактиконы, соотносившие чины и звания и располагавшие их в строгом иерархическом порядке. Официально они были нужны для того, чтобы правильно, в соответствии с чином, рассаживать носителей тех или иных званий во время торжественных приемов за императорским столом сообразно высоте занимаемых ими рангов. Положение в обществе определялось прежде всего титулом, саном, тогда как властные полномочия зависели от должности, чина. Титул был пожизненным и мог быть сменен лишь более высоким саном, должность – временной, и потому, представляя человека, обычно называли титул, потом – имя и наконец – чин.

Всего известно четыре тактикона, названные по именам историков, опубликовавших их тексты – Тактикон Успенского (842–844 гг.; изучался русским византинистом Ф. И. Успенским), «Клиторологий» протоспафария и атриклина – придворного церемониймейстера и столоначальника – Филофея (899 г.; исследовался английским историком Византии Дж. Бьюри), Тактикон Бенешевича (934–944 гг.; изучался российским и советским историком В. Н. Бенешевичем) и Тактикон Икономидеса, или Эскуриальский (по месту находки) (971–975 гг. или начало правления Василия ІІ Болгаробойцы (с 979 г.); опубликован и проанализирован греческим ученым Н. Икономидесом).

Всего по этим спискам титулов и должностей существовало 18 рангов, и каждый чиновник в громадном бюрократическом аппарате обязан был иметь тот или иной титул. Высшие из них, такие как кесарь или куропалат, могли получить только родственники или любимцы императора, следующие – магистр, анфипат, патрикий, протоспафарий – предназначались для высшего звена чиновного аппарата. И так вплоть до самых низших чинов, которые в целом делились на четыре иерархически соподчиненных разряда. Титул мог быть сопряжен, а мог даваться и отдельно от должности, однако в любом случае каждый титулованный сановник ежегодно получал ругу (рогу) – значительную сумму денег и соответствовавшее каждому титулу одеяние со знаками отличия (поясом, жезлом, головным убором). Число носителей титулов было столь велико, что процедура выплаты им жалованья растягивалась на неделю, и самые высшие сановники приходили с множеством слуг, поскольку сами не в силах были унести все то золото и тяжелые убранства, которыми наделял их император.

Центральное управление сосредотачивалось в ряде ведомств, называвшихся секретами, или логофисиями. Число такого рода учреждений, державших под контролем все сферы жизни общества, достигло к концу ІХ в. шестидесяти. Налоговую службу возглавлял логофет геникона, государственную почту и ведомство внешних сношений (говоря современным языком – министерство иностранных дел) – логофет дрома, военное ведомство (министерство обороны) – логофет стратиотикона. Особую роль играло ведомство столичного градоначальника – эпарха города Константинополя, власть которого Михаил Пселл сравнивал с царской, замечая, что лишь порфиры не хватает константинопольскому городскому голове, чтобы сравняться с царем.

Многочисленные чиновники Византийской империи были всесильны в своем корпоративном единстве, поэтому могли весьма успешно игнорировать даже волю императора. Уже после того как император скреплял какой-либо документ своей выведенной пурпурными чернилами подписью, ее нужно было завизировать 34 подписями в четырех инстанциях, что, безусловно, позволяло бесконечно долго оттягивать момент воплощения распоряжения василевса в жизнь. Вертикаль власти оказывалась стройной и бесперебойно функционирующей лишь в теории и явно пробуксовывала на практике. Особо ненавистные чиновникам императоры и вовсе кончали плохо – отречением от престола, а то и вовсе смертью. Отказаться от власти вынужден был Исаак Ι Комнин (1057–1059 гг.), пытавшийся урезать жалованье чиновникам, а Роман IV Диоген (1068–1071 гг.), не считавшийся с интересами высшей столичной бюрократии, и вовсе был особенно жестоко ослеплен и умер от случившегося вследствие этого заражения.

Особое место в чиновничьем аппарате империи занимали придворные евнухи, которые обладали практически неограниченной властью во время дворцовых церемоний и в повседневной личной жизни императора. Император Константин VII Багрянородный жаловался, что во дворце евнухов так же много, как мух весной в овечьей ограде. Нередко различие между общегосударственными министерствами и придворными ведомствами стиралось, и именно один из евнухов выступал в роли всемогущего временщика – реального главы правительства при василевсе. Ведь именно фавориты государя, независимо от занимаемой должности, фактически возглавляли государственное управление. Наиболее известные из них – василеопатор («отец царя») Стилиан Заутца, тесть императора Льва VI Мудрого (886–912 гг.), паракимомен (спальничий) Василий Ноф при Иоанне І Цимисхии (969–976 гг.), попечитель сиротских домов Иоанн Орфанотроф при Михаиле IV Пафлагоне (1034–1041 гг.) или Феодор Кастамонит при Исааке II Ангеле (1185–1195 и 1203–1204 гг.). Последний из этих временщиков обладал такой властью, что в его присутствии даже высшие чиновники не смели садиться, словно в присутствии самого императора.

Вообще же, чтобы занять какую-либо должность, в Византии достаточно было благорасположения императора или кого-либо из верховных чиновников. Никакой подготовки или специальных знаний при этом не требовалось, и, соответственно, никаких экзаменов для получения должности византийские бюрократы не сдавали. Стоит ли сомневаться, что в такой системе махровым цветом процветала коррупция, непотизм и взяточничество, а те или иные государственные посты нередко занимали люди, которые не только не соответствовали должности, но и были заинтересованы исключительно только в собственном обогащении. В основе замещения должностей лежала так называемая «филия» (по-гречески «дружба», «знакомство»), которая по своему значению очень хорошо передается широко известным словом времен советского застоя – блат. Чинами откровенно торговали порой сами императоры, как это было при Исааке II Ангеле, который, по словам Никиты Хониата, «публично продавал на откуп должности, торгуя ими, как рыночные торгаши овощами».

Не удивительно, что при этом люди, купившие должности, стремились поскорее «отбить» потраченное и побольше заработать. При все том же Исааке II Ангеле один молодой человек, едва научившийся писать, «привлек к себе расположение и доверенность царя тем, что, делясь иногда с ним взятками, отличался в этом отношении замечательными способностями и такою беспредельною страстью к поборам, что не только хапал деньги всякого рода и тащил вещами, нужными в жизни, но не пропускал ничтожных мелочей, брал дынями и заваливал себя всех сортов фруктами и овощами». В империи не столько богатство было условием получения власти, сколько власть вела к обогащению.

Как мы видим, всевластный василевс частенько оказывался бессилен перед заскорузлостью и своекорыстием бюрократического аппарата империи. Уже с 20-х гг. Х в. императоры откровенно жаловались, что их распоряжения не выполняют. «От многих мы слышали, что динаты и выдающиеся мужи в феме Фракисийской, презирая императорские законы и самое естественное право, а также и наши повеления, не перестают вкупаться в села или вступать в них посредством дарения и наследства», – писал в одной из своих новелл Константин VII.

Вероятно, не будет натяжкой утверждать, что василевс оказывался заложником всесилия бюрократии, преследовавшей в своей деятельности не интересы общества или хотя бы государства, а просто стремившейся удовлетворять исключительно желания и потребности высшего звена чиновничества. Пожалуй, именно в этом засилье высшей бюрократии, схожей по своему положению и роли в государстве с советской партийной номенклатурой эпохи застоя, следует искать истинные признаки «тоталитаризма» в Византии. Власть же василевса оказывалось при этом полностью связанной разнообразными социальными, идеологическими, мировоззренческими, религиозными, политическими и прочими ограничениями. Император в такой системе отнюдь не был тираном или деспотом восточного типа, но сам оказывался узником, пусть и наиболее почетным, молоха «тоталитарного» государства.

Подобное «блестящее рабство» характерно и для многих правителей современности, всесильных и всевластных лишь на первый взгляд. Поддержка со стороны высших чиновников бюрократического аппарата, армии и олигархов, одобрительное согласие широких слоев населения, выражающих общую непоколебимую уверенность в правильности избранной и проводимой политики – вот истинные источники власти такого президента или диктатора (что нередко одно и то же). Если действия такого правителя признаются подавляющим большинством его подданных справедливыми, то он может нарушать любые писаные законы, ставя себя выше них, не считаться с нормами международного права и твердой рукой подвергать репрессиям немногочисленных активных несогласных, запугивая тем самым гораздо более многочисленных, но вынужденно пассивных недовольных. Отсюда проистекает постоянная заинтересованность главы государства и его ближайшего окружения в поддержке общественного мнения, которое они всеми силами стараются не столько даже изучать, сколько активно формировать. Но горе тому авторитарному правителю, который не оправдает завышенные ожидания собственных подданных – висящий над ним дамоклов меч правительственного заговора, военного переворота или народного бунта опустится на него неумолимо и смертельно, как это не единожды бывало в истории Византийской империи.

Секреты внешней политики империи: византийская дипломатия – искусство невозможного

Он-де хочет властвовать над миром,

Вновь забрать Сирию с Египтом,

Уничтожить престол Персидский

И загнать в Аравию арабов.

А потом из Италии дивной

Лонгобардов вымести грубых

И на острове Испанском иберам

Предписать свою державную волю,

А затем уж галлов и бриттов

И неведомых каких-то фризов

Забрать (и на что они сдались?)

Под свою высокую руку.

Георгий Шенгели. Повар базилевса(Византийская повесть)

Суть бо Греци льстиви и до сего дни…

Повесть Временных лет

В 2009 г. в журнале «Foreign Policy», основанном знаменитым американским политологом и автором концепции «столкновения цивилизаций» Самюэлем Хантингтоном, появилась статья Эдварда Н. Люттвака[3] под привлекающим внимание заголовком «Take Me Back to Constantinople: How Byzantium, not Rome, can help preserve Pax Americana» («Заберите меня назад в Константинополь: Как Византия, не Рим, может помочь сохранить Американский мир»).

Казалось бы, какое отношение может иметь средневековая Византия, погибшая более пяти с половиной веков тому назад, к современной позиции Америки на международной арене? На это обстоятельство недвусмысленно намекает первая часть заголовка статьи – одна из строк знаменитой песни «Istanbul (Not Constantinople)» прославленного канадского квартета «The Four Lads». «Забери меня назад в Константинополь. Но нет, ты не сможешь вернуться назад в Константинополь, ведь теперь он Стамбул, а не Константинополь», – поется в ней и спрашивается, как же обстояли дела в Константинополе, что произошло с ним. И хотя певцы отвечают, что никому, кроме турок, до этого нет дела и никого это не касается, вряд ли можно с ними согласиться. Во всяком случае, с этим не соглашается Э. Люттвак, который утверждает, что исторический опыт международной политики столицы Византийской империи может быть крайне полезен Соединенным Штатам Америки, если они и в будущем хотят сохранить за собой позиции великой державы.

Действительно, Византия, сохранившая преемственность государственных институтов, доставшихся ей от Римской империи, и втянутая в хаос противоречивых международных отношений раннего средневековья на стратегическом рубеже Востока и Запада, хотя бы для того, чтобы выжить, была вынуждена создать определенную систему позиционирования и поведения на мировой политической арене того времени. Для империи ромеев эта арена охватывала весь регион Средиземноморья, поскольку Византия, в отличие от множества государств периода средних веков, имела интересы во всех, даже самых отдаленных уголках этого мира и была, говоря современным языком, геополитическим игроком мирового уровня.

Ни одна другая страна Европы или Ближнего Востока того времени не имела такой протяженности границ и не вступала в контакты – как мирные, так и военные – с таким громадным количеством народов и государств, как Византийская империя. При этом морские границы империи были, с учетом островных владений, в десять раз протяженнее, чем сухопутные, а на сухопутных участках практически не было ни одной стороны, защищенной естественными преградами. В связи с этим первостепенную роль в выживании государства играла искусная дипломатия, изощренная системная игра как на постоянных, так и сиюминутных интересах, достижениях и проблемах соседних государств, сочетавшаяся с грандиозной военной мощью империи, которую долгое время не мог превзойти никто из соседей.

Э. Люттвак знал обо всем этом не понаслышке, поскольку посвятил изучению генеральной государственной стратегии Византийской империи более двадцати лет, издав в итоге в том же 2009 г. книгу «The Grand Strategy of the Byzantine Empire». Уже в следующем 2010 г. она была переведена на русский язык и издана под названием «Стратегия Византийской империи», что свидетельствует о важности как осуществленного Э. Люттваком исследования, так и поднятой им темы, которая интересна не только одним специалистам по истории Византии или, шире, Средиземноморья эпохи средних веков, но и простым читателям, интересующимся политическим положением в современном мире.

В византийской внешней политике парадоксальным образом сочетались две ярко выраженные и остро противоречащие друг другу тенденции: доктрина уникальности богоизбранной империи, которая в идеале должна охватить и упорядочить всю Ойкумену – «населенное» (по сути, цивилизованное) пространство, и глубокий реализм, основанный на понимании наличествующих в действительности у империи сил и средств, которых едва хватало на то, чтобы выжить в истощающей все ресурсы борьбе. Идея уникальности империи среди других государств проистекала из синтеза двух начал – римского государственного империализма и христианского ортодоксального универсализма, призванных объединить весь мир в целостное теократическое государство с императором – наместником Христа на земле. Византийцы справедливо считали свое государство непосредственным продолжением Римской империи, себя именовали римлянами (на греческий манер это, как мы уже упоминали, звучало как «ромеи»), столицу своего государства Константинополь называли Новым или Вторым Римом. При этом империи, по их мнению, по праву принадлежало центральное, главенствующее место во всем известном обитаемом мире – Ойкумене. «По самой природе империя – владычица других народов», – утверждала Анна Комнина.

Уже в начале IV в., у самых истоков Византийской империи, церковный историк и биограф императора Константина I Великого (306–337 гг.) Евсевий Кесарийский так писал об устройстве мира: «В древности мир был разделен сообразно странам и народам на множество государств, тираний, княжеств. Отсюда постоянные войны и связанные с ними опустошения и разбои. Причина разделения заключалась в различии между богами, которым поклонялись люди. Ныне, когда крест, орудие спасения и знамение победы, явился на земле и восстал против демонов, дело демонов, то есть ложных богов, исчезло, как дым; государства, княжества, тирании, республики отжили свое время. Единый Бог возвещен всем людям; единая империя существует, чтобы обнять и сдерживать всех людей – Римская империя. Так в одно и то же время, по произволению Неба, возросли два зерна, поднялись над землею и покрыли мир своею тенью – Римская империя и христианская вера. Они предназначены объединить вечным согласием весь человеческий род. Греки, варвары, народы, жившие на окраинах неизвестных берегов, уже услышали голос истины. На этом победы не остановятся. Истина распространит свою власть до границ земли, и её дело совершится быстро и легко. В мире будет один народ, и люди составят единую семью под скипетром общего отца». В то же самое время обычным стало следующее обращение к христианскому императору: «Государь земли и моря и людей всякого народа и рода».

Константинопольский патриарх Николай Мистик (912–925 гг.) писал: «Бог подчинил прочие скипетры мира наследию господина и властителя, то есть вселенского императора в Константинополе, и не допускает пренебрежения к его воле». Действительно, византийский владыка мыслился как владыка Вселенский, глава Ойкумены – всего известного мира, отец «семьи государей и народов». Политическая организация мира была, таким образом, частью предустановленного божественного миропорядка. И византийскому василевсу, по идеальному представлению самих византийцев, должны были подчиняться все народы известного обитаемого мира. Власть императора была, согласно таким представлениям, безгранична не только в плане право- и дееспособности правителя, но и сугубо географически, распространяясь на все крещеные народы. Все правители цивилизованного мира должны были подчиняться императору ромеев как единственному суверенному правителю на земле, власть которого была освящена православной церковью.

Принятие христианства из рук империи, да и просто принадлежность к христианизированной Ойкумене автоматически включали бывших «варваров» во вселенскую семью цивилизованных народов во главе с византийским василевсом. Семья при этом понималась буквально и вполне наглядно: во главе властной семейной иерархии стоял отец народов – император Византии, болгарский и армянский правители считались его сыновьями, а русский – племянником, и далее вплоть до внуков. Далекому же королю Англии приходилось и вовсе довольствоваться статусом друга. Значимость каждого из правителей известного византийцам мира в политике империи была четко обозначена этими степенями родства и жалуемыми императором титулами.

Вся система контактов с иноземцами была исполнена для византийцев глубокого политического символизма, показывавшего степень приближенности каждого из чужеземных правителей к императору или отдаленности от него. Об этом сообщали жалуемые титулы и символы власти – инсигнии, организация торжественного приема при дворе либо, наоборот, нарочитое игнорирование и символические унижения иностранных послов. Все это в комплексе составляло своеобразную византийскую политическую религию, призванную символически, а по мере возможности и реально, преобразовывать мир, согласно идеальным представлениям византийцев об Ойкумене.

После того как король франков Карл Великий был во время Рождественского богослужения 25 декабря 800 г. коронован в соборе Св. Петра Папой Римским Львом III как римский император, за ним неохотно и не сразу признали статус брата. При этом, однако, упорно отказывали ему и другим носителям императорского титула в Западной Европе называться «императорами римлян». Единственным в понимании византийцев законным римским императором считался византийский василевс – император ромеев. Сам Карл Великий, ревностно относившийся к приобретенному титулу и требовавший его неукоснительного воспроизведения, предпочитал, признавая за правителем Константинополя исключительное право называться «императором римлян», употреблять его в следующей формулировке: «Карл милостивейший возвышенный, коронованный Богом, великий властитель-миротворец, правитель Римской империи, милостью Божьей король франков и лангобардов». Он понимал, что титул римского императора и все, что было связано с его символической значимостью, по праву принадлежали византийцам, и никто из иностранных правителей не мог стать равным василевсу.

Показательны в этом отношении упреки, предъявленные василевсом Никифором ІІ Фокой (963–969 гг.) послу Оттона І Великого Лиутпранду Кремонскому: «Посланники короля твоего Оттона, которые были здесь прежде тебя в прошлый раз, обещали мне под присягой – и слова клятвы могут быть повторены – что он никогда и никоим образом не возбудит скандал с нашей империей. Ты худшим скандалом полагаешь то, что он называет себя императором или что он узурпировал власть в провинциях нашей империи? Обе эти вещи нетерпимы; и если обе непереносимы, то особенно невозможно вынести совершенно неслыханную вещь, что он называет себя императором».

Как видим, василевсу легче было смириться с утратой части территории, чем с чьей-то претензией на императорский титул, которая в глазах византийцев автоматически приравнивалась к претензии на мировое господство. Ромеи крайне негативно относились к подобного рода притязаниям, потому что смотрели на все окружающие народы сверху вниз – осознание безусловного превосходства над жителями других стран стало их второй натурой. Недаром известная ромейская поговорка, выражавшая презрение к «дикарям», намекала, в том числе, и на стремление неотесанных варваров породниться и сравняться с цивилизованными ромеями: «Все короткохвостые собаки [считают, что они] родня нам».

Поскольку Бог у ромеев был один, то, в их представлении, Он мог иметь только одного наместника на земле. Лишь в 982 г. на Западе вошел в употребление титул Imperator Romanorum, но даже тогда превосходство византийского василевса признавалось непререкаемым. Лишь во второй половине ХІІ в. Фридрих І Барбаросса пришел к логичному выводу о том, что, поскольку двух императоров римлян сущестовать одновременно не может, то и константинопольского правителя нужно называть королем греков (rex Graecorum).

Нередко император становился крестным отцом принимавшего христианство правителя. Так, Юстиниан І Великий (527–565 гг.) был восприемником гуннского хана Грода (Горда), обласканного в столице в 527 г. и отправленного на Боспор блюсти интересы империи. Хронист Иоанн Малала писал: «Предводитель гуннов, [что] около Боспора, по имени Грод, также прибыл к императору. Он приехал в Константинополь и был крещен. Император стал его восприемником при крещении и, дав ему множество подарков, послал его назад в его страну – защищать ромейскую территорию». В том же году император крестил и короля герулов Грепа (Агриппу), который «вошел на ромейскую территорию и прибыл в Константинополь со своей дружиной. Он совершил поклонение императору и попросил сделать его христианином. Он был крещен на святое Богоявление, причем сам император Юстиниан был его восприемником при святом крещении. Вместе с ним крестились его сенаторы и двенадцать из его родственников. Одарив [Грепа] множеством подарков, император отослал его. Он со своей дружиной отправился восвояси, а император напутствовал его: “Когда ты будешь нужен, я тебе сообщу”».

В 777 г. бежавший из Болгарии хан Телериг стал крестником василевса Льва IV Хазара (775–780 гг.), который женил его на двоюродной сестре своей жены, императрицы Ирины. В 864 г. василевс Михаил ІІІ Пьяница выступил в роли крестного отца болгарского хана Бориса, получившего в крещении имя своего восприемника – Михаил. А в ночь на 18 октября 957 г., согласно византийской традиции, по которой женщину от купели принимала женщина, крестной матерью древнерусской княгини Ольги стала жена императора Константина VII Багрянородного (945–959 гг.) Елена Лакапина. Подробнейшее описание приема княгини и ее сопровождения в императорском дворце сохранилось в трактате «О церемониях византийского двора», где ее называют Эльгой Росеной, игемоном и архонтиссой русов.

Согласно представлениям византийцев, неофит добровольно подчинялся византийскому императору и принимал на себя обязательства всецело блюсти интересы империи. Крещеный варварский правитель становился в представлении ромеев, да и в своем собственном, частью имперской семьи христианских народов, обязанных жить в мире не только с Византией, но и между собой. Принявший христианство нубийский король алодеев писал королю нобадов: «Я помогу выгнать врагов твоих с твоей земли, потому что твоя земля – это моя земля, и твои люди – мои люди, с тех пор как я христианин [как и ты]». А крестившийся болгарский князь Борис даже умудрился истолковать идею единой имперской христианской семьи себе на пользу – таким образом, чтобы получить во владение часть византийской территории.

Вот как пишет об отторжении части земель Византии в пользу Болгарии Продолжатель Феофана: «Приняв богопочитание, Борис пишет госпоже о земле (ибо стеснен был множеством своих подданных) и дерзко просит о них Феодору, поскольку де их теперь не двое, а один, ибо связаны они верой и нерушимой дружбой, а за это обещал покориться ей и блюсти вечный и незыблемый мир. Она благосклонно его выслушала и отдала пустовавшие тогда земли от Сидиры (в то время там проходила граница между ромеями и болгарами) до Девелта (они его именуют Загорой). Таким образом была обращена к благочестию вся Болгария, и сам Господь призвал их познать Бога, и все это от малой искры и малой напасти. Таким образом обещана была болгарам ромейская земля, и они вступили с нами в нерушимое сообщество».

Как видим, крещение было представлено Борисом-Михаилом как акт единения с империей, создание нерушимого сообщества с ней, поэтому он считал себя вправе просить отдать ему часть византийских земель, и, самое главное, византийцы выказали готовность эти земли ему предоставить. По представлению ромеев, эта территория не отторгалась от империи, а предоставлялась ему в управление, поскольку владения крещеного болгарского князя были отныне неотъемлемой частью имперских владений.

Чтобы подчеркнуть свое исключительное положение в иерархии правителей, император Византии вплоть до ХІІІ в. не заключал с иностранными властителями равноправных договоров, а даровал им определенные права, привилегии, титулы или символы власти. Империя ромеев никогда не вступала в отношения на равноправной с партнерами основе, но всегда считала себя стоящей выше них. Василевс отправлял иноземным правителям не письма, а «распоряжения» и «повеления», не узнавал о смене племенного вождя живущего на границах империи варварского племени, а сам назначал его правителем, жалуя, например, титул архонта. Империя даже не торговала, а милостиво «уделяла» чужеземцам-варварам высококачественные изделия своих ремесленников.

И даже если в действительности Византия оказывалась поверженной необоримой внешней силой противника, то и в этом случае она заворачивала горькую пилюлю поражения в блестящую обертку идеологической пропаганды: империя отсылала дары, а не выплачивала дань, снисходила к нижайшим просьбам (подкрепленным силой оружия настойчивым требованиям), а не пасовала перед силой врага, и уступала, жаловала территории во временное условное управление формально подвластным правителям, а не позорно теряла свои земли, проиграв битву за них.

В этом отношении Ромейская империя очень напоминала императорский Китай, сохранившийся неизменным от древности через средневековье и чуть ли не до современности, или некоторые государства наших дней. Главным было вписать свершившееся событие в выгодную византийцам картину мира, причем не стоит думать, что при этом подданные императора были хоть сколько-нибудь чувствительны к плохо скрытой полуправде и даже откровенной лжи. Обмануть их было нетрудно – они и сами рады были обманываться. Вслед за критиком из знаменитых «Побасенок» Карела Чапека византийцы вполне могли бы высказать следующую максиму: «Зачем мне знать, каков мир? Довольно того, что я знаю, каким он должен быть».

При этом важнейшим аспектом успеха пропаганды среди подданных была искренняя уверенность государя и правительства в абсолютной непогрешимости собственных утверждений и оценок происходящего – они отнюдь не прикидывались, разыгрывая искусный спектакль, рассчитанный на внутренних или внешних зрителей, но сами безоговорочно верили своим словам. И по сей день обращающийся к зрителям с экранов телевизоров политик может на голубом глазу уверенно утверждать вещи, абсолютно и очевидно не соответствующие действительности, и значительная часть зрителей будет искренне ему верить лишь потому, что его слова подтверждают сложившуюся и давно устоявшуюся в их головах картину мира. И пусть она абсолютно лжива, горе тому, кто попытается ее оспорить.

Интересный пример позиционирования византийских императоров на международной арене средневековой Европы сохранил франкский историк рубежа IX–X вв. Ноткер Заика. В своих «Деяниях Карла» он упоминает о том, как находившийся на войне с саксами франкский правитель отправил посла к византийскому василевсу (Ноткер подчеркнуто пренебрежительно называет императора «Константинопольским королем»). Византийский государь «спрашивал, спокойно ли государство его сына, Карла, или оно подвергается нападениям соседних народов. Когда старший из посольства отвечал, что оно вообще наслаждается миром и только один народ, по имени саксы, беспокоит границы франков частыми грабежами, тогда император, погрязший в праздности и неспособный к войне, отвечал: “О, к чему мой сын так много трудится для борьбы с ничтожным неприятелем, без имени и силы?! Я дарю тебе этот народ со всем, что ему принадлежит”. Посланник, по возвращении домой, рассказал все воинственному Карлу, и он, усмехнувшись, заметил: “Король оказал бы тебе лучшую услугу, если бы он тебе подарил по крайней мере полотняные штаны на такую дальнюю дорогу”».

Приведенный рассказ ярко показывает разрыв между византийским видением мира и реальным положением дел: язвительная насмешка Карла Великого была вызвана тем, что император мог смело, но абсолютно безответственно даровать ему племена саксов на словах и даже на пергаменте, но в действительности сами саксы об этом не знали, ибо василевсу никоим образом не подчинялись и покорить их можно было лишь с помощью военной силы. Однако при этом сами византийцы, прекрасно осознавая несоответствие мира их идеальным представлениям, продолжали упорно сохранять хорошую мину при плохой игре. Вполне в соответствии с пожеланиями Козьмы Пруткова: видя на клетке со слоном надпись «буйвол», они верили не своим глазам, а надписи.

Отказ или даже незначительный отход от доктрины превосходства и властвования империи в Ойкумене был для византийцев совершенно невозможен, поскольку это было бы равнозначно отказу от идеи богоизбранности ромейского народа и попранию ортодоксального христианства. Собственно, это было бы потерей самоидентичности и полным обрушением картины мира. Даже в конце XIV в., когда реально подвластная империи территория была немногим больше территории Константинополя, константинопольский патриарх Антоний IV отчитывал Великого князя Московского и всея Руси Василия I Дмитриевича за отказ Москвы от практики литургического поминовения имени византийского императора в православных церквах Московии. Император ромеев, утверждал священнослужитель, является главой всех христиан, заслуги ромейских императоров перед ортодоксальной церковью неизмеримы, а потому местные правители, принявшие христианство, должны уважать его исключительные права властвовать в Ойкумене. То, что владения византийского василевса (в то время это был Мануил II Палеолог (1391–1425 гг.)) были реально захвачены или обложены неприятелем, не имело значения, ведь символическая роль императора ромеев во Вселенной от этого измениться не могла.

Аргументация Антония IV заслуживает того, чтобы ее привели, поскольку позволяет лучше понять византийскую теорию универсальной власти империи. «Священный император занимает важное место в церкви, – писал константинопольский патриарх, – ибо император не есть просто так, как другие правители и самовластные повелители стран, в силу того, что с самого начала императоры укрепили и подтвердили свое глубокое уважение во всем мире, и Вселенские соборы императоры собирали, и положения о непреложных догматах и о поведении христиан, о чем говорят божественные и священные каноны, они подтвердили и установили законом, чтобы им подчиняться, и сильно выступили против ересей. Императорские предписания с помощью синодов определили почетные места архиереев, разделение на части из епархий, распределение церковных приходов, вследствие чего они имеют большой почет и место в церкви, и если, с позволения Бога, народы расположились кругообразно возле императора и его страны, но до сегодняшнего дня эту хиротонию имеет император от имени церкви и эту организацию, и эти молитвы, и помазывается великим миром и рукополагается как император и автократор ромеев, то есть всех христиан, и в любой местности и от имени всех патриархов и митрополитов, и епископов упоминается имя императора, там, где называются христианами, чего не имеет никогда ни один из иных правителей… <…> Ничего хорошего нет в том, сын мой, когда ты говорил, что у нас есть церковь и нет императора, невозможно для христиан то, что у них есть церковь и нет императора. Ибо империя и церковь имеют крепкое единство и общность, и невозможно отделить одно от другого».

Конечно же, несмотря на весь консерватизм идеологической доктрины о вселенской природе империи, византийцы не были слепцами и глупцами, понимали и принимали к сведению факт существования иных, в реальности неподвластных Византии государств и народов, действующих по своему разумению и ради собственных интересов. Византийский историк и мыслитель VII в. Феофилакт Симокатта выразил это понимание в речи, вложенной в уста посла персидского шаха Хосрова к императору Маврикию (582–602 гг.): «Нельзя, чтобы одна монархия взяла на себя бесчисленные заботы об устройстве мира и одним только веслом своего разума могла управлять всеми людьми, которых видит под собою солнце. Невозможно, чтобы порядок на земле соответствовал единому, божественному и первейшему руководству, на той земле, устроение которой противоположно небесному распорядку; люди на ней переменчивы, глупы по складу ума своего, склонны ко всему скверному, со всей неустойчивостью направляемого то в одну, то в другую стороны». На самом деле персидский дипломат доказывал невозможность существования однополярного мира во главе с Византийской империей как единственным центром силы, выторговывая помощь второму полюсу тогдашнего биполярного мира – Ирану, однако мысль о невозможности того, чтобы реальный мир соответствовал идеальным представлениям и управлялся из единого центра, выразил весьма доходчиво.

В связи с этим не удивительно, что, облекая свою международную деятельность в пышные покрова идеологических штампов, византийцы по существу неукоснительно придерживались принципа Realpolitik (реальной политики) – политического курса, первым разработчиком теории которого в современном мире считается Никколо Макиавелли, а первым человеком, реализовавшим ее на практике – канцлер Германской империи Отто фон Бисмарк. Сущность такого курса заключалась в проведении государственной политики, исходя из сугубо практических, а не идеологических соображений. Во многом в реальной политике Византийской империи идеология играла роль ширмы, за которой действовал совершенно земной и бесстрастный механизм железной логики и целесообразности. Полностью следуя евангельскому завету Нагорной проповеди Христа, империя, получив удар по левой щеке, вполне могла подставить правую. Однако, выиграв таким образом время и умело воспользовавшись недоумением не ожидавшего такого непротивления и христианского смирения противника, сгруппироваться и нанести неожиданный и жестокий удар по корпусу с целью отбить печень или даже абсолютно безжалостно, не считаясь с правилами, «приложить» ниже пояса.

Византийцы первыми из европейских народов осознали важность искусной дипломатии как средства достижения тех или иных внешнеполитических целей, а порой именно дипломатия помогала выживать империи. Дипломатическая деятельность ромеев не ограничивалась спорадическим отправлением или приемом посольств, заключением разрозненных договоров, как это было в большинстве европейских государств эпохи средневековья. Византийская дипломатия была сложной системой, основанной на опыте античных государств эпохи эллинизма и особенно Римской империи. Чиновники различных ведомств, связанных с дипломатическими функциями, отличались высоким уровнем образования и подготовки, а самой международной деятельности империи был присущ комплексный, системный подход.

Именно византийцы составили первые в истории Европы глубоко продуманные геополитические трактаты, содержавшие одновременно описания близлежащих и отдаленных стран и народов, а также стратегические и тактические рекомендации, как действовать по отношению к каждому из них в отдельности исходя из общего системного понимания международного окружения империи. Несомненно, лучшим образчиком такого рода произведений является знаменитый трактат «Об управлении империей», написанный императором Константином VII Багрянородным (945–959 гг.) в форме наставления своему сыну Роману ІІ Младшему (959–963 гг.).

Это было сугубо императорское, не предназначенное для посторонних глаз наставление, которое по своему содержанию фактически соответствовало и государственным военно-стратегическим доктринам, и тактическим инструкциям о действиях на том или ином направлении внутренней и внешней политики Византии, а то и совершенно секретным протоколам действий в критических форс-мажорных ситуациях. Написанный в доверительной манере обращенный к порфирородному наследнику трактат так по-гречески и назывался – «Моему сыну Роману», хотя в науке за ним закрепилось название на латыни «De Administrando Imperio» («Об управлении империей»). Он не предназначался для опубликования и остался неизвестен современникам.

Во введении обозначено основное содержание произведения и его цели, представляющие собой как бы квинтэссенцию задач, стоящих перед императором во внешней и внутренней политике, а также способов и механизмов их достижения. «Ныне посему послушай меня, сын, – обращается император Константин VII к своему сыну Роману, – и, восприняв наставление, станешь мудрым среди разумных и разумным будешь почитаться среди мудрых. Благославят тебя народы и восславит тебя сонм иноплеменников. Восприми, что тебе должно узнать в первую очередь, и умно возьмись за кормило царства. Поразмысли о настоящем и вразумись на будущее, дабы соединить опыт с благоразумием и стать удачливым в делах. Учти, для тебя я пишу поучение, чтобы в нем соединились опыт и знание для выбора лучших решений и чтобы ты не погрешил против общего блага. Сначала – о том, какой иноплеменный народ и в чем может быть полезен ромеям, а в чем вреден: [какой] и каким образом каждый из них и с каким иноплеменным народом может успешно воевать и может быть подчинен. Затем – о хищном и ненасытном их нраве и что они в своем безумии домогаются получить, потом – также и о различиях меж иными народами, об [их] происхождении, обычаях и образе жизни, о расположении и климате населенной ими земли, о внешнем виде ее и протяженности, а к сему – и о том, что случалось когда-либо меж ромеями и разными иноплеменниками. После всего этого – о том, какие в нашем государстве, а также во всем царстве ромеев в разные времена появлялись новшества. Все это я продумал наедине с собой и решил сделать известным тебе, любимому сыну моему, чтобы ты знал особенности каждого из народов; как вести с ними дела и приручать их или как воевать и противостоять [им], ибо [тогда] они будут страшиться тебя как одаренного; будут бегать от тебя, как от огня; замкнутся уста их, и будто стрелами будут поражать их твои речи. Ты будешь казаться страшным для них, и от лика твоего дрожь объяст их».

Трактат был составлен на основании множества исторических и современных Константину VII источников, находившихся в византийских архивах и дипломатических ведомствах. Несомненно, что на многих сведениях, понадобившихся императору для написания руководства, могли стоять и стояли, говоря современным языком, грифы «Для внутреннего (или служебного) пользования», а то и «Совершенно секретно!». В распоряжении императора было немало подробных, всесторонних описаний соседних стран и народов, детальных докладных и рекомендательных записок, исторических очерков по истории связей Византии с теми или иными «варварами».

О том, что источники для написания трактата Константин VII черпал из хранившейся в византийских архивах богатой документации дипломатического характера, свидетельствуют созданные в его правление многочисленные энциклопедии – сборники выписок наиболее значимой информации из трудов авторов предыдущих эпох. Император, имея в своем распоряжении значительное количество помощников, произвел масштабнейшую работу по сбору и упорядочиванию всего накопленного массива письменной информации из разных сфер жизни византийского государства и общества. Не удивительно, что особое место среди подготовленных в его время тематических сборников-энциклопедий – выписок отрывков из произведений прошлого – принадлежало компендиуму из 53 книг по истории и политическим знаниям. Цель этого собрания изложена в предисловии: «Так как некоторые цари и частные люди, для которых удовольствия не составляли главного в жизни, пытались обессмертить себя делами или своими сочинениями, то с течением времени безмерное количество фактов <…> до такой степени безграничности расширило историческое сочленение, что читатель останавливался перед безмерным количеством фактов, и вследствие того исторические занятия оказались в пренебрежении. Император Константин признал за благо: 1) разыскать рукописи во всех странах и собрать их в одно хранилище, 2) сделать избрание и сокращение в этом огромном материале, 3) распределить сделанные извлечения на 53 книги, или специальности».

До наших дней сохранились четыре части собрания: «О посольствах», «О добродетелях и пороках», «О мнениях» и «О заговорах против императоров». Как видим, по меньшей мере два из сборников имеют прямое отношение к предмету трактата «Об управлении империей». И если в изложении сведений географического, этнографического, исторического и военного характера Константин Багрянородный явно опирался на обширную, собранную самостоятельно и благодаря помощникам информацию, то стратегические советы по внутреннему управлению империей и ведению внешней имперской политики принадлежат лично императору. «Я постиг эти вещи собственным умом», – без ложной скромности заявляет венценосный стратег.

Впрочем, преувеличивать стратегический гений императора также не стоит, поскольку он попросту собрал воедино весь тот накопленный за столетия византийской истории массив внешнеполитических практик, который с разной степенью успешности применялся его предшественниками на императорском троне. Краеугольный камень его стратегии – divide et impera! (разделяй и властвуй!) – и вовсе восходил еще к античной Римской империи, как, собственно, и практика составления подробных аналитических описаний тех или иных соседних с империей стран и народов.

Составляли такого рода пространные записки многочисленные дипломаты, а также действовавшие под личиной купцов разведчики, со временем – христианские миссионеры. В «Войне с персами» Прокопий Кесарийский упоминает о существовании в Византийской империи и Сасанидском Иране специальных агентов, собиравших информацию о враждебной стране: «У римлян и у персов издавна существует правило содержать за счет казны лазутчиков, которые обычно тайком идут к неприятелям, чтобы тщательно все высмотреть, а затем по возвращении доложить об этом властям».

В «Тайной истории» автор также писал об имперских шпионах, рассылаемых под видом купцов в разные концы света для сбора стратегически важной информации: «А с разведчиками дело обстояло так. Издревле за счет казны содержались многие люди, которые отправлялись в пределы врагов, проникали в царство персов под видом торговцев или под каким-либо иным предлогом и, тщательно все разведав, по возвращении в землю римлян могли известить начальствующих лиц о вражеских секретах. Те же, заранее предупрежденные, были настороже и ничто не становилось для них неожиданностью».

В византийском военном трактате, получившем в науке условное название «Византийский Аноним VI века», содержится уникальный раздел «О катаскопах», шпионах-соглядатаях, в котором глубоко осмыслены важные детали деятельности агента под прикрытием на вражеской территории. В нем рассмотрены качества профессиональных разведчиков, способы незаметного проникновения и не вызывающего подозрения пребывания на вражеской территории, оптимальные варианты расквартирования у «людей добрых, незатейливых, простодушных», установления связей с информаторами и контактов с другими агентами.

«Перед отправлением на задание каждый из катаскопов, – говорится в трактате, – должен посвятить в секрет своей миссии одного из своих наиболее доверенных лиц. Они оба должны договориться о надежной связи друг с другом – где именно и каким способом она будет осуществляться. Местом встречи может быть торговая площадь, на которой сходятся много и наших людей, и иностранцев; способом общения – занятие торговлей. В этом случае они смогут вызвать меньше подозрений у врагов: один из них предложит товары из нашей страны, продавая или обменивая их, а другой, предлагая взамен чужеземные товары, сообщит нам, что враги замышляют против нас и как вообще у них идут дела».

И взятым из современной нам реальности кажется требование трактата, чтобы оставшиеся на родине родственники удерживали агентов от государственной измены: «Их жены, дети, родители, братья должны оставаться дома, чтобы тоска по родственникам постоянно удерживала их от сближения с врагами и от вовлечения их в какие бы то ни было козни против своих соплеменников». Не удивительно, что именно на византийском материале написан один из увлекательнейших псевдоисторических шпионских романов под названием «Агент Византии», автором которого является Гарри Тартлдав, специалист по истории Византии и, одновременно, один из известнейших писателей, работающих в жанре альтернативной истории.

Для сбора информации о соседних народах, реальных или потенциальных врагах, несомненно, использовались и вполне официальные посольские миссии. До нашего времени сохранились произведения ряда византийских авторов, демонстрирующие, что сбор разведданных о соседних и отдаленных странах был поставлен на постоянную основу и отличался комплексностью, системностью и высокой компетенцией. Послы тщательно изучали историю варварских народов, их верования, обычаи, традиции, быт и нравы, хозяйство, политическую и военную организацию, отношения с соседями. Чтобы успешно контактировать с чужеземцами, справедливо полагали византийцы, нужно знать о них как можно больше.

Однако византийцы сохраняли двойственность своего отношения к миру и в этой сфере. Так, будучи хорошо осведомленными о соседних варварах, ромеи, словно желая остановить время, продолжали называть их заимствованными из античной истории и географии этнонимами. На юге в представлении византийцев по-прежнему жили эфиопы и другие известные из древнегреческой географической традиции племена, тюрков и арабов ромеи называли персами, венгров – турками, а северные степи были заселены в их представлении скифами и сарматами. Обобщенный этноним скифы и вовсе мог прилагаться к любому обитавшему севернее территории империи народу – печенегам, половцам, болгарам и русским, которых в литературе Х – XIII вв. неизменно называли «тавроскифами».

Показателен пример дипломата V в. Приска Панийского, происходившего из зажиточной семьи и получившего, благодаря этому, прекрасное философское и риторическое образование в Константинополе. Став секретарем и советником Максимина, высокого сановника при императоре Феодосии ІІ Младшем (408–450 гг.), Приск сопровождал своего патрона во время посольства 448 г. к гуннскому хану Аттиле в его ставку в Паннонии. Во время поездки дипломат вел подробный дневник, послуживший основой для сочинения «Византийская история и деяния Аттилы». Лично побывав в ставке Аттилы и понимая, что подчиненный ему народ отнюдь не является идентичным скифам времен Геродота, Приск все же упорно именует гуннов скифами.

Книга Приска не только описывает перепитии поездки ко двору гуннского предводителя, нравы и обычаи гуннов, дает взвешенную объективную характеристику их правителя, но также профессионально анализирует значение «гуннского фактора» в международной политике Европы того времени. В 40-е гг. V в. гунны Аттилы были столь могущественны, что все соседние государства искали союза с ними или, по крайней мере, стремились поддерживать добрососедские отношения. Восточная Римская империя не была исключением – окруженная со всех сторон врагами, она была вынуждена искать контактов с королем гуннов.

Попутно Приск излагает также важные сведения об организации византийской дипломатической службы V в., правилах организации дипломатических миссий, обязанностях и правах послов. Дипломаты обязаны были передавать императорские послания, письменные или устные, сугубо лично правителю страны, в которую они были отправлены.

Лишь прибыв к правителю страны лично, посол должен был передать ему письма и устные сообщения от императора. Так и сделал возглавлявший византийское посольство к Аттиле Максимин: «Мы, – пишет Приск Панийский, – вошли в его шатер, охраняемый многочисленною толпою варваров. Аттила сидел на деревянной скамье. Мы стали несколько поодаль от его седалища, а Максимин, подошел к варвару, приветствовал его. Он вручил ему царские грамоты и сказал, что царь желает здоровья ему и всем его домашним. Аттила отвечал: “Пусть с римлянами будет то, чего они мне желают”».

Обязанности и права послов четко регламентировались, и они всегда должны были четко выполнять волю императора.

Перед тем как отправиться в страну своего назначения, посол должен был пройти специальную подготовку и ознакомиться со всей информацией, накопленной об этой стране в Византии. Ему следовало также пройти испытание, касавшееся общего знания традиций и обычаев народов, к которым он отправлялся, а также понимания цели миссии. Константин VII Багрянородный отмечал в правилах отправления посольств: «До отправления своего посланник подвергается испытанию. Ему предлагают главные предметы посольства и спрашивают его, как бы он вел такое-то и иное направление». В другом месте анонимного военного трактата VI в. автор, говоря о разведчиках-катаскопах, отмечает, что они должны «обладать природным мужеством, хорошо разбираться в обычаях врагов, к которым они посланы, в совершенстве владеть их языком, кроме того, знать местности, по которым им предстоит пройти».

Что касается знания языков, то отношение к этому в византийской дипломатической службе было двойственным. Ромеи традиционно игнорировали изучение языков чужеземцев: считая себя богоизбранным народом, они пренебрежительно относились ко всем, кто не делил с ними плодов цивилизации. Они полагали (возможно, некоторое время в какой-то мере вполне справедливо), что знания греческого языка и латыни (последней – в особенности в первые три столетия существования империи, но она не была забыта и позже) вполне достаточно, и это иностранцы должны стремиться выучить язык империи. Такой языковой империализм вообще характерен для народов – носителей имперской идеи в той или иной ее форме. Достаточно вспомнить роль английского в пределах Британской колониальной империи, а со временем и всего мира, поскольку над английскими владениями никогда не заходило солнце; или русского в границах бывшей Российской империи, СССР или нынешнего постсоветского пространства.

Впрочем, как уже говорилось, пренебрежительное отношение к языкам чужеземцев в целом не мешало профессиональным дипломатам и миссионерам изучать варварские наречия. В ранневизантийский период слова «дипломат» и «переводчик» были синонимами. Показателен в этом отношении пример знаменитого творца славянской азбуки Кирилла-Константина, который, согласно житию, находясь в Херсоне, нашел там «Евангелие и Псалтирь, написанные русскими письменами, и человека нашел, говорящего на том языке, и беседовал с ним, и понял смысл этой речи, и, сравнив ее со своим языком, различил буквы гласные и согласные, и, творя молитву Богу, вскоре начал читать и излагать (их), и многие удивлялись ему, хваля Бога».

Важным аспектом было соблюдение авторитета посла как представителя императора. Например, когда гунны собирались по варварскому обычаю вести переговоры сидя верхом на лошадях, византийские дипломаты согласились на это, но также были вынуждены остаться в седлах, чтобы не унизить собственное достоинство и через это престиж империи, спешившись перед конными варварами.

Одновременно не должно было быть унижено и чувство собственного достоинства принимающей стороны. В «Византийском Анониме VI века» советовали: «Находясь в присутствии тех, к кому они направлены, послы должны проявлять себя обходительными, великодушными и уступчивыми, насколько это возможно, воздавая похвалу обеим сторонам – и нашей стране, и вражеской, но никогда не проявлять пренебрежения к противоположной стороне». Подробно описывает обязанности послов в «Правилах, как принимать чужих посланников и как отправлять посольства» император Константин VII Багрянородный. «Что касается до посланников, отправляемых от нас к другим, – пишет василевс, – то они должны быть известны своим благочестием, свободны от обвинения в преступлении и от публичного осуждения; разумны от природы, преданны государству, так чтобы были готовы жертвовать для него собою… Посланник, приехавший к лицу, к котому он отправлен, должен являться как можно более приятным, великодушным, благотворительным, хвалить как свое, так и чужое, и не унижать чужое. Ему должно вести дела благоразумно; следить за обстоятельствами, а не исполнять, непременно, что ему приказали, если только не было приказа исполнить это во что бы то ни стало».

Даже когда посланником империи выступал представитель духовенства, то и тогда, чтобы не уронить престиж империи, он должен был одеваться как приличествует императорскому послу, а не монаху. Необходимостью блюсти имидж империи объяснялось и правило градации по рангам послов, отправляемых к разным народам. Степень знатности посла, его чин в правительстве и сан, богатство и положение в обществе строго ранжировались в соответствии с важностью и престижем страны, в которую отправлялась миссия, в имперской политике. В независимые страны отсылали носителя одного из высших титулов – патрикия, стратига, сакеллария, примикирия, протоспафария. К полузависимым и зависимым правителям отправляли силенциариев, скривонов, страторов, вестиариев или спафариев.

При этом, независимо от ранга посла, личности всех участников дипломатической миссии считались неприкосновенными. Тут стоит вспомнить историю посольства к Аттиле. При том, что официальной целью византийского посольства было заключение договора о мире и дружбе между гуннами и империей, его тайная задача состояла в организации убийства Аттилы. Вождю гуннов удалось раскрыть замысел коварных византийцев, но, даже узнав об этом, он не решился казнить подосланного убийцу, опасаясь нарушить права посольства.

Когда Турксанф, вождь алтайских турок, грозился убить византийских послов, обвиняя их во лжи, возглавлявший посольство Валентин обратился к нему с речью, подчеркивающей неприкосновенность послов: «Мы умоляем тебя <…> смягчить свой гнев, умерить кротостью свою ярость и повиноваться общепринятому правилу о посланниках; ибо мы, посланники, – делатели мира; мы исполнители дел священных».

Наконец, важнейшую роль в византийской дипломатии играло подношение даров. Все тот же Приск Панийский подробно описывает богатые дары, поднесенные Аттиле и его приближенным: 6 тысяч литр (без малого две тонны!) золота самому вождю гуннов, шелковые одежды и драгоценные камни его приближенным, серебряные чаши, красные кожи, индийский перец, финики и сладости вдове Бледы за гостеприимство. Что касается цели подношения подарков, то в другом месте дипломат отмечает: «В акацирском народе было много князей и родоначальников, которым царь Феодосий посылал дары для того, чтоб они, быв между собою в согласии, отказывались от союза с Аттилою, и держались союза с римлянами».

Византийцы, предпочитавшие проливать чернила для написания дипломатических договоров, а не кровь своих солдат, всегда готовы были покупать мир, понимая, что средства, потраченные на подкуп врагов, всегда в итоге окажутся меньшими, чем плата, которую пришлось бы заплатить за ведение боевых действий. Цена войны всегда была слишком высока для империи, и, с точки зрения ромеев, нужно было сделать все возможное, чтобы избежать ее. Ставшее крылатым изречение императора Маркиана (450–457 гг.) гласило: «У нас есть железо для наших врагов и золото для наших друзей», – и ромеи чаще предпочитали расточать золото, приобретая друзей, чем иступлять железо, отбивая врагов.

В «Тайной истории» Прокопий Кесарийский так характеризовал внешнюю политику Юстиниана I: «Он расточал огромные богатства, не забывая ни об одной, всем варварским нациям – восточным и западным, южным и северным, до народов далекой Британии включительно. Он осыпал своими милостями народы, имена которых до него никто не знал и которых видели впервые, не зная даже, откуда они. <…> И таким образом варвары сделались обладателями достояния Рима то путем пенсий, которые им выдавал император, то путем добычи и пленных, которых они уводили, то путем мира, который они продавали». Мир, как видим, был в понимании византийцев, таким же товаром, как и все остальные, и за него стоило заплатить справедливую цену.

Показательны в этом отношении приведенные Менандром Протиктором слова Петра Патрикия о преимуществах мира из его речи перед персидскими послами: «Рассуждая о деле немаловажном и желая заключить мир с таким государством, вы должны избрать лучшее и полезнейшее и неизвестности войны предпочесть известнейшее всем людям благо – мир. <…> Что мир – великое благо для людей, что, напротив, война есть зло, об этом никто спорить не будет. Хотя бы против общепринятого мнения и можно было полагать победу несомненной, я думаю, однако, что и одерживающему победу худо живется из-за слез других людей. Так-то и побеждать горестно, хоть, конечно, быть побежденным еще горестнее!»

Худой мир был для византийцев определенно лучше доброй ссоры, и они ввязывались в боевые действия лишь тогда, когда иных способов достичь желаемого у них не оставалось. Постоянные интересы Византии заключались при этом в сохранении своей территории и поддержании мира на границах. Михаил IV Пафлагон (1034–1041 гг.), отправляясь в поход против болгар, восставших против византийского господства, заявлял, что самым ужасным исходом для него было бы, «если бы он, не добавив ничего сам к царству ромеев, допустил потерю какой-либо его части». Автор военного трактата конца VI в. советовал: «Вступать в войну нужно только тогда, когда все мирные средства, даже подкуп, уже не действуют, победа должна быть достигнута без значительных потерь, чтобы не стать бессмысленной».

Что же касается обоснования миролюбивой политики христианскими идеалами, это было на самом деле лишь оправданием занимаемой империей оборонительной позиции, эта позиция была обусловлена реальной слабостью империи, крайней нехваткой сил и средств для проведения активной наступательной политики хотя бы на одном стратегически важном направлении при необходимости держать оборону на других. Империя крайне редко была инициатором военных действий – обычно она оборонялась: от персов, а затем пришедших им на смену арабов с востока и юга, западноевропейских народов с запада, кочевников и славян с севера.

Военные расходы империи составляли от 50 до 70 % ее годового бюджета. И это во многом сдерживало прогресс в общественном развитии Византии. Перманентные войны и подготовка к ним пожирали людские и материальные ресурсы с неумолимостью Молоха. По сути, постоянно находившаяся в условиях чрезвычайного военного положения страна не могла осуществлять глубокие реформы, грозившие утратой хрупкого социального порядка и равновесия. Главной задачей правительства в этих условиях была поддержка стабильности и консервация уже существующих порядков – как бы не стало хуже, чем есть сейчас.

Военная экономика могла быть выгодной лишь в том случае, если бы расходы на боевые действия компенсировались завоеванными территориями и/или захваченными трофеями, усиленной эксплуатацией покоренного населения новоприобретенных земель в пользу основного населения государства. Однако Византия преимущественно, а со второй четверти ХІ в. окончательно, сосредоточилась на защите своих владений, сжигая в оборонительных войнах далеко не бесконечные ресурсы страны. При этом следует отметить, что даже в лучшие времена, в эпоху, когда империя могла позволить и позволяла себе предпринимать завоевательные походы, она ни разу не выходила за границы древней Римской империи. Наиболее ярок в этом отношении пример Юстиниана I Великого (527–565 гг.), предпринявшего относительно успешную попытку восстановления Pax Romana (римского мира) и превращение Средиземного моря во внутреннее море – mare nostrum (наше море) – Византийской империи. Более поздние и менее масштабные завоевания других императоров также воспринимались как войны справедливые, поскольку их представляли как восстановление попранной справедливости – отвоевание незаконно отторгнутых у империи варварами земель.

В последние полтора столетия существования Византийской империи роль дипломатии по сравнению с военными методами ведения внешней политики возрастала тем сильнее, чем больше слабела Византия. Главной оптимальной задачей того времени стало сохранение статус-кво, а минимальной – сохранение существования самого государства.

В это время были предприняты абсолютно экстраординарные для Византийской империи дипломатические шаги – личные поездки василевсов ко дворам иноземных государей. Император впервые выступал за пределы государства не во главе войска, а возглавляя дипломатическую миссию, организованную с целью поиска помощи против обложивших Византию и захватывающих все новые ромейские владения турок. Впервые такую поездку предпринял Иоанн V Палеолог (1341–1376 и 1379–1391 гг.), который весной 1366 г. вместе с сыновьями Мануилом и Михаилом прибыл ко двору венгерского короля Лайоша (Людовика) І Великого. Как свидетельствует Джованни Конверсини да Равенна, Лайош встретил византийского государя пешим, сойдя с лошади, и с непокрытой головой, почтительно склонившись перед высокомерно восседающим в седле Иоанном V, который не снял перед королем Венгрии головного убора. Впрочем, несмотря на все знаки почтения и уважения по отношению к василевсу, ничего существенного добиться византийское посольство не смогло, поскольку венгры, бывшие католиками, отказались помогать «схизматикам»-православным. На обратном пути василевс и вовсе был захвачен болгарами, и лишь вмешательство герцога Савойского Амадея, дяди Иоанна V по матери, позволило вызволить византийского императора из плена.

Следующая дипломатическая миссия Иоанна V стала для него еще более унизительной. Летом 1369 г. он посетил Рим, где встретился с папой Урбаном V и принял католичество, подписав решение об объединении восточной и западной церквей под властью римского первосвященника. В обмен на это император надеялся получить существенную поддержку Запада в борьбе с турками, но дальше пустых обещаний и выглядевших жалкими подачками несущественных денежных субсидий дело не пошло. А в Венеции василевса и вовсе задержали представители местной власти, требуя от него уплаты долгов и грозя долговой тюрьмой. Его отпустили лишь в октябре 1371 г., когда требуемая сумма была внесена сыном императора деспотом Фессалоники Мануилом и Иоасафом Кантакузином.

Наиболее же известная дипломатическая миссия византийского императора эпохи заката империи – многолетняя (с 1399-го по 1403 г.) поездка Мануила II Палеолога (1391–1425 гг.) по странам Западной Европы. Отбыв из осажденного турками Константинополя на кораблях французского маршала Бусико, василевс побывал в Падуе, Венеции, Милане, Генуе и Флоренции и в начале июня 1400 г. прибыл в Париж. Там византийский самодержец встретился с королем Франции Карлом VI Валуа, получив от него заверения в дружбе и значительную ежегодную денежную ренту в 30 тысяч серебряных монет.

Вдохновленный успехом, в октябре 1400 г. Мануил II отбыл в Лондон, где был радушно принят королем Англии Генрихом IV Ланкастером. Английский хронист XV в. Адам Уска в связи с приездом Мануила II в Англию писал: «Я подумал: как больно, что этот великий и далекий восточный христианский государь, побуждаемый насилием неверных, вынужден был посетить далекие западные острова, прося против них помощи. О Боже! что с тобой, прежняя римская слава? Великие деяния твоей империи теперь разбиты; о тебе справедливо можно будет сказать изречением Иеремии: “Великий между народами князь над областями сделался данником”. Кто когда-либо мог подумать, что ты, который, восседая обычно на престоле величия, управлял всем миром, дойдешь до такого унижения, что не будешь в состоянии оказать никакой помощи христианской вере!»

Однако, несмотря на то, что государь пребывавшей в бедственном положении некогда великой империи вызывал живейший интерес и находил сочувствие, занятые собственными проблемами западные монархи не спешили выслать войска для спасения Византии. Волей случая византийскую столицу спас совсем не христианский Запад, а «железный хромец» Тимур, разбивший осаждавшего Константинополь османского султана Баязида І Молниеносного в битве при Анкире 28 июля 1402 г. Лишь после этого летом 1403 г. Мануил II смог вернуться на родину.

Не менее важной, чем деятельность византийской дипломатии за пределами Византии, была работа дипломатической службы в пределах страны. Огромное внимание уделяли византийцы приему иностранных посольств. Они не жалели средств, чтобы создать у иностранных правителей и их послов, прибывавших в столицу Византии, представление о беспредельном могуществе империи. Этой цели служила демонстрация войск и военной техники, неприступных укреплений Константинополя, пышных величественных храмов столицы, торжественные приемы в роскошных помещениях императорского дворца.

Готский историк VI в. Иордан в книге «О происхождении и деяниях гетов» так описал впечатления остготского короля Атанариха, приглашенного императором Феодосием I Великим (379–395 гг.) в Константинополь, от столицы Византийской империи: «Атанариха, который тогда наследовал Фритигерну, он привлек к себе поднесением ему даров и пригласил его со свойственной ему приветливостью нрава побывать у него в Константинополе. Тот охотно согласился и, войдя в столицу, воскликнул в удивлении: “Ну, вот я и вижу то, о чем часто слыхивал с недоверием!” – разумея под этим славу великого города. И, бросая взоры туда и сюда, он глядел и дивился то местоположению города, то вереницам кораблей, то знаменитым стенам. Когда же он увидел толпы различных народов, подобные пробивающимся со всех сторон волнам, объединенным в общий поток, или выстроившиеся ряды воинов, то он произнес: “Император – это, несомненно, земной бог, и всякий, кто поднимет на него руку, будет сам виноват в пролитии своей же крови”. Был он, таким образом, в превеликом восхищении, а император возвеличил его еще большими почестями».

Как видим, для создания у варваров представления о несокрушимом могуществе империи, ее неограниченном всевластии над миром достаточно было порой лишь предоставить им возможность увидеть мощные высокие стены и роскошные богатые здания Константинополя. Византийцы прекрасно понимали значение такого пышного приема иностранных послов и, вместе с тем, строго дозированного наделения их информацией о столице. Константин VII Багрянородный в «Правилах, как принимать чужих посланников и как отправлять посольства» отмечал: «Приезжающих к нам должно принимать почтенно и великолепно; ибо посланники у всех народов в почтении. Приставленные к ним должны беречься, чтобы не открывать им того, о чем они расспрашивают. Если посланники приехали из самых отдаленных стран, так что между нами и ими есть другие народы: то только показывать им то, что нам угодно и на столько, на сколько угодно. Таким же образом должно поступать с посланниками близких к нам народов, которые уступают нам в силе. Но если те народы далеко превосходят нас множеством войска и храбростью, то должно скрывать от них наше богатство и красоту женщин, а показывать им только множество народа, благоустройство оружия, высоту городских стен».

За иностранными посольствами на территории империи осуществлялся строгий контроль. О существовании специальной комиссии по надзору за чужеземными послами упоминает анонимный трактат V–VI вв. «Из политических наук».

Послов обычно встречали на границе империи, где приставляли к ним охрану и соглядатаев, не столько для защиты, сколько для контроля за их передвижением по территории Византии. Следовать в Константинополь они должны были строго определенным путем, останавливаться – в специально предназначенных для этого постоялых дворах. Варварских послов нередко отправляли в столицу империи кружным путем, через труднопроходимые местности, горные перевалы с целью внушить им, как трудно добраться до Константинополя, и, тем самым, отбить охоту выступать в поход с целью его завоевания. В самом царственном городе их селили в специально отведенном для этого особом дворце, откуда они не могли и шагу ступить без разрешения и строгого надзора со стороны византийских властей. Пребывание иностранных послов нередко затягивалось на многие месяцы, превращаясь, по сути, в почетный плен, скрашиваемый церковными богослужениями, играми на ипподроме и торжественными приемами во дворце.

Как о чем-то необычном пишет Прокопий Кесарийский о прибывшем в Константинополь в 547 г. персидском после Исдигусне (персидское имя – Йазд-Гушнасп), который «из всех послов… один не находился под надзором; и сам он, и те варвары, которые следовали за ним в очень большом числе, имели полное право встречаться и беседовать с кем угодно, покупать и продавать, что заблагорассудится, составлять контракты и заниматься торговыми сделками вполне безопасно, как будто в своем собственном городе, причем никто из римлян не сопровождал их и не считал нужным, как бывало прежде, наблюдать за ними». По всей видимости, такое отношение было вызвано заинтересованностью имперского правительства в заключении мирного договора с персами.

Церемонии во время приема иностранных послов призваны были продемонстрировать величие императора, в буквальном смысле возвышавшегося и парившего над миром. Лиутпранд, епископ Кремонский, бывший послом от короля Италии Беренгария II Иврейского (950–964 гг.) ко двору императора Константина VII Багрянородного (945–959 гг.), так описал впечатления от приема в императорском дворце в книге «Антаподосис, или Воздаяние»: «Перед троном императора стояло бронзовое, но все позолоченное дерево, ветви которого заполняли птицы разных пород, тоже из бронзы с позолотой, соответственно своей птичьей породе певшие на разные голоса. А трон императора был так искусно построен, что одно мгновение он казался низким, в следующее – повыше, а вслед за тем возвышенным. Этот трон как бы охраняли необыкновенной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но позолоченные. Хвостами они били по полу и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот в этот зал в сопровождении двух евнухов я был приведен пред лик императора. Когда при моем появлении зарычали львы, защебетали птицы, каждая на свой лад, я не испытал никакого страха, никакого изумления, потому что обо всем этом был осведомлен теми, кто это хорошо знал. Но вот когда, склонившись пред императором, я в третий раз отвешивал поклон, то, подняв голову, увидел его, кого только что видел сидящим на небольшом возвышении, сидящим теперь чуть ли не под потолком зала и одетым в другие одежды. Как это случилось, я не в состоянии был понять, разве что, пожалуй, поднят он был тем же способом, каким поднимают вал давильного пресса».

Вместе с тем неугодного посла могли и всячески унижать, напрочь лишать свободы передвижения, селить в неудобных, плохо оборудованных помещениях, иногда даже открыто оскорблять и более того – бить по щекам. Прочувствовать на собственной шкуре византийское «гостеприимство» довелось все тому же Лиутпранду Кремонскому, когда он был послом Оттона І Великого (962–973 гг.) при дворе Никифора ІІ Фоки (963–969 гг.). К Лиутпранду, по его словам, была приставлена охрана, запрещавшая покидать отведенный ему дом для проживания. «Плохо понимавшие латинскую речь, те, что пришли помочь мне, – писал он в «Отчете о посольстве в Константинополь», – были схвачены и заключены под стражу; моему греколону, то есть умевшему говорить по-гречески, не разрешалось выходить даже за необходимым продовольствием. Лишь повару, не понимавшему по-гречески, было дозволено выходить. <…> И когда бы кто-либо из моих друзей ни послал мне немного пряностей, хлеба, вина, плодов, все это мои стражи выбрасывали на пол и отсылали посланного назад, изрядно наградив его тумаками. <…> В таком бедственном положении томился я в Константинополе… целых 120 дней».

Совершенно иначе был обставлен прием киевской княгини Ольги, подробно описанный в «Книге о церемониях византийского двора». Поскольку она была не простым послом, а правительницей могущественного государства, после нескольких торжественных приемов и пиршеств, ей даже была предоставлена возможность особой личной встречи с императорской семьей, что не имело аналогий в ходе приемов обычных послов: «Далее, когда василевс с августой и его багрянородными детьми уселись, из Триклина Кенургия была позвана архонтисса. Сев по повелению василевса, она беседовала с ним, сколько пожелала». Ни одно обычное посольство, ни один обыкновенный посол такими привилегиями в Константинополе не пользовались.

Как видим, лицемерное пресмыкательство и низкопоклонство перед представителем сильного и нужного государства, с одной стороны, и высокомерное пренебрежение с унизительными оскорблениями посланника слабой и не представлявшей интереса страны, с другой – были визитной карточкой византийского дипломатического искусства. Впрочем, познать всю горечь слабости довелось в итоге и самим ромеям. В последние столетия существования империи ее величие неумолимо уходило в прошлое и за показной яркостью пышных придворных приемов иноземных послов все чаще блестела позолота вместо золота, разноцветные стеклышки вместо подлинных драгоценных камней, а серебряные сосуды заменяли на глиняные и оловянные. Прочувствовать атмосферу исполненного благородства увядания роскоши империи той поры позволяет стихотворение «Из стёкол разноцветных» знаменитого греческого поэта Константинос Кавафиса (перевод А. Домановского). Глубоко проникнув изнутри в мировоззрение ромеев благодаря гению своего поэтического таланта, он так описал венчание на царство василевса Иоанна VI Кантакузина (1341–1354 гг.) и его супруги Ирины во Влахернском соборе Константинополя:

Проникновенно трогает подробность

венчанья во Влахернах Иоанна Кантакузина

и дочери Андроника Ирины Асень.

За неимением почти камней бесценных

(в глубокой нищите держава бедовала),

они фальшивые надели украшенья —

бесчисленные стёклышки цветные:

всё красные, зелёно-голубые.

И как по мне, нет ничего постыдного, такого,

что унижает честь, в осколках тех цветистых.

Напротив, они есть напоминанье

печального протеста, отрицанья

неправедных страдания и горя венчаемых.

Они – лишь символы того, что надлежало

иметь и что иметь должны бы были

в момент венчания властитель Иоанн Кантакузин

и госпожа Ирина, дочь Андроника Асеня.

Но вернемся ко временам могущества Византии. Итак, послов стремились всячески устрашить и убедить в несокрушимости империи, показывая им не только несметные богатства, но неприступные стены Константинополя, неисчислимые ромейские войска, охраняющие столицу. Для этого им по нескольку раз демонстрировали одни и те же подразделения, переодевая и перевооружая их и выдавая за разные воинские формирования. Не удивительно, что среди соседей империи, стран и народов, большинство из которых изначально находились на существенно более низком уровне социально-экономического развития, чем Византия, за ромеями закрепился в итоге образ подлых, хитрых, коварных, вероломных людей.

Действительно, византийцам нельзя было верить, потому что они не верили сами себе, а заключенные с ними договора нередко не стоили того пергамена, на котором были записаны. Заключив соглашение, они, как истинные дипломаты, тут же задумывались над тем, как будут его нарушать в случае необходимости. Цель для них оправдывала средства, а принцип «победителей не судят» был возведен в modus vivendi (способ действия). Их одновременно боялись и презирали, им завидовали и их ненавидели. Сталкиваясь прежде всего с византийскими купцами и дипломатами, иностранцы считали хитрость, льстивость, высокомерие и расчетливость, присущие им, характерными чертами всех жителей империи.

Так, христианский энциклопедист конца VI – начала VII в. Исидор Севильский, выделяя главные недостатки разных народов, господствующей отрицательной чертой греков назвал хитрость. Латинский священник, историк и переводчик ІХ в. Анастасий Библиотекарь считал греков «жадными и завидущими до славы», преисполненными «лукавства или, точнее, коварства». В каролингской литературе ІХ в. устойчивыми характеристиками греков были не только мудрость, но и гордыня, тщеславие, хитрость, суетная имперская пышность. Схожую характеристику дает ромеям и Повесть временных лет, в которой утверждается, что «греки лживы и до наших дней». Имея в виду вероломство византийской дипломатии, недостойное христианина нарушение руководством страны и ее народом нравственных принципов в общении с соседями, даже ромей Никита Хониат писал: «Недаром мы прокляты всеми народами!»

Проклятие это было в чем-то вполне справедливым, ведь одним из ключевых принципов внешней политики империи была максима «разделяй и властвуй». В составленном на рубеже VI–VII вв. «Стратегиконе Маврикия» по поводу соседних с империей славян сказано: «Поскольку у них много вождей, которые не согласны друг с другом, нелишне будет некоторых из них приручить с помощью даров, в особенности тех, которые ближе к границам, а на других следует нападать, чтобы наше враждебное отношение ко всем не привело их к объединению и единовластию». Славяне не были исключением – в «Войнах с готами» Прокопий упоминает о готских послах, которые, прибыв в империю в беседе совершенно тайной, встретившись с глазу на глаз… изложили все, насколько Римской империи будет полезно, если соседние с ними варвары будут находиться в вечных распрях друг с другом».

Пожалуй, одним из наиболее ярких примеров использования этого принципа может служить письмо Юстиниана I Великого одному из аварских племенных вождей, в котором говорилось: «Я послал мои подарки самому могущественному из ваших вождей, предназначал я их тебе, почитая тебя самым могущественным; но другой силою перехватил мои подарки, заявляя, будто он первый между вами. Покажи ему, что ты выше всех, отними у него то, что он взял у тебя, отомсти ему. В противном случае будет ясно, что именно он – верховный вождь, и мы окажем ему наше благоволение, а ты потеряешь преимущества, которыми мы тебя пожаловали». В конце своего правления состарившийся Юстиниан и вовсе, по словам Агафия Миринейского, «казалось, отказался от трудов и предпочитал скорее сталкивать врагов между собою, смягчать их, если необходимо, подарками и таким образом их кое-как сдерживать, чем доверяться самому себе и постоянно подвергаться опасностям». Следует, впрочем, признать, что этому императору, как никому другому, удавалось побеждать неприятелей, разобщая их и стравливая друг с другом. Тот же Агафий отмечал: «Мысль василевса видела дальше, и события весьма скоро принуждали его хулителей восхищаться его предусмотрительностью и искусством. Разделяя варваров, он, сам не обнажая меча, одерживал посредством своего ума победу и осуществлял свои надежды».

Причем ромеи в международных отношениях придерживались определенной системы: каждый народ они рассматривали не по отдельности, но в сложном комплексе взаимосвязей с империей и между собой. Заключение союза с одной из стран обязательно сопровождалось созданием механизма сдерживания, когда ей в противовес выдвигался союз с одним из ее врагов. Так, подписав договор с болгарами, империя заключала соглашение и с их врагами – венграми, а поддерживая мир с Русью, всегда готова была использовать против нее печенегов. Византийцы прекрасно поняли бы ставшее крылатым утверждение знаменитого британского государственного деятеля Генри Джона Темпла лорда Палмерстона о том, что у его страны нет постоянных врагов или союзников, у нее есть только постоянные интересы.

В главе «О пачинакитах (печенегах), росах и турках (мадьярах)» Константин VII писал: «[Знай], что пока василевс ромеев находится в мире с пачинакитами, ни росы, ни турки не могут нападать на державу ромеев по закону войны, а также не могут требовать у ромеев за мир великих и чрезмерных денег и вещей, опасаясь, что василевс употребит силу этого народа против них, когда они выступят на ромеев. Пачинакиты, связанные дружбой с василевсом и побуждаемые его грамотами и дарами, могут легко нападать на землю росов и турок, уводить в рабство их жен и детей и разорять их землю».

При этом разделение врагов достигалось не только подкупом, но и красноречивыми увещеваниями, правдивыми обещаниями, а иногда лживыми посулами. Историк VI в. Менандр Протиктор приводит такие слова Петра Патрикия, выдающегося дипломата эпохи правления Юстиниана І Великого (527–565 гг.), о значении политического убеждения, высказанные им в речи к персидским послам: «Когда бы между людьми господствовала правда, не нужны были бы ни ораторы, ни точное знание законов, ни совещания, ни искусство красноречия, ибо мы прилеплялись бы по собственному побуждению к общеполезным делам. Но так как все люди думают, что справедливость на их стороне, то нам и необходимо обаяние слова. Для того мы и собираем совещания, где каждый из нас искусством слова желает убедить другого, что он прав».

Тот же Менандр приводит яркий пример того, как воспринимали эффектные, но двуличные и лживые речи византийских послов их варварские контрагенты. Историк пишет, как вождь алтайских тюрок Турксанф, обращась к прибывшим к нему в 575 г. византийским послам во главе с Валентином, сказал: «Не вы ли те самые римляне, употребляющие десять языков и один обман? – Выговорив эти слова, он заткнул себе рот десятью пальцами, потом продолжал: – Как у меня теперь во рту десять пальцев, так и у вас, у римлян, множество языков. Одним вы обманываете меня, другим – моих рабов вархонитов. Просто сказать, лаская все народы и обольщая их искусством речей и коварством души, вы пренебрегаете ими, когда они ввергнутся в беду головой, а пользу от того получаете сами. <…> Ваш же царь в надлежащее время получит наказание за то, что он со мной ведет речи дружественные, а с вархонитами (он разумел аваров), рабами моими, бежавшими от господ своих, заключил договор. Но вархониты, как подданные турков, придут ко мне, когда я захочу; и только увидят посланную к ним лошадиную плеть мою, убегут в преисподнюю».

О чрезмерной бессодержательной и лицемерной велеречивости византийских послов, прибывших летом 1147 г. к французскому королю Людовику VII в Регенсбург, пишет хронист XII в. Одо Дейльский: «Я не могу, однако, не заметить, – говорит он, – что французы, какими бы они ни были льстецами, даже если бы захотели, не могли бы сравняться с греками». Хронист упоминает, что однажды епископ Годфруа Лангрский, не выдержав потока словес и славословий в честь французского короля от византийских посланников, заявил: «Братья, не говорите столь часто о славе, величии, мудрости, благочестии короля. Он сам себя знает, да и мы его хорошо знаем. Выкладывайте прямо и поскорее, что вы хотите!»

Принцип «разделяй и властвуй» красной нитью прошел через все эпохи существования империи. Архиепископ Фессалоники Евстафий Солунский, которого Никита Хониат называл самым ученым человеком своего времени, так описывал приверженность этому подходу во внешней политике василевса Мануила І Комнина (1143–1180 гг.): «Кто умел с таким неподражаемым искусством сокрушать врагов одного посредством другого, чтобы приготовить нам невозмущаемый мир и желанную тишину. Он пользовался искусным методом достигать величайших трофеев с возможно меньшей тратой крови своих подданных, чтобы, подстрекая врагов друг на друга и возбуждая усобицы среди иноплеменных народов, увеличивать этим нашу собственную силу, ослаблять же неприятельскую. Так царская политика поднимала турка на турка, а мы пели торжественный гимн мира; так скифы уничтожали скифов, а мы наслаждались миром. Многие западные народы, заболевшие недугом любостяжания, возвращены к умеренности, а ромейский мир с изумлением наблюдал, как врачевалась страсть к завоеваниям».

И хотя в действительности нередко все дипломатические ухищрения императора, пытавшегося натравливать один враждебный Византии народ на другой, оканчивались тем, что империи приходилось воевать с каждым из этих народов, ромеи продолжали неукоснительно придерживаться устоявшегося древнего принципа стравливания врагов между собой. Он использовался ими и в последние десятилетия существования империи. В послании императора Иоанна VIII Палеолога (1425–1448 гг.) от февраля-марта 1430 г. в Венецию утверждалось, «лучшее средство для защиты от османов – это поссорить их между собой». А двумя десятилетиями ранее отправленные в конце 1409 г. в Венецию послы Мануила II просили предоставить им восемь галер для того, чтобы перекрыть сообщение между Европой и Азией и благодаря этому попытаться «поссорить обоих султанов (Сулеймана и Мехмеда) и спасти тем самым империю».

Важным механизмом влияния на соседей было воспитание симпатиков империи в среде высшей правящей элиты соседних стран и народов. С этой целью византийское правительство привлекало в Константинополь представителей варварской знати, финансировало их пребывание в столице, всячески способствовало тому, чтобы они получали здесь христианское образование, такое же, как дети правящей византийской элиты. Приглашенные в Константинополь привыкали к роскошной придворной жизни, приобщались к византийским ценностям и перенимали ромейское мировоззрение. При этом главной целью было воспитать в представителях иноземной знати веру в несокрушимость империи и преданность ей, чтобы после возвращения домой они проводили политику, выгодную Византии.

В современном мире практически ту же функцию выполняют программы обмена и одностороннего привлечения молодых граждан стран второго и третьего мира в ведущие мировые государства для обучения и стажировок, чтобы, став в будущем частью политической элиты своего народа, они придерживались взглядов и отстаивали ценности, заложенные в них зарубежными учителями. Обычно благодаря такой вполне осознанной политике, как и вполне объяснимой привлекательности роскошной, с точки зрения варваров, жизни ромеев, Византия имела в своем распоряжении довольно мощную пятую колонну из среды местной правящей или оппозиционной знати того или иного государства.

О том, насколько важными были такие агенты влияния империи ромеев и опасны для ее соседей даже тогда, когда не находились во власти, свидетельствует такой эпизод. Придя к власти, болгарский хан Телериг, зная, что среди его приближенных немало симпатиков и тайных агентов империи, написал императору Константину V Копрониму письмо, в котором просил сообщить имена «друзей империи», якобы для того, чтобы он, хан, смог опереться на их поддержку в борьбе с оппозицией. Василевс проглотил приманку и сообщил Телеригу имена своих информаторов, после чего болгарский правитель немедля их казнил. По словам хрониста Феофана, обманутый василевс был безутешен и «рвал на себе седые волосы».

Активно привлекали византийцы на свою сторону неудачливых родственников соседних правителей (сейчас таковыми являются гонимые на родине оппозиционные политики), которых содержали в Константинополе как всегда готовых к использованию претендентов на власть в их собственной стране. Таким политическим беженцам назначали денежное содержание, жаловали высокие придворные титулы, женили их на представительницах знатных ромейских родов. Для изгнанников это был поистине блестящий и одновременно опасный плен, чужбина становилась второй родиной, а сами они для византийцев были постоянным козырем в дипломатических отношениях с опасными соседями. Ведь в зависимости от политической ситуации получившего политическое убежище претендента на власть можно было и посадить на престол его страны, и выдать нынешним представителям тамошней законной власти, и передать имеющей свои интересы третьей стороне.

Впрочем, ромеи не были застрахованы от того, что эта система может дать сбой и обернуться против них самих. Так, болгарский царь Симеон І Великий, которого, как третьего сына правившего князя Бориса, прочили не в наследники, а в священнослужители, получил блестящее образование в Магнаврской школе в Константинополе. Однако, когда в силу политических обстоятельств ему довелось занять княжеский престол, он оказался одним из самых опасных и деятельных врагов империи, попытавшись даже захватить Константинополь и провозгласив себя в начале Х в. императором болгар и греков, что было серьезным ударом по Византии, поскольку, вполне соответствуя византийской политической доктрине богоизбранности единственного ромейского императора, грозило сокрушить ромеев их же оружием. Подобное случилось в XIV в. с сербским правителем из рода Неманичей Стефаном Душаном, многие годы прожившим вместе со своим опальным отцом в Константинополе. Придя к власти, он повел враждебную по отношению к империи политику и был, в итоге, коронован 16 апреля 1346 г. как «василевс Сербии и Романии» (в сербском варианте – «царь сербов и греков»).

Культурное влияние Византии, как видим, не гарантировало дружественных отношений с народами и странами, принявшими ее систему ценностей и мировоззрение. Порой получалось, что чем более сильным было византийское влияние, тем более антивизантийской оказывалась в итоге политика подпавшей под него страны. Однако в одном империя ромеев в любом случае побеждала – ее византинизированные враги признавали образ жизни и мировоззрение, систему ценностей византийской цивилизации превосходящими по своему значению и привлекательности все остальные им известные.

Наглядные примеры в этом отношении можно легко найти и в отечественной истории. Следуя византийским имперским образцам, утверждали свою легитимность и право на символическое соперничество с византийскими императорами древнерусские князья Владимир Святой и Ярослав Мудрый. Строительство в Киеве Золотых ворот и храма Св. Софии было явным подражанием столице империи – Константинополю, а чеканка златников – монет, подражавших золотым номисмам Византии, и изображение киевского князя на фресках в образе ромейского василевса находились всего в полушаге от того, чтобы провозгласить русского князя «царем русов и греков».

Пожалуй, лишь существенная, по меркам средневековья, географическая отдаленность Киева от Константинополя и отсутствие совместной границы помешали Киевской Руси встать в один ряд с Болгарским и Сербским царствами в их претензиях на присвоение византийской имперской идеи. С колоссальным опозданием, уже после падения Византии, появилась идея Москвы как Третьего Рима, преемника Рима Второго – Константинополя. Впрочем, гораздо раньше в роли не наследника, а соперника Константинополя выступил Киев, фактически оспорив у столицы на Босфоре право называться Вторым Иерусалимом.

Апробированный метод поддержки гонимых претендентов на престол срабатывал даже по отношению к таким непримиримым врагам империи, как турки-османы. В удобный момент их легко можно было предъявить в качестве кандидата на освободившийся турецкий престол или использовать в качестве опасного соперника, оспаривающего законность власти. Василевсы старались удерживать таких ценных царственных гостей-заложников любой ценой, и весьма показательным является отказ Мануила II Палеолога выдать Мехмеду I его брата Мустафу, сбежавшего со свитой в Фессалонику. Осенью 1416 г. византийский император отправил турецкому султану послание, в котором было сказано: «Я, как ты хорошо знаешь, обещал, что буду отцом тебе, ты же – сыном мне. И если мы оба будем верны обещаниям – тут тебе и страх Божий, и соблюдение заповедей. Если же уклонимся от них – вот уже и отец окажется предателем сына и сын будет называться убийцей отца. Я-то сохраню клятвы, а вот ты не желаешь этого. Пусть карающий несправедливого Бог будет справедливым судьей. Относительно же беглецов нельзя ни говорить, ни ушами слышать о передаче их в твои руки, ибо не царское это дело, но тираническое».

И конечно же отпрысков султанов все так же продолжали воспитывать при византийском дворе, всячески прививая им любовь к византийским культурным идеалам и преданность империи. Это вполне удавалось – например, младший сын Баязида I Юсуф даже был крещен под именем Димитрия. Когда султан Мурад II попытался упразднить эту практику, это вызвало жесткое противодействие византийской стороны, которая требовала отдать ей на воспитание младших детей почившего султана Мехмеда: «Если же он не отдаст и не пожелает следовать древнему закону, установленному предками, то у императора есть соперник, которого он поставит правителем Македонии, Херсонеса и всей Фракии, а затем – Азии и всего остального Востока». На это Мурад II, осознавая, видимо, последствия подпадания «детей мусульман» под византийское культурное влияние, отвечал: «Нехорошо и противоречит предписаниям пророка то, что дети мусульман воспитываются и обучаются у гяуров. Но если император хочет, пусть имеет нашу любовь и пусть остается в соответствии с прежними договорами другом и отцом этих сирот, за исключением того, что касается опекунства. С требованием же содержать у себя и воспитывать детей согласиться невозможно».

Активно использовали византийцы и метод создания на границах империи так называемых буферных государств, служивших заслонами от нападения извне. Вождям соседних варварских племен и народов жаловали высокие придворные титулы, включая их таким образом в иерархию чинов империи и символически привязывая к ней, даровали служившие символами делегируемой империей власти драгоценные знаки отличия – инсигнии: жезлы, золотые диадемы, дорогие одеяния. Так, в 885 г. император Василий I Македонянин (867–886 гг.) отправил королевскую корону князю Великой Армении Ашоту Багратуни, Константин IX Мономах (1042–1055 гг.) – королю Венгрии Эндре I, а Михаил VII Дука Парапинак (1071–1078 гг.) даровал диадему ромейской принцессе Синандине, жене венгерского короля Гезы I.

Это надежно связывало архонтов варваров (как их называли византийцы) с империей и лично с императором, власть которого, подкрепленную экономическим и военным могуществом ромейского государства, они уважали, потому что боялись. К тому же пожалование титулов и драгоценных даров преследовало цель не только привлечь правителей соседних стран на сторону Византии, но и породить между ними соперничество, втянуть их в борьбу за то, кто из них важнее и ближе для византийского василевса.

Следует попутно заметить, что таким образом империя способствовала процессу социальной дифференциации в позднепервобытных родовых варварских обществах на своих границах, ускоряла процессы создания государства, символически возвышая носителя имперского титула и владельца присланных из Константинополя знаков отличия не только над рядовыми общинниками, но и над другими вождями. Тем более, что варвары, в отличие от византийцев, получали титулы с правом передачи их по наследству, что также в немалой степени способствовало закреплению власти за одним правящим родом.

Дружественные Византии варвары были лучшей защитой от нападения, чем естественные преграды, и даже кое в чем лучшими, чем собственные войска. Защищая себя от нападения извне, они одновременно оберегали империю, которая была готова выражать глубокую обеспокоенность происходящим, заверять обороняющихся в своей непреходящей дружбе, делиться разведданными, даже финансировать и поставлять им летальное оружие оборонительного действия (устаревших образцов) и военспецов. Бросать же в бой собственных солдат Византия не спешила – они были нужны для защиты ее собственной территории.

Превосходный образчик рассуждений на эту тему, восхваляющих Мануила І Комнина (1143–1180 гг.), оставил Евстафий Солунский: «Язык не может назвать народа, которым бы он не воспользовался к нашей выгоде. Одни поселены в нашей земле на правах колонистов, другие же, воспользовавшись милостивыми пожалованиями, обильно расточаемыми царской щедростью, вступили на службу государству из-за жалованья и стали считать чужую землю своим отечеством, ибо нашли в ней свое счастие. Он перевел в ромейское государство, ради защиты его, множество военных людей из среды закоренелых наших врагов, привил к их дикости нашу мягкость и образовал такой годный плод, который мог бы произрасти разве в Божьем саду. Разумею здесь не только арабов, печенегов, угров, живущие за Дунаем народы, но и северные племена и обитателей приморских стран, которые попались на царскую удочку. Все они усиливают собой число наших городских обитателей».

Даже когда империя оказалась в затягивающейся петле турецкой осады, византийские дипломаты ухитрялись использовать самих турок против других врагов Византии. Иоанн VI Кантакузин (1341–1354 гг.) успешно использовал их как против генуэзцев, так и во внутриполитической борьбе с другими претендентами на константинопольский престол. По словам историка Никифора Григоры, турецкий эмир Умур, старый союзник и друг императора, добровольно обещал Иоанну Кантакузину, что «в течение всей своей жизни ему и его детям-наследникам будет служить и сохранять с ними дружбу».

Традиционной для средневековья была практика заключения брачных союзов с иноземными правителями, однако и здесь Византия шла по особому имперскому пути. Долгое время, вплоть до второй половины Х в., императоры старались придерживаться практики «блестящей» изоляции, не позволяя варварам породниться с правителями империи ромеев. Случавшиеся исключения резко осуждались общественным мнением, сформировавшимся под влиянием государственной идеологии исключительности византийского государства. Так, Константин VII Багрянородный резко осуждал заключенный в 732 г. брак сына василевса Льва ІІІ Исавра (717–741 гг.) Константина (будущего императора Константина V Копронима (741–775 гг.)) с хазарской принцессой Ириной, продиктованный необходимостью сохранения антиарабского союза с Хазарским каганатом.

Столь же негативное отношение высказывал Константин VII и к браку болгарского царя Петра с внучкой императора Романа I Лакапина (919–945 гг.), дочерью его сына Христофора.

Впрочем, вскоре неумолимые внешне- и внутриполитические обстоятельства стали все настойчивее вынуждать византийских императоров отказываться от столь радикальных позиций. Византии пришлось нарушить строгое соблюдение принципа не выдавать порфирородных родственниц императора замуж за иноземных правителей. Однако, даже оказавшись в такой ситуации, ромеи продолжали хитрить, предлагая под видом багрянородных принцесс дальних родственниц и просто знатных девушек столицы.

Например, знаменитая Феофано, ставшая супругой императора Священной Римской империи Оттона ІІ Рыжего, сына германского императора Оттона I, была дочерью знатного вельможи Константина Склира и Софии Фокины, племянницы императора Никифора II Фоки (963–969 гг.). Поскольку Мария Склирена, сестра Константина Склира, была первой женой императора Иоанна I Цимисхия (969–976 гг.), то этот император оказывался дядей Феофано по браку. На этом родственные связи с византийскими императорскими семействами у жены Оттона ІІ исчерпывались, что позволяло византийским идеологам одновременно и выдать за иностранного государя знатную византийку, и не уронить престиж империи, позволив ему жениться на багрянородной принцессе. Саксонский хронист Титмар Мерзебургский передает возмущение части придворных германского государя обманом, замечая, что «некоторые люди, которые стремились помешать этому браку и советовали императору отослать девушку назад», не нашли поддержки у Оттона I и он «дал ее в жены своему сыну, к радости всей знати Италии и Германии».

При этом в любом случае заключение подобного брака трактовалось византийцами как свидетельство зависимости иноземного государства от византийской империи. Так, Василий II Болгаробойца (976—1025 гг.), выдавший замуж за дожа Венеции сестру эпарха, считал, что тем самым подчинил себе венецианцев. Впрочем, тому же Василию II пришлось пойти и на заключение брака его порфирородной сестры Анны с киевским князем Владимиром Святославичем, выглядевшим в глазах цивилизованного византийца диким варваром. Шаг был вынужденным, поскольку позволял василевсу привлечь необходимую военную помощь (шесть тысяч русских пехотинцев) и вернуть империи захваченный Владимиром Херсонес (Херсонес Таврический – Корсунь русских летописей). И хотя браку предшествовало личное крещение киевского князя, а после произошло введение христианства на территории всей Руси, византийцы воспринимали заключение такого брака болезненно. Возможно, в том числе именно этим объясняется феномен умолчания византийских историков о таком, казалось бы, выдающемся успехе империи, как Крещение Руси.

Гораздо менее болезненно стали со временем восприниматься браки василевсов и их сыновей с иностранными принцессами, ведь таким образом не представительница царственного дома унижалась до брака с иноземным правителем, а чужеземке позволяли возвыситься, выйдя замуж за самодержца ромеев. Если в ХІ в. императоры все еще искали себе невест среди ромеек, то уже с XII в. они все чаще женятся на иностранках. Так, сын Алексея I Комнина (1081–1118 гг.) василевс Иоанн II Комнин (1118–1143 гг.) был женат на Ирине Венгерской; Мануил I Комнин (1143–1180 гг.) состоял в первом браке с Бертой Зульцбахской, свояченицей германского императора Конрада III Гогенштауфена, а во втором – с Марией Антиохийской, сестрой принца Боэмунда III; Алексей II Комнин (1180–1183 гг.) женился на дочери французского короля Людовика VII Валуа Агнессе; император Никейской империи Иоанн III Дука Ватац (1222–1254 гг.) заключил брак с дочерью Фридриха II Гогенштауфена Анной.

В последние века существования империи византийские императоры из династии Палеологов, озабоченные поиском поддержки против турецкой агрессии, все чаще заключали брачные союзы с чужестранками. Андроник II Палеолог (1282–1328 гг.) был женат на Иоланте (Ирине) Монферратской, Андроник III (1325–1341 гг.) – на Анне Савойской. Сын Мануила II (1391–1425 гг.) Иоанн, будущий император Иоанн VIII (1425–1448 гг.) состоял в первом браке с княжной Анной, дочерью Великого князя Московского Василия I Димитриевича, а во втором – с Софией Монферратской.

Далеко не всегда эти браки, устроенные с немалым трудом, путем долгих и дорогостоящих интриг, приносили желаемый результат. Часто иностранцы, усиливавшиеся при византийском дворе под покровительством той или иной императрицы, действовали во вред правящей династии и империи в целом. Впрочем, несмотря на это, они продолжали играть важную роль в международной политике империи ромеев.

Как видим, Византийская империя, находившаяся на протяжении всей своей более чем тысячелетней истории в крайне враждебном международном окружении, смогла выработать весьма эффективную стратегию не просто выживания, но и успешного, по крайней мере в общих чертах, существования. Дипломатия играла в этой большой государственной стратегии исключительно важную роль. Византийским дипломатам удавалось создавать дружественные буферные государства на границах империи и противопоставлять их явным врагам Византии, стравливать между собой народы, которые могли бы совместно напасть на ромейское государство, плести интриги, организовывать заговоры и подстрекать государственные перевороты при иностранных дворах, подкупать иностранных правителей или их приближенных, взращивать среди иностранных правящих или оппозиционных политиков симпатиков империи – и все это служило в итоге целям выживания и укрепления ромейского государства, упрочения его положения на международной арене.

Ромейские политики тщательно разрушали возникавшие антивизантийские союзы и не допускали создания новых, разобщали и разрушали державы сильных противников и усиливали более слабые страны, чтобы создать сложную систему сдержек и противовесов, удерживавшую в сложном неустойчивом равновесии международную систему политических отношений. Если соперник на международной арене попадался сильный и его не получалось ни купить, ни разрушить интригами изнутри, ни настроить против него других соседей – в ход шли экономические санкции того времени: перерезание важных торговых путей, запрет на вывоз из Византии в эти страны стратегически важных товаров военного и двойного назначения, финансовые ограничения. Так, византийская золотая монета долгое время была средством международного обмена, доминируя на рынке Средиземноморья и Ближнего Востока, в связи с чем современные исследователи образно называли ее «долларом средневековья». Запрет ее вывоза за пределы империи в определенной степени можно сравнить с практикуемыми в современном мире санкциями против финансового сектора той или иной неугодной США и/или мировому сообществу в целом страны.

В Византии запрещенными к вывозу были также хлеб, соль, железо и точильные камни. Позже к ним были добавлены древесина для кораблестроения и готовые корабли, доспехи, обработанное и необработанное железо, вино, оливковое масло, лен, шерсть, оружие и материалы для его изготовления, а также золотые и серебряные слитки, изделия из драгоценных металлов и деньги. Запрет на вывоз оружия (панцирей, щитов, стрел, мечей), а также железа вообще был направлен на то, чтобы воспрепятствовать вооружению и усилению врагов государства. Так, по сведениям анонимного географического трактата IV в., в Персию разрешалось везти все, кроме меди и железа.

Запрет на вывоз подобных товаров соблюдался в Византии и в VII–IX вв. К тому же Византии запрещалось вывозить за границу рабов, работавших в мастерских по производству оружия. Очевидно, византийцы опасались, что вместе с рабами за рубеж попадут и важные производственные секреты, знать которые иноземцам не следовало.

Интересно, что запрет на вывоз за пределы касался так называемых товаров престижного потребления: шелка и одежд из него, драгоценных металлов и изготовленных из них ювелирных украшений. Они предназначались для создания имиджа и поддержания престижа богатой могущественной империи, их использовали в дипломатических целях – в качестве даров, даней, откупов. Так в современном мире мог бы выглядеть запрет на свободную продажу дорогих престижных автомобилей или самолетов. Эти побрякушки делают наглядным место и значение их собственника в обществе. Заполучить их представители элиты той или иной страны, которая не может производить таких товаров (так называемые страны второго или третьего мира) могли только в качестве подарка при заключении соответствующего международного договора, выгодного стране-производителю.

Вспомним наложенное византийским правительством ограничение на продажу драгоценных тканей (паволок – шелка) русским купцам, прибывавшим по торговым делам в Константинополь. Согласно русско-византийскому мирному договору 944 г., русские купцы не могли купить шелковых тканей больше, чем на 50 номисм каждый: «Когда же русские входят в город, то пусть не совершают бесчинств, – пусть они не имеют права купить драгоценных тканей больше, чем на 50 злотников (каждый). И если кто купит что-нибудь из тех тканей, то пусть покажет (их) царскому чиновнику, а тот, наложив печать, отдаст их ему». Таким образом, связанные с княжеской властью русские купцы, продававшие в столице Византии собранную с подвластного князю населения дань – мед, воск, меха, шкуры и прочие природные ресурсы лесного хозяйства, – были ограничены в покупке особенно интересовавших их товаров. Так приближенные к власти какого-либо государства олигархи, торгующие энергоносителями типа нефти и газа, могут быть ограничены в покупке частных самолетов или роскошных вилл за границей.

К тому же даже такая, сопряженная с ограничениями покупка шелковых тканей была для русских купцов возможна лишь только потому, что периодически происходила демонстрация силы русского оружия – важнейшую роль в этом отношении играли успешные походы князей Олега и Игоря на столицу империи Константинополь. Без военного давления и заключения вследствие этого договоров продажа и вывоз стратегически важных товаров из Византии на Русь были бы и вовсе запрещены. Так, по свидетельству посла Оттона I в Константинополе Лиутпранда, надзирающие за торговлей чиновники ведомства константинопольского эпарха города отобрали у него «пять кусков драгоценной пурпуровой ткани, так как считают <…> всех итальянцев, саксов, франков, баварцев, швабов и все народы недостойными носить такие одежды». Византийские должностные лица, по словам оскорбленного и расстроенного посла, утверждали, что «эти товары запрещенные. <…> Превосходя другие народы богатством, мудростью, мы должны быть отличны от них и по одежде».

Современный мир, конечно, ушел от столь примитивной формы государственных ограничений на продажу готовых товаров и тем более сырья, однако вывоз стратегически важных технологий производства все так же остается важным инструментом политического давления. Испытывают его те страны, которые осмеливаются выступать против политики империи, занимающей позиции гегемона в мировой политике, подобные тем, которые занимала в свое время Византийская империя. В середине XX в. историки сравнивали контроль за производством и продажей драгоценных тканей в Византии, бывший могущественным оружием в руках византийских императоров, с обладанием такими важнейшими на то время стратегическими материалами, как нефть, уголь и железо у правительств ведущих государств того времени. Сейчас стоит вести речь о наукоемких технологиях, высокоточном производстве, инновационных материалах, уникальной технике и программном обеспечении. Как видим, и в этом отношении средневековая империя выступила историческим учителем для современных государств, в связи с чем предложенное Э. Люттваком сравнение Византии и США не так уж беспочвенно.

В целом именно эффективная дипломатическая деятельность не единожды спасала империю от вторжений и войн, а то и гибели. Благодаря активной дипломатической деятельности Византии в орбиту ее влияния были втянуты многочисленные народы от Нубии и Эфиопии на юге и Руси на севере, Иберийского полуострова на западе и степей Средней Азии на востоке. Особенную роль играла внешняя политика Византийской империи в судьбах средиземноморского региона и Европы и уж вовсе исключительной по своей значимости была для южных и восточных славян. На Балканском полуострове и к северу от Черного моря именно ромейское влияние, распространившееся вместе с крещением по православному обряду, создало то уникальное сообщество народов и стран, которое британский историк русского происхождения Дмитрий Оболенский назвал «Византийским Содружеством Наций». Предложенное по аналогии с Британским Содружеством Наций, это название удивительно точно и вместе с тем образно отображает ту общность православных народов и государств, которую объединяет совместная принадлежность к византийской религиозной и культурной традиции.

В современном мире странами византийского круга влияния являются прежде всего Болгария, Сербия, Украина, Македония, Черногория, Россия, Беларусь, Румыния, Молдова, Грузия и другие. Удачность понятия «Византийское Содружество Наций» объясняется уже тем, что оно хорошо соотносится с византийской доктриной вселенской универсальной империи как объединения независимых суверенных государств вокруг единого религиозно-культурно-политико-идеологического центра – Константинополя. Географически и идеологически в современном мире такого центра уже нет, хотя на него безуспешно пытается претендовать Москва, однако в мировоззренческом плане византийское культурное наследие продолжает активно выполнять роль пресловутых «духовных скреп», объединяющих страны и народы Восточной Европы и Кавказа.

Европейские народы многим обязаны византийской дипломатиии и в сугубо прикладном аспекте – многие правила дипломатического протокола, приема и отправления послов, определения их полномочий, правила и порядок подписания международных договоров применяются и в современной дипломатии. Государства Европы в своей внешней политике многому научились у византийцев, а благодаря всемирному значению Европы, которое она обрела начиная с эпохи Великих географических открытий и становления европейский колониальных империй – и на весь мир.

Пожалуй, в современном мире не придумано ничего такого, что не было известно или не могло бы быть быстро понято и освоено изощренными ромейскими дипломатами. Какой-нибудь логофет дрома ІХ – ХІ вв., а еще лучше – сам император, например Константин VII Багрянородный, после адаптации к современным условиям и усвоения соответствующих реалий, вполне мог бы возглавить отвечающее за международные отношения ведомство того или иного современного государства имперского типа. Госдеп США или МИД РФ подошли бы ему лучше всего. Поставленный перед выбором одного варианта из двух, наш условный логофет или император оказался бы в непростой ситуации. Исторические корни, православие и традиции взаимодействия государства и общества склоняли бы его к России, тогда как реальная возможность проводить глобальную политику в пределах всей Ойкумены и наличие всеохватной идеологии (вместо ортодоксального христианства – демократия, либерализм и права человека) притягивали бы к Америке. Не будем мешать ему в нелегких раздумьях, к тому же внешнеполитическое ведомство Государственного совета Китая может привлечь его гораздо сильнее.

«Ника!» константинопольского ипподрома, или «Майдан» по-византийски

Пыльный звенит ипподром под копытами лошади резвой…

Марк Валерий Марциал. Эпиграмма L (пер. Ф. А. Петровского)

И на ипподроме то и дело

Закипают яростные драки…

Георгий Шенгели. Повар базилевса(Византийская повесть)

У немалого числа наших современников прочно укоренилось представление о Византийской империи как о стране победившего благочестия, население которой жило в труде и смирении от одной церковной службы до другой и от одного великого церковного праздника к другому. Византия представляется чуть ли не разросшимся до вселенских масштабов монастырем, в котором помыслы обитателей были направлены исключительно к Богу, а деяния были поразительно праведными. Общество существовало в смирении и послушании государям, а императоры мудро и справедливо правили государством.

Стоит ли говорить, что это идеализированное представление крайне далеко от реальности, в особенности по отношению к первым столетиям истории Византийской империи, когда отнюдь не церковь была главным центром притяжения общественного внимания, совсем не к Богу обращены были помыслы людей, а их поведение отличалось далекой от благочестия активностью, выливавшейся нередко в жесткое противостояние властям, которым, в идеальном представлении, византийцы должны были безропотно покоряться. Ранневизантийское общество было активным и бурным и елейной тишине церкви предпочитало ревущий шум площадей. Далеко не случайно одним из наиболее популярных его лозунгов, сохранившимся от античного Рима, было восклицание «Хлеба и зрелищ!».

Этот лозунг римского плебса по праву принадлежал и византийскому миру, в котором массовые публичные зрелища были неразрывно связаны с общественной, политической жизнью. Развлечения играли в жизни человека в позднеантичном и раннесредневековом ромейском мире иную роль, нежели в жизни наших современников. Для нас развлечения – часть неосновной, побочной жизнедеятельности, направленной на получение удовольствия, отдых, расслабление. В Византии же массовые общественные мероприятия и зрелища были одной из основных составляющих жизни как отдельно взятого человека, так и общества в целом.

Закон 409 г. далеко не случайно гласил: «Никто из правителей не имеет права переводить из города в город и из провинции в провинцию коней, артистов и диких зверей. Каждый город должен иметь свое удовольствие! Нарушивший это постановление отвечает, как за святотатство». Организация массовых, бесплатных, доступных любому горожанину мероприятий позволяла создать впечатление приобщенности всех слоев свободного населения к общей городской культурной среде. На какое-то время император с сановниками и богачами, с одной стороны, и самые бедные, не восседавшие во время зрелищ на подушках, слои населения становились иллюзорно равными между собой.

В ранней Византии в прошлое уходили театры и амфитеатры, и небольшие драматические постановки все чаще лишь заполняли антракты между цирковыми номерами. Иной была судьба цирков, которые в восточных, преимущественно грекоязычных, провинциях Римской империи называли ипподромами, поскольку главным видом зрелищ в них стали конные ристания. Показательно, что нередко греки того времени именно ипподром называли театром. Власть неустанно заботилась о строительстве, ремонте и благоустройстве этих спортивно-развлекательных сооружений, и во многих крупнейших мегаполисах, таких как Константинополь, Фессалоника и Антиохия, они далеко не случайно располагались в непосредственной близости от дворца. Так, константинопольский ипподром вплотную примыкал к Большому императорскому дворцу и находился на одной площади, носившей название Августион в честь матери Константина Великого Августы Елены, со зданием сената и храмом Св. Софии.

Строительство этого ипподрома относится еще к 203 г. н. э., ко времени правления римского императора Септимия Севера (193–211 гг.). Ипподром был сооружен по образцу римского Большого цирка – Circus Maximus, хотя и уступал последнему по размерам. Позже Константин І Великий (306–337 гг.), основав на месте древнего Византия новый императорский город, перестроил обветшавшее к тому времени строение, включив его в комплекс сооружений Большого императорского дворца. Именно здесь 11 мая 330 г. император провел торжества в честь рождения нового стольного града – Нового Рима, города, названного в честь своего основателя Константинополем. С тех пор ежегодно 11 мая на ипподроме организовывались наиболее пышные представления и состязания в честь празднования дня рождения города. Почти тысячелетие, вплоть до ΧΙΙ в. включительно, ни одно государственное торжество в Константинополе не обходилось без организации зрелищ и игр на арене столичного цирка. Путешественник Вениамин из Туделы, посетивший Константинополь в декабре 1171 г., в своих путевых записках отмечал: «Там возле стены дворца есть место развлечения царя, называемое ипподром. Ежегодно в день рождения Иисуса царь устраивает там великие зрелища. В присутствии царя и царицы даются представления (при помощи волшебства и без него), выводятся всевозможные люди. Выводят львов, леопардов, медведей и диких ослов одних на других и обычно также птиц, и ни в одной земле нельзя видеть подобного увеселения». Поэтому не удивительно то внимание, которое уделяли столичные власти благоустройству, обновлению и расширению здания ипподрома, перестраивавшееся и украшавшееся и во времена Феодосия Ι, и в правление прославленного Юстиниана Великого, и в Х в. при Константине VII Багрянородном.

Константинопольский ипподром представлял собой гигантское двухэтажное сооружение с ареной для состязаний и выступлений в центре и трибунами, обращенными зрительскими местами внутрь, по периметру. Оно было настолько громадным, что в современном Стамбуле на его месте расположены целых две площади – площадь Султанахмет Майданы и Ат Майданы, название которой так и переводится – Площадь лошадей. В длину здание ипподрома достигало более 450 м, в ширину – 117,5 м и по форме напоминало эллипс, как у современного футбольного стадиона, с тем важным отличием, что его северная сторона была не полукруглой, а заканчивалась прямой высокой стеной. Толщу этой стены прорезали двенадцать ворот, восемь из которых предназначались для входа зрителей, а еще четыре, называвшиеся карцерами, были стартовыми позициями участвовавших в состязаниях колесниц.

В центре стены ипподрома с карцерами возвышалась башня, увенчивавшаяся вывезенной с острова Хиос великолепной бронзовой четверкой лошадей, созданной выдающимся древнегреческим скульптором Лисиппом. Ныне эта квадрига украшает фронтон собора Св. Марка в Венеции, куда ее вывезли венецианцы после разграбления Константинополя западноевропейскими рыцарями во время Четвертого крестового похода в 1204 г. Ипподром украшала еще одна скульптура Лисиппа – статуя Геракла, и, возможно, здесь находилось также изображение Александра Македонского работы этого же мастера. Живший во второй половине ХІІ – начале ХІІІ в. историк Никита Хониат писал, что статуя сидящего Геракла была столь велика, что всего лишь палец на руке героя «равнялся по окружности поясу человека».

На противоположном от карцеров южном торце арены находилась сфендона – изогнутый полукругом, схожий с петлей пращи поворот, который должны были проходить двигавшиеся против часовой стрелки колесницы. Это было самое опасное место, минуя которое возничие должны были круто повернуть свои упряжки влево, что нередко приводило к столкновениям и крушениям. Сфендона возвышалась на циклопических размеров фундаменте. Внутри этой опорной конструкции полукруглой формы, толщина стен которой достигала трех метров, располагались 25 сводчатых помещений с овальными потолками, изначально предназначенных для содержания диких зверей, травлю которых организовывали на ипподроме. Со временем, когда эти кровавые зрелища были запрещены, внутренние камеры сфендоны были превращены в цистерны.

Над опорной стеной возвышались 50 десятиметровых колонн и были обустроены два сегмента сидений для зрителей. Наблюдать за ходом скачек с расположенных на сфендоне мест было не очень удобно, сродни тому, как смотреть футбольный матч, находясь непосредственно за воротами одной из соперничающих команд. Однако именно здесь, на крутом повороте, чаще всего происходили самые острые, захватывающие и драматические события – удачный обгон, столкновения и крушения колесниц, гибель лошадей и возниц, именно из этой искривленной оправы, словно камень из пращи, вылетали колесницы на прямую вдоль восточной линии трибун.

Впрочем, гораздо лучшим был обзор с трибун двух параллельных ветвей подковы ипподрома, тянущихся с востока и запада от сфендоны к карцерам. Именно здесь располагались основные зрительские места. Ипподром одновременно мог вместить на своих трибунах от 30 до 60 и даже 80 тысяч зрителей. Некоторые исследователи полагают, что во время наибольшего расширения зрительских мест и в случае особой значимости соревнований здесь могла разместиться и стотысячная толпа.

Зрительские трибуны размещались на 30–40 повышающихся каменных ярусах. Изначально скамьи на них были деревянными, однако к Х в. их заменили каменными. Места для сидения были достаточно комфортными, каждое из них составляло около 70 см в ширину и 38 см в высоту. Над трибунами возвышалась колоннада, позволявшая с помощью специальных штанг натянуть алый тент-козырек, защищавший зрителей от дождя или зноя слепящих солнечных лучей. В проходах между секторами находились туалеты и специальные лотки, с которых продавали еду и питье, а под трибунами располагались разнообразные служебные помещения.

Восточную ветвь подковы ипподрома украшала кафисма – особая императорская ложа, расположенная, вероятно, немного южнее центра зрительских трибун. Она непосредственно сообщалась с Большим императорским дворцом крытой, похожей по форме на улитку своим закругленным ходом винтовой лестницей и была, по сути, его частью, так что императору не нужно было покидать дворец для того, чтобы попасть на ипподром – достаточно было воспользоваться специальным крытым переходом. Вход из кафисмы во дворец был защищен массивными бронзовыми дверями, на тот случай, если сама императорская ложа будет захвачена мятежниками. Таким образом, император одновременно и являлся народу, и пребывал отдельно от него, оставаясь недосягаемым в пределах собственного дворца. От незапланированных неприятных контактов с простонародьем василевса защищала стража, располагавшаяся под кафисмой на террасе в виде украшенного колоннами балкона.

Слева и справа от кафисмы находились места привилегированных зрителей – высоких сановников и чиновников помельче, зажиточных горожан и членов спортивных объединений болельщиков. Располагавшаяся напротив западная трибуна предназначалась для константинопольского плебса. Именно на ней кипели самые сильные страсти, которые ярко описал прославленный византийский богослов Григорий Назианзин: «Конелюбы подпрыгивают, кричат, подбрасывают в воздух пригоршни пыли, колотят воздух, пальцами, словно бичами, погоняют коней». Зной, пыль, теснота или шум не были помехой азартным зрителям – «ничто не портило им настроения, они были веселы, как на лугу».

Арена ипподрома изначально строилась для конных состязаний. Ее внутренняя ширина составляла 79,5 м. Западную и восточную беговые дорожки разделял специальный невысокий барьер – так называемая спи´на, щедро, в два ряда украшенная колоннами, обелисками, статуями героев, императоров и знаменитых возничих. Ширина спи´ны составляла около 10 м, что позволяет выяснить среднюю шириную трека для колесниц – до 35 м. Беговая дорожка была, таким образом, достаточно широка, чтобы вместить четыре стоящие в ряд упряжки. Впрочем, ряды трибун и спи´на не были абсолютно параллельны друг другу, и, по всей видимости, это было не ошибкой строителей, а частью общего замысла сооружения с целью обострения интриги, борьбы и зрелищности состязаний. Там, где беговые треки сужались, возничие вынуждены были вступать в особенно острую борьбу за пространство дорожки, демонстрировать высшее мастерство, оттесняя колесницы соперников и даже выталкивая их к спи´не или к трибунам, где они могли, потеряв управление, терпеть крушение или сталкиваться между собой.

Один из частично сохранившихся памятников спи´ны – знаменитая бронзовая Змеиная колонна из Дельф, состоящая из трех переплетенных между собой змеиных тел. Она была отлита в 479 г. до н. э. как дар Аполлону в честь победы греков над персами при Платеях.

Немногословные упоминания письменных источников не в силах передать пышность и великолепие богатого убранства архитектурного комплекса. Пленный араб Гарун ибн-Яхъя в своем описании Константинополя, относящемся к концу ІХ или началу Х в., упоминал и об ипподроме, отмечая наличие там множества статуй: «Рядом с Большим императорским дворцом находится место, именуемое «аль-Будрун» (Ипподром), и похоже оно на поле для скачек, там часто собираются люди знатного происхождения, и император их видит из своего дворца. В самом дворце находятся идолы, отлитые из бронзы, имеющие вид лошадей, людей, диких животных, львов и прочая: в восточной части Ипподрома, со стороны Золотых ворот, находятся двое малых ворот, через которые на Ипподром выводят четверки лошадей. В особые повозки поднимаются мужчины-возницы, одетые в красивые одежды из богатых тканей различных цветов, обильно расшитых золотом, и начинаются соревнования квадриг: лошади бегут наперегонки, увлекая за собой повозки, они пробегают ворота, о которых я уже упоминал, и трижды обегают вокруг установленных на Ипподроме идолов. Вознице, опередившему своих соперников, от имени императора бросают ожерелье из золотых монет и целый фунт чистого золота. Все жители Константинополя присутствуют на этих состязаниях и с интересом наблюдают за ними».

Лишь живое воображение может помочь нам увидеть за скупыми словами письменных источников и обломками вещественных памятников блеск роскоши трибун и пыль песка арены константинопольского ипподрома в момент, когда он звенел под копытами лошадей. Пожалуй, лучше всего это удалось талантливому канадскому писателю Гаю Гевриелу Кею, одному из лучших последователей Джона Рональда Руэла Толкина в жанре фэнтези. И пусть в его романах есть очевидные элементы фэнтезийного вымысла, а временные рамки действия книги, если соотнести их с реальной историей Византии, будут совмещать в течение нескольких лет события по меньшей мере пяти веков – с ІV по VIII в. – это нисколько не умаляет гениальности произведения романиста. В замечательной, написанной с глубоким знанием византийских реалий дилогии «Сарантийская мозаика», состоящей из романов «Плавание в Сарантий» и «Повелитель императоров», он смог посредством художественного вымысла удивительно точно и сочно передать атмосферу, царившую на константинопольском ипподроме, поведение зрителей и болельщиков, возничих и даже лошадей.

Однако вернемся в реальную Византию. Конные ристания проводились на константинопольском ипподроме не менее десяти раз в году – 11 мая в официальный день основания столичного царственного Города, в честь дня рождения и дня восшествия на престол правящего императора, в январские календы, по случаю победы над врагами и военных триумфов или приема иностранных посольств. Точное число игр в году неизвестно, но очевидно, что их было достаточно много, и болельщики нетерпеливо ожидали новых скачек уже на следующий день после того, как заканчивались последние ристания.

Скачки были весьма затратным мероприятием, финансировать которое было по карману лишь василевсу и богачам из местной знати. За организацию игр в целом отвечал константинопольский градоначальник – эпарх города, который следил за всем происходившим в столице – от снабжения горожан продовольствием до безопасности на улицах. Худшим из того, что могло произойти на ипподроме, мог стать открытый бунт против императора.

К соревнованиям тщательно готовились, подбирали и обучали возниц, тренировали лошадей, отрабатывали тактические приемы борьбы с упряжками соперников. Непосредственная подготовка к скачкам происходила в течение двух дней. В первый из них нужно было получить формальное разрешение императора на проведение игр, второй полностью уходил на саму подготовку – проверку арены и трибун ипподрома, состояния лошадей и упряжи, готовность возничих-гениохов, приветственные встречи болельщиков и, собственно, официальное объявление о предстоящих завтра скачках. В конце дня представители соперничавших объединений болельщиков отправлялись в конюшни, чтобы проверить состояние лошадей и устроить демонстрацию их красоты и спортивных качеств.

О начале состязаний сообщал специальный флаг, который поднимали над кафисмой. Громадная толпа собиралась у ворот ипподрома, устремляясь по специальным проходам на зрительские трибуны. Перед началом гонок публику развлекали своим мастерством танцоры, акробаты, мимы и шуты, дрессировщики диких животных. Болельщики той или иной команды устраивали церемониальные танцы, которые по своим задачам были весьма схожи с зародившимся в 1870-е гг. в США и процветающим по сей день чирлидингом. Танцоры стремились поддержать своего возницу и его упряжку, настроить на нужный лад болельщиков, привлечь их внимание к выступлению именно своего гениоха.

Выступления продолжались также в антрактах между заездами и после окончания скачек. Танцоры и акробаты, комические актеры, мимы и шуты, певцы и музыканты, борцы и дрессировщики диких животных, фокусники и иллюзионисты, жонглеры и фигляры высыпали на арену, услаждая взор и слух зрителей своим искусством. Об их искусстве нам известно не только из письменных источников, но также по изображениям на медальонах и консульских диптихах из слоновой кости, богатых мозаиках раннего средневековья.

Традиционным успехом пользовались выступления с животными, как с дрессированными, так и с дикими.

Император Лев VI Мудрый (886–912 гг.) в эпиграмме «На игры в цирке» высказывал пожелание, чтобы такие представления увлекли зрителей, но при этом не были омрачены смертельным исходом:

Феб, Пиреид предводитель, далеко мечущий стрелы,

Молви сестре, чтоб она своих мощных зверей пробудила

Кинуться так на людей, чтобы радостно голосом громким

В праздник народ закричал, но и так, чтобы я, получивший

Зевса благого престол, человеческой смерти не видел.

Не меньше внимание привлекали короткие спектакли юмористического содержания. Некоторые спектакли разыгрывались на злободневные темы, могли обличать и высмеивать конкретных людей, в особенности хорошо всем известных чиновников, глупцов, самодуров или взяточников.

Так, во время правления василевса Феофила (829–842 гг.), славившегося в народе своей справедливостью, один из важнейших сановников, препозит священной спальни Никифор, отнял у какой-то вдовы трехпарусный корабль. Чтобы донести сведения об этом до императора, вдова наняла коллектив мимов, которые разыграли перед императором на ипподроме такую сценку: два мима вкатили на арену повозку с небольшим утлым суденышком на ней, и один из них предложил другому проглотить лодчонку. Конечно же как ни пытается актер сделать, на какие ухищрения не идет и какие ужимки не демонстрирует, ему это не удается. И тогда первый в упрек ему бросает: «Препозит с легкостью проглотил корабль с тремя парусами, а ты не можешь справиться с жалким суденышком». Император заинтересовался подоплекой разыгранной сценки, приказал расследовать дело, и вскоре Никифор был сожжен на костре все на той же арене ипподрома.

Популярностью среди состоявшей преимущественно из мужчин публики ипподрома пользовались сценки, изображавшие супружескую неверность – с толстым обрюзгшим ворчливым и глуповатым мужем, прелестной развратницей женой, атлетически сложенным утонченным любовником и плутовкой горничной, устраивавшей свидания для адюльтера. Эротические сцены разыгрывались при этом весьма откровенно, актрисы одевали укороченные хитоны с глубоким вырезом и вели себя обольстительно. Непристойные слова сопровождались не менее похабными жестами и телодвижениями. Именно это вызывало наибольшее неприятие клириков, поскольку развращало публику. Иоанн Златоуст писал: «…когда ты уходишь, в душе у тебя остаются ее слова, одежды, взгляды, походка, стройность, ловкость, обнаженное тело, и ты уходишь, получив множество ран. Не отсюда ли беспорядки в доме? Не отсюда ли погибель целомудрия? Не отсюда ли расторжение браков? Не отсюда ли брани и ссоры? Не отсюда ли бессмысленные неприятности?» Не удивительно, что с распространением и укреплением христианской морали в обществе подобные постановки были ранее других зрелищ изгнаны с ипподрома и нашли прибежище на закрытых частных вечеринках знати.

Значительно дольше, вплоть до заката самого ипподрома, демонстрировались здесь зрелища, прямо связанные со скачками – выступления умелых наездников. Они демонстрировали свое искусство джигитовки, стоя и проделывая акробатические трюки на спине несущейся во весь опор лошади, соскакивая с коня, или подныривали ему под брюхо – и вновь оказывались в седле. Даже знатные воины не брезговали иногда продемонстрировать свое мастерство. Так, хронист XI – начала XII вв. Иоанн Скилица упоминает Мосиле, оруженосца императора Романа І Лакапина (919–945 гг.), который показывал приемы владения мечом, стоя, не покачнувшись, в полный рост на мчавщемся галопом коне. Более того, даже представители знатных родов и подчас сами василевсы могли принимать участие в проводившихся на ипподроме соревнованиях по стрельбе из лука, метанию копья, поражению булавой или мечом чучела и скачке с препятствиями.

Тем временем император, совершив утреннюю молитву, следовал через приемный зал в кафисму, с высоты которой благословлял начало состязаний, осеняя троекратным крестным знамением собравшихся горожан. Вначале правитель обращался к зрителям центрального сектора зрительских трибун, затем – левого и, наконец, правого. После этого василевс бросал с высоты кафисмы платок – маппу, что знаменовало начало заезда. Именно после этого дверцы стойл распахивались, и первые четыре упряжки, выбранные согласно жеребьевке, выходили на старт.

Жеребьевка, определявшая стартовое место каждой колесницы, играла, кстати сказать, важную роль, поскольку от места старта зависела выгодная позиция относительно длины и особенностей полученной беговой дорожки. Вознице, упряжка которого согласно жеребьевке оказывалась на самой короткой беговой дорожке, идущей вдоль спи´ны, нужно было проявить немалое мастерство для того, чтобы при малом радиусе поворота не вылететь за пределы своего трека, потеряв, тем самым, важное преимущество. Именно в связи с борьбой за выгодное расположение колесницы на пространстве трассы ипподрома на повороте в районе сфендоны и потом на втором, у карцеров, происходили наиболее драматичные события. Взмыленные храпящие кони влекли за собой сверкающие спицами колес экипажи, стоявшая столбом пыль застилала обзор для возниц и зрителей, соседние экипажи соприкасались осями, высекая искры и издавая неимоверный скрежет, а в случае неудачи и терпели крушение, калеча и убивая людей и лошадей. Об одном из таких случаев вполне обыденным тоном упоминает хронист VI в. Иоанн Малала: «В январе месяце 11 индикта, когда проводились ристания, возничий Юлиан, упав, умер в ипподроме».

Иногда, чтобы одержать победу, возничие специально сбивали упряжки соперников, причем старались сделать это прямо перед кафисмой, на глазах у императора. Разбитые колесницы с отвалившимися колесами, искалеченные, запутавшиеся в упряжи лошади или даже окровавленный возничий, сломавший шею вследствие неудачного падения, – все это было неотъемлемой частью зрелищ, вызывавших у зрителей всю гамму человеческих чувств, от восторга до смертного ужаса. Так называемый Продолжатель Феофана повествует, что однажды василевс Михаил ІІІ Пьяница (856–867 гг.), лично принимавший участие в ристаниях, уже стоя на колеснице, получил срочное известие о стремительном наступлении арабов на империю. В ответ на это император молвил: «Что за наглость заговаривать со мной о таких вещах во время столь важного состязания, нет у меня другой заботы, только бы оттеснить среднюю колесницу на левый край. В этом только и состязаюсь».

В конных состязаниях обычно участвовали квадриги – колесницы, запряженные четверкой лошадей, реже – упряжки из двух лошадей, так называемые биги. Одновременно соревновались два или четыре экипажа.

Победителя награждали венком, пальмовой ветвью, богатой одеждой и драгоценными украшениями – золотым символом (оригарионом), серебряным шлемом или поясом, а иногда и литрой золота в виде 72 монет из царской казны. Это был весьма богатый приз, ведь он соответствовал годовому доходу зажиточной крестьянской семьи. Вручал приз сам император или же ответственный за проведение скачек эпарх города.

Наиболее удачливые, талантливые возничие удостаивались и более высокой чести – личных статуй на ипподроме. Гениоху Порфирию Александрийскому, выступавшему на рубеже V–VI вв., воздвигли семь памятников, один из которых был позолочен.

Гениохов почитали наравне и даже выше, чем императоров. Младший современник Порфирия Ураний был удостоен памятника из чистого золота, тогда как императору Анастасию был поставлен железный памятник, а Юстиниану – бронзовый. Сюжет же, изображавший скачки на колесницах, был одним из наиболее излюбленных в ранневизантийском декоративно-прикладном искусстве и повсеместно встречался на шелковых тканях, сосудах, рукоятях ножей, светильниках. Некоторые императоры заказывали скульпторам бронзовые изваяния лошадей, победивших в гонках, или бюсты любимых возничих. Константин VIII (1025–1028 гг.), к примеру, повелел создать мозаичные портреты тех гениохов, которыми он особенно восхищался. Михаил Пселл писал об этом императоре: «Особенно самозабвенно любил он зрелища и ристания, всерьез занимался ими, менял и по-разному сочетал коней в упряжки, думал о заездах».

Бега интересовали и собирали на трибунах все активное мужское население города. Ипподром поистине был наиболее массовым видом досуга горожан. О популярности скачек свидетельствует интересный эпизод из жития св. Маркиана Эконома. В нем повествуется о том, как один горожанин не соглашался продать принадлежавший ему участок земли, понадобившийся для строительства храма Св. Софии, несмотря на то, что ему предлагали за это большие деньги. И даже когда власти под предлогом захламленности участка бросили его в темницу, ничто не могло сломить упрямца – ни голод, ни сырость, ни клопы и блохи. И лишь когда заключенный узнал о том, что вскоре состоятся давно ожидавшиеся им конские ристания на ипподроме, а он не сможет побывать на них, то уступил и, освобожденный, радостно устремился на бега колесниц.

Даже священнослужители не могли устоять перед «сатанинским позорищем ипподрома» и стремились посетить скачки. В относящемся ко второй половине ХІ в. Житии Лазаря Геласиота описывается, как два монаха приезжают в Константинополь и один из них отправляется посмотреть на скачки: «В тот день, когда на ипподроме проводились бега, младший из иноков, Иоанникий, без ведома старшего отправился туда. По возвращении он на расспросы старца тотчас сознался, где был. Когда тот начал сокрушаться и говорить: “Ты нехорошо поступил, отправившись на это сатанинское зрелище”, – тот, вместо того чтобы принести покаяние и попросить прощения, принялся спорить: “Что сатанинского в том, чтобы посмотреть, как бегают люди и лошади?”» Такая дерзость не могла остаться безнаказанной: Иоанникия постиг удар, и он, несмотря на покаяние, скончался.

Предстоящие состязания активно обсуждали, делали прогнозы и ставки, оценивая мастерство каждого из возниц, резвость и обученность лошадей его упряжки.

Вход на ипподром был для зрителей бесплатным и, благодаря этому, доступным для всего мужского населения города, независимо от достатка или социального статуса. Возможно, впрочем, что от входящих требовалось предъявление специального знака-тессера. Чтобы занять места получше, многие горожане приходили задолго до начала самих состязаний, некоторые могли ночевать на трибунах с вечера предыдущего дня, а наиболее предприимчивые – даже продать заранее занятое место с выгодным обзором более состоятельным лицам.

В день скачек дома и площади города пустели, и лишь рев толпы, доносившийся со стороны ипподрома по безлюдным улицам, позволял понять, куда «переселились» практически все горожане на время зрелищ. Известно, что в Антиохии зрители заполняли не только сам ипподром, но и все прилегавшие к нему возвышенности и крыши зданий везде, где это лишь было возможно. Видимо, то же самое, только в еще больших масштабах, происходило и в Константинополе.

Когда бега на ипподроме совпадали с церковными службами, горожане обычно отдавали предпочтение ярким спортивным зрелищам. Церковь безуспешно пыталась бороться с этим, и Иоанн Златоуст сокрушенно сетовал по этому поводу: «Опять бега, и опять наше собрание стало меньше». Богослов вынужден был признать, что яркие состязания интересовали паству значительно больше, чем посещение церкви и знание христианского вероучения: «На ипподром идти – они не обращают внимания ни на холод, ни на длинный путь. А в церковь – дождь и грязь становятся неодолимым препятствием… Если спросить о числе пророков или апостолов, никто не сумеет открыть рта, зато о лошадях и возницах каждый готов болтать сколько угодно».

Именно ипподром, а не церковь, был истинным центром притяжения внимания и интересов византийского горожанина в IV–VI вв. Знаменитый антиохийский ритор IV в. Либаний сетовал, что для многих, увлеченных скачками, «весь интерес в жизни – победит тот или иной возница». Ему вторил талантливый историк эпохи Юстиниана Великого Прокопий Кесарийский, с осуждением отмечая в историческом сочинении «Война с персами»: «В сравнении с победой над соперниками для них не важны ни божьи, ни человеческие дела. <…> И даже женщины принимают участие в этой скверне, не только следуя за своими мужьями, но, случается, и выступая против них. <…> Поэтому я не могу назвать это иначе, как душевной болезнью». Иоанн Златоуст отмечал: «Люди, вредные для общества, появляются из числа тех, которые посещают зрелища. От них происходят возмущения и мятежи. Они больше всех возмущают народ и производят мятежи в городах, потому что преданное праздности и воспитываемое в таких пороках юношество делается свирепее всякого зверя».

Не удивительно, что столь страстное увлечение привело к появлению специальных объединений болельщиков, которые можно сравнить с современными организациями футбольных фанатов и одновременно футбольными клубами, поскольку они были также и специальными организациями по содержанию команд возниц, лошадей, колесниц, зверинцев, танцоров и актеров из команды поддержки. Назывались они димами, или факциями, и первые упоминания о них относятся к первой половине V в., ко времени правления Феодосия ІІ Младшего (408–450 гг.), зарождение же, по всей видимости, можно отнести к IV в. – времени начала становления византийской цивилизации. А расцвет цирковых партий приходится на вторую половину V–VI вв. В конце ХІІ в. Феодор Вальсамон писал об уже давней для него истории этих объединений: «Когда димы распоряжались в зрелищах ипподрома и устраивали их, когда и как хотели, на собственные средства, так как имели и дома, и конюшни, сохранившиеся и доныне, и доходы на ипподром». «В те времена ристалища были во власти народа», – утверждает он.

Клубов, различавшихся по цвету командной формы – короткой, без рукавов туники возниц, перепоясанной кожаными ремнями, – было четыре: венеты (синие или голубые), прасины (зеленые), левки (белые) и русии (красные). Четыре цвета трактовались символически, их связывали либо четырьмя временами года, либо со стихиями, либо с определенными божествами. Так, венеты были символически связаны с осенью, водой (морем) или воздухом, Кроносом, Посейдоном или Герой; прасины – с весной, землей, Флорой или Афродитой; левки – с зимой, воздухом или водой, Зевсом; русии – с летом, огнем и Аресом. Постепенно эта своеобразная спортивная тетрархия трансформировалась в дуумвират, ведущую роль в котором играли венеты и прасины. Иногда в источниках их стали называть также мерами – от греческого слова «часть», – подчеркивая тем самым, что они были двумя частями, на которые разделялся народ Константинополя. Историк начала VII в. Феофилакт Симокатта писал: «Весь ромейский народ делился на сторонников двух этих цветов, а из-за этого его жизнь омрачалась великими бедствиями».

Оттесненные на второй план левки присоединились на правах младшего партнера к синим, а русии – к зеленым. Каждая из факций занимала определенный сектор на трибунах ипподрома. Так, зеленым принадлежали полторы тысячи мест слева от кафисмы, а синим – девятьсот справа. Болельщики белых и красных, а также зрители, не относившиеся официально ни к одному из клубов, занимали места на противоположной к императорской ложе западной трибуне.

Неимоверная популярность скачек на ипподроме неизбежно вела к тому, что организации болельщиков приобретали политические значение и вес. Благодаря этому цирковые партии становились не только спортивными, но и важными общественными организациями, выполняли гражданские, церемониальные и военные функции. В какой-то мере димы были далеким отголоском древнегреческих демократических традиций. Собственно, само слово «дим» происходит от древнегреческого «демос» – «народ». Во главе каждого дима стояло выборное руководство во главе с «димархом», и «димократом», а византийские писатели того времени упоминали о существовании в городах империи, прежде всего в византийской столице, своеобразной «димократии» – власти димов, но не народа в целом. Именно партии, по выражению той эпохи, «димократствуют», а их представители получают наименование «димотов», выступающих как наиболее полноправная и организованная сила из среды народа. Как свидетельствуют источники, в случае необходимости представители димов привлекались к пожарной службе, возведению и ремонту укреплений, в народное ополчение для защиты столицы. Впрочем, под «димократией» писатели того времени обычно понимали учиняемые димотами волнения, в связи с чем само слово было у них синонимом беспорядка, анархии и хаоса. Как отмечал выдающийся византинист конца ХІХ – начала XX в. Федор Иванович Успенский, это была «демократия со свойственной ей разнузданностью, но без свойственной ей свободы».

К Х в. димы утратили свое реальное значение и приобрели преимущественно церемониальный характер. В трактате «О церемониях византийского двора» император Константин VII Багрянородный (945–959 гг.) подробно описывает ритуальную роль этих объединений, явно свидетельствуя о том, что по своим функциям они были формальными выразителями и представителями общественного мнения жителей Константинополя. Во время коронации димоты должны были возносить славословия императору по заранее установленному протоколу, когда возглас вначале произносился специальными запевалами, а потом народ трижды повторял его. Ранее, в V–VI вв. за этими ритуализировавшимися к Х в. восклицаниями стояла реальная политическая роль димов, высказывавших пожелания и выдвигавших требования новоизбранному императору, а то и требовавших свержения неугодного им царя и провозглашения нового, как это случалось во время городских мятежей.

Таким образом, ипподромные, сугубо околоспортивные организации болельщиков вполне естественно превращались в ходе своего усиления в IV–V вв. в объединения политические, народ Константинополя получал в их лице сплачивающую силу, способную выражать его коллективные интересы. Димам были предоставлены определенные права, прежде всего – право прямого обращения к императору (или местному представителю государственной власти, если речь шла о провинциальном городе) во время проведения скачек на ипподроме. Организованные зрители-болельщики, по сути, представляли собой все население города и могли громкими восклицаниями выражать свое отношение к действиям власти. Современники называли эти совместные согласованные выкрики аккламациями, что переводится с латыни как «выкрик, восклицание».

В 331 г. Константин Великий издал специальный эдикт об аккламациях: «Мы предоставляем всем возможность прославлять в общественных местах наиболее справедливых и усердных правителей с тем, чтобы мы могли соответствующим образом вознаградить их, и, напротив, предоставляем право обвинять несправедливых и негодных правителей возглашением жалоб, чтобы сила нашего контроля воздействовала на них, ибо, если эти восклицания действительно отражают истину, а не являются инспирированными возгласами клиентов, мы тщательно будем расследовать их, причем префекты претория и комиты должны доводить таковые до нашего сведения». Благодаря указу об аккламациях горожане не просто выражали своё отношение в одобрительных или порицающих выкриках, но и получали возможность критиковать государственных чиновников и даже самого императора, стремясь реально повлиять на их действия.

Местом, где такое проявление прямой демократии было возможным сугубо технически, оказывались не храм Св. Софии или форум Константина, а именно ипподром – сердце общественно-политической жизни столицы. Именно здесь проводили религиозные процессии, к примеру, важное шествие в Вербное воскресенье, за неделю перед Пасхой, а также государственные церемонии и политические собрания. Здесь устраивали триумфы в честь победы над врагами, выставляя напоказ богатые военные трофеи и диковинного вида пленников, производили раздачу части захваченной добычи и награждали отличившихся воинов, казнили государственных преступников или публично издевались над поверженными политическими противниками.

В 766 г. император-иконоборец Константин V устроил на ипподроме удивительное зрелище – выставил, по словам хрониста Феофана, «на посмеяние и на бесчестье образ монахов, приказал каждому из них весть за руку женщину и таким образом явиться на ипподром, а между тем весь народ плевал на них и делал над ними все ругательства». В 768 г. этот же василевс расправился на ипподроме с патриархом Константином: «В тот же день на ипподроме выдергали ему ресницы и брови, выдергали всю бороду и все волоса с головы; потом одели в шелковый без рукавов мешок, посадили на осла наизворот оседланного, за хвост которого он должен был держаться, и вели его чрез малый на великий ипподром, и весь народ и все стороны смеялись и плевали на него. Осла тащил внук его Константин, уже с отрезанным носом. Когда он был посреди двух сторон зрителей, то все сошли с мест своих, плевали на него и бросали пылью. Приведши его к мете, сбросили его с осла и топтали шею его. Потом посадили пред народом, и он должен был слушать от них насмешки и ругательства, пока кончились игры».

Предназначенный для проведения конных ристаний цирк служил местом встречи императора с его подданными, и не удивительно, что именно здесь хула и похвала из уст народа с наибольшей вероятностью могла достичь его царственного уха. Каждый раз, когда подданные хотели обратиться к императору напрямую, они стремились собраться на ипподроме, причем, видимо, не только во время проведения зрелищ, но и в любой другой важный для них момент. Как видим, именно здесь не только император мог объявить народу о новых распоряжениях, но и подданные имели возможность донести свою правду до высокого слуха правителя. Это было единственное место в империи, где государь и народ встречались лицом к лицу.

Эдикт Константина был именно тем средством, которое позволило скачкам на ипподроме стать не просто спортивно-развлекательным мероприятием, но приобрести сугубо политические функции, а клубам болельщиков отдельных команд сложиться в своеобразные политические партии. Благодаря эдикту жители бывшего Византия приобретали права и прерогативы горожан Константинополя – резиденции императора и новой столицы империи. При этом, как можно видеть из источников, правом аккламаций активно пользовались и в других важнейших мегаполисах империи, прежде всего в сирийской Антиохии и египетской Александрии.

Впрочем, реальное значение выкриков на ипподроме не стоит переоценивать – во многом аккламации являлись определенной фикцией народной власти. Как у представителей власти, так и у заинтересованных богачей была возможность нанять ловких горлодеров, которые должны были в нужный момент направить восклицания собравшейся толпы в правильное русло. Ритор Либаний выпустил немало осуждающих инвектив в сторону таких заводил-клакёров, не отрицая при этом их влияние на настроения народа: «У тех, кто возглашает славословия правителям, у тех сила! Они властвуют над массою простых людей благодаря мощи своих голосов. И этот народ мечет громы и молнии, на кого пожелает, и тем приходится плохо». Призывы обычно касались порицания или восхваления тех или иных должностных лиц, либо иных требований политического характера. Их старались выразить в краткой хлесткой и легко запоминающейся фразе или речевке, которую подхватывали болельщики, если она действительно им нравилась. «Многая лета императору!», «Василевс, изобилие городу!», «Другого императора ромеям!», «Правоверного василевса вселенной!», «Честных архонтов вселенной!», «Доносчиков гони вон!», «Выгони вон вора – городского эпарха!» – такие возгласы были весьма типичными и легко подхватывались толпой. Как отмечал уже упомянутый Феодор Вальсамон, пользуясь правом свободного выражения своих настроений «во время ристаний граждане изрыгали перед лицом царя бесстыдные речи».

В целом димы как спортивные объединения болельщиков охватывали все слои населения – от очень зажиточных представителей знати, чиновничества, купечества и землевладельцев до многочисленных городских бедняков. Именно последние составляли основной контингент каждой из цирковых факций. В то же время во главе каждого объединения стояли руководящие группы богатых спонсоров, содержавших спортивное хозяйство партий в промежутках между играми. Именно на средства этих богачей содержалось как постоянное оборудование каждой из партий, необходимое для зрелищ, так и его разнообразная и весьма значительная по количеству обслуга. По словам Прокопия Кесарийского, в VI в. именно зрелища «многим, почти бесчисленному количеству, давали пропитание». Порой богатые фанаты жертвовали на свой клуб значительную часть, а то и все свое состояние. Поначалу членом одной из партий становился и сам император, выказывая ей особое внимание и поддержку, со временем, однако, правители, симпатизируя достаточно явно одной из факций, официально придерживались нейтралитета в их спортивной и околоспортивной борьбе.

Основной состав каждой из партий – низы болельщиков – были весьма близки по социальному положению, однако спортивная, состязательная природа ипподрома способствовала разделению имевшего общие интересы простонародья на соперничающие между собой вплоть до вражды и открытых стычек объединения. Властям Византии, унаследовавшим римский принцип «разделяй и властвуй!», именно зрелища на ипподроме позволяли разобщить неспокойный городской плебс и, противопоставляя одну спортивную факцию другой, затруднить, а в идеале исключить возможность совместного их выступления против государства. Ученик Иоанна Златоуста, Исидор Пелусиот, отмечал в своих письмах, что именно зрелища, при всей их греховности, являются также и благом, поскольку отвлекают неспокойных горожан от мятежных замыслов: «Те, которые вначале внесли в города смертоносное наслаждение, дошли до этого по основательной причине. Они, усматривая, что жители городов нередко задумывают нечто отважное, признав нужным в самом основании пресечь корень мятежа и не допускать правителей до необходимости вести двойную войну – и внешнюю, и внутреннюю, – изобрели и устроили это самое занятие, чтобы дать им повод к борьбе, которая сильно истощила бы раздражительность в людях. Таково постоянное соперничество конями таких людей, которые, может быть, придумали бы и худшее». Таким образом, околоспортивные страсти стали предохранительными клапанами, не дававшими доводить до народных восстаний, позволявшими понемногу стравливать пар народного недовольства, грозившего социальным взрывом государственной машины.

Верхушка партии зеленых была связана с торгово-ремесленной деятельностью, сюда входили богатые купцы и ростовщики. Особенно сильны они были в восточных провинциях империи, с их крупными городами, известными центрами ремесла и торговли того времени. В начале своей истории верхушка прасинов стояла на позициях сохранения традиций местного городского самоуправления. Частично поддерживали их и местные землевладельцы. Во внешней политике империи зеленые предпочитали восточный вектор, стремились к расширению торговли со странами Востока, обеспечению безопасности на восточных границах. Особую позицию занимали они и в вопросах христианского вероучения, придерживаясь монофизитства, утверждая, что у Христа была лишь одна природа – божественная и отрицая в нем человеческое начало. Именно в восточных провинциях Византии была сосредоточена основная масса сторонников этой популярной ереси. Возможно, к прасинам-монофизитам в рамках единой факции примыкали также представители других, менее популярных еретических течений, ведь их сближению способствовала общая неприязнь к православным.

Руководители венетов, в свою очередь, происходили из греко-римской землевладельческой аристократии, сенаторской знати, которые выступали за централизацию власти и усиление столичной бюрократии. Основным регионом их влияния был Балканский полуостров с его немногочисленными крупными городами, и, соответственно, во внешней политике для них было важным западное направление, защита от северных и западных варваров, расширение и укрепление границ империи в этом регионе. В религиозном отношении синие были приверженцами официального ортодоксального христианства и стремились уничтожить все угрожавшие ему ереси, в особенности поддерживаемую прасинами ересь монофизитства.

Селились венеты и прасины отдельно, создавая в пределах столицы отдельные кварталы, заселенные исключительно сторонниками одной из партий. Кварталы синих и зеленых перемежались как и на окраинах Константинополя, так и в центре, вдоль главной магистрали города – улицы Меса. Подобным образом дело обстояло, видимо, и в других крупных городах Византии, где болельщики одного клуба также стремились не только сидеть рядом на трибунах ипподрома во время скачек, вместе праздновать победу или горевать по поводу поражения, но предпочитали и проживать среди единомышленников, находя среди них поддержку и понимание.

В целом, однако, следует помнить, что прасины и венеты не были устойчивыми объединениями по политическому, религиозному, территориальному, социальному или профессиональному признакам – единственным, что несомненно объединяло крайне разношерстных по своему составу представителей внутри этих клубов, была групповая психология болельщиков. Зрители сплачивались в клубы на сугубо эмоциональной основе, порождая между собой связи, гораздо более сильные, чем экономические, политические, дружеские и даже кровные.

В «Войне с персами» Прокопий Кесарийский писал: «В каждом городе димы издревле делились на венетов и прасинов, но лишь с недавнего времени они тратят деньги и не считают недостойным для себя быть подвергнутыми суровым телесным наказаниям и самой позорной смерти из-за этих названий и из-за мест, которые они занимают во время зрелищ. Они сражаются со своими соперниками, не ведая, из-за чего подвергают себя подобной опасности, и вполне отдавая себе отчет в том, что даже если они и одержат победу в побоище со своими противниками, им не останется ничего другого, как быть заключенными в тюрьму и, претерпев там жестокие мучения, погибнуть. Эта вражда к ближним родилась безо всякой причины и останется вечно неутоленной, не отступая ни перед родством, ни перед узами дружбы даже и тогда, когда родные братья или как-то иначе связанные между собой люди оказываются приверженцами различных цветов. <…> И если кто-либо совершает нечестивое перед Богом дело, если законы и государство претерпевают насилие от своих или от врагов и даже если они сами терпят недостаток в самом необходимом, это их нисколько не беспокоит, лишь бы их партии было хорошо. Партией они называют своих сообщников».

В объединении царил дух братства и солидарности, степень сплоченности болельщиков одного клуба базировалась на ощущении общей причастности к спортивной борьбе на арене ипподрома, на личном участии каждого из них в победе или поражении поддерживаемого ими возницы. Фанатам казалось, что исход состязаний зависит в том числе и от их действий и усилий – не случайно они «пальцами, словно бичами, погоняли коней». Торжество спортсмена их команды над соперником на ипподроме было несомненным личным успехом для болельщика, знаком благоволения судьбы как к факции в целом, так и к каждому ее представителю по отдельности. Растворяясь при этом в массе дружественно настроенных собратьев по клубу, каждый из болельщиков чувствовал себя в безопасности, получал возможность открыто выражать свои чувства в поддержку любимой команды при бурном одобрении окружающих. Не правда ли, все это очень сильно похоже на то, что происходит в среде современных футбольных фанатов?

Соперники, спортсмены и болельщики чужого цвета воспринимались как враги, мешающие не просто победе в спортивном состязании, но даже их личному счастью и благополучию. При этом чувство вражды переносилось со спортсменов (они воспринимались как исключительные люди, пребывающие на ином уровне отношений) на болельщиков другой команды, благодаря чему символичная спортивная борьба на арене практически всегда отражалась в реальных конфликтах фанатов на трибунах ипподрома и улицах города. Фанаты стремились закрепить успех, если их команда побеждала, или «отыграться» и исправить ситуацию, если проигрывала. В лучшем случае это противостояние сводилось к оскорбительным выкрикам в адрес болельщиков команды клуба-соперника, в худшем заканчивалось стычками и даже яростным дракам, которые могли привести к тяжелым увечьям и даже смертям.

Наиболее активной, беспокойной частью каждой из партий в этом плане были так называемые стасиоты, мятежные бунтари-хулиганы, которых вполне можно сравнить с современными футбольными фанами-ультрас. Это были, по большей части, юноши, склонные к активным радикальным действиям. Прокопий Кесарийский писал о них: «Как я уже рассказывал в прежних книгах, народ издавна делился на две части. Перетянув на свою сторону одну из них, венетов, которым случалось и ранее ревностно ему (имеется в виду император Юстиниан) содействовать, он сумел все привести в смятение и беспорядок. <…> Однако не все венеты сочли подобающим для себя следовать желаниям этого человека, но лишь те из них, которые являлись стасиотами. <…> Не пребывали в бездействии и стасиоты прасионов и творили преступления, как только им представлялась такая возможность, хотя их-то как раз постоянно наказывали».

Стасиоты-ультрас были в основном небогаты, и, для того, чтобы пощеголять на ипподроме модной одеждой с пурпурной каймой, вынуждены были «приобретать ее незаконными средствами», по всей видимости, путем грабежа. Хитоны они носили своеобразно, узко стягивая их возле кисти и максимально широко расправляя по направлению к плечам, так что там они свисали широкими буфами, создавая впечатление мощной мускулатуры атлета. Прокопий писал: «Всякий раз, когда они в театре или на ипподроме, крича и подбадривая [возничих], как это обычно бывает, размахивали руками, эта часть [хитона], естественно, раздувалась, создавая у глупцов впечатление, будто у них столь прекрасное и сильное тело, что им приходится облекать его в подобные одеяния, между тем как следовало бы уразуметь, что такая пышная и чрезмерно просторная одежда еще больше изобличает хилость тела».

Они ввели также новую моду на прически. Стасиоты не брили бороду и усы, чем напоминали современникам пышнобородых персов, а голову, напротив, обривали спереди вплоть до висков, оставляя сзади беспорядочно свисающие длинные пряди. Возможно, чем-то такая прическа напоминала знаменитый чуб-оселедець украинских казаков. Эта мода казалась благопристойным византийцам совсем уж варварской и получила название гуннской.

Стасиоты организованно посещали военно-спортивные секции, обучаясь там, в том числе, метанию копья и стрельбе из лука. Во время уличных стычек с соперниками и/или городской стражей именно они были основной ударной силой факции, поэтому им запрещалось иметь при себе оружие. Запрет этот, впрочем, регулярно нарушался, и, по свидетельству того же Прокопия, стасиоты «по ночам открыто носили оружие, днем же скрывали под одеждой у бедра небольшие обоюдоострые кинжалы». Если заменить ножи на кастеты и бейсбольные биты, то поведение футбольных ультрас будет вполне соответствовать этому описанию.

Стасиотов нередко как обоснованно, так и надуманно обвиняли в хулиганских выходках и кутежах, грабежах, вымогательстве, разврате, даже убийствах и изнасилованиях. По свидетельству того же Прокопия, они наводили такой страх на горожан, что те даже днем боялись выходить на улицы в пристойной их сану и богатству одежде, предпочитая надевать «одежду много хуже той, что предписывал их сан», и использовать медные пояса и пряжки вместо золотых, «дабы не погибнуть из-за любви к прекрасному». С наступлением ночи жители города и вовсе стремились поскорее укрыться в своих домах.

Впрочем, современники прекрасно понимали, что отваживаться на все перечисленное стасиоты могли лишь при попустительстве, покровительстве и даже прямом руководстве представителей власти.

Городские волнения цирковых факций нередко отличались агрессивностью и неприкрытой жестокостью, они могли начаться совершенно внезапно и длиться очень долго, то затухая, то вновь усиливаясь. По свидетельству хрониста Феофана, во времена императора Юстина, венеты «бесчинствовали в течение пяти лет», с 518-го по 523 г., вплоть до того, как эпархом города стал Феодот, которому были предоставлены широкие полномочия для усмирения мятежников. Именно в период пребывания в должности этого градоначальника борьба византийского правительства с городской вольницей партий ипподрома была наиболее последовательной и эффективной. Правительство все больше стремилось постепенно ограничивать реальную самостоятельность и инициативу димов с помощью законодательных и административных мер, подчиняя их ведомству константинопольского градоначальника. Так, в 527 г., когда Юстиниан стал соправителем Юстина, был издан эдикт о запрете борьбы партий ипподрома, а в Антиохии, где 529 г. случились очередные городские выступления, было запрещено и проведение игр вообще, что лишало горожан основного места собраний.

Некоторые исследователи подчеркивают исключительно деструктивную природу межфакционной борьбы и самих партий ипподрома, утверждая, что это было насилие ради самого только насилия, а всю их политическую позицию можно выразить двумя словами: «Быть против!» Против чего угодно, лишь бы это позволяло проявить и утвердить себя, доказать свою значимость и заставить с собой считаться. Якобы они боролись лишь за то, чтобы безнаказанно осуществлять самоуправство, и показательным в этом плане является то, что факции стремились освободить от ответственности задержанных городской стражей зачинщиков беспорядков и рядовых хулиганов из числа своих «одноклубников». Впрочем, следует признать, что факционарии нередко столь же яростно выступали и за освобождение задержанных из партии соперников.

Впрочем, пока в столице было спокойно, мелкие стычки между представителями партий ипподрома были обыденным делом и обычно ограничивались хулиганскими выходками и легкими побоями соперников и, по сути, не выходили за пределы сугубо околоспортивных столкновений разгоряченных состязаниями болельщиков. Однако в критические моменты истории византийского государства привычные потасовки, которые стражники эпарха города стремились пресечь, могли перерастать в масштабные общенародные выступления, угрожавшие императорской власти. Первый современный исследователь партий ипподрома в раннесредневековой Византии, историк XIX в. А. Рамбо писал: «Раздоры факций касались как бы поверхности византийской жизни. Прасины и венеты, ссорясь между собой, были подобны дельфинам, которые, казалось, мутили своими играми и драками только поверхность волн, но, когда поднималась буря и приходило в движение самое море, они сразу исчезали из глаз. В спокойном государстве прасины и венеты казались чем-то страшным, но, когда государство взволновано – нет».

Пика своей остроты борьба партий ипподрома, которая была одним из наиболее ярких социальных процессов в ранней Византии, достигла во второй половине V – начале VII в. Противостояние между факциями выплескивалось из эллипсовидной чаши ипподрома на скатерть площадей и улицы города, переростало в народные волнения, мятежи и восстания. И именно в это время значение факций во внутренней политике государства было наиболее мощным. Они старались заставить власть считаться с их интересами и требованиями, а в случае смены императора пытались поддержать в борьбе за престол выгодного им кандидата или даже выдвигать своих ставленников.

Императоры, в свою очередь, могли опираться на ту или другую партию или же противопоставлять их друг другу в случае необходимости. Одни из них придерживались восточного направления внешней политики, уделяли больше внимания финансовым делам, чем армии, и поддерживали монофизитов. Они были сторонниками прасинов – это Феодосий ІІ (408–450 гг.), Зинон Исавриец (474–491 гг.), Анастасий Дикор (491–518 гг.). Другие же уделяли основное внимание Западу, были приверженцами официального православия и сторонниками активного военного противодействия варварам. Они, соответственно, поддерживали и опирались на венетов. Такими императорами были Маркиан (450–451 гг.), Лев І (457–474 гг.), Юстин ІІ (565–578 гг.), Тиберий II (574–582 гг.) и Маврикий (582–602 гг.).

Выделяют два типа городских мятежей факций: 1) борьба цирковых партий между собой как на ипподроме, так и по всему городу; 2) выступление одного из цветов или их обоих совместно против представителей власти. В последнем случае спортивные и иные противоречия между партиями отступали на второй план и димы стихийно объединялись, создавая союз, называвшийся современниками «прасиновенетами». Происходили волнения с завидной регулярностью, в одном лишь Константинополе насчитывается свыше 30 крупных волнений за 74 года. Поводы для выступлений были разными – неприемлемая религиозная позиция правительства, недостаток снабжения столицы продовольствием, непомерный налоговый гнет, произвол со стороны отдельных чиновников, общее недовольство политикой императора. Наиболее мощные выступления партий ипподрома приходятся на время правления императоров Анастасия І Дикора (491–518 гг.) и Юстиниана І Великого (527–565 гг.). Стоит рассказать о некоторых наиболее ярких из них, чтобы получить представление о том, как происходили столкновения ультрас в эпоху, когда не было еще фаеров, петард, баллончиков с краской, как, впрочем, и самого футбола.

Пожалуй, первые массовые городские волнения, учиненные цирковыми факциями, относятся ко времени правления императора Анастасия І Дикора (491–518 гг.). Именно к концу V – началу VI в. партии ипподрома окончательно утвердились в своей силе и влиянии, в том числе и на императорскую власть. Уже сама коронация Анастасия І является красноречивым свидетельством возросшего политического значения димов. Дело в том, что этого императора по сути короновали 11 апреля 491 г. на ипподроме дважды, вводя в кафисму с важными символическими отличиями в одежде. В первый раз его обрядили в белый с золотыми клавами стихарь-дивитисий, поножи, красные императорские сапожки-кампагии и узкие штаны-тувии, а на голову глава копьеносцев возложил свое ожерелье. В таком виде коронуемого подняли на щит и показали народу. И лишь после того как кандидатура Анастасия была символически одобрена собравшимися на ипподроме, которые представляли согласованное мнение факций венетов и прасинов, его короновали уже официально – облачили в императорскую хламиду, и патриарх возложил на него венец. Лишь после этого коронация могла считаться окончательно состоявшейся, и новый император явился перед народом, который приветствовал его аккламациями: «Как ты жил, так и царствуй! Безупречных правителей миру! Подними свое войско! Сжалься над своими рабами! Изгони доносчиков! Царствуй, как Маркиан!»

Анастасий не проявлял особого интереса к играм, считая их мероприятием слишком затратным и небезопасным, однако, придерживаясь давней традиции, формально принимал в них участие и выбрал в качестве «своей» партию красных – русиев. Поскольку красные примыкали к зеленым, то, в глазах болельщиков, это означало поддержку императорской властью прасинов. Впрочем, уже вскоре после восшествия нового императора на престол произошло и первое совместное, без разделения на синих и зеленых, выступление партий ипподрома против государственной политики. В том же 491 г. градоначальник Константинополя Юлиан запретил народу собираться на ипподроме, если не было скачек, и, по всей видимости, значительно сократил количество проводимых игр. Горожане, увидев в этом ущемление своих прав, во время очередных разрешенных состязаний подняли на ипподроме мятеж – Комит Марцеллин называет эти события «плебейской войной». Анастасий попытался подавить его силовыми методами, но повстанцы не сдавались и подожгли северные ворота ипподрома, находившиеся вблизи кафисмы, из-за чего пожар распространился и по «весьма большой части города». В итоге император вынужден был пойти на уступки и снять с должности неугодного эпарха города Юлиана, заменив его своим зятем патрикием Секундином. Беспорядки повторились два года спустя, в 493 г., когда восставшие низвергли с пьедесталов статуи императора и императрицы и непочтительно волочили их по улицам.

Значительным оказался и очередной крупный мятеж, случившийся в 498 г., когда во время скачек на ипподроме прасины стали просить императора Анастасия освободить арестованных ранее эпархом города «камнеметателей» – активных представителей факции, бросавших с трибун камни в своих противников. Показательно, что когда они получили отказ и правитель выслал против них стражу, зеленых поддержали синие, в которых, по всей видимости, и бросали камни задержанные. Как видим, перед неприемлемыми, по их мнению, действиями власти обе факции объединялись и действовали сообща, даже если на первый взгляд казалось, что нарушены права лишь одной из партий.

С вмешательством гвардейцев беспорядки только усилились, представители обоих димов двинулись к императорской ложе и стали бросать камни уже в самого императора. Один из камнеметателей, некий Мавр, едва не попал в императора, за что был изрублен на куски взбешенной стражей. В ответ факционарии подожгли Халку – медные ворота ипподрома, и огонь начал распространяться и в сторону кафисмы, и по направлению к городу, серьезно опустошив форум Константина и весь портик. И хотя императору удалось в итоге усмирить бунтовщиков, многие из которых были задержаны и сурово наказаны, он все же вынужден был пойти на серьезные уступки, сместить прежнего эпарха города и назначить на эту должность Платона, патрона партии зеленых.

Кровопролитное столкновенение факций случилось также в 501 г. во время весенних зрелищ празднования майской вриты. Прасины тайком пронесли на ипподром оружие и камни, спрятанные в сосудах и прикрытые сверху фруктами, якобы предназначенными для продажи, поскольку проносить оружие на ипподром было запрещено, как это делается на современных стадионах по тем же причинам. В момент появления на трибуне городского эпарха Константина Цурукки зеленые забросали синих камнями, а затем, выхватив мечи, бросились на соперников и, как пишет в своей хронике Комит Марцеллин, «обагрили себя кровью многих горожан, не пощадив своих друзей и близких». Как видим, даже друзья и родственники могли принадлежать к враждебным друг другу факциям. Венеты пытались бежать и гибли во время давки в тесноте проходов. Общее число пострадавших составило более трех тысяч человек, причем среди погибших оказался незаконнорожденный сын императора Анастасия. После этого мятежа император запретил отмечать праздник в старой языческой форме.

Но наиболее мощные народные факционные волнения эпохи правления Анастасия приходятся на 511-й и 512 г. Они были связаны с очередной попыткой введения монофизитского, то есть поддерживавшегося прасинами еретического вероучения в Константинополе. В 511 г. придерживавшиеся монофизитских взглядов входившие в правительство лидер прасинов Платон, сириец Марин и евнух Амантий при негласной поддержке императора попытались открыто распространить свою веру. Во время церковной службы в придворной церкви архангела Михаила и соборе Св. Софии они, используя свезенных в столицу восточных монахов, в частности широко известного Севера, стали прибавлять монофизитскую приставку к трисвятому – «распятый за нас». Это возмутило народ, и собравшиеся палками разогнали монофизитов. Одновременно Анастасий, поддерживая Севера и Юлиана Галикарнасского, выступил против ортодоксального патриарха Македония, публично оскорбив священнослужителя, дав клятву, что больше никогда не будет его лицезреть. В ответ приверженцы православия подняли столь мощный бунт, что охваченный паникой император заперся во дворце и был готов бежать на заранее приготовленных судах. В итоге Анастасий вынужден был уступить и лично пригласил патриарха Македония во дворец, где его торжественно приняли с большим почетом. Лишь это смогло успокоить восставших.

Год спустя, однако, император смог добиться своего и отправить Македония в ссылку, заставив патриарха покинуть город под покровом ночи, подальше от глаз настроенного ортодоксально простонародья. Преемником Македония стал поддерживавшийся Анастасием Тимофей, который исповедовал монофизитство. 4 ноября 512 г. новый патриарх поручил духовенству во время богослужения в соборе Св. Софии пропеть к трисвятому монофизитское прибавление «распятый за нас». Вспыхнувшие вслед за этим протесты прихожан были жестоко подавлены вооруженной стражей, несмотря на то, что дело происходило в церкви. События повторились и на следующий день, на этот раз в церкви Св. Феодоры, где множество горожан было убито.

Это вызвало мощное и согласованное выступление цирковых факций 6 ноября 512 г. «Массы прасинов и венетов объединились против императора Анастасия», – писал хронист VI в. Виктор Тонненненский. Горожане собрались на форуме Константина, который был избран штабом восстания и куда принесли ключи от города и военные знамена. Собравшиеся повалили статуи императора и таскали их по земле. Посланных Анастасием для усмирения толпы сенаторов Келера и Патрикия забросали камнями и прогнали.

Толпа окружила дворец, скандируя: «Другого императора ромеям!» Заочно василевсом провозгласили слывшего правоверным христианином и относившегося к партии венетов Ареовинда, прославленного победами над персами полководца и мужа патрикии Юлианы Аниции, внучки императора Валентиниана ІІІ. Окружив дом Юлианы, восставшие требовали, чтобы Ареовинд вышел к народу и принял императорский сан. Когда же, не желая становиться узурпатором, тот бежал на другой берег Босфора, восставшие сожгли его дом, а также дома племянника Анастасия патрикия Помпея и Марина Сирийца. Из-за разбушевавшегося пожара в итоге выгорела вся Меса вплоть до форума Константина. Сам Марин сбежал, но в его доме обнаружили некоего восточного монаха-монофизита. Под возгласы «Вот он – враг Троицы!» толпа обезглавила инока и, водрузив его голову на шест, носила ее по городу в знак победы.

На следующий день, 7 ноября, Анастасий, понимая, что подавить восстание силой уже не удастся, явился на ипподром и при большом стечении народа, требовавшего предать смерти Платона и Марина, объявил, что готов отречься от власти. Как писал в своей «Церковной истории» Евагрий, император вышел «на конское ристалище без короны и послал глашатая объявить народу, что он готов сложить с себя верховную власть, но всем невозможно принять ее – множества она не терпит, и что после него только один будет правителем государства». Собравшиеся, видя кротость императора, стали просить Анастасия надеть корону и вернуться на престол, ведь, после бегства Ареовинда, другой кандидатуры у них не было. Император пообещал выполнить требования восставших, однако в итоге нарушил данное слово и постепенно жестоко расправился с зачинщиками и организаторами беспорядков. «Немалый страх был в Константинополе и во всех городах Романии», – писал об этом Иоанн Малала.

Сильные стычки прасинов и венетов приходятся на 549-й и 550 год.

Особенно ожесточенной борьбой цирковых партий оказался отмечен 559 г. 13 мая, после окончания ежегодных ристаний, прасины подверглись оскорблениям и нападению со стороны венетов. Синие начали поджигать приморские склады, принадлежавшие зеленым, а если кто-то пытался их тушить, стреляли в него из луков. Прасины в отместку стали поджигать дома известных покровителей венетов – чиновников логофета Андрея и префекта Петра Варсимы. Длившееся два дня противостояние было прекращено лишь после вмешательства войск, с трудом усмиривших представителей обеих факций.

Весьма значительными были столкновения синих и зеленых в 561 г., после масштабного пожара на складах в гавани Кесарии. Погромы кварталов синих продолжились на следующий день, и лишь жесткое подавление бунтарей подчинявшимися градоначальнику полицейскими силами позволило пресечь бесчинства.

Значительные беспорядки случились в Константинополе и в 563 г. в связи с назначением новым эпархом города некоего Андрея. По приказу императора зачинщики были схвачены, а тем, кто применял оружие, отрубили пальцы.

Как можно видеть, подобные описанным волнения были явлением нередким, а более мелкие стычки и вовсе не попадали в сферу внимания византийских писателей того времени как явление обыденное, привычное и всем хорошо известное, а потому не заслуживающее специального внимания. Их интересовали лишь крупные, значительные события, и наибольшим из них, несомненно, было совместное восстание партий венетов и прасинов 532 г., вошедшее в историю под названием «Ника!» (по-гречески «Побеждай!») от победного клича повстанцев. Обычно кличем «Побеждай!» подстегивали и подбадривали во время скачек колесничих, однако после событий января 532 г. в Константинополе слово «Ника» на долгие десятилетия стало для жителей Константинополя и всей Византийской империи столь же узнаваемым и связанным с вполне определенными событиями, как и украинское слово «майдан», если его использовать вне всем известного контекста, является обычным урбанонимом, обозначающим лишь площадь, широкую часть улицы или парк.

Началось это восстание, подобно многим другим, на ипподроме, 11 января 532 г., и поначалу ничто не предвещало, что оно станет неординарным событием в истории Византийской империи. На скачках, как было заведено, присутствовал правивший тогда император Юстиниан в сопровождении пышной свиты. Трибуны ипподрома были заполнены до краев, а на местах факции зеленых было особенно беспокойно. Прасины, пользуясь присутствием императора, хотели обратиться к нему с требованием уравнять их в правах с венетами. Дело в том, что с тех пор как к власти пришел Юстиниан, давний приверженец и покровитель синих, те, пользуясь поддержкой властей и будучи уверенными в своей безнаказанности, всячески притесняли зеленых. И вот именно против этой несправедливости и решились открыто выступить прасины во время очередных игр на ипподроме.

В «Хронике» Феофана сохранился интереснейший диалог, состоявшийся между вождями зеленых и императором перед началом состязаний. В науке за ним закрепилось название «Акты по поводу Калоподия». В нем зеленые со все нараставшим и плохо скрываемым раздражением заявляли о притеснении их свобод, утверждали, что могут появляться в столице лишь как преступники, позорно влекомые усаженными задом наперед на осле, поскольку любой человек, которого считают прасином, подвергается несправедливым гонениям со стороны властей. А в то время как, по их словам, невиновных зеленых преследуют и всячески третируют, виновные, в том числе и в убийстве зеленых, синие остаются безнаказанными.

Император, в свою очередь, разгневанно отвергал все жалобы прасинов, обвиняя их самих в еретических взглядах (монофизитстве) и в том, что свои собственные преступления они стремятся переложить на других. Страсти до того накалились, что прасины, обвинявшие вначале спафария Калоподия (отсюда и название диалога) и венетов, прямо назвали императора Юстиниана главным виновником всех своих бед, обвинив его в том, что убийства зеленых совершаются с его ведома и при его попустительстве, а дождаться от него правосудия невозможно.

Как видим, прасины выступили против произвола властей и безнаказанности венетов с требованием справедливого суда, но получили отказ. После этого зеленые покинули ипподром, что было серьезным оскорблением императора. Хронист Феофан замечает: «И тотчас из-за каких-то магистров возник предлог для народного мятежа в Византии». Поначалу, впрочем, император не придал особого значения произошедшему и спокойно проследовал во дворец. Он приказал эпарху города Евдемону арестовать и наказать застрельщиков выступления на ипподроме, что и было сделано. При этом градоначальник показательно бросил в тюрьму и нескольких венетов. Можно полагать, что таким образом Юстиниан стремился продемонстрировать свое беспристрастное отношение к обеим партиям, однако на деле результаты такого жеста оказались противоположными – они неожиданным образом сплотили представителей цветов в их противостоянии власти. А то, что последовало за этим, еще больше объединило прасинов и венетов.

Всего арестованных было семеро, и четверых из них приговорили к отсечению головы, а троих – к повешению. Чтобы устрашить горожан, их провезли через весь Константинополь и отправили к месту казни по другую сторону Золотого Рога. Но случилось так, что двое из приговоренных к повешению сорвались с веревок и остались живыми. При этом один из них был прасином, а другой – венетом. Это расценивалось как проявление Божьей милости, и, собравшись поглазеть на казнь, толпа стала требовать освобождения оставшихся в живых приговоренных. К народу, впрочем, не прислушались и повесили сорвавшихся повторно, но они вновь остались живы – виселица развалилась. После второго проявления Божественной, по мнению собравшихся горожан, воли, казнить чудесно спасшихся было уже невозможно – их следовало отпустить. Видя, что власти не сделают этого, присутствующие отбили обоих димотов у стражи и решил отправить их в обладавшую правом убежища церковь. С криками: «В церковь их!» прасина и венета при помощи монахов из находившегося неподалеку монастыря Св. Конона посадили в ладью и по морю переправили в церковь Св. Лаврентия, расположенную у Золотого Рога в квартале Пульхерианы. Градоначальник Евдемон, узнав о случившемся, отправил городскую стражу стеречь укрывшихся в церкви.

Произошедшее одновременное чудесное спасение димотов двух цветов окончательно закрепило объединение партий – возникло стихийное объединение «прасиновенетов». 12 января венеты и прасины договорились о том, что совместно будут требовать помилования осужденных. Такая возможность должна была представиться им на следующий день, 13 января, когда начинались иды и на ипподроме вновь были запланированы конские ристания. Собравшийся в этот день на трибунах народ совместно настойчиво требовал помилования приговоренных к казни и «спасенных Богом», но Юстиниан упорно не удостаивал присутствовавших своим ответом. В ответ разозленные димоты открыто заявили о создании союза прасиновенетов, выкрикивая: «Многая лета человеколюбивым прасинам и венетам!» По словам Иоанна Зонары, «когда родилась у димов ненависть к василевсу и василиссе, обе партии заключили между собой соглашение, хотя всегда враждовали друг с другом, и начали мятеж».

Славословия прасинам и венетам были прямым оскорблением Юстиниана, ведь это императору должны были представители факций возносить пожелания многих лет жизни и царствования. В сложившейся ситуации никого уже не интересовало, колесница какой партии победит в гонке – народ в едином порыве покидал ипподром, выплескиваясь на улицы столицы и устраивая беспорядки. Лозунгом-паролем восставшие избрали возглас «Ника!». Как утверждает Иоанн Малала, клич был принят для того, чтобы «солдаты или экскувиты не примешались к восставшим».

Вечером того же дня восставшие явились к резиденции эпарха города – преторию – и стали требовать убрать стражу от церкви Св. Лаврентия. Не дождавшись ответа, они перебили охранявших преторий солдат, освободили содержавшихся в его темнице заключенных, а сам преторий подожгли: «Тогда-то, – отметил Прокопий Кесарийский, – городские власти Византия кого-то из мятежников приговорили к смерти. Объединившись и договорившись друг с другом, члены обеих партий захватили тех, кого вели [на казнь], и тут же, ворвавшись в тюрьму, освободили всех заключенных там за мятеж или иное преступление. Лица же, находившиеся на службе у городских властей, были убиты…»

Всю ночь после этого народ громил и поджигал государственные учреждения и частные дома богатых чиновников. «Город был подожжен, словно он находился в руках неприятелей». Центральные кварталы были охвачены пожаром, в котором погибли многие великолепные здания, а Меса выгорела от императорского дворца до форума Константина. Иоанн Лид так описывает ужасающую картину сожженной столицы: «Город представлял собой груду чернеющих развалин, как на Липари или около Везувия; он был наполнен дымом и золою; всюду распространившийся запах гари делал его необитаемым, и весь вид его внушал зрителю ужас, смешанный с жалостью».

На утро следующего дня, 14 января, император попытался организовать проведение ристаний, видимо, для того, чтобы отвлечь бунтующий народ зрелищами. Это, однако, не удалось, поскольку разгневанные димоты, в момент когда было вывешено знамя, сообщавшее о начале игр, подожгли часть ипподрома и не пожелали занимать трибуны. Они собрались на Августионе, митингуя в опасной близости от Большого императорского дворца. В такой ситуации открытого игнорирования воли императора и, более того, угрозы безопасности дворцу Юстиниан вынужден был наконец-то попытаться выяснить, чем вызваны волнения. С этой целью он отправил к бунтарям сенаторов Мунда, Константина и Василида. В ответ на их вопрос, чем вызвано выступление народа, из толпы прозвучали требования отставки наиболее одиозных представителей правительства – префекта претория Востока Иоанна Каппадокийца, эпарха города Евдемона и квестора Трибониана. «До тех пор, пока народ был занят спорами партий, не было и речи о преступлениях этих мужей против государства. Но теперь, когда народ соединился и поднял мятеж, во всем городе стали слышны проклятия против них», – писал об этом Прокопий Кесарийский. При этом партийная принадлежность чиновников уже не играла никакой роли, и восставшим было совершенно неважно, что Трибониан и Евдемон были венетами, а Иоанн Каппадокиец – прасином.

Требования мятежников были незамедлительно выполнены, Иоанна Кападокийского заменили патрикием Фокой, Трибониана – патрикием Василидом, а Евдемона – сенатором Трифоном. Однако этого восставшим прасиновенетам было уже недостаточно, и они потребовали свержения самого Юстиниана. Взамен они хотели короновать Ипатия, патрона венетов и племянника императора Анастасия. Однако тот вместе с братом Помпеем находился во дворце вместе с укрепившимся там Юстинианом.

Император попытался подавить восстание силой. Против мятежников был брошен трехтысячный отряд варваров готов и герулов под командованием полководца Велисария. Остановить бойню попытались священники, которые со священными книгами и иконами хотели встать между сражавшимися и удержать их от кровопролития. Это, впрочем, не удалось, поскольку варвары абсолютно проигнорировали вынесенные святыни и продолжили рубить и восставших, и священников, и сами реликвии. Димоты, возмущенные столь кощунственным отношением к святыням, бросились в бой с невиданным ожесточением, в завязавшейся битве приняли участие даже женщины и дети, которые из окон и крыш домов бросали в солдат камни, черепицу, посуду и все, что попадало под руку. Варвары были опрокинуты и под градом камней были вынуждены отступить во дворец.

15 января, в четверг, восставшие определились с новой кандидатурой нового императора – им они хотели видеть патрикия Прова, племянника императора Анастасия І. С криками: «Прова – василевсом ромеев!» димоты двинулись к его дому, находившемуся неподалеку от гавани Юлиана, и потребовали оружие. Пров, однако, отнюдь не стремился становиться узурпатором и скрылся. Не получив ни царя, ни оружия, возмущенная толпа сожгла дом патрикия. «И бросил [народ] огонь в дом Прова, и обрушился дом», – сообщает нам об этом хронист Феофан.

16-го и 17 января восстание продолжилось. Опустошительный пожар распространялся по направлению на север, и в этот день сгорели «бани Александра, странноприимный дом Евбула, церковь Св. Ирины, странноприимный дом Сампсона». Некоторые здания поджигали мятежники, некоторые загорались случайно, другие же преднамеренно жгли верные императору войска. Так, восьмиугольное здание Октагона, в котором размещалась высшая школа Константинополя, было подожжено солдатами, когда его заняли восставшие, а церковь Св. Софии, по сообщению Псевдо-Захарии, «была подожжена сторонниками царя, чтобы собравшийся народ, услышав о несчастии, раскаялся».

Вплоть до воскресенья 18 января у мятежников не было кандидатуры на императорский престол. Неожиданным образом обрести ее им помог сам Юстиниан, который накануне вечером, опасаясь, по-видимому, измены со стороны аристократов, приказал Ипатию и Помпею покинуть дворец, сказав: «Идите, и пусть каждый сторожит свой дом!» Несмотря на возражения и просьбы племянников Анастасия остаться (так как они боялись, что народ «принудит их к царствованию»), Юстиниан был непреклонен в своем решении. И действительно, стоило Ипатию оказаться за пределами дворца, как весть об этом разнеслась по городу и над ним нависла угроза нежеланной коронации.

Утром 18 января Юстиниан предпринял попытку усмирить восставших, лично представ перед ними на ипподроме с Евангелием в руках. Об этом быстро узнали горожане, и, по словам «Пасхальной хроники», на ристалище «пришел весь народ, и наполнился ипподром чернью». Юстиниан обратился к собравшимся, пообещав им полную амнистию: «Клянусть святым могуществом, я признаю перед вами свою ошибку, только успокойтесь. Все произошло не по вашей, а по моей вине. Мои грехи не допустили, чтобы я сделал для вас то, о чем просили меня на ипподроме». Когда-то, как мы помним, подобное выступление спасло царствование Анастасия, однако теперь наряду с одинокими восклицаниями одобрения царя из толпы гораздо громче звучали непочтительные выкрики: «Ты лжешь, осел! Ты даешь ложную клятву!» Собравшийся на будущей турецкой лошадиной площади Ат Майданы константинопольский Майдан VI в. был непреклонен в своих требованиях.

Ничего не добившись, Юстиниан вынужден был под градом камней бежать во дворец, а собравшийся народ отправился к дому Ипатия. Невзирая на нежелание племянника Анастасия становиться узурпатором из-за опасения расправы в случае неудачи и протесты его жены Марии, восставшие отвели его на форум Константина, где на ступенях у Константиновой колонны короновали – подняли на щит и возложили на голову вместо царского венца золотую цепь из захваченного дворца Плакиллианы. Вслед за этим Ипатия облачили в пурпурную мантию и прочие императорские регалии и подняли в кафисму ипподрома, где славили нового василевса.

Примкнувшие к восставшим сенаторы и другие представители знати медлили и склоняли прасиновенетов к выжидательной позиции, отговаривая их от немедленного штурма дворца с укрывшимся там Юстинианом. Особенно яркую речь произнес перед народом сенатор Ориген: «Римляне, настоящее положение дел не может разрешиться иначе, как войною. Война и царская власть, по всеобщему разумению, являются самыми важными из человеческих дел. Великие же дела решаются не в короткий срок, но лишь по здравому размышлению и в результате долгих физических усилий, требующих от человека немало времени. Если мы пойдем сейчас на противника, то все у нас повиснет на волоске, мы все подвергнем риску и за все то, что произойдет, мы будем либо благодарить судьбу, либо сетовать на нее. Ведь дела, которые совершаются в спешке, во многом зависят от могущества судьбы. Если же мы будем устраивать наши дела не торопясь, то даже и не желая того, мы сможем захватить Юстиниана во дворце, а он будет рад, если кто-нибудь позволит ему бежать. Презираемая власть обычно рушится, поскольку силы покидают ее с каждым днем. У нас есть и другие дворцы, Плакиллианы и Еленианы, откуда этому василевсу можно будет вести войну и устраивать другие дела наилучшим образом».

Однако знатные лица не могли обуздать стихию народного волнения, заставлявшего их совершать необдуманные и грозившие неблагоприятными последствиями действия. Под давлением толпы идею штурма дворца поддержал Ипатий, и около двух сотен хорошо вооруженных стасиотов из факции зеленых, сидевших, как мы помним, в районе левого сектора трибун ипподрома от кафисмы, были готовы к немедленному штурму дворца. По словам Иоанна Лида, настал момент, когда «сама империя, казалось, находилась на краю гибели».

Тем временем в самом дворце Юстиниан держал с ближайшими сторонниками совет о дальнейших действиях. Большинство из частей придворной гвардии были ненадежны, предпочитая выждать, на чьей стороне будет победа, чтобы перейти на сторону победителя. Они открыто игнорировали приказы верных императору военачальников, и лишь дружина под командованием Велисария и отряд варваров под предводительством Мунда оставались верны василевсу. В такой ситуации Юстиниан все больше склонялся к бегству. В гавани для этого уже были приготовлены корабли, на которые погрузили государственную казну и сокровища резиденции василевса – Большого императорского дворца. В эти роковые для императора минуты на подмостки истории вышла его жена Феодора. С присущим бывшей актрисе сценическим талантом она произнесла речь, в которой страстно отговаривала мужа от бегства. «Сейчас, я думаю, – сказала она, – не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, ничего не остается другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тот, кто появился на свет, не может не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, государь, это нетрудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – лучший саван».

После таких слов царственной супруги Юстиниан собрал остатки мужества и решил продолжить борьбу с мятежниками. С целью внести раскол в их ряды, он отправил к ним хитроумного евнуха Нарсеса, который подкупил руководителей факции синих и склонил их к выжидательной позиции. По словам Иоанна Зонары, «люди царя раздавали много денег и откололи венетов». Решительный штурм императорской резиденции, который, несомненно, принес бы восставшим победу и окончился низложением Юстиниана, не состоялся, время было бесповоротно потеряно, среди единых еще несколько часов назад в своем антиправительственном порыве прасиновенетов начались раздоры. По свидетельству «Пасхальной хроники», даже находившийся в царской кафисме Ипатий пытался передать через одного из лично преданных ему людей, Ефрема, Юстиниану следующие слова: «Вот я собрал на ипподроме всех твоих врагов, делай с ними все, что тебе угодно».

В этот момент Юстиниан нанес решительный удар по собравшимся в цирке прасиновенетам. Два отряда, под руководством соответственно Велисария и Мунда, с двух сторон ворвались на арену. Осыпав собравшихся ливнем стрел, воины обнажили мечи и начали убивать без разбору всех оказавшихся в ловушке ипподрома горожан, «уже восставших друг против друга. <…> Толпа падала, как скошенная трава».

К вечеру этого страшного дня песок арены был скользким от пролитой на него крови десятков тысяч убитых. Среди них были и представители факций ипподрома, и простые горожане, примкнувшие к восстанию, и увлеченные беспощадной, но красочной стихией бунта чужеземцы, и жители провинции. По свидетельству Псевдо-Захарии, в народном выступлении против ненавистной власти участвовали не только жители Константинополя: «В столице были люди изо всех мест и в немалом числе. Они жаловались на него (Иоанна Каппадокийского), склонялись к какой-либо из партий и помогали ей. Поэтому и раздались возгласы против него и императора, партии объединились и пришли к согласию». Видимо, вполне справедливым можно признать мнение ряда современных исследователей о том, что взбунтовавшиеся против власти на ипподроме в январе 532 г. люди представляли всю империю в целом.

По разным свидетельствам, число погибших составило от 30, как утверждал Прокопий Кесарийский, до 50 тысяч человек, как считал Иоанн Лид. В любом случае это было чуть ли не все активное мужское население города, ведь на ипподроме собрались преимущественно молодые и зрелые мужчины. Кровавая резня на ипподроме на долгие годы запечатлелась в сознании византийцев. Если учесть количество погибших и охвативший население столицы ужас, совсем не удивительно, что на улицах города, по словам автора «Пасхальной хроники», многие годы «не видно было ни одного димота».

Правительство приняло все меры для того, чтобы жестоко наказать виновных и предотвратить саму возможность подобных выступлений в будущем. Репрессии прокатились также и по всем городам государства, и, по словам современника, «если подсчитать тех, которые погибли во время восстания в столице и в каждом городе, то полагаю, что произошло избиение людей не меньшее, чем на войне». О многом говорит тот факт, что конные ристания на ипподроме, излюбленное зрелище горожан, проводившиеся обычно не менее десяти раз в год, после восстания «Ника!» не возобновлялись в течение пяти долгих лет – вплоть до 537 г. А о партиях цирка в источниках нет упоминаний вплоть до 547 года.

Юстиниан жестоко расправился и с замешанными в мятеже представителями знати. Ипатия и его брата Помпея казнили, хотя неудачливый узурпатор пытался доказать свою невиновность, утверждая, что специально заманил народ на ипподром для того, чтобы предать восставших законному василевсу. На эти слова Ипатия Юстиниан, по свидетельству хрониста, ответил: «Хорошо, но так как вы пользовались таким авторитетом у этих людей, то вы должны были применить его прежде, чем они сожгли мой город». Впрочем, по отношению к знати наказания не были излишне жестокими: 18 патрикиев и иллюстриев, привлеченных к разбирательствам в связи с восстанием, отделались лишь конфискацией имущества и изгнанием. Более того, даже эти изгнанники смогли некоторое время спустя вернуться в столицу и получить назад ту часть своего имущества, которую император не успел раздать приближенным. Имущество вернули даже детям казненных Ипатия и Помпея, да и сами они были казнены, по свидетельствам источников, лишь по настоянию Феодоры и по династическим соображениям – как племянники Анастасия. Юстиниан хорошо знал их подлинную роль в восстании и понимал, что они были не зачинщиками, организаторами и руководителями выступления, а, напротив, их вынудили следовать желаниям восставших, контролировать и направлять которых те не имели ни малейшей возможности.

Значительно сильнее пострадали простолюдины. Был увеличен штат городской полиции, в 535 г. создано новое подчинявшееся непосредственно императору ведомство претора плебса, который должен был следить за порядком в Константинополе, «усмирять мятежи народа» и высылать из столицы «смутьянов». Особое внимание при этом уделялось борьбе с нежелательными приезжими, «чтобы в столице не заживались подолгу люди, присутствие которых излишне». Как писал в одной из своих новелл Юстиниан, задачей правительства было «очистить столицу от лютых зверей» – потенциальных мятежников.

Не удивительно, что после этого выступлений партий ипподрома, которые соответствовали бы по своей масштабности восстанию «Ника!», в истории Византийской империи не было, хотя факции цирка оставались важным фактором политической жизни империи и принимали активное участие в социальной борьбе в Константинополе вплоть до конца VI в. Последнее же крупное совместное выступление прасиновенетов относится к 602 г., когда они приняли участие в восстании узурпатора Фоки (602–610 гг.), свергнувшего императора Маврикия (582–602 гг.). Особую роль димов в воцарении Фоки подчеркивал историк Феофилакт Симокатта: «Так как димы прославляли узурпатора и все страстно хотели перемен, это чудовище было провозглашено императором, узурпатор стал владыкой императорского скипетра, горе взяло верх над счастьем, и с этого времени начались великие и, можно сказать, прославленные бедствия ромеев».

После этого разнообразные мятежи, восстания и заговоры еще не раз потрясали императорский престол вплоть до падения империи, но объединения ипподрома уже никогда не играли в них никакой существенной роли. Димы не исчезли окончательно, они сохранились, но за ними закрепилась сугубо околоспортивная и церемониальная роль, хорошо известная по уже упоминавшемуся трактату «О церемониях византийского двора» Константина Багрянородного. Участие партий в коронации и торжественных выходах императора было в то время лишь далеким отголоском того реального политического значения, которое имели димы в период своего расцвета – в V–VI вв.

Уместно задаться вопросом, чем же был вызван упадок значения цирковых партий, если сам ипподром сохранился и скачки на нем продолжали собирать десятки тысяч зрителей и болельщиков вплоть до ХІІ в.? Ответ на него вряд ли будет простым и однозначным, однако вполне очевидной и наиболее важной причиной ухода димов с политической арены является глубокая трансформация культурного самосознания, произошедшая в Византии в течение VII в. Эта метаморфоза была обусловлена многими факторами, среди которых и кровопролитные войны с арабами, и глубокий экономический кризис, и изменения в сфере государственного управления, вынужденного приспосабливаться к суровым реалиям эпохи. Но главным все же было окончательное утверждение христианского мировоззрения, сочетавшееся с одновременным изменением базовых идеалов социального поведения.

Ранее, в позднеантичную – ранневизантийскую эпоху IV–VI вв. и отчасти, по инерции, еще и в VII в., господствующими продолжали оставаться античные общественные устои – активная жизненная позиция, направленная на демонстративный успех в этом мире; стремление принадлежать к определенному гражданскому коллективу и постоянно эту принадлежность демонстрировать; неизбывное желание иметь хотя бы иллюзорную возможность непосредственно влиять на политику государства в своих интересах и, тем самым, приобретать важное значение в глазах окружающих и своих собственных. И пусть эти приоритеты были в значительной степени упрощены, однако вполне допустимым будет утверждать, что в вольнице цирковых партий ранневизантийского ипподрома, как в зеркале, пусть и в кривом, отражались давние традиции античного демократического полисного устройства. В факциях не было уже настоящей демократии, но сохранялось еще воспоминание о ней.

После великой культурной трансформации VII в. жизненные идеалы стали иными, общественное поведение изменилось в сторону большей обособленности и замкнутости индивида, сосредоточенности его на личном или внутрисемейном мире, которому нет дела до внешних событий и общественно-политической деятельности. Гражданская активность и совместная коллективная деятельность перестали быть настолько важными для византийцев. Поставленные на грань выживания в VII в. ромеи ограничили себя маленьким мирком выживающего в бурном мире невзгод домохозяйства и нашли утешение в идеале личного спасения ортодоксального христианства, который не только не требовал активной общественной деятельности, но, напротив, избегал ее как потенциально полной соблазнов и греховности. Если угодно, позднеантичный политгорожанин окончательно превратился в это время в средневекового византийского городского обывателя. Идеалом такого мировосприятия был уже не ипподром – заменитель античной агоры или форума с его народным собранием и бурной, активной направленностью вовне, а частный дом – мирской аналог монастыря с его замкнутостью и тихой потаенной интровертностью – направленностью вовнутрь. Мощное согласованное протестное выступление горожан было при таком мировосприятии совершенно невозможным. В какой-то мере можно сказать, что настоящая Византия появилась на свет вместе с политической смертью партий цирка.

Сам же ипподром продолжил свою жизнь как важнейший спортивно-развлекательный центр, место государственных церемоний, встреч василевса с подданными и приема иностранных послов. Чтобы проникнуться духом этого величественного архитектурного сооружения, лучше всего поехать в Стамбул, пройтись по площади Ат Майданы, увидеть собственными глазами громаду сфендоны и уцелевшие памятники спи´ны, постаменты статуй возниц в археологическом музее. Однако отголосок константинопольского цирка есть и гораздо ближе – в Киеве, во всемирно известном памятнике древнерусской архитектуры ХІ в. – храме Святой Софии. В южной башне храма сохранилась большая многоплановая, протянувшаяся на 14 метров фреска, изображающая конные ристания на ипподроме. При всей условности несколько абстрактного изображения, она позволяет увидеть зрелища константинопольского ипподрома глазами их современника – древнерусского живописца ХІ в. Возможно, в том числе и благодаря этой монументальной композиции в Киев вместе со смиренным духом ортодоксального византийского христианства пришел и иной дух – дух разнузданной вольницы стихийного бунта жителей столицы, мятежа, начинавшегося на секторах трибун ипподрома и охватывавшего в итоге не только весь стольный град, но и потрясавших устои всей махины государства, как это случилось во время восстания «Ника!».

Византийский покров Европы: империя на пути арабских завоеваний В VII–VIII вв

Что знаем мы о Византии,

Ее таинственных веках?

Она на трех материках

Воздвигла храмы золотые.

Сошлись в ней Запад и Восток,

И Север с Югом встали рядом —

Неодолимая преграда,

Людской прервавшая поток,

Который бесконечно тёк,

И был Восток – его исток…

Александр Космин. Византия

Западная цивилизация находится в неизмеримом долгу перед презренным городом на Босфоре. Более чем тысячу лет его столица представляла собой великий восточный бастион, защищающий юную беспокойную Европу, и раз за разом претенденты на завоевание мира разбивались о его стены. Не будь Византии, мусульманские армии захлестнули бы Европу в VII веке, и, как замечает Гиббон, намаз слышался бы теперь над спящими шпилями Оксфорда.

Ларс Браунворт. Забытая Византия, которая спасла Запад

Каждый европеец знает, что стоит в истории Европы за датой 732 г. и названием города Пуатье. 10 октября того далекого года возле городка с этим именем состоялась одна из крупнейших битв раннего средневековья, в которой войско франков под предводительством майордома Австразии Карла Мартелла разбило арабскую армию во главе с генерал-губернатором аль-Андалусии Абдур-Рахманом ибн Абдаллахом. Победа франков, по мнению многих историков, остановила вторжение арабов и спасла христианскую Западную Европу от покорения миром ислама. Им возражают исследователи, полагающие, что битва не имела столь судьбоносного для Европы значения, поскольку любой ее исход не смог бы принципиально изменить ход истории. К тому моменту волна арабских завоеваний, пройдя тысячи километров от Аравийского полуострова по североафриканскому побережью Средиземного моря до полуострова Иберийского, в любом случае уже выдыхалась и шла на спад. Однако и те и другие ученые, а вслед за ними и просвещенные читатели, забывают о том, что стало причиной большого похода арабов по средиземноморскому побережью Северной Африки на запад, почему они не вошли в Европу гораздо более удобным и кратким путем – из Малой Азии на Балканы. Тем временем ответ очевиден: стойкой плотиной, принявшей на себя первый сокрушительный удар и сдержавшей мощный напор волны арабских завоеваний, стала Византийская империя.

Контакты Византии с арабами, принимавшие то мирную, то военную формы, существовали с момента возникновения империи. С древних времен арабы заселяли Аравийский полуостров, который они сами называли «Джазират-ал-араб» («Остров арабов»). В IV–VI вв. по своему социально-экономическому развитию они значительно уступали обществу Ромейской империи и сами признавали полное культурное превосходство византийцев. Ромеи, в свою очередь, относились к арабам как к полудиким варварам. Действительно, у арабских племен Центральной и Северной Аравии долгое время сохранялись первобытнообщинные отношения и кочевое хозяйство: они разводили овец, лошадей и крупный рогатый скот. Кочевники-бедуины (буквально – «пустынники») передвигались на верблюдах по пустынным пространствам Аравии, изрезанным иссохшими руслами древних рек – вади. В оазисах Центральной Аравии и на юге полуострова развивалось земледелие, важную роль в приморских областях Йемена, Хадрамаута и особенно «ворот Китая» Омана играла транзитная торговля. Путь полученных морским путем восточных товаров продолжался затем по суше вдоль западного побережья Аравийского полуострова – через страну Хидзаж, ставшую родиной ислама.

С древних времен часть арабов жила за пределами собственно Аравии, к началу нашей эры они заселили Синайский полуостров, юг Палестины и Месопотамии. В плане государственного развития они существенно опережали племена пустынной области Неджа – центральной части Аравийского полуострова. Так, нижнее течение Евфрата было занято арабским княжеством Лахмидов со столицей в городе Хира, распространявшим свое влияние на северную часть Аравии. Лахмиды находились в вассальной зависимости от шахиншахов Сасанидского Ирана и выполняли роль буферного государства между Персией и воинственными центральноаравийскими кочевыми племенами, с одной стороны, и византийскими владениями, с другой.

Еще одно арабское государство – Гассанидов – располагалось в регионе Южной Палестины, Сирии и Заиорданья – к юго-востоку от Дамаска, от Евфрата до Акабского залива Красного моря. Их столицей был город Джабия, находившийся в 80 км к югу от Дамаска. Гассанидские царьки признавали себя вассалами византийских императоров, принимали христианство и вместе с ним многие элементы духовной и материальной ромейской культуры. Византийцы использовали Гассанидов для борьбы с Персией и активно применяли по отношению к ним хорошо отработанные механизмы изощренной дипломатии. Так, в 529 г. император Юстиниан І Великий жаловал одному из Гассанидов титул патрикия и филарха и назначил его предводителем арабских племен Сирии.

Впрочем, к концу VI – началу VII в. и византийцы, и персы начали тяготиться растущей самостоятельностью подвластных им буферных арабских государств. В 582 г. ромеи ликвидировали государство Гассанидов, а в 602 г. персы уничтожили княжество Лахмидов, поскольку местный правитель ан-Нуман начал, по их мнению, проявлять излишнюю самостоятельность. Это стало возможным благодаря внутренней слабости обоих политических образований, являвшихся, по сути, рыхлыми племенными объединениями. После ликвидации арабских княжеств ромеи продолжали использовать племенных вождей-шейхов все так же в качестве филархов-союзников при защите государственных границ империи. Влияние Византии доходило вплоть до расположенного на северо-западе Аравии города Табука.

Кардинальное изменение политической ситуации на византийско-ирано-арабском пограничье, характеризовавшемся крайней зыбкостью и подвижностью условных рубежей, связано с возникновением и укреплением на Аравийском полуострове ислама. С проповедью этого нового вероучения, вобравшего в себя элементы иудаизма, христианства и ханифизма, – арабского единобожия, противопоставлявшего себя распространенным среди арабов языческим верованиям, – выступил Мухаммед из рода Хашим племени Курейш. Он был жителем города Мекки – крупного торгового центра области Хиджаз на караванном пути вдоль западного побережья Аравийского полуострова. Мекка была также важнейшим религиозным центром арабов, так как именно здесь располагалось общеарабское святилище Кааба (буквально «Куб»). В нем находились многочисленные истуканы племенных богов всех племен полуострова и главная общечтимая святыня – так называемый Черный камень, аэролит (метеоритного происхождения), вмонтированный в стену храма. Согласно арабским преданиям, Каабу построил Авраам (по-арабски Ибрахим), когда посещал своего сына Исмаила – родоначальника арабов, а Черный камень является на самом деле белым яхонтом из рая, который был дарован Богом Адаму, но затем почернел от людских грехов.

Помимо Каабы с идолами и Черным камнем, в Мекке и ее окрестностях было множество других значимых святынь, таких как долина Арафат, в которой встретились Адам и Ева, разлученные в течение ста лет, два холма с идолами на вершинах, долина Мина или колодец Замзам со священной водой. Не удивительно, что Мекка была важным центром паломничества десятков тысяч арабов-язычников, стремившихся увидеть и облобызать Черный камень и принести жертву племенному божеству. Лучшего места для проповеди нового религиозного учения на Аравийском полуострове не было, и именно в Мекке в 610 г. Мухаммед начал проповедовать ислам, что означает по-арабски «предание (себя) Аллаху». Аллах (в переводе с арабского «бог») мыслился как единый и единственный истинный Бог, и Мухаммед, считавший себя пророком, жестко требовал от своих последователей соблюдения постулата единобожия и отказа от поклонения идолам («не придавать Аллаху сотоварищей»). «Шахад» «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его» стал обязательным свидетельством истинной веры, а ее приверженцы – «предавшие (вручившие) себя Аллаху», – стали называться мусульманами.

Поначалу новое вероучение было воспринято неоднозначно, среди его противников оказались жрецы Каабы и курейшиты из богатого рода Омейядов. Пророку угрожала физическая расправа, и лишь переселение Мухаммеда из Мекки в находившийся в 350 км к северу от нее земледельческий оазис Ясриб спасло ему жизнь. Этот исход, получивший название хиджры (по-арабски «выселение», «эмиграция» в смысле разрыва связей со своим племенем и получения убежища у другого), произошел в июле-сентябре (за исходную дату берется 16 июля) 622 г. Он был принят за начало мусульманской эры, а Ясриб получил наименование «Мадинат ан-наби» («Город пророка») или ал-Мадина (Медина).

Постепенно проповедуемое Мухаммедом вероучение объединило большинство арабских племен, и к моменту смерти пророка в 632 г. Аравийский полуостров практически полностью пребывал уже под властью ислама. Несмотря на то что воинственные племена все еще отпадали от мусульманства, возвращаясь к привычному многобожию, новая религия неумолимо укреплялась, а адепты стремились к ее распространению в близлежащие регионы и покорению соседних территорий. Рано или поздно это неминуемо должно было привести к столкновению с Византийской империей.

Государством ромеев в то время правил император Ираклий (610–641 гг.), взошедший на престол в год, когда Мухаммед начал свою проповедь ислама в Мекке. Этот василевс был умелым управленцем и талантливым военачальником, первым за многие десятилетия правителем-полководцем со времен Феодосия І Великого (379–395 гг.), лично командовавшим войсками на поле боя. Именно на долю Ираклия выпала величайшая победа над давним соперником Византии на востоке сасанидским Ираном. В начале его правления империя потерпела ряд тяжелых поражений от персов и даже потеряла не только Сирию и Палестину, но бывший главной житницей Константинополя Египет, окончательно павший к 618 г. Ираклий, однако, не собирался сдаваться. Тем более его поддержал константинопольский патриарх Сергий, позволивший использовать на нужды создававшейся василевсом армии богослужебную утварь храма Св. Софии. Хронист Феофан писал: «По недостатку в деньгах он (император Ираклий) занял из богатых домов, взял также из Великой церкви паникадила и другие церковные сосуды, перелили их в крупные и мелкие деньги». На оболы – мелкую разменную монету – переплавили даже медную статую быка, украшавшую одну из площадей Константинополя.

Собранные средства позволили императору создать 120-тысячную хорошо обученную и снабженную профессиональную армию, которая одержала в ходе масштабного восточного похода 623–628 гг. ряд блестящих побед над персами. Анонимная сирийская хроника так писала о бегстве иранского шаха Хосрова от победоносных войск византийского василевса: «За ним следовал Ираклий и вошел в его крепости, хватал и грабил, что мог, в царских дворцах, а крепости жег огнем». Даже подстроенная персами осада Константинополя полчищами авар и славян летом 626 г. не принесла желаемого результата – столица Византии выстояла и Ираклий не ушел с востока. В итоге в 628 г. наголову разгромленные персы вынуждены были пойти на заключение унизительного для них мирного договора с византийцами, выплатить колоссальную контрибуцию и вернуть империи Армению, Месопотамию, Сирию и Египет.

Могущество извечного врага Византийской империи – Сасанидского Ирана – было окончательно подорвано. Казалось, ничто уже не может грозить ромеям с востока и для ромейского государства наконец пришло время великого «успокоения», позволяющее сосредоточиться на внутренних проблемах. Хронист Феофан, подытоживая шестилетнюю военную кампанию Ираклия, писал: «В шесть дней создавший всякое творение Бог назвал седьмой день днем успокоения. Равным образом Ираклий, в шесть лет завершивший великий подвиг, с миром и радостью возвратясь в седьмой год, успокоился». Однако спокойствие оказалось кратковременным и обманчивым, ведь, пока византийский василевс воевал с персами, арабы объединяли свои силы в глубинах Аравии, чтобы выплеснуться неудержимой волной на земли Палестины, Сирии и Месопотамии.

Первое столкновение византийцев с принявшими ислам арабами произошло на следующий год после окончания большой восточной кампании Ираклия. Летом 629 г. император прибыл в Сирию для наведения там порядка после персидской оккупации. В частности, планировалось вернуть в Иерусалим Древо Креста. Возможно, получив известия о том, что происходит в Палестине и Сирии, и заинтересовавшись этим, Мухаммед отправил посла ал-Хариса-ибн-Умайра ал-Азди к арабскому правителю города Бусры (Бостры) в Заиорданье. Посол, однако, был задержан и убит местным гассанидским правителем Шурахбилем ибн-Амром, бывшим на службе у византийцев. В ответ на это Мухаммед собрал карательный трехтысячный отряд, поставив в его главе своего любимого приемного сына Зейда ибн-Харису, вместе с которым в поход отправились также двоюродный брат Мухаммеда Джафар ибн-Абу-Талиб, Абдаллах ибн-Раваха и Халид ибн-ал-Валид.

Зейд ибн-Хариса рассчитывал на внезапность вторжения, однако его войско неожиданно столкнулось с разведывательным отрядом Шурахбиля ибн-Амра в районе Вади-л-Кура и вынуждено было дать бой. Разведчики были смяты, в краткой стычке погиб брат Шурахбиля, однако вести о приближении неприятеля быстро распространились и дали возможность подготовиться к обороне. Византийцы восприняли вторжение как грабительский разбойничий набег и действовали соответственно – навстречу Зейду ибн-Харисе выступило объединенное византийско-арабское войско под командованием наместника императора викария Феодора и вождя гассанидов Шурахбиля ибн-Амра.

Вражеские войска встретились при Муте к востоку от Мертвого моря. В течение двух дней Зейд ибн-Хариса выжидал и не решался вступить в сражение с многочисленным хорошо вооруженным противником, надеясь получить подкрепление из Медины. Однако в итоге Абдаллах ибн-Раваха убедил его напасть на противника и победить или погибнуть во славу Аллаха. В завязавшейся битве погиб Зейд ибн-Хариса и другие полководцы мусульманского войска. Согласно легенде, Джафар ибн-Абу-Талиб был жестоко изранен, ему отсекли в битве обе руки, однако он продолжал прижимать к груди знамя отряда окровавленными обрубками и призывал воинов к стойкости, пока не рухнул замертво, покрытый бесчисленными ранами. Когда знамя упало, воины обратились в бегство, но один из ансаров («помощников») смог поднять его и передать Халиду ибн-ал-Валиду. По некоторым сведениям, этому полководцу даже удалось наутро атаковать византийское войско, чтобы затем, оторвавшись от его преследования, организованно отступить с остатками своего отряда.

В любом случае, разгром мусульман в первом столкновении с византийцами был полным, и жители Медины встретили потерпевших поражение воинов как дезертиров – насмешками и комьями грязи. Только личное заступничество Мухаммеда, заявившего, что вернувшиеся побежденные воины «не беглецы, но люди стойкие», позволило в какой-то мере оградить их от издевательств и поношения. Понятно, что в случае отступления без боя такого заступничества со стороны пророка быть не могло.

Летом 630 г. сирийские купцы и набатеи донесли до Медины ложный слух о том, что император Ираклий собрал на границе громадное войско для вторжения в Аравию, привлекая на свою сторону арабов из племен лахм и гассан. Кто знает, какие последствия для мировой истории имело бы это вторжение, окажись оно правдой. Однако византийцы почивали на лаврах и не относились к происходившему на Аравийском полуострове серьезно. Вдохновленные и ослепленные недавней безоговорочной победой ромейского оружия над Сасанидским Ираном, они недооценили опасность, грозившую империи со стороны Аравии. Считая вторжение трехтысячного отряда простым грабительским набегом и расценив победу при Муте достаточным сдерживающим фактором, ромеи решили прекратить выплачивать жалованье арабам, состоящим на имперской службе. Когда представители племени гассанидов явились к чиновнику-евнуху, ведавшему выдачей платы пограничным союзникам, тот не только отказался платить, заявив, что у императора едва хватает денег на выплаты своим солдатам, но еще и оскорбил гордых кочевников, обозвав их псами. В отместку ранее верные империи арабы стали все активнее переходить на сторону своих принявших ислам сородичей и также принимать новую веру.

Мухаммед же, зная о многолетней успешной антиперсидской кампании Ираклия и вполне резонно полагая, что этот император вполне способен организовать столь же широкомасштабное вторжение на Аравийский полуостров, отнесся к слухам вполне серьезно. Возможно, их с целью устрашения специально распространяли сами ромеи, рассчитывая окончательно морально доконать разбитых трусов-грабителей, однако, в таком случае, они явно недооценили пророка. Мухаммед решил нанести превентивный удар, выдвинувшись на север. Собрав крупное войско, он выступил в поход в самое жаркое время – в сентябре, «в тяжелую для людей пору, в сильную жару, когда земля засохла, когда зреют плоды и люди предпочитают быть среди плодов и в тени». Многие роптали на пророка и не желали отправляться в дальний поход в такую жару, что нашло даже отображение в Коране: «Радовались оставленные тому, что сидят [на месте], не согласившись с посланником Аллаха, и не желали жертвовать своим имуществом и собой на пути Аллаха, и говорили: “Не спешите (в поход) в жару!” Скажи: “Огонь геенны еще жарче”. Если бы они понимали!»

Несмотря на то что многие под разными предлогами увильнули и отказались от участия в походе, он все же состоялся и завершился победоносно, хоть и без битвы, поскольку слухи о подготовке Ираклия к походу на Медину и собранном им войске оказались ложными. Когда войско во главе с Мухаммедом подошло к приграничному табукскому оазису, жители Табука сдались и согласились выплачивать подушную подать – джизью.

Пророк стал лагерем в Табуке, откуда отправил военачальника Халида ибн-ал-Валида во главе отряда из 420 всадников на восток к оазису Думат ал-Джандал (ныне Эль-Джауф). Тамошний правитель киндит-христианин Укайдир, признавая зависимость от Византии, постоянно грабил караваны мусульманских торговцев. За это его следовало примерно наказать и либо уничтожить, либо заставить принять ислам. Укайдир был захвачен врасплох и был принужден сдаться, выплатив громадную дань – 2000 верблюдов, 800 рабов, по 400 кольчуг и копий. Плененный, он был доставлен к Мухаммеду, с которым заключил договор о переходе в ислам, обязывался уступить 1/5 земель, а также выплачивать десятину с урожая фиников и благотворительный налог садаку (закат), составлявший 2 % со стад или 10 % с земледельческой продукции. За это Укайдир получал гарантию неприкосновенности оставшегося в его собственности имущества.

Опасаясь повторить судьбу Укайдира, жители ряда других селений севера Аравии согласились заключить договоры с Мухаммедом, для чего прибыли в Табук. Источники упоминают правителя Айлы (Эйлата) Иоанна ибн-Рубу, который, судя по большому наперсному кресту, был епископом, а также представителей поселений Азрух, ал-Джарба и Макна. Условия договоров были различны. Жители Айлы, бывшие, вероятно, христианами, обязывались выплачивать по 1 динару в год со взрослого мужчины (суммарно 300 динаров). Население Азруха и Джарбы должно было платить 100 динаров в год, а Макна, жители которой исповедовали иудаизм, облагались налогом в четверть урожая, пряжи и улова. За это Мухаммед гарантировал им покровительство Аллаха, безопасность и свободное отправление своих культов.

Как видим, свобода сохранения традиционного вероисповедания при условии уплаты подушной подати склоняла население покориться воинам ислама. Это было важным результатом похода на Табук, поскольку сведения о возможности мирно и относительно выгодно договориться с мусульманами, постепенно распространялись далее на север в византийские владения. В 631 г. в ислам добровольно перешел Фарва ибн-Амр, византийский наместник-амиль (человек, находящийся на чьей-либо службе, правитель от чьего-либо имени) области ал-Балка восточнее Мертвого моря. Еще в 629 г. он сражался при Муте на стороне ромеев, а теперь, вероятно, под впечатлением успехов мусульман и оскорбленный невыплатой полагавшегося от Византии жалованья, глубоко проникся духом новой религии. Даже после захвата византийцами, уговоров и угроз, якобы даже лично со стороны императора, обещавшего сделать упрямца царем ромейских арабов, Фарва ибн-Амр не согласился отречься от ислама и был распят у водоема Ифра в Палестине.

Возможно, Фарва ибн-Амр – это викарий Феодор византийских источников. В пользу этого предположения свидетельствует не только созвучие имен, но и реальное положение этого человека в качестве византийского наместника в приграничной области. Имя Феодор вполне могло быть также вторым, данным ему при крещении именем, под которым он был известен среди греков и которое, естественно, и сохранилось в византийской исторической традиции.

В результате похода на Табук в руках сторонников Мухаммеда оказались также важные опорные пункты на подступах к Синаю, Южной Сирии и Южной Палестине. Под знамя пророка постепенно стекались бывшие союзники Византии, такие как Тамим ад-Дари, посол от рода Бану-д-Дар племени Лакхм из Южной Палестины. Византийцы, по всей видимости, уже не казались Мухаммаду абсолютно непобедимым врагом, и после консолидации племен в пределах Аравийского полуострова он начал готовиться к походу на ромейские провинции.

Перед смертью Мухаммед объявил о будущем походе мусульманского воинства в Сирию, однако осуществить его уже не успел. 24 мая 632 г. пророк объявил о сборе ополчения во главе с Усамой ибн-Зейдом для вторжения в Заиорданье с целью отомстить жителям Муты за смерть Зейды ибн-Харисы и разорить приграничную территорию Византии. Возможно, решение было продиктовано ухудшением здоровья и предчувствием приближающейся смерти, перед которой Мухаммед хотел сквитаться с убийцами любимого приемного сына. И уж в любом случае вторжение должно было стать разведкой боем, которая проверила бы на прочность реальную оборону византийцев. Впрочем, 8 июня 632 г. в возрасте около 63 лет Мухаммед умер в Медине в самый разгар военных приготовлений, и реализовать план похода против Византии пришлось уже его последователям.

Не менее вероятно предположение, что, отдавая приказ о направлении будущего вторжения накануне смерти, пророк хотел тем самым показать стратегическое направление будущих завоеваний мусульман и представить его тем самым как свою последнюю волю. Так было определено направление будущего наступления мусульманского мира с Дар аль-ислам (территории ислама) на Дар аль-куфр (территорию неверия) или Дар аль-харб (территорию войны). Коран гласил: «Сражайтесь с теми, которые не уверовали в Аллаха и в последний день, и не считают запретным то, что запретил Аллах и его посланник, и не исповедуют религию истины, – с теми, кому дано было Писание, до тех пор, пока они не отдадут своими руками джизью, будучи униженными… Они сделали своих книжников и монахов своими божествами кроме Аллаха, и Мессию, сына Марии, хотя им было повелено поклоняться только Богу единому, кроме которого нет божества».

Завоеванием византийских земель занялся первый праведный халиф – заместитель, наследник и восприемник-местоблюститель, идущий по стопам пророка – Абу Бакр. Однако ему не сразу удалось приступить к внешним завоеваниям – вначале пришлось подавить восстания племен Аравии, отрекшихся от ислама после смерти пророка. Да и византийцы не дремали – уже в 631 г. они возродили пограничное государство Гассанидов, поставив во главе Джабалу ибн-ал-Айхама. Видимо, разведка ромеев наконец-то смогла донести до правительства информацию о том, что из Аравии вскоре могут вторгнуться отнюдь не только малочисленные отряды грабителей, но и значительная, сплоченная и мотивированная новой верой армия.

К концу 633 г. Абу Бакру удалось справиться с антисалмскими восстаниями и он начал готовиться к вторжению во владения Византии. Впрочем, ближайшее окружение халифа восприняло идею без особого воодушевления – империя оставалась в глазах арабов сильным и опасным противником. Ближайший сподвижник Мухаммеда Абдаррахман ибн-Ауф пытался предостеречь и отговорить Абу Бакра от похода в глубь территории империи, ссылаясь на храбрость и военную мощь византийцев. Он полагал, что вначале нужно расшатать оборону границы постоянными грабительскими набегами небольших отрядов, а награбленные средства направить на подготовку крупного вторжения, для которого следует собрать войска со всей Аравии. Остальные старейшины и вовсе не желали ввязываться в войну с Византией, однако, опасаясь прямо воспротивиться Абу Бакру, заявили, что халиф сам лучше знает, что будет мусульманам во благо, и они не будут противиться его воле.

Простые мусульмане и вовсе были против похода. Историк ал-Якуби писал: «Люди молчали, и не ответил ему никто из-за страха похода на византийцев, так как знали их многочисленность и степень их храбрости». Единственный активный сторонник похода Умар, раздосадованный пассивностью и безразличием народа к призыву халифа, воскликнул: «Эй, мусульмане! Что же вы не отвечаете заместителю посланника Аллаха, когда он призывает вас к тому, что даст вам [вечную] жизнь?»

В итоге после всех перипетий и пререканий мусульмане подчинились воле халифа и приступили к формированию войска. Первым в поход выступил отряд под командованием Язида ибн-Абу-Суфьяна. Согласно преданию, Абу Бакр, провожая его, долго шел у стремени его лошади, наставляя завоевателей быть милосердными: «Когда встретишь врага и Аллах даст тебе победу, то не злобствуй и не уродуй [тела врагов], не будь вероломным и не трусь. Не убивай ни ребенка, ни старого старика, ни женщину. Не сжигайте пальм и не обдирайте с них кору, не срубайте плодовые деревья и не режьте скота больше, чем надо для еды. Вы будете проходить мимо людей в кельях, которые говорят, что они посвятили себя Аллаху, оставляйте же в покое их и то, чему они себя посвятили. А есть другие, в головах которых рылся шайтан, так что стали их макушки как гнездо куропатки. Ударяйте их [мечом] по этим местам, чтобы обращались в ислам или платили собственными руками, унижаясь». Три дня спустя вслед за первым отрядом выступило войско под командованием Шурахбила ибн-Хасаны, а чуть позже – армия во главе с Абу Убайдой ибн-Джарраха.

Ни один из командующих арабским войском не имел серьезного боевого опыта, однако удача и общее состояние пограничья византийских провинций благоприятствовали их вторжению: недавняя война с Ираном ослабила империю, пограничные крепости пребывали в запустении, выплаты пограничным арабским племенам задерживались, и те, не желая сражаться бесплатно, все активнее принимали ислам.

Первое сражение произошло при Гамрат ал-Арабе, по всей видимости, в том месте, где большой караванный путь из Хиджаза в Газу пересекал вади ал-Араба. В битве Язида ибн-Абу-Суфьян разгромил ромейское войско и преследовал его остатки в направлении Газы. 4 февраля 634 г. у селения Дасин (Тадун или Датемон), находившегося в 12 милях от Газы, передовой отряд армии Язида под предводительством Абу-Умамы ал-Бахили сразился с ополчением под командованием дукса Палестины патрикия Сергия. Собранное наспех плохо обученное войско Сергия было преимущественно пешим, в авангарде его шел отряд самаритян. Оно насчитывало от трех (по свидетельству арабских авторов) до пяти (согласно данным византийских источников) тысяч воинов.

Устав после долго пешего перехода из Кесарии, византийские ополченцы не выдержали стремительной атаки арабской конницы, ударившей по ним из засады, и были разгромлены. Передовой отряд самаритян был полностью истреблен, на поле боя осталось более 300 убитых византийцев, остальные были рассеяны и бежали. Патрикий Сергий либо погиб в битве, либо, по другим сведениям, был казнен мучительной казнью – живьем зашит в шкуру верблюда, быстро ссыхавшуюся на солнце и удушившую узника. Вот как пишет об этом патриарх Никифор: «Сергий, тот, который был с Никитой, погиб таким способом: саракины содрали шкуру с верблюда, завернули его в кожу и зашили. Шкура высохла вместе с заключенным в нее. И внутри нее он, измученный, погиб жестокой смертью. Причиной же этого, по их утверждению, явилось то, что он сам подговорил Ираклия, чтобы не отпускать саракин и не высылать из ромейской земли обычно доставляемые им триста литров золота торгового вознаграждения [пошлины от ромейского государства]».

Как видим, отказ византийского правительства платить жалованье приграничным арабам назван в качестве причины казни Сергия. Это позволяет полагать, что в битве принимали участие арабы, бывшие ранее союзниками Византии и перешедшие на сторону мусульман после отказа Византии выплачивать им полагавшееся ранее вознаграждение.

Существенно успешнее обстояли дела византийцев в Заиорданье. Здесь, после стычек с арабами восточнее Мертвого моря в местности между Зизой, Абилем и ал-Касталем, ромейский полководец армянского происхождения Ваан сумел заманить к северу и наголову разгромить отряд под предводительством Халида ибн-Саида. Победоносное для византийцев сражение произошло вскоре после поражения патрикия Сергия в районе Дасина в местности Мардж-ас-Суфар (Птичий луг). Непривычные к холоду арабы, попав к тому же под холодный зимний дождь, вовсе окоченели и не смогли эффективно сражаться. Ваан умело использовал этот фактор в битве и после разгрома на Птичьем лугу выгнал арабов за пределы Заиорданья. Тем самым он вынудил отступить и войска Язида ибн-Абу-Суфьяна, поскольку тот справедливо опасался, что если он останется в Южной Палестине, то ромейские войска зайдут к нему в тыл.

Впрочем, закрепить успех и сохранить за собой стратегическую инициативу после победы над Халидом ибн-Саидом византийцам не удалось. В Заиорданье в качестве главнокомандующего ромейскими войсками был послан брат императора Ираклия куропалат Феодор, который оказывал мусульманам ожесточенное сопротивление, однако не получил достаточного количества войск для организации контрудара. Арабы же, напротив, направили к театру боевых действий в Заиорданье один за другим три отряда – вначале успешно показавшего себя в Южной Палестине Язида ибн-Абу-Суфьяна, а затем Шурахбиля ибн-Хасана и Абу Убайды ибн-Джарраха. Вскоре Абу Бакр и вовсе принял стратегически важное решение объединить все арабские войска под единым командованием талантливого военачальника Халида ибн-ал-Валида, получившего почетное прозвание Меч Аллаха за свои заслуги в деле подавления антимусульманских восстаний, вспыхнувших после смерти Мухаммеда.

На момент получения приказа халифа возглавить войска в районе Заиорданья Халид ибн-ал-Валид находился в Хире, бывшей некогда столицей государства Лахмидов, и организовывал боевые действия против персов. Халид отнесся к приказу о передислокации с плохо скрываемым недовольством, поскольку успел прочно укрепиться в Хире, где чувствовал себя полновластным правителем. Лишь авторитет приказа праведного халифа и красочные описания богатств Сирии заставили его смириться. Оставив вместо себя воевать с персами ал-Мусанну ибн-Харису, Халид ибн-ал-Валид отобрал 850 лучших воинов и кратчайшим путем пересек безводную и считавшуюся непроходимой Сирийскую пустыню. На одном из участков этого пути, между Куракиром (Эр-Рутба) и вади Сува, находился совершенно лишенный воды отрезок в пять переходов. Чтобы его преодолеть, арабы использовали верблюдов, пятую часть из которых резали на очередном привале и водой из их желудков поили лошадей, а мясом кормили воинов. Содержимого желудка одного верблюда хватало для того, чтобы напоить 8—10 лошадей. Опасность подстерегала воинов и в Сува, где они рассчитывали на водопой. Придя туда, воды они не обнаружили и лишь с большим трудом смогли откопать глубоко под песком водоносный слой.

После перехода по пустыне Халид ибн-ал-Валид неожиданно появился под Дамаском и 24 апреля (либо, что менее вероятно, 12 июня) 634 г. разгромил в сражении при Мардж ар-Рахите союзных византийцам гассанидов. Объединив затем войска уже находившихся там мусульманских военачальников, Халид сразился с византийскими войсками под стенами Бусры (Бостры), разгромив их и заставив город капитулировать 30 мая 634 г. Вслед за этим он взял в осаду Дамаск.

Византийцы тем временем закончили в Эмесе (Химсе) формирование крупной армии под командованием брата Ираклия куропалата Феодора. Большая ее часть заняла позиции на левом притоке Иордане Ярмуке, меньшая выдвинулась в Палестину против Амра ибн-ал-Аса. Группировкой на реке Ярмук командовал лично Феодор, палестинским авангардом – военачальник, именуемый в сирийской хронике 1234 г. Киклаосом (возможно, это искаженное имя Николай), а в арабских источниках – кубукларом (испорченное кувикуларий – спальничий) или калафатом (прозвание, связанное с профессией или происхождением – конопатчик). Если считать все сведения разных источников достоверными и высказанные предположения правдивыми, можно сказать, что передовой отряд византийского войска возглавлял некий кувикуларий-спальничий Николай Калафат (Конопатчик).

30 июля 634 г. при Аджнадайне (Аджнадине) к юго-западу от Иерусалима отряд Киклаоса-Николая сошелся в битве с арабским войском под командованием то ли Амра ибн-ал-Аса, то ли самого Халида ибн-ал-Валида. Соотношение сил, видимо, было приблизительно равным, хотя источники упоминают цифру в 20 тысяч для арабского и 40 тысяч для византийского войска. Сражение начали ромеи, интенсивно обстреляв мусульман из луков, что позволило нанести противнику существенный урон, а затем атаковав по правому и левому флангам. Арабы выдержали атаку и перешли в контрнаступление, во время которого византийский военачальник был убит. Это и решило ход сражения – вместе с утратой командира ромеи лишились мужества и обратились в бегство. Мусульмане преследовали разгромленное вражеское войско и перебили множество византийцев. По разным сведениям, в бою пало от 1700 до 3000 ромеев, еще 800 человек, захваченных в плен, арабы казнили.

Поражение византийцев при Аджнадайне еще не было полным разгромом основных сил ромеев – арабы разбили пусть многочисленный, но все же авангард, бывший, к тому же, хуже обученным и вооруженным, чем стоявшие на Ярмуке силы под командованием Феодора. Однако именно после этой битвы вся Южная Палестина фактически полностью перешла под контроль арабов. Победа также весьма воодушевила мусульман, наглядно засвидетельствовав, что воины ислама могут громить считавшихся ранее непобедимыми византийцев в открытой схватке. Переход местных провизантийских или настроенных нейтрально арабских племен на сторону завоевателей активизировался. Поддерживали мусульман также иудеи, которым некоторые положения ислама напоминали предписания иудаизма (запрет употреблять в пищу свинину и поклоняться изображениям богов). Поддержка евреями арабов значительно возросла также вследствие эдикта императора Ираклия, повелевавшего насильственно крестить иудеев. Сражение при Аджнадайне позволило также получить успешный опыт взаимодействия разрозненных ранее племенных и локальных арабских отрядов, не действовавших ранее совместно, в масштабной битве. Наконец, победители захватили на поле боя значительную добычу, прежде всего оружие и доспехи, что позволило перевооружить войско и значительно усилить его боеспособность.

Таким образом, когда арабы подошли к позициям куропалата Феодора на реке Ярмук, они были значительно сильнее, чем ранее. Однако и византийцы оставались грозной силой, вследствие чего оба войска долгое время в конце лета – начале осени 634 г. стояли друг напротив друга, не решаясь начать генеральное сражение. Видимо, именно в это время были предприняты попытки разрешить конфликт без битвы, путем переговоров и коварных убийств. Презиравший арабов Феодор, который называл их «мертвыми псами», попытался, тем не менее, откупиться от врагов, предлагая им богатый выкуп в том случае, если они покинут земли ромеев. Командовавший арабским войском Халид ибн-ал-Валид, со своей стороны, требовал, чтобы Феодор со своей армией либо принял ислам, либо сражался.

Во время переговоров ромейский военачальник попытался организовать убийство грозного арабского командира, однако покушение оказалось неудачным. Оно окончательно прервало переговоры, и в конце сентября либо начале октября состоялась решающая битва, в которой византийцы были наголову разгромлены. Видимо, именно к этой битве относится эпизод с участием известного среди арабов своей храбростью Заррара ибн ал-Азвара, который перед сражением промчался перед боевым строем мусульман с возгласами: «Я смерть бледнолицых! Я убийца румов! Я карающий бич, посланный вам!»

Потерпев поражение, ромеи отступили, разрушив при этом дамбы и затопив пространство между Пеллой и Скифополем. Образовавшаяся при этом на обоих берегах, где были солончаки, непролазная грязь и топи должны были помешать арабам переправиться на западный берег Иордана. Куропалат Феодор бежал к брату-императору в Эфес и заявил ему, что нашествие арабов – Божья кара Ираклию за его кровосмесительный брак с собственной племянницей Мартиной. В отместку василевс отстранил Феодора от командования и выслал его в Константинополь, где приказал содержать его под стражей. Главнокомандующим вместо брата Ираклий назначил евнуха сакеллария (казначея) Феодора Трифирия (Трифурия), подчинив ему Ваана, Василиска и других военачальников. Была сформирована крупная ударная группировка, насчитывавшая около 70 тысяч воинов.

Арабы тем временем опустошали Сирию, заняли Джабию (Габиту) и осадили Пеллу (Фихль). Именно против последней был направлен первый удар ромейского войска, выдвинувшегося под командованием подчиненного Феодору Трифирию Нестория из-под Скифополя (Бейсана). Перейдя Иордан, византийцы рассчитывали застать арабов врасплох, однако им это не удалось. Мусульмане заманили ромеев в ловушку, оставив в качестве приманки укрепленный лагерь, окруженный верблюдами со связанными ногами. Когда византийцы ворвались в лагерь, арабы ударили по ним с двух сторон из засады и обратили в бегство, во время которого те сбились с пути и попали в устроенную ими самими вязкую топь, усиленную, к тому же, зимним разливом реки Иордан. Увязших в грязи ромеев арабы беспощадно истребляли, перебив около двух тысяч воинов.

После поражения византийцев жители Пеллы поспешили заключить с мусульманами договор, согласно которому обязывались выплачивать джизью в обмен на гарантию неприкосновенности жизни и имущества. Ромеи получали право беспрепятственно покинуть страну в течение года. Если же они не делали этого и оставались на месте, то также обязывались платить джизью. Вслед за Пеллой подобные договоры заключили и другие окрестные городки вокруг Тивериадского озера. Вскоре арабам то ли сдался добровольно, то ли был захвачен Скифополь.

Победное шествие мусульман продолжилось далее в сторону Эмесы и Дамаска. Когда в январе 635 г. арабские отряды появились в окрестностях Эмесы, местные жители сочли разумным заключить с ними договор. Однако, когда к городу подошли византийские войска, которыми командовали армянин Ваан и правитель города Эдессы Склир, договор был разорван и горожане выступили на одной стороне с ромейскими воинами, дав бой и отбросив мусульман. Источники упоминают о гибели их военачальника и ранении четырех тысяч воинов.

Развивая успех, византийцы двинулись в сторону Дамаска и заняли позиции по реке Варданисий (Барада). Однако здесь удача от них отвернулась. В сражении, которое произошло 25 февраля 635 г. на равнине Мардж ас-Суффар, воины ислама нанесли ромеям сокрушительное поражение. Позднейший арабский историк ІХ в. ал-Балазури сообщает, что сражение было столь жестоким, что потоки крови убитых привели в движение мельницу. Полагая, что удержаться на этом рубеже не удастся, Ираклий приказал своим полководцам отступить к Эмесе. Впрочем, битва была не менее кровопролитной и для арабов, которые 15 дней после нее топтались на месте, ожидая, по всей видимости, подкреплений. Лишь к 12 марта 635 г. они преодолели 30–40 километров, отделявшие их от Дамаска, и начали осаду.

Дамаск под руководством градоначальника Анастасия оказал упорное сопротивление арабам, умевшим осуществлять грабительские набеги на сельские поселения и побеждать в полевых сражениях, но практически не владевшим искусством осады и штурма городов. Местные жители успели хорошо подготовиться к обороне, пополнив продовольственные запасы и укрепив стены. Городской гарнизон был также существенно усилен отошедшими сюда частями ромейских войск, потерпевших ранее поражение при Пелле. Они осыпали осаждавших город арабов градом стрел и камней, не позволяя им приблизиться к стенам. Это заставляло мусульман, у которых отсутствовала осадная техника или штурмовые навыки, просто блокировать город. С этой целью они сосредоточили два главных отряда у основных ворот города – западных и восточных. С севера город блокировали войска во главе с Шурахбилем ибн-Амром и Амром ибн-ал-Асом, а с юга – формирования Язида ибн-Абу-Суфьяна. Поскольку ромеи предпринимали настойчивые попытки деблокировать город, прорвавшись к нему с севера, на этом направлении в Барзе был выставлен конный заградотряд арабов под командованием Зу-л-Кила.

В конце мая 635 г. сакелларию Феодору совместно с Вааном удалось прорваться к самому Дамаску, и сражение завязалось у самых городских стен. Части ромейских войск даже удалось пробиться внутрь города, усилив гарнизон его защитников, однако этим успех византийцев и ограничился – теснимые арабами, они вынуждены были отступить назад к Эмесе. Менее удачной стала еще одна попытка прорыва, закончившаяся поражением ромеев 10 августа 635 г. в битве при Бейт Лихйа. Неудача подорвала боевой дух осажденных уже не первый месяц дамаскинцев, и они, чувствуя угрозу приближающегося голода (зерно нового урожая не могло быть доставлено в город), все более склонялись к капитуляции. Во главе сторонников заключения договора с арабами оказалась, по всей видимости, вся городская верхушка. Арабский историк ал-Балазури называет в качестве инициатора переговоров местного епископа, который поддерживал контакты с предводителями мусульман через диакона Иоханна-бар-Саргиса.

Арабо-христианский историк Х в. Евтихий в качестве лидера сторонников капитуляции называет некоего правителя (амила) Мансура. Видимо, его можно считать главой местной налоговой службы, поскольку с ним связана следующая история. Когда Дамаск был занят персами, Мансур сохранил свою должность, и после освобождения города император Ираклий якобы лично потребовал от него выплаты податей, собранных в течение двух предыдущих лет. Когда Мансур отказался это сделать под тем предлогом, что собранные во время оккупации города налоги забрали персы, василевс приказал высечь его и заключил в тюрьму. Мансур был выпущен на свободу лишь после того, как выплатил 100 тысяч динариев. Он был восстановлен в прежней должности, но затаил злобу на императора: «И закипело сердце Мансура против Ираклия». Возможно, под именем Мансура скрывается сам градоначальник Дамаска Анастасий, сын Нестора. По крайней мере, в арабском написании, которое приводит историк ат-Табари, его имя звучит весьма схоже – [А]Настас ибн-Настурус.

Как бы там ни было, позиция сторонников заключения мира возобладала, и договор с арабами был подписан 3 сентября 635 г. Ал-Балазури приводит его основные положения полностью: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. Это то, что даровал Халид ибн-ал-Валид жителям Дамаска, когда вступил в него. Даровал неприкосновенность им самим, их имуществу, их церквам; их городская стена не будет разрушена, и ни в одном из домов не будут селиться. Им в этом покровительство (зимма) Аллаха и покровительство его посланника, да благословит его Аллах и да приветствует, и халифов и верующих. Не окажут им ничего, кроме добра, если они платят джизью». Джизья должна была составить, согласно разным источникам, один, два или четыре динара с мужчины и один джариб зерна (около 23 кг) с джариба земли (около полутора соток).

Как свидетельствует тот же ал-Балазури, после заключения договора монахи одного из пригородных монастырей предоставили мусульманам лестницы и те смогли беспрепятственно взойти на городские стены. Согласно историческому преданию, одновременно с этим с другой стороны города арабы якобы ворвались в него силой и вели бой, прорываясь к центру города. Источники называют разные имена тех военачальников, которые заключали мир и вели бой. Два отряда – ворвавшийся с боем и вошедший мирно – встретились в центре Дамаска, и их предводители долго спорили о том, считать ли город взятым силой или мирно сдавшимся. В итоге возобладала «мирная» сторона. Трудно судить, насколько это предание соответствует действительности. Видимо, истина состоит в том, что договор был спешно заключен в момент, когда арабы, не опасавшиеся уже нападения с севера войск ромеев, разгромленных в начале августа, активизировали боевые действия по взятию города.

Как бы то ни было, капитуляция Дамаска стала важным моментом на пути завоевания арабами Сирии – впервые им покорился крупный, богатый и хорошо укрепленный город с большим гарнизоном, способный выдержать многомесячную и даже многолетнюю осаду. К этому времени, после смерти первого праведного халифа Абу Бекра 23 августа 635 г., Халид ибн-ал-Валид был смещен с поста главнокомандующего мусульманским войском, и его место занял Абу-Убейда ибн-ал-Джаррах. Под его предводительством арабы двинулись в Северную Сирию на Эмесу, покоряя попутно лежащие на их пути города – Баальбек, Пальмиру (Тадмор), Батанию, Хауран, Епифанию (Хаама), Лариссу (Шейзар), Апамею (Фамийя).

К Эмесе мусульмане подошли в конце ноября либо в начале декабря 635 г. и взяли город в осаду. Сдаваться эмеситы не желали, заявляя, что покорятся лишь в том случае, если арабы разобьют войска Ираклия. Очевидно, они рассчитывали также на то, что непривычные к холодам кочевники не смогут долго продержаться зимой в этой местности и вскоре уйдут сами. Однако арабы держались стойко, встав лагерем у городских ворот Растан и отрезая пути подхода подкреплений с севера. Гарнизон Эмесы, несомненно, рассчитывал также на скорый деблокирующий прорыв со стороны византийской армии. Сакелларий Феодор действительно организовал рейд по направлению к Дамаску, чтобы зайти мусульманам в тыл и тем самым вынудить их отступить, однако он завершился неудачей. Арабы смогли разгромить византийскую конницу в местности, которую арабские авторы называют Марадж-ар-Рум (Луг ромеев). В этом бою погиб правитель Эдессы Склир. Воля жителей Эмесы к сопротивлению была сломлена и через некоторое время город капитулировал, выплатив завоевателям 170 тысяч динаров.

Сдача Эмесы стала в глазах императора Ираклия переломным событием – надежды на то, что арабы рано или поздно награбятся и уберутся восвояси с добычей, окончательно улетучились. Становилось понятно, что завоеватели собираются не только закрепиться на завоеванных рубежах, но и двинутся дальше в глубь византийских владений. Так, уже после взятия Эмесы они овладели Габалой и Лаодикией. Это заставило василевса предпринять решительные шаги по организации контрнаступления-реконкисты. Было принято решение скоцентрировать в регионе мощную ударную группировку и разгромить арабов в навязанном им генеральном сражении.

К июлю 636 г. были собраны значительные силы из Месопотамии, Армении и других областей империи. Суммарно они насчитывали около 40–50 тысяч воинов. Во главе византийского воинства были поставлены сакелларий Феодор Трифирий и армянский полководец Ваан. Можно предположить, что группировка Феодора концентрировалась в Антиохии и состояла в основном из ромеев-греков, тогда как Ваан собирал свое состоявшее преимущественно из армян войско в Эдессе.

Противостоявшие византийцам в Северной Сирии отряды арабов насчитывали, по самым смелым подсчетам, не более 15 тысяч воинов. К тому же они не были собраны в едином формировании, а рыскали мелкими отрядами в поисках добычи по всему региону. Эффективно противостоять в таких условиях во много раз превосходящим силам противника было невозможно, и арабы приняли решение отступить к югу. При этом якобы было принято крайне мудрое с политической точки зрения решение вернуть горожанам Эмесы, а затем Дамаска и других городов собранные с них налоги, мотивируя это тем, что мусульмане не в состоянии выполнить свою часть договора – обеспечить безопасность местных жителей, готовых платить за это джизью.

Если приводимые арабскими авторами свидетельства о возвращении собранных налогов хоть в какой-то мере правдивы, следует отдать должное мудрости мусульманских полководцев, ведь это был идеальный ход в качестве политической рекламы новой исламской власти. Сирийцы настолько прониклись этим пиаром, что заявляли арабам: «Ваше правление и ваша справедливость нравятся нам больше, чем та несправедливость и те обиды, которым мы подвергались; с вашим правителем мы наверное отстоим наш город от войска Ираклия». Особое рвение выказывали при этом иудеи: «Клянемся Торой, – заявляли они, – что правитель Ираклия только в таком случае вступит в город, если мы будем побеждены и выбьемся из сил».

Даже если сведения о возвращении мусульманами собранных налогов являются позднейшим вымыслом с целью прославления ислама, следует обратить внимание на то, что собиравшиеся ими подати в любом случае были ощутимо меньшими, чем взимавшиеся ранее византийцами. А на фоне упоминавшихся уже попыток Ираклия взыскать недоимки за два года персидской оккупации Дамаска они и вовсе казались неимоверно привлекательными. Все это привело к тому, что большинство населения региона заняло позицию вооруженного нейтралитета, не желая открыто поддерживать ни одну из сторон. Новая власть арабов была привлекательна экономически уменьшением налоговых сборов и идеологически веротерпимостью к монотеистическим религиям (мусульмане преследовали только язычников, которых среди местного населения практически не было), старая же власть византийцев была тяжелой, но привычной и хорошо знакомой. Горожан удовлетворил бы, по всей видимости, любой вариант, лишь бы он не сопровождался смертями, грабежами и разрушениями. Местное население заняло выжидательную позицию, закрывшись в городах и рассчитывая впоследствии присоединиться к победителям.

Итак, арабы отступали на юг, и оставленные ими территории постепенно занимали продвигавшиеся с севера византийские войска. Видимо, ромейских военачальников удовлетворил бы любой из двух вариантов – они были готовы либо разгромить мусульман в решающем полевом сражении, либо медленно выдавить их за пределы византийских владений. Поначалу все складывалось для византийцев вполне успешно, однако неблагоприятным фактором была все возраставшая неприязнь между Феодором и Вааном, который считал себя более опытным и талантливым военачальником, и не желал мириться с положением подчиненного. Соперничество между византийскими полководцами в итоге сыграло роковую роль, став одним из факторов поражения византийского войска.

Отступившие на юг арабы заняли позиции в районе знакомой им по битве 634 г. реки Ярмук. Левым флангом мусульмане опирались на русло Ярмука, а с фронта были прикрыты одним из пересыхающих речных русел – вади, по всей видимости, современным вади Эль-Харир (вади Аль-Аллан). Главнокомандующим арабского войска считался Абу Убайда, назначенный вторым праведным халифом Омаром, однако реально решающую роль играл талантливый военачальник Халид ибн-ал-Валид, возглавлявший важнейшую ударную силу армии – кавалерию.

Войско арабов было сплочено идеей борьбы за веру и чувством племенного родства, мусульмане были абсолютно уверены в собственной правоте и были готовы погибнуть, но не отступить. Чувство родственного плеча, слава и гарантированное вознесение в рай в случае смерти на поле боя в борьбе за веру, несмываемый позор при бегстве от врага – все это способствовало высокому боевому духу воинов ислама.

Иной была ситуация в состоявшем из разных народов войске византийцев. Подошедшие к Ярмуку ромеи оказались в неблагоприятном положении – им пришлось сильно растянуть фронт по пересеченной местности, что значительно затрудняло коммуникации между корпусами.

Первым из византийского войска к Ярмуку подошел со своим отрядом Ваан, заняв позиции перед Вади ар-Руккад в районе современного местечка Якуза. Атаковать с марша, видя численное превосходство противника, сложную местность, в складках которой могли укрываться засады противника, и учитывая усталость собственного отряда, армянин не решился. Кроме того, находившееся перед его позициями вади надежно прикрывало от нападения арабов, но и не позволяло эффективно атаковать самому. Ваан запросил помощи от сакеллария Феодора, но когда тот подошел к Ярмуку и 16 июля 636 г. дал бой арабам, то потерпел поражение.

Началось длившееся около месяца позиционное стояние ромейских и мусульманских войск, сопровождавшееся незначительными стычками с переменным успехом. Инициатива, видимо, преимущественно принадлежала арабам, которые беспокоили лагеря византийцев стремительными набегами. Время однозначно работало на мусульман, поскольку их войско, сплоченное общей религиозной идеей и однородное по национальному составу, не теряло, в отличие от ромеев, присутствия боевого духа. Один из предводителей мусульманского войска Абу-Суфьян, отец Язида, настраивал воинов бороться против румов как против язычников, якобы почитающих трех богов (так он понимал христианский догмат о Святой Троице): «Помните, что вы есть опора ислама и защищаете арабов! Они же защищают румов и многобожие!»

Среди разуверившихся же византийцев нарастало недовольство и учащались случаи дезертирства. Масла в огонь подливал конфликт между Вааном и Феодором, усилившийся после поражения последнего. Хронист Феофан упоминает даже о том, что часть войска, видимо армянская, отвергла императора Ираклия и провозгласила василевсом Ваана. Напряженность и даже откровенная враждебность между различными частями византийской армии усиливались, а воинская дисциплина падала настолько, что для того, чтобы удержать пехотинцев в строю, их приходилось сковывать цепями по 10 человек в шеренге.

В таких условиях 20 августа 636 г. византийцы все же решились атаковать противника. Видимо, затягивать дальше позиционное стояние было попросту невозможно – войско грозило либо взбунтоваться, либо разбежаться. На момент начала решающей битвы, по наиболее вероятным подсчетам, армия ромеев насчитывала около 50 тысяч воинов, войско мусульман – приблизительно вдвое меньше, до 24–27 тысяч. По сведениям арабских авторов, в центре византийского войска стояли отряды армян под командованием Джирджира (Георгий или Григорий), правым флангом командовал Ибн Канатир (Абу Канатир, Кентарис или Букинатор (трубач)), левым – Друнаджар (Ардиган или друнгарий – тысяцкий). Возможно, эти полководцы заняли позиции уже после первых июльских поражений Феодора и Ваана.

После обмена кавалерийскими наскоками с обеих сторон ромеи атаковали со своего левого фланга, отрядами, которым не нужно было переправляться через Вади ар-Руккад, правый фланг арабского войска. Две атаки мусульмане отразили, однако после третьей находившиеся здесь йеменские племена дрогнули и отступили в сторону лагеря. Стойко держались лишь небольшие отряды воинов вокруг знаменосцев отдельных племен. Ромейские воины ворвались в лагерь, однако арабские женщины, встретившие беглецов-мусульман руганью и кольями от палаток, заставили их опомниться и защитить свои семьи. «Легче встретиться в бою лицом к лицу с руми, чем с нашими женами!» – заявил, согласно преданию, один из арабских воинов, сражавшихся при Ярмуке. В этот момент смог удачно использовать один из своих кавалерийских корпусов Халид ибн-ал-Валид, который выбил византийцев из лагеря стремительной атакой конницы. Ромеи были отброшены на исходные позиции.

Возможно, вся эта красочная история с участием женщин, образумивших воинов проклятиями и тумаками, скрывает за собой заранее спланированную военную хитрость. Мусульмане специально заманили византийцев в глубь своих позиций до самого лагеря, укрыв тем временем в складках местности значительные засадные отряды. Увлеченные преследованием беспорядочно отступавших напоказ арабов ромеи заглотили приманку и втянулись в специально оставленный для них коридор. Когда же они достаточно углубились, арабы ударили по их растянувшимся порядкам с флангов, отсекая ромейскую конницу от пехоты и отрезая их от основных сил. Чтобы не попасть в котел, византийцы вынуждены были стремительно отступить, понеся при этом значительные потери.

Атака византийцев с их правого фланга также закончилась неудачей. Во время успешного наступления левофланговых подразделений они успели перейти через мост Вади ар-Руккад и также с боем прорваться до лагеря мусульман. Видимо, арабы использовали здесь ту же тактику, что и на своем правом фланге, и когда ромеи втянулись в мешок, контратаковали их. Согласно мусульманскому преданию, важную роль в защите арабского лагеря и опрокидывании византийских боевых порядков сыграла Хинд Бинт Утба, пятидесятилетняя жена Абу-Суфьяна. «Колите этих необрезанных мечами под мышки!» – вопила она, заставляя отступавших арабских воинов контратаковать противника. Не способствовало победе ромеев и личное соперничество между их полководцами. Арабские источники сообщают, что Джирджир будто бы приказал Кентарису (или же второй приказал первому – в разных источниках их меняют местами) атаковать мусульман, на что тот ответил, что он такой же командир, и не подчинился приказу.

На стороне мусульман, казалось, сражалась также сама природа, поскольку атаковавшим ромеям сильно осложняли жизнь слепящее солнце и сильный встречный ветер из пустыни, несший тучи засыпавшего глаза песка. Воинам приходилось закутываться в плащи, завязывать повязками рот и нос, чтобы хоть как-то спастись от вездесущей пыли. Когда во время контратаки арабской конницы погиб командующий правым флангом византийцев Кентарис, его тело обнаружили закутанным в плащ с головой. Это породило легенду о том, что полководец закрыл таким образом лицо, лишь бы не видеть позора поражения своих отрядов.

Впрочем, не так страшен был разгром правого крыла византийского войска, которому, видимо, удалось отступить относительно организованно, как открывшаяся перед ним невозможность вернуться в старый укрепленный лагерь на противоположной стороне Вади ар-Руккад. Дело в том, что мост, по которому ромеи переправились утром и который оставили под охраной воевавших на стороне византийцев арабов-гассанидов под командованием Джабалы ибн-ал-Айхама, оказался захвачен неприятелем. Вследствие этого отступившие ромеи оказались в мышеловке припертыми к Вади ар-Руккад, не имея возможности отдохнуть и пополнить силы. Путь к дальнейшему организованному отступлению был напрочь перекрыт, византийцы были прочно заперты между Ярмуком на юге, Вади ар-Руккад на западе и мусульманскими войсками перед вади Эль-Харир на востоке.

Арабы же, в свою очередь, ночью перешли вади южнее и полностью разгромили этот оставшийся без достаточной защиты базовый лагерь византийцев. Его защитники разбежались по окрестным оврагам и беспорядочно отступили на северо-восток по направлению к Дамаску. Возможно, именно к этому моменту относится нападение на лагерь византийцев со стороны дамаскинцев под предводительством Анастасия-Мансура с тыла.

Следующий день начался с интенсивного сражения в центре, где ромеям удалось несколько потеснить позиции мусульман. Организованная Халидом конная контратака арабов двумя корпусами с флангов захлебнулась на правом фланге византийцев под градом стрел конных армянских лучников. По свидетельству ал-Вакиди, в этот «день окривения», «день потерянных глаз» более 700 мусульман лишились зрения от ромейских стрел. В частности, окривел пожилой 73-летний военачальник Абу-Суфьян. Успешнее действовала арабская конница под предводительством Кайс ибн-Хубайраха на левом фланге ромеев, где ей удалось отсечь византийскую пехоту от кавалерии остававшихся верным христианам гассанидов и обратить их в бегство. В центре Ваан бросил в бой тяжелую пехоту, воины которой были скованы цепями по десять в шеренге, но не смог опрокинуть боевых порядков мусульман. Византийцы стали отступать.

Решающим стал третий день сражения, в ходе которого арабы прорвались по правому флангу к захваченной ранее переправе через Вади ар-Руккад и окончательно отрезали от нее пытавшихся попасть туда воинов Ваана. Поднявшийся сильный ветер с пустыни дул ромеям в лицо, забивал пылью глаза и сводил практически на нет убойную силу их стрел. Действовавшая совместно и относительно слаженно византийская армия окончательно рассыпалась на сражавшиеся раздробленно отряды, солдаты которых все чаще обращались в паническое бегство. «Словно стена рухнула» отмечал хронист, говоря о беспорядочном бегстве ромейским воинов в густых клубах пыли (арабские авторы описывали ее как непроглядный туман). Преследуемые мусульманами, которые были озлоблены произошедшим накануне «днем окривения», беглецы десятками гибли от не знавших пощады клинков и стрел, сотнями срывались с крутых обрывистых берегов глубоких вади Руккад и Ярмука, где калечились и разбивались насмерть о камни.

Разгром византийского войска был тотальным – оно попросту перестало существовать как таковое. Из 50-тысячной армии спаслось всего около 20 тысяч человек, причем половина из них были легкоранеными. Не менее 10 тысяч солдат погибло, остальные были тяжело ранены или попали в плен. Потери арабов были существенно меньшими, но и они были ощутимыми – около 4 тысяч убитыми и от 10 до 12 тысяч ранеными. Боеспособными оставались всего 10–12 тысяч мусульманских воинов. Казалось бы, истощенные сражением, они были неспособны к скорому новому покорению византийских владений, однако, поскольку противопоставить им у Ираклия было попросту некого, арабы быстро и без труда вторично заняли оставленные ранее города. Значительно облегчало мусульманам задачу то, что местное население массово их поддерживало.

Ираклий, узнав о тотальном разгроме своей армии, отказался от немедленной организации дальнейшего сопротивления, понимая, что создать боеспособное войско из тех немногочисленных и к тому же деморализованных поражением отрядов, которые еще оставались в его распоряжении, уже не удастся. Согласно преданию, уезжая из Антиохии в Константинополь, император воскликнул: «Прощай, Сирия! Какая это прекрасная страна для врага нашего!» Многие историки расценивают эту легендарную фразу не только как признание неспособности защитить край, но и как уверенность Ираклия в том, что он потерян для Византии навсегда. В доказательство приводят также сведения сирийской хроники 1234 г., согласно которым василевс разрешил воинам беспрепятственно грабить местное население, поскольку считал Сирию уже вражеской территорией. Вряд ли можно безоговорочно согласиться с этим мнением – Ираклий уже терял однажды все восточные провинции империи под напором персов и смог вернуть их. Борьба за Сирию вступала для василевса в новую фазу, и, скорее всего, проиграв битву, он рассчитывал в итоге выиграть войну, как это не так давно произошло во время противостояния с Сасанидским Ираном. Позволяя же воинам грабить местное население, он рассчитывал удержать на своей стороне те остатки отрядов, которым не был в состоянии платить жалованье.

Тем временем арабы продолжали свое победное шествие по византийским владениям, захватив к лету 638 г. все земли к западу от Евфрата. Завоевателям покорились выдающиеся экономические и культурные центры ромейского востока – Халеб (Алеппо), Иераполь, Антиохия, Тир, Сидон, Берит (Бейрут). Большинство городов сдавались добровольно, подписывая договоры о «неприкосновенности их жизни, их имущества, их церквей и крестов». Важную роль в добровольном подчинении местного населения мусульманам играл тот факт, что устанавливавшиеся арабами нормы налогообложения были существенно меньшими (по крайней мере, на первых порах), чем существовавшие до этого византийские.

Знаковым стало покорение Иерусалима, бывшего ключевым религиозным центром одновременно иудеев и христиан. Поскольку ислам вобрал в себя множество элементов этих религий, не менее важным он был и для мусульман. Принимать капитуляцию столь значимого города явился лично халиф Омар, который находился в то время в Сирии. В 637 г. он въехал в город верхом на верблюде, поразив всех присутствовавших простотой и бедностью своих одежд – у великого халифа была лишь одна шерстяная рубашка. Халифа лично встречали патриарх Софроний и некий правитель города батрик (патрикий), которые провели его по всем местным святыням, показав, в том числе, и развалины ветхозаветного храма. Здесь Омар заложил мечеть, получившую название Масджид ал-Акса (Дальняя мечеть).

Не остановили продвижение арабов ни предпринятая императором Ираклием бывшая поначалу успешной высадка десанта на Финикийском побережье, ни пандемия чумы, унесшая жизни тысяч арабов, ни «год пепла» – 639-й, поразивший страшной засухой саму Аравию. От чумы, особенно свирепствовавшей в военном лагере арабов под Эммаусом (Амавасом), умерло около 25 тысяч воинов, в том числе многие участники битвы при Ярмуке – как простые воины, так и знаменитые военачальники Халид ибн-ал-Валид, Абу-Убейда ибн-ал-Джаррах, Шурахбиль-ибн-Хасан и другие. Это дало призрачную надежду одержать победу над воинством мусульман, но она оказалась ложной.

После 639 г. наступила очередь Северной Месопотамии (ал-Джазиры), византийской Армении, покоренный царь которой вынужден был поставлять арабам вспомогательные силы, хотя и при условии, что они не будут использованы против византийцев, и, наконец, житницы столицы Византийской империи Константинополя – Египта. 12 декабря 639 г. полководец Амр ибн-ал-Ас с небольшим отрядом арабской конницы в 3,5–4 тысячи всадников вторгся в Египет и осадил город Пелусий (ал-Фарама). До этого ему без боя сдалась пограничная крепость Ринокорура. Пелусий также вскоре был захвачен в начале 640 г., продержавшись всего около месяца. Показательно, что, покидая взятый город, Амр приказал разрушить его стены, поскольку опасался, что ромеи, вновь восстановив контроль над ним, могут отрезать для полководца-авантюриста, отправившегося на завоевание огромной страны с горсткой воинов, все пути для отступления или получения подкреплений. Оставить же даже 200–300 воинов для охраны Пелусия Амр не мог – даже такое незначительное число было весомым в его немногочисленном войске.

Развивая успех, арабы разбили нескольких византийских полководцев – Иоанна Варкайна, Мариана, – войска которых не отличались высокой боеспособностью и годились разве что для подавления крестьянских восстаний. Местное население, исповедовавшее преследовавшееся в Византии монофизитство, массово переходило на сторону завоевателей. Против захватчиков выступил префект августал Нижнего Египта Феодор, организовавший узел обороны в мощной римской крепости Вавилон (Баблийун или Бабалийун арабских источников) в районе современного Каира. Вавилон был весьма серьезным укреплением – его стены из перемежавшихся рядов обожженного кирпича и камней возвышались на 18 метров, двое ворот города выходили к Нилу, а сам он был связан понтонным мостом с речным островом ар-Рауд. Речное сообщение давало возможность получать припасы и подкрепления, что делало взятие крепости измором практически невозможным.

В июле 640 г. Феодор попытался сразиться с захватчиками и вышел из крепости. К тому времени арабы уже дважды получили подкрепления по 4–5 тысяч воинов и смогли, скрыв часть своих отрядов, выманить префекта на открытое пространство, ударив затем по нему из засады. Византийскому полководцу пришлось спешно отступить назад в крепость, ничего не выиграв, однако и Амру занять важный в стратегическом отношении Вавилон не удалось. Взять его арабам, захватившим к тому времени Файюм и Сиут, удалось лишь в начале апреля 641 г.

Тем временем, пока Вавилон еще держался, александрийский патриарх Кир попытался откупиться от арабов, получив взамен гарантию безопасности Египта. В источниках называют разные суммы контрибуции, однако важно другое: Ираклий, узнав о попытках Кира договориться с мусульманами, отозвал его в Константинополь, обвинил в государственной измене, пытал и бросил в темницу. Плата арабам, естественно, не пришла, и те возобновили военные действия, разоряя страну.

После смерти императора Ираклия 11 февраля 641 г. Кир был выпущен на свободу и направлен в Египет с целью заключить с мусульманами мир при условии, что дальнейшее сопротивление уже невозможно. Вот как описывает происходившее византийский хронист Феофан: «Кир, придя в лагерь сарацинский, оправдывался, что он невиновен в нарушении условий, и если они хотят, то он утвердит клятвой первое соглашение. Но сарацины не согласились и отвечали епископу: “Можешь ли ты сожрать этот огромный столп?” Он отвечал: “Это невместно”. Они сказали: “И нам невместно отступить из Египта”».

8 ноября 641 г. был заключен весьма тяжелый для византийцев мирный договор, состоявший из восьми пунктов, в соответствии с которыми, стороны условливались о прекращении военных действий и перемирии до 28 сентября 642 г. Александрийцы должны были выплатить дань в размере двух динаров с каждого мужчины и предоставить 150 воинов и 50 мирных жителей в качестве заложников под гарантии соблюдения мира. Взамен арабы обещали сохранность церквей и невмешательство во внутренние дела христиан, а также позволяли проживать в городе евреям. Через одиннадцать месяцев византийская армия должна была покинуть город по морю и не возвращаться. Особо оговаривалось, что ромейское войско, отступающее по суше, обязано было выплатить дань за месяц.

Вряд ли византийцы собирались соблюдать столь невыгодный для них мирный договор. Видимо, заключая его, патриарх Кир рассчитывал выиграть время, откупиться прямо сейчас, а затем разорвать условия договора, накопив собственные военные силы либо получив подкрепления. Арабы, появившись в декабре 641 г. под стенами Александрии и получив дань, спокойно ушли, выполняя свою часть договора. Они даже позволили дополнить его еще одним положением – о беспрепятственном возврате беженцев из города в места их постоянного проживания, что позволило александрийцам освободиться от бремени по их содержанию и стабилизировать обстановку.

Византийцы, таким образом, получили время собраться с силами, однако воспользоваться им не смогли. Арабы завершили завоевание Египта и начали обустраивать постоянный военный лагерь ал-Фустат (буквально «лагерь») в районе покоренного Вавилона. 17 сентября 642 г. префект августал Феодор оставил Александрию и отплыл на Кипр, а 22 сентября войска Амра заняли Александрию. Местное монофизитское население, несмотря на грабежи и налоговый гнет, в итоге положительно отнеслось к мусульманам, избавившим его от преследований со стороны византийцев-ортодоксов. Епископ Иоанн Никиусский писал, упоминая о тяготах, понесенных народом со стороны завоевателей: «И все же Бог в своей великой доброте посрамил тех, кто нас мучил, дал восторжествовать своей любви к людям за грехи наши и изничтожил злые козни наших притеснителей…» Мысль о том, что «Бог мести послал арабов, чтобы освободить нас от жестокости ромеев», была широко распространена в народе.

При этом сделать Александрию своей резиденцией и столицей Амр не посчитал возможным – настолько местный быт был непривычен и, вероятно, неприятен воину-кочевнику. Позднейшая легендарная традиция объяснила этот факт запретом Омара располагать войска на противоположной от Аравии стороне больших рек. Столь же легендарна традиция, приписывающая Амру ибн-аль-Асу сожжение знаменитой Александрийской библиотеки и броскую фразу: «Если в этих книгах написано то же самое, что в Коране, – они излишни, а если в них написано иное – они ложны; в обоих случаях их следует сжечь». Ни один из враждебных исламу христианских историков не упоминает о факте уничтожения Амром библиотеки, которая, по всей видимости, постепенно угасала в течение трех предыдущих веков в период постепенного выдавливания язычества побеждавшим христианством. Видимо, библиотеку погубили все же не одномоментно пришлые мусульмане-завоеватели, а постепенно – местные христиане.

В 645 г. византийцы попытались вернуть себе Египет. Десант, прибывший под командованием евнуха-армянина Мануила, высадился в районе Александрии и стремительно овладел городом. Часть местного населения, недовольная увеличением податного гнета при арабском владычестве, поддержала ромейских воинов. Однако основная масса отнеслась к византийцам крайне негативно, поскольку те вели себя в Египте словно в чужой завоеванной стране, бессовестно грабя ее жителей. Как свидетельствует Ибн-Абд-ал-Хакам, ромейские воины стали «останавливаться в селениях, пить вино жителей, есть их еду и грабить то, мимо чего проходили». Убедившись, что местное население не будет поддерживать византийцев, посланный против них Амр ибн-ал-Ас разгромил их в ряде решительных сражений на суше и на море (к тому времени у мусульман появился уже свой флот).

В 646 г. мусульмане во второй раз покорили Александрию. Арабский военачальник приказал разрушить стены города, заявив, что сделает его, подобно жилищу блудницы, доступным каждому желающему. Примечательно, однако, что стены были разрушены лишь со стороны суши, чтобы сделать город полностью подконтрольным арабам, тогда как со стороны моря их сохранили, опасаясь морского нападения византийцев.

Покорение Египта открыло путь к дальнейшему продвижению на запад и завоеванию североафриканского побережья, и арабы не преминули этим воспользоваться. Так, идя постепенно вдоль берега Средиземного моря, мусульмане добрались в итоге до Гибралтара и попали на Иберийский полуостров. Однако существовал и гораздо более близкий путь для того, чтобы попасть в Европу – через Малую Азию, а затем Босфор и Дарданеллы. На этом пути лежала властно притягивавшая алчных завоевателей своими богатствами столица Византийской империи Константинополь.

Первые вторжения арабов в Малую Азию приходятся уже на 640-е гг. В 641 г. была взята выдерживавшая ранее семилетнюю осаду Кесария – центр провинции Палестины Первой, в 644 г., пал Аскалон. Приблизительно в это же время мусульмане начали создавать в регионе свой флот, базой которого стал город Акка (Акра). Некоторое время спустя он начал представлять серьезную угрозу для традиционно господствовавших на море византийцев и даже был эффективно использован при штурме Триполи, происходившем одновременно и с суши, и с моря. Создателем арабского флота считается выдающийся полководец Муавия, назначенный в 646 г. правителем всей Сирии, включая ал-Джазиру, Финикию и Палестину.

В 648 г. Муавия предпринял хорошо подготовленный в течение двух предыдущих лет поход на Кипр на 220 судах. Первая в истории арабских завоеваний морская экспедиция оказалась успешной – арабы высадили на острове десант, взяли город Констанцию и активно грабили местное население. Лишь приближение несравнимо большего византийского флота под командованием паракимомена Кикоризоса заставило их заключить с византийским наместником острова перемирие и отступить.

Со второй половины 640-х гг. арабские войска стали также все чаще пересекать труднопроходимые горы Тавра и вторгаться в Малую Азию, опустошая ее. Явной целью мусульманского воинства все отчетливее становился Константинополь. Для этого арабам нужно было установить безоговорочное господство над морем.

Зимой 654/655 г., как свидетельствует все тот же Феофан, Муавия начал готовить в Триполи (Тарабулисе) армаду для нападения на столицу Византии. Лишь героизм двух местных братьев-греков, «детей Вукинатора», спас тогда столицу от морской осады. Видя опасность приготовлений Муавии для Константинополя, братья выпустили из тюрьмы пленных ромейских воинов, убили триполитанского градоначальника, а построенный мусульманами флот сожгли. После этого им удалось отплыть в Византию на одном из захваченных судов. Вследствие чего египетскому флоту мусульман пришлось вести боевые действия на море без поддержки флота Муавии, но даже при этом ему удалось у Фойника при побережье Ликии разгромить императорский флот. В затянувшемся до глубокой ночи абордажном рукопашном сражении арабы сломили сопротивление ромеев и уничтожить значительную часть их кораблей. Они даже захватили флагманское судно и убили человека, переодевшегося в императорские одежды, так что мусульмане думали, что убили самого императора.

По данным источников, ромеи потеряли в битве около 20 тысяч человек. «Море смешалось с кровью римлян», – писал хронист. Уничтожение ромейского флота довершил шторм, наутро после которого берег моря был завален обломками кораблей и грудами тел убитых и утопленников. Потери среди мусульман также были тяжелыми, однако исход сражения все же был в их пользу. Благодаря этой победе они получили морское господство над восточной частью Средиземного моря и получили возможность наносить удары по всем городам Византии, расположенным на морском побережье. Флот арабов по своим качествам ничуть не уступал флоту ромеев, тем более что строили его все те же ромейские мастера покоренных ранее приморских городов, а команды набирались из хорошо знакомых с морским делом египтян и жителей сирийского побережья.

Тучи арабского нашествия сгущались над Константинополем. К походу на Второй Рим подталкивало и существовавшее среди мусульман поверье о том, что Мухаммед якобы обещал прощение всех грехов тем, кто будет состоять в армии, захватившей столицу Византии. Враги уже вынашивали идею объединения земель поверженной Персии и захватываемой Византии, но империю спасла междоусобная война, начавшаяся между зятем пророка Али и наместником Сирии Муавией. В борьбе победил Муавия, перенесший столицу арабского мира из города пророка Медины в пышный сирийский город Дамаск, где «устроил и сокровищницы свои для денег».

Гражданская война среди мусульман возродила прежние родоплеменные распри, осложнила их новыми обидами и противоречиями, усилила религиозную рознь арабов, разделившихся на правоверных суннитов и сторонников Али и его прямых потомков – шиитов. Она ослабила натиск завоевателей на границы Византийской империи. Более того, в 659 г. Муавия заключил с императором Константом ІІ мирный договор, согласно которому «римляне и аравитяне, раздираемые междоусобиями, условились, чтобы аравитяне платили римлянам на день по тысяче монет, по лошади и по невольнику». Впервые мусульмане платили дань, пусть и весьма символическую, византийцам, а не наоборот.

Впрочем, стоило Муавии укрепить свои позиции, как он разорвал договор и заявил: «Если ромеи хотят мира – пусть платят джизью». Арабы продолжали неудержимо двигаться по восточному и южному Средиземноморью, подобно гигантской волне, затапливающей все на своем пути. Если до этого, по выражению современника, «границы империи, подобно статуям императоров, казались навечно сделанными из бронзы и мрамора», то теперь все «видели империю униженной». Обосновавшись в Дамаске, халифы из династии Омейадов почти ежегодно предпринимали грабительские рейды в глубь Малой Азии, особенно в ее юго-восточные области, двигаясь от гор Тавра, где проходила византийско-арабская граница. Чаще всего маршрут арабских вторжений саблей пронзал ромейские малоазийские города Аморий, Дорилею, Ираклию, достигая иногда областей южного Понта. Набеги следовали с регулярностью сезонных ветров. Страх ромеев перед тем, что арабы рано или поздно окончательно завоюют страну, обратился чуть ли не в наследственную манию.

Со временем война превратилась в такое же сезонное занятие, как сев или сбор урожая. Почти ежегодно, если было все спокойно внутри халифата, весной (не позже 11 мая, чтобы успеть к уборке зерна), арабы собирали войска в пограничных округах Сирии для очередного набега. С регулярностью заведенного часового механизма они били в «подбрюшье» ромейской Малой Азии, порой углубляясь на север, словно нож в масло, вплоть до берегов Черного моря и Босфора.

Итак, военные действия арабов против Византии возобновились в 662 г. Историк ат-Табари писал: «В этом году мусульмане совершили поход на аланов, а также совершили поход на ар-Рум, обратили их, как говорят, в позорное бегство и убили множество их патрикиев». В 663 г. поход в Малую Азию совершил Буср ибн-абу-Арта, оставшийся в византийских владениях на зиму. В лаконичных сообщениях мусульманских историков о набегах появилась будничная концовка «…и зимовал в ар-Руме», что было, несомненно, тревожным знаком для византийцев – арабы вполне были способны закрепиться в Малой Азии прочно и надолго и переподчинить себе местные византийские владения.

В 666 г. арабам и вовсе представилась прекрасная возможность покончить с Византией одним ударом. В это время к Муавии прибыл посланник от стратига Армениака Сабориса Персогениса (Шапура Персородного) с предложением совместно выступить против Константинополя и обещая признать верховную власть халифа. Одновременно в Дамаск прибыл посол императора с призывом не помогать мятежному стратигу. Муавия, естественно, поддержал Сабориса и послал ему на помощь войско во главе с Фадалом ибн-Убайдой. Империю вновь спасло чудо – нелепая смерть Шапура: когда он проезжал через городские ворота, его конь взвился на дыбы и всадник сильно ударился головой об арку, проломив себе череп: «У ворот градских он ударил лошадь бичом, – пишет хронист Феофан, – она стала на дыбы и, размозжив голову его об стену ворот, несчастным образом прекратила жизнь его». Поддерживавшее мятежника войско тут же перешло на сторону императора.

Муавия, понимая, что Фадал оказался в сложной ситуации, выслал ему на помощь своего сына Язида. Мусульманам удалось пройти всю Малую Азию насквозь и дойти до Халкидона, бывшего малоазийским преддверием Константинополя. За проливом Босфор, всего за несколькими сотнями метров морской воды, лежала вожделенная столица Византии. На обратной дороге Язид оставил в захваченном Амории пятитысячный гарнизон. Зимой византийцы под предводительством паракимомена Андрея тайно проникли в город и перебили всех арабов, укрывавшихся от холода в домах: «При глубоком снеге во время ночи по дереву Андрей взобрался на стену и вступил в Аморий: все пять тысяч аравитян перебиты, и не осталось от них ни одного».

Как видим, арабы появились в 666 г. в опасной близости от столицы империи и предприняли неудачную попытку закрепиться в Амории, во Фригии. Понимая, что взять столицу Византии возможно лишь одновременным ударом с суши и с моря, Муавия в 670 г. предпринял такой поход. В том году арабская конница под командованием Фадалы ибн-Убайды подошла к Халкидону, но пробиться дальше не смогла и отошла зимовать в Кизик. Одновременно мусульманский флот приблизился к Золотому Рогу и высадил десант в семи милях к юго-западу от Константинополя, не единожды пытаясь штурмовать городские стены. И хотя из-за недостаточной подготовки все попытки были отбиты, арабы, в отличие от предыдущих лет, не вернулись с награбленным восвояси, а закрепились на полуострове Кизик. Сюда же отошел флот, найдя в Кизике удобную якорную стоянку в Мраморном море всего в 80 милях от Константинополя.

В следующем 671 г. Фадала запросил помощи у Муавии, и тот прислал ему отряд под командованием Язида. Базировавшийся на Мраморном море флот пытался блокировать Константинополь, однако это было явно ему не по силам – город даже не испытал голода. Продовольствие удавалось доставлять по суше с Балканского полуострова, из соседней Фракии и, возможно, также из Крыма. Зато в 672 г. арабам удалось взять Смирну и блокировать все важные гавани от Смирны до Киликии. Блокирующим флотом командовали Мухаммад ибн-Абдаллах и некий Кайс.

С лета 674 г. мусульмане приступили к систематической осаде византийской столицы, продлившейся целых пять лет вплоть до 678 г. Эти годы были критическими для империи ромеев, ведь в случае удачи арабов она могла не только лишиться своей столицы, ставшей по сути самой империей, но и открыть завоевателям путь в свои балканские владения и далее в Европу. Падение Константинополя означало гибель Византии, а исчезновение ромейского государства на пути арабского завоевания открывало исламу прямой путь в Европу.

Ежегодно с апреля по сентябрь арабские корабли выходили из гавани Кизика в Пропонтиду и направлялись к византийской столице, вступая в жестокие стычки с боевыми судами ромейского флота. Неизвестно, чем могли бы закончиться эти сражения, если учесть, что по мореходным качествам корабли противоборствующих сторон ничем не уступали другу другу, а в рукопашной абордажной схватке арабы даже могли дать форы ромеям. Однако вскоре на помощь византийцам пришло изобретение греко-римского научно-технического гения – «жидкий огонь» (по-гречески «пир иргос»). Называли это оружие также «греческим или ромейским огнем», поскольку его изобрели и использовали ромеи-византийцы, бывшие в глазах окружающего мира прежде всего греками, или же «морским огнем», поскольку его использовали преимущественно на флоте. Вплоть до появления в Европе в XIV в. пороха и пушки это было мощнейшее известное человечеству оружие.

Изобретение «жидкого огня» источники приписывают греческому инженеру-архитектору Каллинику, беженцу из сирийского Гелиополя, который перебрался в столицу Византии около 673 г. и, по сути, спас родину от вражеского нашествия. «Греческий огонь» представлял собой легко воспламенявшуюся вязкую смесь, вероятно, из фракций нефти и горючих растительных масел с загустителями (смолой (канифолью), селитрой, серой, негашеной известью). Горящий «жидкий огонь» был настоящим напалмом средневековья – в больших количествах давал высочайшую температуру, от которой могли плавиться металлы, даже железо. Его невозможно было залить водой, но лишь засыпать землей или, закрыв сырыми кожами, лишить тем самым очаг возгорания доступа кислорода, необходимого для горения. «Греческий огонь» научились со временем гасить мочой или уксусом (с целью соблюдения противопожарной безопасности сами византийцы держали запасы этих жидкостей рядом с емкостями с горючей смесью).

Особо следует отметить также тот факт, что «греческий огонь» был не просто жидким, но вязким, клейким, липким – загустители играли в нем важнейшую роль. (Знакомые с приготовлением «коктейля Молотова» знают, чем отличается простая быстро выгорающая «болтушка» на основе бензина и машинного масла от серьезно приготовленного по всем правилам «коктейля» с добавлением в нужных пропорциях пластика, пенопласта и ряда других ингредиентов.) Попадая в цель, будь то палуба корабля, осадная машина или толпа воинов, горящая смесь «греческого огня» как бы обволакивала, облепляла ее, быстро расползаясь во все стороны, но при этом не стекая с наклонных и даже вертикальных поверхностей, но как бы налипая на них.

Не менее важными были средства доставки. Изначально «жидкий огонь» метали в глиняных сосудах из передвижных, установленных на колесах катапульт на суше или стационарных метательных машин на судах либо со стен крепостей. Долетевший до цели горшок с прикрепленной к нему тлеющей ветошью разбивался и заключенная в нем жидкость эффектно и ярко вспыхивала, испепеляя то, на что попадала.

Со временем был изобретен огнемет, принципиально ничем не отличающийся от современного. Жидкость выбрасывалась в сторону врага из специальных медных труб – сифонов, сделанных в виде бронзовых чудовищ с разинутыми пастями. Они были подсоединены к герметичным котлам, в которые под давлением накачивали мехами воздух, и, открыв кран, можно было выстрелить разогретую огнесмесь, летевшую, по свидетельствам очевидцев, на десятки метров. К вылетавшей из трубы смеси достаточно было поднести горелку или факел, чтобы вылетевшие кипящие капли нефти превратились в ревущую струю пламени, устремленную на врага.

За действие огнеметных сифонов отвечал мастер-протоелат, который был одновременно главой гребцов на судне. В его обязанности входило поддерживать необходимую температуру смеси и давление в котле, чтобы оружие было максимально эффективно и при этом безопасно, ведь избыточное давление или слишком высокая температура могли привести к взрыву и гибели всей обслуги орудия, а то и всего судна вместе с командой. С целью эффективного пожаротушения, как мы уже упоминали, рядом с сифоном стояли пифосы с уксусом или мочой. Специалист-оружейник был ключевой фигурой, без его военно-технических навыков орудие превращалось в бесполезное, а то и опасное для пытающегося им воспользоваться нагромождение непонятных емкостей, механизмов, трубок и клапанов. Не менее важны были его химические познания о составе огнесмеси, пропорциях и правилах смешивания ее ингредиентов. Арабы и болгары впоследствии не единожды захватывали как сифоны, так и запасы уже приготовленного «жидкого огня», но так и не научились ни использовать, ни воспроизводить это оружие.

По словам хрониста Феофана, император Константин IV, «узнав о движении богоборцев против Константинополя, и сам устроил двухпалубные огромные корабли с горшками огненосными и быстрые корабли с огненными сифонами, и приказал им напасть на неприятеля в Проклианизийской пристани близ Кесарии». Во время боя, когда суда подходили близко или даже вплотную, противника забрасывали горшками с зажигательной смесью и поливали горящей жидкостью. Был также изобретен и ручной огнемет – хиросифон, который мог использоваться одним или, скорее, несколькими воинами во время сухопутного боя, в особенности эффективно – при штурме крепостей.

«Греческий огонь» долго оставался самым грозным оружием средневековья, давая ромеям преимущество над врагами и на море, и на суше, при штурме крепостей. Сами византийцы прекрасно понимали стратегическое значение этого оружия и жестко придерживались правила о запрете на его передачу иноземцам. Император Константин VII Багрянородный (945–959 гг.) в трактате «Об управлении империей» так наставлял своего сына Романа: «Должно, чтобы ты подобным же образом проявлял попечение и заботу о жидком огне, выбрасываемом через сифоны. Если кто-нибудь когда-нибудь дерзнет попросить и его, как многократно просили у нас, ты мог бы возразить и отказать в таких выражениях: “И в этом также [Бог] через ангела просветил и наставил великого первого василевса-христианина, святого Константина. Одновременно он получил и великие наказы о сем от того ангела, как мы точно осведомлены отцами и дедами, чтобы он изготовлялся только у христиан и только в том городе, в котором они царствуют, – и никоим образом ни в каком ином месте, а также чтобы никакой другой народ не получил его и не был обучен [его приготовлению]. Поэтому сей великий василевс, наставляя в этом своих преемников, приказал начертать на престоле церкви Божией проклятия, дабы дерзнувший дать огонь другому народу ни христианином не почитался, ни достойным какой-либо чести или власти не признавался. А если он будет уличен в этом, тогда будет низвержен с поста, да будет проклят во веки веков, да станет притчею во языцех, будь то василевс, будь то патриарх, будь то любой иной человек, из повелевающих или из подчиненных, если он осмелится преступить сию заповедь. Было определено, чтобы все питающие рвение и страх Божий отнеслись к сотворившему такое как к общему врагу и нарушителю великого сего наказа и постарались убить его, предав мерзкой [и] тяжкой смерти. Случилось же некогда – ибо зло вечно выискивает местечко, – что один из наших стратигов, получив всевозможные дары от неких иноплеменников, передал им взамен частицу этого огня, но, поскольку бог не попустил оставить безнаказанным преступление, когда наглец вздумал войти в святую церковь Божию, пал огонь с неба, пожрал и истребил его. С той поры великие страх и трепет обуяли души всех, и после этого никто более, ни василевс, ни архонт, ни частное лицо, ни стратиг, ни какой бы то ни было вообще человек, не дерзнули помыслить о чем-либо подобном, а тем более на деле попытаться исполнить либо совершить это”».

«Жидкий огонь» сделал свое дело. Как указывается в хронике Феофана, «зодчий Каллиник, прибежавший к римлянам из Илиополиса Сирийского, морским огнем, который им изобретен, сжег им и корабли, и все дышущее. Таким образом, римляне возвратились с победой и изобрели морской огонь». В итоге большая часть флота мусульман была полностью сожжена на плаву, а остатки попали в сильнейший осенний шторм, разметавший и растрощивший несожженные ромеями суда. 678 г. стал переломным – арабы были вынуждены снять осаду Константинополя. Одновременно в Ликии было разгромлено и сухопутное войско мусульман под командованием Суфьяна ибн-Ауфа. Как свидетельствуют источники, византийская армия под командованием Флора, Петрона и Киприана уничтожила 30 тысяч арабских воинов. Этот кровавый реванш стер позор поражения при Ярмуке и окончательно вселил в византийцев уверенность в собственных силах.

Итак, в 677–678 гг. ромеи перешли в контрнаступление и высадили десант на ливанском побережье около Сура и Сайды. Одновременно они инспирировали антимусульманское восстание жителей горного Ливана христиан-мардаитов (джараджима в арабских источниках), которым удалось быстро овладеть всеми ливанскими горами. Наступление угрожало самому сердцу халифата, и Муавия вынужден был пойти на переговоры. В Дамаск прибыло посольство во главе с патрикием Иоанном Питцигаудисом (Питчегавдесом, Пичикавдисом), «древнейшим гражданином, человеком опытнейшим, одаренным великим разумом и совершенно владеющим языком аравийским».

По итогам переговоров было заключено перемирие на 30 лет – традиционное время «вечного мира» в понимании византийской дипломатии. Столь длительный срок свидетельствует о глубине поражения арабов и их готовности идти на весьма серьезные уступки. Муавия обязывался освободить пленных ромеев, число которых в источниках разнится – 800, 50 и 8 тысяч. Последняя цифра более вероятна, учитывая масштаб арабо-византийского противостояния. Халиф даже согласился на уплату Византии ежегодной дани, состоявшей из 50 породистых лошадей и выплат золотом. Источники называют цифру выплат в «три тысячи золотых» (Феофан Исповедник) и «три тысячи золотых монет» (Константин Багрянородный), что, безусловно, крайне незначительная сумма для выплат между государствами. Это позволяет многим исследователям называть сумму дани символической. Однако обращает на себя внимание уточнение в латинском переводе текста хроники Феофана, в которой сказано, что речь идет о трех тысячах либр (auri librarum tria milia).

Предложенная поправка весьма вероятна – арабы понесли масштабнейшие поражения, были напуганы страшным действием ромейского супероружия, а византийцы грозили полномасштабным вторжением. В таком случае восприятие договора кардинально меняется – 3 тысячи литр золота составляют, если исходить из того, что одна литра содержала 72 золотых (номисм, динаров), 216 тысяч монет. Интересно в данном контексте также отметить, что в некоторых рукописях «Хронографии» Феофана упоминалось не о трех тысячах, а о 365 тысячах номисм дани, и именно эту сумму приводит в своем переводе хроники латинский историк и переводчик ІХ в. Анастасий Библиотекарь, который, кстати говоря, упоминает и о 365 «рабах» (пленниках?) и «равном числе» коней.

О том, насколько вырос упавший было авторитет Византии в глазах соседних правителей после победы над арабами, свидетельствует Феофан, рассказывая об их посольствах к молодому василевсу Константину IV Погонату (668–685 гг.): «Западные народы, и каган аварский, и тамошние цари, узнав об этом, через посольства прислали царю дары и просили о соблюдении к ним мирных расположений. Царь, уступая просьбам их, утвердил с ними владычный свой мир; и водворилось глубокое спокойствие и на востоке, и на западе».

Как видим, Византийская империя чрезвычайным напряжением сил смогла остановить вал арабского вторжения и отстоять свои малоазийские владения. Она стала неодолимой преградой, прервавшей бесконечный поток идущих с Востока арабов на самом кратком пути их проникновения в Европу – с юго-востока через Балканский полуостров. Византия стала тем покровом, который укрыл христианство от полного покорения мечу ислама. В знаменитом Житии Андрея Юродивого, относящемся к Х в., содержится описание явления святому Андрею и его ученику Епифанию Пресвятой Богородицы. Согласно преданию, оно произошло во Влахернском храме во время молитвы горожан именно о спасении от нашествия арабов (сарацинов). Явившаяся благочестивым мужам Богородица, согласно тексту Жития, «преклонив Свои колени, долго молилась, орошая слезами богоподобный и пречистый лик Свой. А после молитвы Она подошла к алтарю, прося за стоящих вокруг людей. И вот, когда Она окончила молитву, с прекрасным достоинством сняла с себя мафорий (омофор, покров), который носила на Своей беспорочной голове и который видом был как молния, и взяв его Своими пречистыми руками, – а был он велик и грозен – распростерла над всеми стоящими там людьми. И его в течение долгого времени видели дивные сии мужи распростертым над народом и излучающим славу Божию, словно янтарь. И до тех пор, пока была там Пресвятая Богородица, был виден и он, а после того, как Она удалилась, его больше не было видно, ибо Она, конечно, взяла его с Собой, а благодать оставила находящимся там».

С преданием об этом явлении в христианских церквях восточного обряда связан праздник Покрова Пресвятой Богородицы, отмечаемый 14 октября. В украинской традиции к этому дню также традиционно приурочен День украинского казачества, заступницей-покровительницей которого считается Богородица. Яркими мазками впечатление от житийного рассказа о чудесном заступничестве Богоматери передал в стихотворении «Из моего прошлого» выдающийся украинский литературовед, выпускник Харьковского университета и большой почитатель Византии Александр Белецкий:

Нет, остались мне сны золотые,

Их возьму в предназначенный путь.

Византия моя, Византия,

Как диковинно мне помянуть

Ало-мраморный сумрак Влахерна,

Где сплетались со святостью скверна,

Синий ладан и желтая гниль,

Ветер с моря и душная пыль!

Да, я помню огни на Босфоре

И юродивого слова,

Предвещавшие кары и горе

Мне, начавшему жить едва.

Помню сутолоку полночи,

И Пречистой громадные очи,

И над стадом дрожащих рабов

Распростертый ее покров!

Конечно, божественное заступничество символично, в спасении Византией самой себя и одновременно христианской Европы сыграли роль гораздо более земные факторы, среди которых даже «греческий огонь» был далеко не главным. Сводить победы византийцев лишь к военно-техническим преимуществам не стоит. После ряда понесенных поражений и под натиском внутренней борьбы арабы существенно ослабили натиск на Византию, а в самой империи произошло невиданное дотоле сплочение общества, позволившее сконцентрировать все силы для отпора врагу.

Византия, ссохшаяся под арабским нашествием как сырая кожа под солнцем, задубела, окрепла и обрела прочное единство и общенародную идею противостояния мусульманским завоевателям. Ромеи получили волю к сопротивлению врагу, который стремился лишить их того, что, в конечном счете является главным, гораздо более важным, чем имущество или даже жизнь – арабы, как полагали ромеи, желали лишить их идентичности. Самосознание же в представлении византийцев оказалось прочно связано не только и, возможно даже, не столько прежде всего с ортодоксальным христианством, сколько с идеей имперской государственности.

Боязнь утраты государства была важным консолидирующим фактором, который оказался удачно дополнен военно-территориальной реформой по созданию административных округов – так называемых фем. Прообразами для них послужили возникшие еще при Юстиниане І Великом (527–565 гг.) Равеннский и Карфагенский экзархаты. Началась реформа еще при императоре Ираклии, который задумал поделить сельскую местность с живущим в ней провинциальным населением на милитаризированные территориальные единицы. Это должно было эффективно решить проблему пополнения армии солдатами, набор которых производился в рамках этих округов. Изначально фемой называли отдельную войсковую единицу, со временем же по названию этого военного корпуса стали называть всю область, с территории которой набирали рекрутов.

Во главе фемы стоял стратиг, выполнявший функции своеобразного «генерал-губернатора», который совмещал в своих руках одновременно и военные, и гражданские функции. Полномочия стратига были крайне широки – он отвечал за безопасность своего округа, организовывал набор и обучение рекрутов, руководил военными операциями, обеспечивал поступления налогов с фемы в центральный бюджет, заботился о фортификационном строительстве и поддержании в порядке средств сообщения, полностью контролировал действия подчиненных ему местных гражданских властей. При этом действия стратига строго контролировались из Константинополя, куда он должен был регулярно отправлять донесения о своей деятельности. Чтобы стратиги не слишком привязывались к месту службы, обзаводясь крупной недвижимостью и укореняясь в среде местной знати, их раз в 4–5 лет переводили на новое место службы. Делалось это для того, чтобы вросший в свой округ военачальник не плодил коррупцию и не вынашивал идеи неповиновения центральной власти.

В подчинении стратигу находился штат военных и гражданских чиновников. Важнейшими из них были комит палатки (шатра) – начальник штаба – и турмархи, которые командовали отдельными военными частями – турмами. Комиты или друнгарии возглавляли тысячные отряды-друнги, делившиеся на ванды (банды) в среднем по 200 воинов каждая (150 из них были пехотинцами и 50 кавалеристами). Во главе ванд стояли вандофоры. В целом военный корпус одной фемы насчитывал в среднем от одной до 4–5 тысяч воинов.

Солдаты фемы, именовавшиеся стратиотами, набирались из местных зажиточных крестьян-земледельцев, которые должны были явиться к месту воинского сбора в полном вооружении – с собственным конем, военной амуницией и припасами. Хозяйство, способное выставить такого воина, оценивалось не менее чем в 4–5 литр золота (288–360 золотых номисм). В том случае, если домохозяйство не было способно выставить полноценно снаряженного воина, оно обязано было внести определенную сумму на сбор других воинов. По сути, 2–3 недостаточно зажиточных крестьянских хозяйства выставляли одного воина вскладчину.

Созданная в течение VII–VIII вв. военно-административная фемная система оказалась очень эффективной в плане организации армии и администрации, что позволило ей стать основой византийской государственности на следующие пятьсот лет. Она была весьма выгодной экономически, поскольку перекладывала военные расходы на местное население, и в то же время действенной и гибкой. Иногда стратиотов называют ополченцами, однако это не совсем верно, поскольку они получали серьезную подготовку в военных лагерях и были, по сути, профессиональными воинами. Солдаты проходили военные сборы, лагеря, постоянно тренировались, учились ратному делу, строю и, в отличие от ненадежных наемников-варваров, отличались высокой боеспособностью. При этом стратиоты действительно были территориально привязаны к определенной феме и воевали не просто за некие абстрактные, непонятные и чуждые им интересы империи где-то в далеких неведомых краях, а на своей земле и за свои собственные дома и семьи.

За несение военной службы крестьяне-стратиоты получали в собственность или пользование земельные участки, которые разрешалось передавать по наследству при том условии, что наследник также будет нести воинскую повинность. Такие участки назывались стратиями. Все собственники стратий заносились в специальные списки – каталоги. На долгое время именно стратиоты стали главной военной силой страны и именно им принадлежит честь отражения арабского нашествия. Волна арабского завоевания, сильная благодаря сплоченности мусульман на основе новой религии ислама и национального, а точнее, родоплеменного родства, была остановлена плотиной православных христиан, вдохновленных местным и общеимперским патриотизмом и духом религиозного единства.

Первые фемы появились именно на пути вторжения арабов – в Малой Азии. Это были Анатолик («Восточная»), Армениак (Армянская) и Опсикий. Важнейшей из них была самая большая территориально фема Анатолик, занимавшая центральное положение на малоазийском полуострове и перекрывавшая мусульманам путь в срединные земли империи. Не случайно ее стратиг занимал первое место среди всех стратигов и получал самое большое жалованье. Ближайшим же военным округом к столице был Опсикий, название которого происходило от гвардейских войск, находившихся ранее в подчинении главного военного магистра в Константинополе. Они должны были сопровождать императора в качестве личной гвардии, откуда и происходит их латинское наименование obsequium («обслуга»). После военных походов Ираклия эти войска разместили в качестве ближайшего военного округа для защиты Константинополя.

По тому же образцу к концу VII – началу VIII в. были организованы территории на северо-западе Малой Азии. На западном побережье была создана фема Фракисий, названная по имени корпуса фракийцев, пришедших из Европы. В Европе, прежде всего на Балканах, появились фемы Фракия, Македония, Эллада (Центральная Греция), а также Сицилия. Появились также специальные морские фемы, откуда набирали военных моряков. Они были созданы на островах Эгейского моря и на южном побережье Малой Азии – в Ликии, Писидии, Памфилии. Созданная здесь морская фема носила красноречивое название Карависиана – «Корабельная» (от греческого слова «каравиа» – «корабль»). Крупнейшей византийской военно-морской базой стал местный город-порт Атталия (современная Анталия). Еще одной морской фемой была фема Кивирриотов, находившаяся на островах Ионического моря около юго-западных берегов Греции с центром на острове Корфу.

Как видим, в условиях арабской опасности Византия сумела быстро перестроиться, восстановить и сконцентрировать свои силы. И хотя ее территория сократилась почти вдвое и составляла к VIII в. около 500 тысяч квадратных километров, империя быстро научилась обходиться без утерянных окраинных восточных провинций. Став сильно милитаризованной по преимуществу сельской страной, империя ромеев сохранила ядро своих земель в Малой Азии и на Балканах.

Опираясь на возросшее военное могущество и умело используя внутренние проблемы халифата, империя начала переходить от отступления и глухой обороны к попыткам, пусть и не всегда удачным, контрударов. Активно использовались при этом агенты влияния, поддержка мятежников на территориях, условно контролировавшихся арабами, деньгами, оружием, военспецами. Так, император Юстиниан ІІ Ринотмет (689–695 и 705–711 гг.) активно поддерживал в горах Ливана известных уже нам мардаитов.

Этот же василевс разорвал, казалось бы, идеально выгодный для империи мир с арабами, заключенный его отцом Константином IV, и выступил в поход против мусульман. С этой целью он собрал в Вифинии громадное войско из греков и переселенных сюда славян. По сведениям Феофана и патриарха Никифора, из одних лишь славян он собрал 30-тысячное войско, назвав его «отборным» и поставив во главе некоего Небула. Если этот военачальник был славянином, возможно, это его языческое имя от «Не был», выполнявшее защитную функцию от злых духов.

В 692 г. Юстиниан ІІ выдвинул собранные войска в поход и подошел к малоазийскому городу Севастополю (современный Сулу-Сарай (Чифтлик), находившемуся в Первой или Второй Армении. Арабы, также выступив в поход, подошли туда же, «заявляя, – как свидетельствует патриарх Никифор, – что они сохраняют мир нерушимым, а если ромеи хотят нарушить мир, Бог осудит виновных». Действительно, тогдашний халиф Абд аль-Малик был крайне заинтересован в мире с Византией, поскольку халифат Омейядов переживал очередное обострение внутренних смут. На бой же арабы вышли, якобы «подвесив письменную запись о мире к высокому знамени, велели нести впереди и двинулись против ромеев».

Впрочем, помимо обращенных к василевсу увещеваний, мусульманский правитель предпринял и более действенные практичные шаги – подкупил вождя славян. Феофан упоминает, что один из арабских полководцев Мухаммед послал Небулу «колчан, полный номисм, и, обманув всяческими обещаниями», склонил предать императора. Поэтому, когда завязалось сражение, «отборное войско» славян перешло на сторону арабов, а византийцы, не осмелившись вступить в бой после измены значительной части совместных сил, обратились в бегство. В отместку Юстиниан ІІ «перебил их (славян) остатки вместе с женами и детьми у так называемой Левкаты, в месте обрывистом, прибрежном, расположенном на Никомидийском заливе». Эта месть, конечно, ничем не помогла проигравшим сражение ромеям и лишь еще сильнее настроила славян против византийцев. Впоследствии славяне принимали участие в набегах мусульман на византийские земли в качестве проводников.

Безрассудная политика Юстиниана ІІ дорого стоила и империи, и ему самому – в 695 г. он был свергнут, искалечен (ему отрезали нос – отсюда и его прозвание Ринотмет (Безносый)) и отправлен в ссылку в Херсонес, бывший в восприятии ромеев чем-то вроде Магадана для нас. Обладавший неуемной энергией и крайне мстительным характером, в 705 г. он умудрился вернуть себе престол, что было небывалым случаем в истории Византии, поскольку физические увечья обычно не позволяли стать императором. Своим противникам василевс жестоко отомстил и вскоре, казалось, был наказан за это самим провидением – в 707 г. мусульмане взяли Мопсуэстию и Тиану Каппадокийскую, уничтожив при этом ополчение, высланное императором на подмогу крепости. В 708 г. отряды арабов уже бесчинствовали в районе Хрисополя на Мраморном море, а в 709 г. полководец Маслама совершил неслыханное дотоле – перейдя с 80-тысячным войском через пролив Геллеспонт (Дарданеллы) разорил часть Фракии.

Военные успехи убеждали арабов в возможности повторения похода на Константинополь. Этой уверенности способствовала и чехарда императоров на византийском престоле – после свержения в 711 г. Юстиниана ІІ на нем успели побывать Вардан Филиппик (711–713 гг.), Анастасий ІІ (713–715 гг.) и Феодосий ІІІ (715–717 гг.). Пользуясь сумятицей в стране, мусульмане стали готовиться к новому решительному походу. Они рассчитывали воспользоваться бунтом Льва Исавра, стратига самой мощной восточной фемы – Анатолик. В 717 г. он взошел на трон и основал новую династию – Исаврийскую, или Сирийскую.

Именно ему пришлось отразить последнюю поистине грандиозную по своим масштабам попытку арабов взять Константинополь. Подготовка к вторжению началась еще в 715 г. во время правления императора Анастасия ІІ (713–715 гг.), когда Сулейман приступил к планированию масштабной операции, чтобы одновременным ударом с моря и с суши покончить с Византией. Узнав о приготовлениях арабов, император отправил к ним эпарха города Константинополя патрикия Даниила якобы с целью проведения переговоров о мире, а на самом деле чтобы разведать, как протекают их приготовления. Даниил, вернувшись, сообщил, что «для нападения на ромейское государство у этого племени имеется большое число войск, конницы и флота». Тогда Анастасий ІІ начал подготовку к осаде. По свидетельству патриарха Никифора, василевс «заботливо обновил стены города и приготовил военные машины, а также снабдил город большим числом припасов и другим, что требуется на случай вражеского нападения». Он также повелел, «чтобы каждый, кто сможет заготовить припасов, которых ему хватит на три года, оставался [в столице]; тот же, кто не будет их иметь, пусть удалится, куда хочет».

Одновременно император предпринял попытку организации превентивного контрудара. Летом 715 г. он отправил против арабов быстроходный флот с десантом на борту во главе с диаконом великой церкви и счетчиком казенных податей (логофетом геникона) Иоанном. Задачей византийского войска было расстроить подготовку мусульман к вторжению, они должны были сжечь недостроенный арабский флот прямо на верфях и захватить либо уничтожить собранные в портах военное снаряжение и продовольственные припасы. Впрочем, эта экспедиция закончилась неудачей – во время стоянки на острове Родос взбунтовавшиеся солдаты фемы Опсикий убили Иоанна и провозгласили императором некоего Феодосия, «сборщика казенных налогов, человека беспечного и простолюдина». Феодосий пытался скрыться от столь высокой, но смертельно опасной доли бунтовщика и сбежать в горы, однако его изловили, «принудили к царствованию, провозгласили [императором] и увезли с собой».

Пойдя на Константинополь, бунтовщики захватили город, низвергли императора Анастасия ІІ и усадили на престол Феодосия ІІІ, который и сам вскоре пал вследствие мятежа, возглавленного Львом Исавром. Патриарх Никифор писал, что Феодосий ІІІ уступил престол добровольно, поддавшись на просьбы подданных, устрашенных известиями о готовом к вторжению арабском войске и понимавших, что нынешний василевс военачальником не является и организовать оборону неспособен. Даже если это и не вполне соответствует действительности, следует признать, что приход к власти Льва ІІІ Исавра (717–741 гг.) накануне осады оказался весьма удачным – во главе империи оказался имеющий боевой и дипломатический опыт один из самых талантливых византийских полководцев за всю историю империи. Еще не став императором, он вступил в вынужденные переговоры с Сулейманом и тянул время, взойдя же на престол 25 марта 717 г., активно продолжил начатые еще Анастасием II приготовления к обороне. Маслама угрожал Льву, заявляя: «Славную твою Софию, дом поклонения твоего, сделаю баней для войска моего, и древо креста, которому ты поклоняешься, разобью о голову твою». Василевс, однако, «не сробел, а послал ему ответ в твердых выражениях».

Приготовления императора Льва ІІІ оказались недолгими – захватив по дороге Пергам, уже в середине июля 717 г. мусульманские войска общей численностью до 120 тысяч под предводительством Масламы перешли Геллеспонт и к середине августа приступили к осаде Константинополя. 1 сентября к сухопутному контингенту присоединился колоссальный по своему количеству – около 1800 кораблей – флот под командованием Сулеймана, который блокировал все морские подступы к столице, заняв все пространство от Магнавры до Кикловия. Василевс предпринял против арабского флота несколько удачных морских вылазок, сжигая вражеские суда «греческим огнем».

Поскольку взять город сходу оказалось невозможным, мусульманские войска приступили к планомерной осаде, обнеся свой лагерь рвом и земляным валом, поверх которого была сооружена каменная крепида. Началась вторая осада арабами Константинополя, одна из самых грандиозных осад в истории Византии. Ромеи во главе с энергичным василевсом отчаянно сопротивлялись врагу почти год. Попытка штурма окончилась для арабов неудачей. Крепкие стены столицы, готовой к обороне, мужество и воинское искусство и на сей раз спасли византийцев. В Константинополе постепенно скопилось так много пленных мусульман, что по просьбе Масламы для них даже была открыта мечеть при тюрьме претория.

Тем временем на помощь ромеям пришла необычайно суровая зима, бывшая особенно губительной для теплолюбивых и к тому же обосновавшихся лагерем в чистом поле арабов. Патриарх Никифор свидетельствует в своей краткой истории: «Между тем случилась суровая зима, так что в течение ста дней земли не было видно из-за массы выпавшего снега; вследствие этого немалое количество людей, коней, верблюдов и прочих животных пало». К уничтожавшему арабов морозу присоединился голод, которого в подготовившемся к осаде Константинополе, имеющем, к тому же, возможность пополнять запасы путем рыбной ловли «при островах и при морских стенах» и безопасного сухопутного сообщения. В арабском же лагере, по свидетельству Феофана, свирепствовал страшный голод: «Они пожирали всякую падаль, и лошадей, и ослов, и верблюдов. Говорят даже, что они ели трупы людей и свой собственный помет в горшках, мешая его с закваской. Постигла их и смертоносная язва, и множество погибло от нее». Отряды же Масламы, отправлявшиеся добывать провиант во Фракию, исправно уничтожали болгары, которые были на то время союзниками византийцев.

Положение осаждавших должны были спасти прибывшие им на помощь весной флоты из египетской Александрии в 400 судов и Африки в 360 кораблей, доставившие в значительных количествах продовольствие и оружие. Однако они, не решившись подойти к Константинополю из-за опасения быть уничтоженными византийскими огненосными судами, по большей части высадились на побережье Вифинии, а частично, видимо, были сожжены ромеями. Феофан сообщал об этом: «Нападение сопровождалось полным успехом: одни корабли сделались жертвой пламени, другие посажены на мель, иные захвачены в плен. Взяв добычу и запасы наши с радостью возвратились».

Наконец, часть моряков-христиан из присланного египетского флота изменила арабам и перешла на сторону византийцев вместе с кораблями. Одновременно понесли существенный урон от рейдовых партизанских ударов византийской кавалерии и были остановлены в районе Никеи подкрепления, шедшие по суше. Положение осаждавших, которых, к тому же, косила чума, становилось безвыходным.

В итоге 15 августа 718 г. мусульмане были вынуждены снять осаду Константинополя. Византийцы практически дотла сожгли их отступавший флот, а страшная буря в Эгейском море довершила начатое ромеями. В итоге домой вернулось всего 5 кораблей из более чем двух с половиной тысяч, и менее 30 тысяч воинов из почти 200-тысячного войска. Потери оказались столь громадными, что надолго отбили у мусульман желание связываться с Византией. Частично восполнить их арабам удалось лишь почти десятилетие спустя, когда в 726 г. ограниченный контингент их войск вторгся, дойдя до Никеи, но вскоре был вынужден отступить.

Большая же армия для крупного вторжения была собрана лишь к 739 г. Впрочем, несмотря на некоторые успехи в самом начале вторжения, арабским войскам не удалось продвинуться в глубь территории Византии. В 740 г. 20-тысячная армия ат-Баттала была наголову разгромлена у местечка Акроинон в Малой Азии византийским войском под командованием василевса Льва ІІІ и его сына Константина V. Поражение арабов было страшным, бегством смогли спастись менее семи тысяч человек.

Разгром мусульман византийцами в середине VIII в. стал переломным не только в истории Византии, которая не только сдержала натиск, но и постепенно, пусть с переменным успехом, но начала отвоевывать некоторые завоеванные арабами территории. Это был важнейший поворотный момент в истории Европы и всего мира, гораздо более весомый по своему значению, чем всемирно знаменитая битва при Пуатье в 732 г. Византийцы не только спасли себя, но и прикрыли покровом своей цивилизации те полудикие варварские королевства германцев, которые лишь формировались на окраинах Европы и из которых должны были вырасти современные европейские народы. По большому счету, они спасли таким образом и христианство как таковое.

Один из всемирно знаменитых писателей, пишущих в жанре псевдоисторического фэнтези, Гарри Тартлдав (между прочим – профессиональный византинист), в одном из своих рассказов под названием «Острова в море» предположил, что великий восточный бастион европейской цивилизации – Константинополь – был все же взят в 718 г. арабами. Описанная им альтернативная история повествует о неминуемом затем обращении в ислам болгар, которое автор относит к 769 г. от Рождества Христова, или, скорее, 152 г. хиджры, ведь именно такое летоисчисление было бы более привычным нам современным, проиграй тогда византийцы то давнее цивилизационное противостояние.

В рассказе описано соперничество мусульманской делегации, прибывшей из завоеванного полвека назад Константинополя, и христианской делегации из Рима, каждая из которых пытается обратить болгарского хана Телерига в свою веру. В итоге никакие аргументы христианской делегации оказываются не способны убедить хана, чьи южные границы находятся под постоянной угрозой мусульманских полчищ. Показателен ответ Телерига посланникам Римского Папы: «Возвращайтесь с миром к вашему папе. Я не мог избрать вашей веры – с теми небесами, о каких вы рассказывали, и с войском халифа у моих южных границ. Быть может, если бы не давнее падение Константинополя, мой народ стал бы христианским. Кто знает? Но в мире, каков он теперь, мы должны быть и будем мусульманами».

Сюжет рассказа вызывает в памяти знаменитую легенду о выборе веры киевским князем Владимиром Святославичем. Стоит ли сомневаться, какую религию избрал бы в итоге князь Владимир, чтобы обратить в нее Русь, если бы Константинополь, притягивавший его своей пышностью и богатством, в течение уже более чем двух с половиной веков до его княжения был бы мусульманским?

Христианству в мире победившего ислама была бы предначертана участь островов в море, которые рано или поздно были бы затоплены океаном религии пророка Мухаммеда. Гарри Тартлдав вложил эту мысль в сознание главного героя своего рассказа – главы арабского посольства Джелал ад-Дина ас-Стамбули: «Никита поймал взгляд Джелаль aд-Дина. Араб едва заметно кивнул своему поверженному врагу. Они оба понимали, лучше кого-либо еще в этом зале, что значимость сделанного здесь выбора отнюдь не ограничивалась одной только Болгарией. Теперь ислам будет распространяться и распространяться, a христианский мир – по-прежнему уменьшаться в размерах. Джелаль aд-Дин слышал, что в Эфиопии, далеко к югу от Египта, все еще правят христиане. И что же? Эфиопия находилась так далеко от эпицентра событий, что не могла повлиять ни на что. И та же судьба теперь ожидала христианские страны, изолированные на дальнем северо-западе мира. Пусть они будут островами в мусульманском море, подумал он, если этого требует их упрямство. В один прекрасный день, иншалла, это море покроет каждый остров, и в самом Риме будут читать Коран».

Прикрыв алчность крестом: загадка четвертого крестового похода

Вот, мы как раз приехали в то время, когда уже никто не понимал, кто же начальник: Исаак, Алексей, Канав, Мурцуфл или же пилигримы, вдобавок было непонятно, что всякий раз имеется в виду под «Алексей»: Алексей третий, четвертый, пятый?

Умберто Эко. Баудолино(Перевод Е. Костюкович)

И вот как был взят Царьград великий: пригнало ветром корабль к городской стене, и были огромные лестницы на нем выше стен, а короткие – на уровне заборол, и стреляли фряги с высоких лестниц по грекам и варягам, оборонявшим городские стены, камнями, и стрелами, и сулицами, а с коротких перелезли на стену и так овладели городом. Цесарь же Мурчуфл воодушевлял бояр и всех людей, надеясь дать отпор фрягам, но не послушали его и разбежались все. Тогда бежал цесарь от фрягов, но они настигли его на Конном рынке, и горько сетовал он на своих бояр и народ. И бежал цесарь из города, а с ним патриарх и все бояре.

Повесть о взятии Царьграда крестоносцами в 1204 году(Перевод О. В. Творогова)

В истории Византии было бесчисленное множество роковых и черных дат трагических утрат и поражений. Однако если попросить образованного человека назвать два самых страшных для империи ромеев события, он, несомненно, на первое место поставит падение Константинополя в 1453 г. под последним ударом османов, означавший гибель византийского государства, а на второе – захват столицы империи крестоносцами, участниками Четвертого крестового похода, в 1204 г. Действительно, в сверхцентрализованном государстве, каким была Византийская империя, именно стольный град олицетворял державу как таковую, его называли просто Город, и пока он стоял – что бы ни происходило, какие бы части страны ни захватывали враги, – живым было и ромейское государство. Падение столицы приравнивалось к гибели империи.

Значение и выгодность географического положения Константинополя были столь велики, что он был ключевым политическим и торгово-экономическим центром не только Византии, но всей тогдашней Европы, даром что находился на самой ее восточной окраине, на границе с Азией. Вальтер Скотт в одном из своих исторических романов «Граф Роберт Парижский» вполне обоснованно утверждал, что «если бы любому сведущему человеку дали возможность обозреть земной шар и выбрать город, более всего подходящий для столицы мировой империи, он отдал бы предпочтение городу Константина, столь счастливо сочетающему в себе красоту, роскошь, безопасность местоположения и величие».

Столица Византийской империи была несокрушимым восточным бастионом европейской цивилизации, и волны завоевателей – арабов, болгар, русских – неизменно разбивались о ее мощные стены. Преградив в самые темные века раннего средневековья своей неприступной каменной грудью путь мусульманству, она спасла от исламского завоевания молодую Европу, переживавшую противоречивый процесс социального и политического перехода от варварства к государственности. Однако стоило лишь молодым европейским странам окрепнуть, как они стали с завистью и алчностью поглядывать в сторону величественного города на Босфоре.

Знаменитый писатель-фантаст и популяризатор науки Айзек Азимов писал: «Но вот наконец Западная Европа окрепла и стала способной защитить себя. К этому времени силы империи истощились и она медленно умирала. Чем же отплатила ей за добро Западная Европа? Презрением и ненавистью. Запад всеми возможными способами стремился навредить несчастному осколку бывшей великой империи…» Не единожды отражавший волны завоевателей с арабского востока и юга, со славянского севера, Константинополь подвергся мощной атаке с запада, которая привела к первому падению Византии.

Впрочем, сводить причины захвата Константинополя рыцарями-крестоносцами исключительно к злой воле западноевропейцев, если признать, что таковая была, абсолютно недопустимо. В конце ХІІ в., накануне Четвертого крестового похода, Византия сама была далеко не той империей, которая смогла, пусть ненадолго, но возродиться в прежних римских пределах и выразить себя в масштабном государственном и архитектурном строительстве при императоре Юстиниане I Великом (527–565 гг.), наголову разгромить персов при василевсе Ираклии (610–641 гг.), сдержать напор арабов и перейти к отвоеванию захваченных ими византийских земель при правителях Исаврийской и Аморийской династий в VIII–IX вв., успешно продолжить войны с мусульманами на востоке и противостоять славянам – русам и болгарам – с севера при царях Македонской династии или добиться серьезного укрепления империи на фоне возраставшей опасности с запада при первых трех самодержцах рода Комнинов – Алексее І (1081–1118 гг.), Иоанне ІІ (1118–1143 гг.) и Мануиле І (1143–1180 гг.).

После смерти Мануила І Комнина (24 сентября 1180 г.) империя, казалось, утратила все свои наиболее сильные, лучшие цивилизационные черты, максимально усилив, напротив, все самое худшее, низменное и, в итоге, гибельное в своей природе. «Кажется, будто божественной волей было решено, чтобы вместе с императором Мануилом Комнином умерло все здоровое в царстве ромеев и чтобы с заходом этого солнца мы все были погружены в непроглядную тьму», – писал об упадке империи в это время Евстафий Солунский. Последние два императора знаменитой Комниновской династии – сын Мануил Алексей II (1180–1183 гг.) и Андроник I (1183–1185 гг.) – оказались абсолютно недостойными трех великих предшественников из царственного рода Комнинов.

Некоторым оправданием Алексею II может служить, впрочем, тот факт, что на момент коронации ему было всего лишь одиннадцать лет и он уже по причине своего детского возраста не был способен полноценно управлять жизнью громадной империи. Никита Хониат писал, что малолетний василевс правил «даже хуже, чем когда Фаэтон, взошедши на отцовскую, обложенную золотом колесницу, взялся пройти между небесными звездами. Сам государь, по незрелости возраста и недостатку благоразумия, не обращал никакого внимания на свои обязанности; занятый единственно пустыми удовольствиями и не совсем еще умевший отличить горе от радости, он забавлялся только травлями и конскими скачками, проводя время с молодыми товарищами своих игр и развивая в себе самые дурные привычки. А те, которые по отцу были ему друзьями или находились в каком-либо родстве с ним, нисколько не заботились о том, чтобы дать ему возможно лучшее воспитание и образование, и не обращали никакого внимания на расстройство общественных дел. Одни из них были влюблены в царицу и… явно ухаживали за ней; добиваясь взаимности, они с искусством Венеры завивали свои волосы, ребячески умащивались благовониями, подобно женщинам украшались ожерельями из дорогих камней и смотрели на нее во все глаза. Другие, люди жадные до денег и народные грабители, обкрадывали казну; они без всякой бережливости тратили назначенные в расход суммы и придумывали новые расходы, чтобы через тот мешок, вчера пустой и тощий, сегодня наполнить и битком набить. А иные, имея виды на царство, все отправляли к этой цели… все пришло в беспорядок, потому что каждый преследовал свою цель и все друг другу противодействовали… Люди, которые имели тогда большую силу и находились в родственных связях с царем, не признавали прав на должности и почести, и потому заботы об общественных делах были покинуты, собрания и советы прекратились… А когда таким образом все в царском дворце было исполнено смут и всякого рода тревог, то и в самих государственных делах можно было видеть то, что говорится в сказках о драконе, который бедствовал оттого, что управлялся в своих движениях глухой и слепой своей частью – хвостом».

Этим «драконьим хвостом», реально правившим империей при бездействовавшем Алексее ІІ, были действовавшие за его спиной и от его имени мать василевса, дочь антиохийского князя Раймунда красавица-вдова Мария, и ее фаворит-любовник протосеваст Алексей Комнин, племянник покойного Мануила І. Западноевропейка по происхождению и образованию, дочь крестоносного правителя Антиохии императрица-регентша Мария благоволила иностранцам-«латинам», выходцам из Западной Европы, чрезвычайно усилившимся в ее правление при византийском дворе. Особенно сильно выигрывали от этого венецианцы, и ранее имевшие в Византии весомые торгово-экономические привилегии. Уже в 1082 г. император Алексей I Комнин даровал им право беспошлинной торговли во всех городах империи, включая столицу.

К концу ХІІ в. латинам принадлежали в Константинополе целые кварталы, они владели многочисленными торговыми лавками, складами и даже пристанями, торговые грузоперевозки на которых были наиболее активными. На противоположной от столицы стороне залива Золотой Рог образовался целый самостоятельный город иноземцев с более чем 60-тысячным населением, состоявшим преимущественно из италийских купцов. Назывался он Пера («выше», «по ту сторону»). Его жители фактически не подчинялись законам и чиновникам империи, были вне судебной юрисдикции эпарха города и императора. По сути, это был анклав Италии на территории Византии, и его жители, пользуясь предоставленными василевсами привилегиями и своим положением, крайне пренебрежительно относились к местным ромеям. Бесцеремонное, наглое и надменное поведение латинов крайне раздражало византийцев, все сильнее ненавидевших иноземцев за их грубость и изворотливость. Для усиливавшейся ненависти была и сугубо экономическая причина: благодаря полученным привилегиям и собственной предпринимательской жилке иностранцы все активнее вытесняли византийцев из торговли. Латины уверенно богатели, тогда как ромеи выглядели все беднее на фоне множившегося богатства италийских купцов.

Не удивительно, что политика регентши лишь усугубила складывавшееся десятилетиями положение. Политику правительства осуждало практически все простонародье столицы и некоторые представители знати, боровшиеся за власть и интриговавшие с целью ее получения, иные же, будучи истинными патриотами, понимали губительность правительственного курса для экономики империи и пытались его изменить. Во главе оппозиционной партии аристократии стояли Мария, дочь покойного василевса Мануила І, и ее муж кесарь Раймунд (Райнер) Монферратский, пользовавшийся немалой популярностью среди столичного населения. К ним примыкали сыновья двоюродного брата Мануила Андроника Комнина и эпарх города Иоанн Каматир. Зимой 1181 г. они запланировали убийство протосеваста Алексея Комнина, которое было назначено на 17 февраля 1081 г. Покушение провалилось, так называемый «заговор двенадцати» был раскрыт. Впрочем, его участники пользовались такой популярностью среди константинопольцев, что их побоялись казнить и ограничились заточением в тюрьму.

Случившееся ничему не научило заигравшихся правителей, недальновидно продолжавших свою «западническую» политику, беспечно пренебрегавших государственными делами, проводивших время в беспрестанных кутежах и развлечениях и бессовестно расхищавших казну. В итоге, 5 апреля 1182 г. Мария Комнина и ее муж Раймунд укрылись в храме Св. Софии и призвали народ к восстанию против ненавистного протосеваста с целью позволить править истинному василевсу – номинально царствующему Алексею ІІ. Оправдать отстранение могущественного временщика от власти должен был патриарх Феодосий, бывший вторым опекуном малолетнего императора. Проявленная аристократами-патриотами инициатива позволила константинопольцам выплеснуть накопившуюся на иноземцев злость в мощнейшем восстании.

Когда 2 мая 1182 г. наемники-латиняне пошли на штурм Св. Софии, в городе начались беспорядки, быстро переросшие в массовые погромы латинских кварталов, получившие название «Константинопольской бани». Щедро мешая патриотические чувства с жаждой наживы, ромеи грабили и жгли дома ненавистных латинов, убивая их на порогах собственных жилищ, невзирая ни на возраст, ни на пол. Женщин насиловали, стариков и детей избивали, не щадили ни католических церквей, ни больниц, в которых перебили даже больных. Латинские кварталы выгорели дотла, многие италийцы сгорели заживо в собственных домах, беглецов погромщики безжалостно преследовали, вплоть до того что жгли отплывавшие италийские суда «греческим огнем». Пострадали при этом в основном генуэзцы и пизанцы, поскольку венецианцев в столице на тот момент практически не было вследствие того, что еще десятилетие назад, 12 марта 1171 г. император Мануил І повелел арестовать купцов из Венеции и конфисковать их товары.

Те латины, которым удалось спастись, навсегда запомнили произошедшее и затаили ненависть к ромеям и желание отомстить. Уже во время бегства они ограбили и сожгли многие византийские города и селения на берегах Босфора и Принцевых островах. А когда вернулись на родину, то призвали католиков жестоко отомстить за поруганных и истребленных собратьев по вере. Так взращивалась ожесточенная взаимная вражда Запада и Востока, католиков и православных, латинов и ромеев. Отчего-то многие историки, любящие выстраивать параллели и живописать коварство и жестокость захвативших Константинополь крестоносцев, нередко забывают о том, что не в меньшей, если не в большей степени ответственность за разорение византийской столицы лежит на недальновидных византийских правителях, проводивших преступную политику по отношению к собственному государству и народу. Ромеи оказались неспособны бороться с иностранными конкурентами экономическими способами и, применив против них факел и меч, закономерно породили волну ответного насилия. Огонь лютой вражды Запада к Востоку конечно же не был зажжен исключительно событиями 1182 г. – он упорно горел и ранее, но погромы, несомненно, подлили в него масла и подбросили хворосту, и он вспыхнул с новой испепеляющей силой.

Народное восстание в Константинополе во многом было спровоцировано коварным и умным Андроником Палеологом, двоюродным братом покойного василевса Мануила. Андроник пристально наблюдал за ситуацией в столице из Пафлагонии, где он был правителем города Энея, господствуя, по сути, надо всей провинцией. В правление Алексея II он стал знаменем оппозиции и внимательно следил за событиями при дворе, получая информацию и действуя через своих сыновей. Когда весной 1182 г. в Константинополе началось противостояние, Андроник выдвинулся по направлению к столице во главе пафлагонских войск. По пути его приветствовали как освободителя от засилья латинов и его войско обрастало все новыми сторонниками. «Каждый в это время призывал Андроника», – писал Евстафий Солунский. Даже флотоводец Андроник Кондостефан увел к нему свои корабли, а посланный усмирять мятежников сановник Андроник Ангел перешел на сторону восставших.

Андроник, впрочем, долгое время выжидал удобный момент для вступления в столицу, пока власть в течение десяти месяцев была в руках у синклита. Лишь в апреле 1183 г. он, якобы уступив настойчивым просьбам народа, торжественно вступил в Константинополь и занял место влиятельного временщика («недостойного советника», как он называл себя в притворном самоуничижении) при дворе Алексея ІІ. Вначале он расправился с явными своими врагами, казнив вдову Мануила императрицу Марию, а затем взялся за сторонников.

В сентябре 1183 г. Андроник короновался соправителем Алексея ІІ и сразу же изолировал василевса в одном из столичных дворцов, а вскоре и вовсе умертвил – по его приказу подросток был удушен тетивой лука. Голову удушенному отрубили, в ухо вдели восковую серьгу с печатью нового василевса, а тело в свинцовом гробу утопили в море. 13-летнюю невесту Алексея ІІ, дочь французского короля Агнессу-Анну, узурпатор сделал своей наложницей. Вскоре под маховик репрессий попали его верные союзники Мария и ее муж Раймунд, которые были отравлены. Ослеплены были Андроник Кондостефан и Андроник Ангел, лишен кафедры патриарх Феодосий, место которого занял во всем покорный Андронику Василий Каматир.

Правление василевса Андроника І Комнина вообще ознаменовалось беспощадным террором и безудержной демагогией. С одной стороны, император всячески подстраивался под настроения простонародья, в особенности столичного плебса. Никита Хониат писал: «Андроник помогал бедным подданным, если те не выступали против него. Он до такой степени обуздал хищничество вельмож и так стеснил руки, жадные до чужого, что в его царствование население во многих районах увеличилось… От одного имени Андроника, как от волшебного заклинания, разбегались алчные сборщики податей; оно было страшным пугалом для всех, кто требовал сверх должного, от него цепенели и опускались руки, привыкшие только брать».

Но с другой стороны, Андроник жесточайшим образом расправлялся со своими настоящими и мнимыми врагами, конкурентами в борьбе за власть. Доносительство в его правление стало образом жизни, так что «брат не смотрел на брата, и отец бросал сына, если так было угодно Андронику… Этот человек считал для себя тот день погибшим, когда он не захватил или не ослепил какого-нибудь вельможу, или кого-нибудь не обругал, или, по крайней мере, не устрашил грозным взглядом и выражением гнева».

Император крайне редко прибегал к тайным заказным убийствам, считая более правильным фабриковать судебные дела и доводить их до формального осуждения подсудимого. Особое значение имела при этом работа с «общественным мнением», настроениями «простого народа», который должен был всецело одобрять чинимые Андроником расправы и считать их абсолютно справедливыми. С этой целью составлялись специальные списки «предателей родины» (по современной терминологии – национал-предателей), которых следовало предать казни. Сам василевс приговоров не выносил и в деятельность судов официально не вмешивался, однако судьи быстро поднаторели в вынесении желательных ему приговоров и легко угадывали высказанные полунамеком либо вовсе не высказанные пожелания тирана.

Поскольку в подавляющем большинстве случаев репрессиям подвергались люди знатные и состоятельные, простонародье ликовало, видя в Андронике «своего» царя, выразителя сокровенных чаяний обычных «маленьких» византийцев. Подлинной опорой трона стали в его правление разнообразные деклассированные элементы, люмпены, жадные до власти и денег проходимцы: лавочники и корабельщики, завидовавшие богатым и предприимчивым латинским купцам; мелкие, иногда полуграмотные чиновники, мечтавшие о блестящей карьере. В одной из константинопольских церквей Андроник повелел изобразить себя в простой крестьянской одежде и с косой в руках, выставляя себя настоящим мужицким царем. Василевса поддерживали те, кто стремился тем или иным образом пристроиться к корыту – государственному бюджету, рассчитывая на жалованье, дары, милостыню и прочие социальные выплаты без какой-либо существенной отдачи со своей стороны. Государство, по их мнению, должно было содержать их уже лишь за то, что они были лояльны к властям и являлись правоверными ромеями, теша свое имперское самолюбивое сознание идеей принадлежности к единственному в Ойкумене богоизбранному народу. Пользовался самодержец также поддержкой тех, кого устраивала атмосфера политических преследований, расправ и казней, открывавших дорогу к вершинам власти самым бездарным и темным личностям, лишь бы они были безоговорочно и бездумно преданы лично Андронику.

Аристократия же немало пострадала от его тирании, характеризуя которую Никита Хониат писал: «Неумолимый в наказаниях, он забавлялся несчастиями и страданиями ближних и, думая погибелью других утвердить свою власть… находил в том особое удовольствие». Яркий образ деспотичной и одновременно авантюрной натуры Андроника и его тиранического правления представлен в романе «Византийский лукавец» украинской писательницы Ольги Страшенко.

В немалой степени удовлетворил Андроник исконных ромейских патритов и, по совместительству, блюстителей каноничного православия своей показной, по крайне мере, поначалу, антизападной и, соответственно, также антикатолической политикой. Придя к власти на волне антилатинских настроений, он вначале попытался сбросить ярмо италийского торгового господства на византийском рынке и, по сути, запретить продажу дешевых и качественных западноевропейских товаров, значительно более привлекательных для покупателей, чем их византийские аналоги. Агрессивно настроенные против прогнившего Запада с его безбожными порядками, ромеи радостно воспринимали эти внутренние санкции.

Впрочем, уничтожив генуэзцев и пизанцев (как мы уже упоминали, именно они пострадали во время погрома 1182 г.), Андроник вскоре сделал недальновидную ставку на венецианцев, в итоге оказавшихся одними из главных виновников разграбления Константинополя в 1204 г. во время Четвертого крестового похода. Василевс осободил арестованных еще в 1171 г. Мануилом І венецианских купцов и компенсировал понесенные ими убытки от произведенных ранее конфискаций товаров. Прошло совсем немного времени, и торговцы из Венеции прочно заняли место потерявших свое влияние представителей Пизы и Генуи, основывая все новые торговые фактории во многих городах империи. Так мера, которая, при должном развитии и стимулировании внутреннего производства, могла бы стать спасительной для экономики империи, не просто закончилась ничем, а подложила под византийскую торговлю венецианскую бомбу замедленного действия.

Правда, Андроник І Комнин все-таки осуществил и ряд действенных и позитивных преобразований. Он разрешил перепродажу пожалованной императором земли не только представителям знати или стратиотам, но и всем прочим, что явно было в интересах торгово-ремесленной олигархии, позволяя ей вкладывать накопленные капиталы в землевладение. Василевс запретил продажу должностей и значительно ограничил произвол чиновников. Ведя беспощадную борьбу с коррупцией и мздоимством, он существенно повысил жалованье госслужащим, но при этом жестоко карал любое злоупотребление властью с их стороны. Вертикаль власти при нем существенно укрепилась. Император также отменил так называемое «береговое право», согласно которому жителям побережья позволялось грабить потерпевшие крушение корабли. Человек незаурядных способностей, талантливый правитель, проведший ряд выгодных стране реформ, Андроник мог бы стать настоящим спасителем Византии, однако в итоге лишь ускорил ее гибель.

Вслед за чиновниками и знатью репрессии коснулись и простых ромеев. Последним были ненавистны сексуальные развлечения не в меру и не по возрасту похотливого шестидесятилетнего василевса, который считал возможным затаскивать в свою постель любую понравившуюся ему женщину. Насмехаясь над униженными мужьями, Андроник вывешивал на форуме рога убитых им на охоте оленей, а во время прогулок на природе, по словам Никиты Хониата, «любил забираться, подобно зверям, в расщелины гор и прохладные рощи и водил за собой любовниц, как петух водит кур или козел – коз на пастбище».

В итоге императора перестали любить и лишь боялись даже те, кто поначалу его поддерживал. Современники прекрасно понимали противоречивую природу императора, который, по словам Никиты Хониата, «будучи отчасти зверем, украшен был и лицом человеческим», и даже верно ставили диагноз его правлению: «Кратко сказать, если бы Андроник несколько сдерживал свою жестокость и не тотчас прибегал бы к раскаленному железу и мечу, если бы не осквернял постоянно свою царскую одежду каплями крови и не был неумолим в казнях (чем заразился у народов, среди которых долго жил во время скитальчества), он был бы не последний между царями из рода Комнинов».

Как показали дальнейшие события, власть Андроника І Комнина всецело зависела от поддерживавшего его плебса Константинополя, который при первом же признаке слабости отвернулся от ранее популярного и одновременно неимоверно страшного властителя. Когда осенью 1185 г. сицилийские норманны во главе с графом Танкредом захватили, несмотря на героическое сопротивление защитников, Фессалонику, это стало сильнейшим ударом по престижу императора. Город, по свидетельству митрополита и писателя Евстафия Солунского, был совершенно не подготовлен к обороне – командир гарнизона Давид Комнин не обеспечил его ни оружием (не хватало стрел и камней для боевых метательных машин), ни припасами – в цистернах города было крайне мало воды.

Фессалоника была вторым по своему значению городом империи после Константинополя, поэтому ее взятие в 1185 г. вполне можно сравнить с будущим падением византийской столицы в 1204 г. и расценить как грозное предзнаменование грядущих событий. Это сравнение тем более закономерно, что захватчики вели себя соответственно – жестоко убили множество ромеев, грабили и уничтожали святыни, мочились на древние иконы и бесчинствовали, святотатствовали и гадили в алтарях.

Византийцы ждали от императора освобождения Фессалоники и жесткой расправы с завоевателями, однако тут чувство, позволявшее тонко улавливать настроение народа, которым активно пользовался Андроник, ему изменило – вместо того, чтобы лично возглавить освободительный и карательный поход войска и флота, император лишь распорядился готовиться к нему, а сам удалился за город развлекаться. Это настолько подорвало авторитет императора в глазах константинопольцев, что когда 12 сентября 1185 г. в городе вспыхнул стихийный мятеж, забросивший в итоге на вершину власти нового императора – Исаака ІІ Комнина, – горожане массово и бесстрашно выступили против почитавшегося ими ранее и ужасавшего их Андроника.

Попытавшегося сбежать морем низложенного императора изловили, истязали, отрубив кисть руки и выколов глаз, и бросили в темницу, оставив там на несколько дней без еды и воды. После этого истощенного Андроника усадили на облезлого верблюда и повезли по улицам столицы к ипподрому – месту публичной казни. «Жалкое то было зрелище, – с осуждением писал Никита Хониат, – исторгавшее ручьи слез из кротких глаз. Но глупые и жадные жители Константинополя, особенно колбасники и кожевники, и все те, кто проводит целый день в мастерских, кое-как живя починкой сапог и с трудом добывая хлеб иголкою, сбежались на это зрелище, как слетаются весной мухи на молоко или на сало, нисколько не подумав о том, что это человек, который недавно был царем и украшался царской диадемою, что его все прославляли как спасителя, приветствовали благопожеланиями и поклонами и что они дали страшную клятву на верность и преданность ему. С бессмысленным гневом и в безотчетном увлечении они злодейски напали на Андроника, и не было зла, которого они не сделали ему; одни били его по голове палками, другие пачкали его ноздри калом, третьи, намочив губку скотскими и человеческими извержениями, выжимали ему их на лицо. Его и его родителей поносили срамными словами… Его кололи рожнами и бросали камни. Какая-то развратница вылила ему в лицо горшок с горячей водой».

Византийскому историку вторит французский рыцарь из Амьена, участник Четвертого крестового похода и очевидец разграбления Константинополя Робер де Клари: «И пока везли Андрома от одного конца города до другого, подходили те, кому он причинил зло, и насмехались над ним, и били его, и кололи его: одни – ножами, другие шилом, третьи – мечами; при этом они приговаривали: “Вы повесили моего отца”, “Вы силой овладели моей женой!” А женщины, дочерей которых он взял силой, дергали его за бороду и так подвергали его постыдным мучениям, что, когда они прошли весь город из конца в конец, на его костях не осталось ни одного куска живого мяса, а потом взяли его кости и бросили их на свалку».

Доставленного таким образом на ипподром Андроника подвесили за ноги и продолжали жестоко избивать, колоть кинжалами в пах и отрабатывать удары мечом, словно на подвешенной для этих целей свиной туше. Изможденный, поруганный и изуродованный Комнин лишь шептал: «Господи, помилуй! Зачем вы ломаете сломанный тростник!» Когда же во время предсмертной агонии он поднес ко рту руку, из раны на которой сочилась кровь (ему отрубили кисть), кто-то из присутствовавших воскликнул: «Смотрите, он и перед смертью хочет напиться крови!»

Позитивные реформы Андроника І Комнина после его свержения укорениться не смогли, зато негативные последствия его правления, в особенности засилье венецианцев, лишь усугубились. При следующих василевсах из основанной Исааком ІІ Ангелом (1185–1195 гг.) династии империя продолжила клониться к упадку. Императоры из новой династии Ангелов (1185–1204 гг.) больше заботились о личном благополучии и поддержании внешней видимости величия, нежели об интересах государства.

Новый император вынужден был продолжить выплачивать венецианским купцам компенсации за понесенные ими в 1171 г. потери, чем наносил государственной казне непоправимый ущерб. При Исааке ІІ позиции венецианцев, пользовавшихся весомыми привилегиями и вытеснявших своими качественными и дешевыми товарами ромейских купцов и ремесленников с внутреннего рынка империи, значительно усилились.

Кроме того, Исаак показал себя непревзойденным транжирой, расходовавшим колоссальные средства на личные прихоти. «Он жил великолепно и любил угощать гостей, – писал об этом василевсе Никита Хониат. – Его стол был истинно соломоновский, равно как одевался он, подобно Соломону, всегда в новые одежды, и каждый его пир представлял собою горы хлеба, царство зверей, море рыб и океан вина. Постоянно принимал он через день освежительные ванны, натирался благовонными помадами, прыскался духами, увешивался множеством разных одежд, представлял собой как-будто модель какого-нибудь корабля, и завивался. Нарядившись таким образом, подобно влюбленному в свою красоту павлину, и никогда не позволивши себе два раза в неделю одно и то же платье, он каждый день являлся из своих палат, как жених из спальни, или как светлое солнышко из прекрасного моря. Любя забавы и услаждаясь песнями нежной музыки, царь наполнил дворец шутами и карликами, отворивши также двери всякого рода комедиантам, скоморохам и песенникам… Более всего он был занят сооружением громадных зданий и так рьяно устремлялся к осуществлению задуманного, что при этом большею частию не смотрел ни на какие требования долга… Между тем, когда он решился построить еще во Влахернском дворце башню, частию, как говорил, для защиты и обороны дворца, а частию и для собственного помещения; то разломал несколько церквей, исстари спокойно стоявших на берегу моря, обратил в развалины множество отличных домов в столице, основания которых отчасти и доселе представляют вид, невольно вызывающий слезы, и совершенно сравнял с землею великолепные здания государственного казначейства, все выстроенные из обожженного кирпича».

Напряженным было и внешнеполитическое положение империи. В 1186 г. восстали болгары под руководством трех братьев – боляр Иоанна, Петра и Асеня. Последние выдвинули претензии на некоторые имения, в удовлетворении которых Исаак ІІ им отказал. Этот отказ вместе с непосильным налоговым гнетом стали причиной мощного антивизантийского восстания, которое поддержали половцы, валахи и сербы. Ромейское правительство справиться с болгарами не смогло. В 1187 г. Византия после безуспешной попытки подавить мятеж вынуждена была фактически признать существование Второго Болгарского царства, которое было создано в южном течении Дуная и в скором времени превратилось в одно из сильнейших государств этого региона. Энергичный и чудовищно жестокий болгарский царь Калоян поставил своей целью отомстить Византии за былые обиды и оправдать прозвище Ромеебойца: попадавших ему в плен греков он приказывал живыми закапывать в землю.

Сербы в союзе с Венгрией также сбросили византийское господство. И даже когда в 1190 г. господарь Сербский Стефан Неманя был разгромлен, Византии пришлось вежливо признавать Сербию независимым государством, с владычеством ромеев здесь было покончено, и, таким образом, весь север Балканского полуострова был потерян для империи. Сицилия, оказавшись в кольце германских и норманнских владений, тоже окончательно ускользнула из-под влияния василевсов. Войска свирепых сицилийских норманнов рвались к Эгейскому морю.

Опасным для империи оказался и Третий крестовый поход (1189–1192 гг.), предпринятый в ответ на завоевание в 1187 г. Иерусалима египетским султаном ас-Салах Эйюб Наджим ад-Дином (Защитником веры, Саладином западноевропейских исторических сочинений). В империи небезосновательно опасались возможного союза Германской империи с болгарами и сербами против Византии и пытались всячески препятствовать крестоносному воинству. Византийцы не поставляли рыцарям обещанного продовольствия, вели их по полуразрушенным дорогам империи, на которых боевые кони спотыкались и ломали ноги, подстерегали отряды в горных проходах, занятых ромейскими войсками. Посольства германского императора Фридриха I Барбароссы в Константинополь унижались и задерживались, а представители первого из них и вовсе были заключены в тюрьму.

Крестоносцы, со своей стороны, не оставались в долгу – они беззастенчиво грабили местное византийское население. Во Фракии немецкие рыцари разорили окрестности крупного города Филиппополя (Пловдива), а в конце 1189 г. и вовсе его заняли. Как писал Псевдо-Ансберт от имени крестоносцев, «мы расположились в нем, будто в нашем собственном городе». Масла в огонь противостояния византийцев и крестоносцев подливал также факт союза Исаака ІІ с Салах ад-Дином. В целом можно говорить, что в это время во Фракии фактически шла необъявленная, но вполне явственная война между Византийской и Германской (Священной Римской) империями. При этом осенью 1189 г. Фридрих Барбаросса обратился к своему сыну Генриху с посланием, в котором излагал план нападения на Византийскую империю. Он просил Генриха мобилизовать войско и, договорившись с Венецией, Генуей, Пизой и Анконой, снарядить флот, чтобы к весне 1190 г. приступить к осаде Константинополя и с суши, и с моря. Существенная роль в плане нападения на Империю ромеев отводилась Папе Римскому, которого Генрих должен был склонить к поддержке антивизантийской кампании. Схизматиков греков при этом следовало обвинить в том, что они мешают войне истинных христиан католиков против нехристей мусульман.

Как видим, крестоносцы устами Фридриха Барбароссы прямо заявляли о захвате столицы Византии как важнейшей цели своих действий. Крестовый поход на Константинополь замышлялся уже в 1189 г., и потому события 1203–1204 гг. не должны восприниматься как нечто удивительное и из ряда вон выходящее. Даже позиция италийских купцов оказалась в это время сходной – в Галлиполи представители Пизы предложили Барбароссе корабли для похода на византийскую столицу. Современник писал: «Весь город Константинополь дрожит, думая, что уже грозит ему разрушение и истребление населения». Лишь сдержанная позиция папства, не желавшего поддерживать недавнего врага папской курии, не позволила Фридриху І сразу же приступить к осаде Константинополя.

Исаак ІІ обратился в своем послании к Фридриху, именуя его «королем Алеманнии», а себя называя «императоров ромеев», упрекнул его в намерении завоевать Константинополь, однако вынужден был обещать помочь переправиться через Геллеспонт при условии, что германская сторона предоставит Византии важных заложников из среды немецкой аристократии и пообещает отдать ромеям половину отвоеванных в Азии земель. В итоге 24 февраля 1190 г. между сторонами в Адрианополе было заключен договор, согласно которому византийский василевс обязывался переправить войска Фридриха через Геллеспонт и снабжать их продовольствием, а также освобождал знатных заложников. Весной 1190 г. византийцы переправили немецкое войско в Малую Азию. Через Лаодикею и Филомелий крестоносцы двинулись к ее западным районам, разоренным ранее сельджуками, причем коварные ромеи, нарушая условия достигнутого соглашения, не поставляли изнемогавшим от жары и жажды воинам Христовым обещанных провианта и фуража. Отряды сельджуков ежедневно совершали молниеносные конные налеты на разрозненные отряды западных рыцарей, грабители разоряли их обозы.

В таких условиях наибольшим достижением крестоносного воинства стало взятие 18 мая 1190 г. города Иконий, где им удалось захватить богатую добычу. Оттуда рыцари двинулись через горные переходы Тавра в Киликию. Во время этого похода 10 июня германский император Фридрих Ι Барбаросса утонул в холодной и бурной горной речушке Салеф, неподалеку от Селевкии. С гибелью главного предводителя рыцарские отряды впали в уныние и были полностью дезорганизованы. Автор анонимной «Истории похода императора Фридриха» писал, что новость о смерти германского императора «так пострясла всех, так все были охвачены сильным горем, что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество». Организованный поход был прерван, часть крестоносцев отплыла из портов Селевкии и Тарса в Европу, часть, грабя население армянских областей, проследовала в Антиохию, где погибла летом 1190 г. от свирепствовавшей там чумы. Наконец, третья часть войска дошла до Акры, осажденной силами восточных государств крестоносцев. Началась долгая осада, которая завершилась штурмом и взятием города 12 июля 1191 года.

Взятием Акры закончились даже половинчатые успехи крестоносцев, все последующие попытки отвоевать у мусульман Иерусалим неизменно заканчивались победами Салах ад-Дина. Когда же возникла угроза взятия рыцарями прибрежных Яффы и Аскалона, султан приказал разрушить эти города, так что его врагам достались лишь груды дымящихся развалин. В конце концов Ричард І Львиное Сердце, сменивший Фридриха Барбароссу в качестве предводителя крестоносного воинства, вынужден был 2 сентября 1192 г. заключить мирный договор с Салах ад-Дином. Согласно его условиям, Иерусалим оставался в руках мусульман, христианским паломникам и купцам разрешалось посещать город лишь в течение трех ближайших лет. Под властью крестоносцев осталась только узкая береговая полоса от Яффы до Тира, что, безусловно, было крайне важно и выгодно для западноевропейской, прежде всего италийской, торговли с Левантом, но абсолютно не устраивало римский престол, который ни в коем случае не мог смириться с потерей Иерусалима.

Как видим, гибель императора Фридриха Барбароссы расстроила планы крестоносцев и на некоторое время обезопасили Византию от их готовившегося вторжения. Единственным владением, окончательно утраченным для государства ромеев вследствие захвата крестоносцами, стал Кипр. Этот остров, правда, реально отложился от империи уже в 1185 г., когда править им стал император-самозванец Исаак Дука Комнин, именовавший себя «святым императором Кипра». В 1191 г. кипрского Исаака пленил по пути на Восток Ричард Львиное Сердце, заковавший византийского узурпатора в серебряные цепи и назначивший шерифами острова Ричарда де Камвиля и Роберта де Турнхама. Интересно отметить, что Ричард I заставил киприотских аристократов обрить свои бороды в знак перехода Кипра из подчинения православным под владычество католиков. По завершению Третьего крестового похода король Англии передал остров во владение ордена тамплиеров, который обязывался выплатить за это 100 тысяч золотых монет; 40 тысяч из них были заплачены незамедлительно, выплата оставшейся части была отсрочена.

Со временем власть над островом закрепилась в руках титулярного короля Иерусалима Ги де Лузиньяна, который выкупил остров у ордена тамплиеров за 40 тысяч золотых и в мае 1192 г. принес оммаж[4] королю Ричарду, которому оставался должен еще 60 тысяч. Король Англии сделал Ги де Лузиньяна пожизненным владетельным сеньором Кипра. В итоге незначительная островная часть византийской провинции Киликия превратилась в могущественное и влиятельное в Восточном Средиземноморье Кипрское королевство династии Лузиньянов, благодаря военной поддержке которого крестоносцы смогли продержаться на Востоке еще около столетия.

Если исходить из итогов Третьего крестового похода, то могло создаться впечатление, что Византия сравнительно легко отделалась – она потеряла и так уже отложившийся ранее остров, однако исходившая с Запада опасность для империи никуда не исчезла и лишь была на время отсрочена. Уже сын и преемник Фридриха Барбароссы Генрих VI Гогенштауфен (1190–1197 гг.), вдохновленный идеями создания единой всемирной монархии, всячески провоцировал войну с Византией, желая устранить императора-соперника. Германский правитель выдвинул византийскому василевсу Исааку II требование уступить Германии половину ромейских владений (балканские территории между Диррахием и Фессалоникой), возместить ущерб, понесенный войсками Фридриха Барбароссы, а также предоставить флот для крестоносной экспедиции в Палестину. По свидетельству Никиты Хониата, Генрих VI угрожал боевыми действиями, если византийцы не откупятся.

Император Исаак ІІ Ангел едва успел отправить к Генриху VI посольство для переговоров, как был свергнут собственным братом, воцарившимся под именем Алексея ІІІ Ангела (1195–1203 гг.). Родственные чувства не остановили нового самодержца от расправы над поверженным – Исаак ІІ был ослеплен и брошен в темницу в Константинополе. Такая жестокость, проявленная к собственному брату, вызвала неприятие даже в византийском обществе, привычном к заговорам, мятежам и переворотам. Более того, брат надругался над братом лишь затем, чтобы безраздельно злоупотреблять властью. Давая обобщенную характеристику правления василевсов династии Ангелов, Никита Хониат отмечал, что братья, «во многих отношениях недобросовестно пользовались властью; но особенно они страдали корыстолюбием, не упуская случая извлекать деньги даже из неправедных источников, и притом не берегли собираемых богатств, но сыпали их обеими руками на пышную придворную обстановку и драгоценные костюмы, более же всего разорялись на любовниц и на родню, совершенно бесполезную в делах общественного управления».

При Алексее III дела в империи пошли еще хуже, чем при Исааке ІІ. Правление нового императора так же, как и его брата, отличалось невероятной пышностью двора, некомпетентным расходованием государственных средств, достигшей невероятных масштабов коррупцией. Василевс готов был пойти на любое святотатство и преступление, лишь бы изыскать средства для своих непомерных трат. Так, по его приказу были ограблены гробницы византийских василевсов, что позволило получить 70 кентинариев (около 23 центнеров) серебра и некоторое количество золота. В другой раз по его прямому приказу боевая эскадра ромейского флота была направлена для грабежа торгового морского купеческого каравана, шедшего в Амис. При этом флотоводцы, желая, видимо, урвать кое-что и для себя лично, принялись грабить все суда, встречавшиеся им по пути. Под их горячую руку попали суда торговцев иконийского султана, что привело к войне между империей и сельджуками.

Под стать василевсу была и окружавшая его знать. Так, некий начальник константинопольской тюрьмы Иоанн Лагос (по-гречески «заяц»), выпускал по ночам наиболее ловких воров «на дело», а когда они возвращались, забирал себе большую часть украденного и награбленного. Прозванный «толстопузым» мегадука Михаил Стрифн, муж одной из сестер императрицы Ефросиньи Дукены, скооперировавшись с друнгарием флота Стирионе, торговал направо и налево имуществом военно-морских сил государства: «имел обыкновение превращать в золото не только рули и якоря, но даже паруса и весла и лишил греческий флот больших кораблей». В итоге к 1204 г. в гаванях столицы не оказалось ни одного византийского военного корабля, способного хотя бы выйти в море. В своем знаменитом романе «Баудолино» Умберто Эко, щедро заимствуя сведения из истории Никиты Хониата, так описывал казнокрадство, взяточничество, откровенный хищнический грабеж государственных средств, царившие в Византии при правлении Алексея ІІІ накануне Четвертого крестового похода: «Алексей же Третий в то время смекнул, что империя в опасности. До тех пор, хотя зрение у него как раз было в порядке, он заливал глаза хуже слепца: тунеядствовал, окружал себя мздоимцами. Ты подумай, до чего дошло, что, когда он хотел строить военные корабли, то не смог добиться от блюстителя царских запасников разрешения на рубку леса. А Михаил Стрифн, адмирал его армии, втихую продавал паруса и снасти, штурвалы и всякий такелаж с имевшихся кораблей, дабы пополнять собственные карманы».

С алчностью и мотовством Алексея ІІІ могла сравниться разве что его же бездарность в делах управления государством. «Какую бумагу кто бы ни поднес царю, – свидетельствовал Никита Хониат, – он тотчас подписывал, будь там бессмысленный набор слов, и [даже если] требуй посетитель, чтобы море пахали, по земле плавали, а горы поставить на середину моря». Под стать василевсу подбирались и управленческие кадры, состоявшие в основном либо из родственников правящего семейства, либо из тех, кто готов был купить за деньги продававшиеся любому желающему богатею чины и титулы. Поэтому придворные сановники беззастенчиво расхищали казну, стремясь вернуть истраченное на получение государственной должности.

Не удивительно, что в таких условиях подданные пытались тем или иным образом сопротивляться властям. Массовым стало бегство от налоговых сборщиков и переход сельских жителей Малой Азии в подданство иконийскому султану. Показательным можно назвать бунт в столице, вызванный злоупотреблениями уже упомянутого Лагоса. Когда этот чиновник приказал взять под стражу некоего ремесленника, высечь его и обрить ему голову, его собратья по ремеслу осадили тюрьму, выломали ворота и освободили заключенных. Одновременно горожане в храме Св. Софии собирались провозгласить нового императора и сражались с городской полицией, достаточно эффективно забрасывая ее камнями и черепицей. Лишь введение дополнительных войск и отсутствие у восставших достаточного количества оружия позволили правительству к вечеру подавить бунт.

Внутреннее разложение империи сопровождалось стремительным ухудшением ее внешнеполитического положения, причем к территориальным потерям добавился совершенно новый фактор – обоснованная претензия на византийский престол извне. Исходила она от все того же Генриха VI, планировавшего включить Византию в состав подвластной ему Священной Римской империи. Поначалу германский император, казалось, принял сторону нового василевса ромеев Алексея ІІІ Ангела, предоставив ему вооруженную поддержку. Немецкий аббат-хронист, продолжатель хроники Оттона Фрейзингенского Оттон Сен-Блезский писал: «Благодаря милости цезаря (имеется в виду Генрих VI) Алексей имел в своем распоряжении тевтонское войско, которое он призвал к себе. Пользуясь содействием тевтонов, он добился греческого царства».

В качестве предлога для обоснования прав германских правителей на Византию был использован факт женитьбы брата герцога Филиппа Швабского на византийской царевне Ирине, дочери низвергнутого Исаака ІІ и вдове Рожера, сына Танкреда де Лечче и последнего норманнского государя Сицилийского королевства. Благодаря такой династической комбинации у Генриха VI появился формальный предлог для того, чтобы открыто выступить против Алексея ІІІ, мотивируя свои действия стремлением утвердить попранные права Филиппа на византийский престол. Германский император выступал как бы в качестве мстителя за свергнутого Исаака II и поборника прав его наследников, что создавало в глазах современников видимость законности его притязаний на Византийскую империю. Как видим, западные правители не только не оставляли намерений завоевать Византию, но и активно создавали поводы для начала против нее военных действий. Впоследствии тесные связи между свергнутыми Ангелами и Гогенштауфенами сыграли важнейшую роль в истории Четвертого крестового похода.

Алексей ІІІ оказался в ловушке и должен был либо открыто воевать с германским императором, либо покориться ему, или же лавировать, выполняя выдвигаемые им условия и выплачивая дань. Генрих требовал уплаты 50 кентинариев (более 1600 кг) золота и лишь впоследствии согласился уменьшить сумму выплат до 16 кентинариев (чуть более полутонны). Именно с целью собрать необходимые средства василевс повелел снять драгоценные украшения с гробниц византийских императоров в Константинополе. Для этого же планировалось ввести специальный чрезвычайный «германский налог», так называемый «аламаникон». Впрочем, попытки собрать его не увенчались успехом, поскольку против активно выступили горожане Константинополя, привычно учинившие в столице беспорядки. Решительный отпор, теперь уже со стороны духовенства, встретила также попытка императора использовать для уплаты дани драгоценную церковную богослужебную утварь.

Положение Византии усугублялось тем фактом, что союзниками Генриха VI стремился стать кипрский правитель Амори Лузиньян, отправивший германскому императору посольство с просьбой о королевском титуле и соглашавшийся стать его вассалом. Такую же просьбу высказал правитель Киликии (Малой Армении) князь Левон ІІ, одновременно выславший посольства к папе Целестину III, Генриху VI и в Константинополь с целью уладить возможные осложнения. В итоге коронация Амори Лузиньяна состоялась 22 сентября 1197 г. в Никосии, а армянский властитель был 6 января 1198 г. коронован в Тарсе епископом Конрадом де Хильдешаймом, став королем Левоном I. С помощью этих двух союзников Генрих VI, в случае успешных боевых действий в Сирии, мог полностью окружить Византию и с запада, и с востока, что позволило бы в итоге организовать поход на Константинополь. Не удивительно, что в это время боязнь вторжения латинов в столице империи все усиливалась.

Стоит обратить внимание на то, какую позицию в этой шахматной комбинации международных отношений занимал Папа Римский. Заинтересованный в церковной унии и распространении католичества на византийских подданных, папа Иннокентий III одновременно не желал усиления германских императоров, которые, в случае победы над империей ромеев и реализации планов по созданию универсальной мировой империи, грозили подчинить своей власти и блюстителя престола Св. Петра. В такой ситуации папа становился объективным союзником византийских василевсов. Об этом следует также помнить, оценивая позицию папства относительно завоевания Константинополя крестоносцами в 1204 г. во время Четвертого крестового похода.

В марте 1197 г. 60-тысячное войско Генриха VI во главе с архиепископом Конрадом Виттельсбахом, маршалом Генрихом Кальденским и канцлером империи Конрадом Кверфуртским отправилось на восток. Поначалу германцам сопутствовал успех, им удалось захватить Сайду и Бейрут. Военные успехи германцев явно усугубляли и без того незавидное положение Византии, однако тут в исторический процесс вмешался его величество случай: 28 сентября 1197 г. в Мессине во время очередного приступа малярии Генрих VI скончался. Это избавило василевса от необходимости платить германскому императору дань, и собранные средства остались в Константинополе.

В своих интересах воспользовался ситуацией и Папа Римский, предпринявший для улучшения своего положения мощную агитационную кампанию против избрания императором брата покойного Генриха VI, Филиппа Швабского. Этим папа Иннокентий ІІІ также объективно действовал в интересах Византии, поскольку Филипп, муж дочери Исаака ІІ Ирины, в случае избрания германским императором, мог стать не просто опасным претендентом на византийский престол, но и получить в свои руки мощные рычаги для реализации своих имперских устремлений. В этом плане он мог стать и для Византии, и для папства гораздо более опасным врагом, чем даже Генрих VI. В связи с этим тот факт, что усилия Папы Римского увенчались успехом, объективно способствовал и упрочению безопасности византийского василевса. Далеко не случайно василевс Алексей ІІІ писал в 1198 г. папе Иннокентию ІІ: «Мы являемся двумя единственными мировыми силами: единая римская церковь и единая империя наследников Юстиниана; поэтому мы должны соединиться и постараться воспрепятствовать новому усилению могущества западного императора, нашего соперника».

Во многом благодаря деятельности Папы Римского Филиппу Швабскому, особенно в первые годы правления, пришлось напрочь отказаться от какой-либо активной политики на Востоке, занимаясь практически исключительно внутригерманскими делами, улаживая возобновившиеся распри и отстаивая свои интересы во вспыхнувших с новой силой феодальных усобицах.

Византия с огромным облегчением восприняла известие о смерти Генриха VI, однако ему на смену пришли другие опасные соперники – венецианцы. Да и папа, обезопасив свое положение на Западе, устремил свою энергию на реализацию политических интересов на Востоке. Дож Венецианской республики Энрико Дандоло и Папа Римский Иннокентий III осуществляли постоянное давление на Алексея ІІІ, грозя предоставить поддержку Исааку ІІ и его наследникам.

Особенно сильно в упрочении своих позиций в Византии была заинтересована Венеция. С одной стороны, положение ее купцов на византийских рынках в царствование императоров династии Ангелов чрезвычайно укрепилось. Василевсы, при попустительстве которых был окончательно уничтожен византийский военный флот (вспомним продажу из-под полы мегадукой Михаилом Стрифном имущества военно-морского ведомства империи – от парусов до гвоздей, от весел до якорей). К 1204 г. от прежних боевых сил осталось лишь «…20 сгнивших кораблей, источенных червями». В таких условиях византийские императоры просто вынуждены были пользоваться услугами флота Венеции. За предоставляемую помощь в морских перевозках венецианские купцы и судовладельцы освобождались от налогов, могли беспошлинно торговать во всех концах Византии, имели право экстерриториальности.

С другой стороны, в противовес все возрастающему богатству и влиянию венецианцев, Ангелы давали подобные привилегии Генуе и Пизе, рассчитывая уравновесить ситуацию и обратить это себе на пользу. Характеризуя правление обоих братьев-императоров из династии Ангелов, Никита Хониат писал, что «они не только притесняли и опустошали римские города, налагая на них новые небывалые подати; но, сколько представлялось возможным, обирали и латинов. Между прочим, нарушая мирные договора с Венецией, они часто налагали на венецианцев разные денежные поборы, брали с их кораблей контрибуции и ссорили их с пизанцами; так что нередко можно было видеть, как среди самого Константинополя или в открытом море граждане обеих республик схватывались между собою в отчаянной битве, попеременно побеждали или были побеждаемы, и вследствие того грабили своих соперников или подвергались их грабежу».

Проводившаяся византийскими императорами политика порождала у венецианцев, которые от нее страдали, все возраставшую ненависть к «коварным грекам». Символом и одновременно активным проводником венецианской политики по отношению к Византии стал слепой дож Венеции Энрико Дандоло, которому на момент избрания на пост в 1192 г., если верить хронисту Марино Санудо, исполнилось 85 лет. Согласно легенде, он потерял зрение по вине византийцев, которые за тридцать лет до Четвертого крестового похода подло ослепили его при помощи вогнутого зеркала, отражавшего и фокусировавшего солнечные лучи. Даже если это правда, то, в любом случае, это вряд ли было главной причиной позиции дожа по отношению к Византийской империи. Основными были конечно же сугубо экономические соображения: стремление венецианцев полностью утвердиться в качестве безраздельно господствующей силы на византийских и восточных рынках, вытеснив оттуда конкурентов в лице пизанцев и генуэзцев.

Со своей стороны Папа Римский Иннокений ІІІ был заинтересован в заключении церковной унии с перспективой полного перехода подданных византийского императора в католичество, и с ослаблением германских императоров этот проект приобретал в его глазах новые возможности для реализации. Алексей III Ангел, со своей стороны, на унию не соглашался и даже написал в одном из своих писем к папе, что светская власть истинного римского императора стоит выше духовной власти римского понтифика, что сделало отношения между византийским василевсом и Иннокением ІІІ несколько натянутыми.

Таким было положение и позиции папства, Византии, Венеции и Священной Римской империи на момент начала подготовки Четвертого крестового похода. Его вдохновенным инициатором выступил Иннокентий ІІІ, призвавший западных государей подняться на новую священную войну против мусульман за освобождение Иерусалима и Гроба Господня. Папа, «горя пламенным желанием освободить Святую землю из рук нечестивых», стремился вернуть в лоно католической церкви те места, которые освятил своей земной жизнью сам Иисус Христос.

Обладавший недюжинным литературным и ораторским даром, Иннокентий ІІІ в августе-сентябре 1198 г. разослал многочисленные велеречивые послания в Англию, Францию, Германию, Италию, Венгрию и другие страны Западной Европы, призывая верных католиков организовать поход с целью освобождения Святой земли. Погрязших в междоусобной борьбе или развлечениях западноевропейских правителей он увещевал тем, что мусульмане издеваются над христианами и их святынями: «Наши враги нас оскорбляют и говорят: “Где ваш Бог, который не может освободить из наших рук ни себя, ни вас? Мы осквернили ваши святыни, протянули руки к предметам вашего почитания, яростно напали на святые места. Мы держим вопреки вам эту колыбель суеверия ваших отцов. Мы ослабили и сломали копья французов, усилия англичан, крепость немцев, героизм испанцев. К чему привела вся эта храбрость, которую вы возбудили против нас? Где же ваш Бог? Пусть он поднимется и вам поможет! Пусть Он покажет, как Он защищает вас и себя… Нам более ничего не остается, как после избиения защитников, оставленных вами для охраны страны, напасть на вашу землю, чтобы уничтожить ваше имя и память о вас”. Что можем мы ответить на подобные нападки? – вопрошает Папа Римский. – Как отразить их оскорбления? Ведь то, что они говорят, есть отчасти сама истина… Поскольку язычники безнаказанно проявляют свой гнев во всей стране, постольку христиане более не смеют выходить из своих городов. Они не могут в них оставаться без содрогания. Извне их ожидает сабля, внутри они цепенеют от страха».

На сборы принявшим крест отводилось полгода, и к марту 1199 г. крестоносцы должны были собраться в портовых городах Южной Италии и Сицилии для отплытия на восток. И хотя из крупных западноевропейских государей ни один не откликнулся на призыв папы, цвет тогдашнего рыцарства с радостью присоединился к походу – немецкие, английские, французские и фламандские рыцари, сицилийские норманны собирались стать частью крестоносного воинства.

Важное место отводилось в планировавшемся мероприятии Византии, папа упрекал василевса в бездействии относительно освобождения Святой земли и побуждал его принять участие в организации похода. При этом участие византийского императора в походе связывалось с заключением церковной унии, которая должна была объединить православную и католическую церковь, поставив тем самым Константинополь в зависимость от Рима. Если прибавить к этому планировавшееся освобождение Иерусалима, который также подчинился бы папскому престолу, становится понятным, что Иннокентий ІІІ хотел убить двух зайцев одним выстрелом. При этом в послании к Алексею ІІІ папа намекнул, что в случае отказа от участия в походе и заключения унии против Византии вполне возможно, могут выступить некоторые силы Запада. Как убедился впоследствии византийский император, предупреждения Иннокентия ІІІ не были беспочвенны.

Несмотря на назначенную дату сбора крестоносного воинства в марте 1199 г., реальные приготовления к походу в неспешном мире западноевропейского средневековья начались лишь с конца 1199 г., когда во время рыцарского турнира в замке Экри на реке Эн в Арденнах крест приняли многие знатные и не очень рыцари. Возглавил поход граф Тибо (Теобальд) III Шампанский, в роду которого участие в Крестовых походах уже успело стать традицией – его старший брат граф Анри был участником Третьего крестового похода и умер правителем Иерусалима в 1197 г. 22-летний Тибо III пользовался всеобщей любовью и был настоящей душой предприятия, поэтому его смерть 24 мая 1201 г., в самом разгаре подготовки Крестового похода, многих опечалила. Предводителем похода, по настоянию короля Франции Филиппа ІІ, был избран итальянский князь Бонифаций Монферратский.

К лету 1200 г. во Франции собралось уже около 150 отрядов крестоносцев по 80—100 рыцарей в каждом. В Компьене были избраны шесть знатных рыцарей, которых отправили в Венецию на переговоры о предоставлении Республикой Св. Марка флота для того, чтобы переправить воинов Христа в Святую землю. В апреле 1201 г. они заключили с Энрико Дандоло договор, согласно которому венецианцы обязывались предоставить свой флот для перевозки крестоносного воинства в 4500 всадников и стольких же лошадей, 9 тысяч щитоносцев и 20 тысяч серджентов-пехотинцев. Они же должны были снабжать крестоносцев провиантом в течение девяти месяцев. Плата за услуги перевозчиков составляла 85 тысяч марок серебром – «с каждого коня четыре марки и с каждого человека две марки». Плата должна была вноситься четырьмя взносами, последний платеж следовало произвести не позже апреля 1202 г. Кроме того, согласно условиям соглашения, Венеция принимала на себя обязательство снарядить за свой счет 50 вооруженных галер и получала половину всего, что будет завоевано крестоносцами на суше или на море. «Половину получим мы, а другую – вы», – говорилось в договоре.

Подписание соглашения с Венецией стало одной из важнейших поворотных точек в истории Четвертого крестового похода: Республика Св. Марка, которую называли в то время «невестой Адриатики», получила благодаря договору с крестоносцами возможность прямо участвовать в предприятии и, тем самым, влиять на его руководителей. Главной стратегической целью венецианцев, как мы помним, было полное доминирование в торговле с Востоком, упрочение шаткого положения на рынках Византии путем установления контроля над византийскими василевсами и расправы с конкурентами (генуэзцами и пизанцами). Планировал ли при этом венецианский дож изначально повернуть острие Четвертого крестового похода против Константинополя, сказать трудно. Скорее всего, преследуя глобальную стратегическую цель ослабления позиций Византийской империи, Энрико Дандоло действовал исходя из ситуации, эффективно подстраиваясь под менявшуюся обстановку.

Прежде всего следует отметить, что запрошенная венецианцами сумма в 85 тысяч марок вполне соответствовала привычным на то время нормам прибыли, и если оценивать договор как обычную коммерческую сделку, то Венеция не оставалась внакладе. Однако главная выгода Республики Св. Марка, как оказалось, крылась в том, что договор не оговаривал уменьшения суммы выплат за перевозку в случае меньшего количества участников похода – сколько бы не явилось крестоносцев к апрелю 1202 г., заплатить венецианцам следовало сполна. Вполне вероятно, что Энрико Дандоло, хорошо осведомленный о падении былого религиозного воодушевления в Европе того времени, как раз и рассчитывал на то, что крестоносцев будет существенно меньше, чем планировалось изначально, а значит, у них неминуемо возникнут трудности с выплатой оговоренной суммы. Последнее же позволит Венеции диктовать им свою волю и таким образом реализовывать свои интересы их руками.

Даже если венецианский дож и не рассчитывал на столь удачное для себя стечение обстоятельств изначально, в итоге так и случилось – число собравшихся к весне 1202 г. в Венеции крестоносцев оказалось значительно меньшим (около одной трети от запланированного – 10–13 тысяч воинов), чем рассчитывали изначально в соответствии с условиями договора, и они не смогли выплатить венецианцам последний взнос в размере 34 тысяч марок серебром. Жоффруа де Виллардуэн, автор исторических воспоминаний под названием «Завоевание Константинополя», сокрушенно писал, что даже добровольные пожертвования наиболее состоятельных крестоносцев не смогли покрыть недостачу: «Вы могли бы увидеть тогда, сколько было снесено во дворец дожа золотых и серебряных сосудов, чтобы произвести уплату. И когда они уплатили, все же тридцать четыре тысячи марок недоставало до обусловленных денег». Дальнейшие перепитии Крестового похода (с учетом информации первоисточников) талантливо описаны в романе известной писательницы Николь Галланд «Трон императора: история Четвертого крестового похода».

Венецианская ловушка для крестоносцев захлопнулась – они, как несостоятельные должники, оказались во власти дожа. Расположившись на острове Лидо близ Венеции, они полностью зависели от поставок продовольствия со стороны венецианцев и не могли никуда отплыть без их кораблей. Робер де Клари писал, что однажды на «остров Св. Николая» явился сам Энрико Дандоло и стал угрожать крестоносцам, что их ждет в случае неуплаты долга: «Знайте, что вы не двинетесь с этого острова до того мгновения, пока мы не получим свое; более того, вы не найдете никого, кто бы принес вам питье и еду».

В итоге дож не преминул воспользоваться сложившимся выгодным для Венеции положением, предложив крестоносцам за отсрочку положенных выплат захватить принадлежавший венгерскому королю город Задар на Далматинском побережье. «Предложим им, – передает слова Энрико Дандоло Жоффруа де Виллардуэн, – чтобы они нам помогли его завоевать, и мы предоставим им отсрочку для уплаты тридцати четырех тысяч марок, которые они нам должны, до тех пор, пока Бог не дозволит нам заработать их вместе, нам и им». Город Задар был опасным торговым конкурентом Венеции, и руками крестоносцев дож рассчитывал устранить его. Предприятие при этом сулило двойную выгоду, ведь, по условиям все того же соглашения с крестоносцами, половина полученной добычи должна была достаться венецианцам. При таких в высшей степени выгодных условиях Венецию уже ничуть не смущало и не останавливало ни то, что жители Задара были христианами, ни то, что сам город принадлежал венгерскому королю Имре (1196–1205 гг.), принявшему крест в качестве участника Четвертого крестового похода.

Предводитель крестоносцев Бонифаций Монферратский фактически согласился уступить командование крестоносцами венецианскому дожу, и, несмотря на то, что далеко не все рыцари одобрили экспедицию против христианского города, 8 октября 1202 г. крестоносный флот из 70 галер и около 150 нефов и грузовых кораблей отплыл из Венеции по направлению к Задару. 11 ноября они с боем ворвались в запертую железной цепью Задарскую гавань и менее двух недель спустя (24 ноября), после пятидневного штурма, захватили сам город и подвергли его жесточайшему разграблению.

Римский Папа Иннокентий ІІІ осудил завоевание крестоносцами христианского города. «Вместо того чтобы достичь Обетованной земли, – писал он в своем послании, – вы жаждали крови ваших братьев. Сатана, всемирный соблазнитель, вас обманул… Жители Зары повесили распятия на стенах. Невзирая на Распятого, вы произвели штурм и принудили город сдаться… Под страхом анафемы остановитесь в этом деле разрушения и возвратите послам венгерского короля все то, что было у них отнято. В противном случае знайте, что вы подпадаете отлучению и лишаетесь преимуществ, обещанных всем крестоносцам». Папа, впрочем, согласился снять с крестоносцев отлучение в том случае, если они прекратят грабежи и в будущем будут строго повиноваться апостольскому престолу. Анафеме в итоге подверглись лишь венецианцы, которые были объявлены главными виновниками случишегося.

После разграбления Задара осенью 1202 г. крестоносное войско осталось в нем на зиму. В это время на политической арене возник еще один важный фактор, в итоге направивший рыцарей Четвертого крестового похода под стены Константинополя. Имеется в виду возрождение давнего проекта воцарения на византийском престоле номинального наследника низвергнутого Исаака ІІ, идея которого принадлежала еще императору Священной Римской империи Генриху VI. В качестве такого наследника изначально был выдвинут муж дочери Исаака Ирины, брат Генриха Филипп Швабский. Никита Хониат свидетельствует, что пребывавший в заключении в Константинополе ослепленный Исаак II вынашивал планы мести брату и не единожды встречался с латинянами, обсуждая, «как бы отплатить за обиды и низвергнуть Алексея».

Возглавивший крестоносцев после смерти Тибо Шампанского Бонифаций Монферратский был ставленником Филиппа Швабского, его выдвинули на это место по договоренности с французским королем Филиппом ІІ. Несомненно, что, действуя через Бонифация, Гогенштауфен планировал использовать крестоносное воинство против Византии, и, вполне возможно, об этом был уведомлен и Папа Римский. Каким именно образом стороны рассчитывали направить воинов Христа против столицы древнейшей христианской империи, сказать сложно. Видимо, предводители похода рассчитывали обвинить Византию в неудачах предыдущих Крестовых походов, во враждебной политике против государств крестоносцев на Востоке и союзных отношениях с мусульманскими правителями. С этой целью среди рыцарей велась неустанная, однако не дававшая однозначных результатов агитация. Решить дело в пользу похода на Константинополь вновь помог его величество случай в лице молодого византийского царевича Алексея, сына томившегося в заточении в византийской столице Исаака II Ангела.

Сам царевич Алексей также пребывал в заключении, из которого смог сбежать либо в 1201 г., либо весной 1202 г. Русский летописец сообщает следующие подробности его бегства: «И приведен он был на корабль, и посажен в бочку, имевшую с одного конца три дна, там, где сидел Исаакович, а с другого конца, где затычка, была налита вода: ибо нельзя было иначе бежать из города. И так покинул он греческую землю. И, узнав об этом, цесарь [Алексей ІІІ] послал искать его, и стали искать его повсюду, и пришли на тот корабль, где он был, и все на нем обыскали, и из бочек повыбивали затычки, но, видя, что течет вода, ушли, так и не найдя его». Несколько иначе бегство описывает Никита Хониат: «Василевс [Алексей ІІІ] послал обыскивать корабль, но посланные не смогли найти Алексея; он постриг себе волосы в кружок, нарядился в латинскую одежду, смешался с толпой латинян и укрылся таким образом от разыскивавших его».

В любом случае, целью беглеца было вернуть своему слепому отцу Исааку ІІ, а по сути себе самому, как его прямому наследнику, византийский престол. Для этого он вполне прогнозированно обратился к Филиппу Швабскому, мужу своей сестры Ирины, которая, по словам Никиты Хониата, умоляла помочь брату, который «без крова и отечества странствует, подобно звездам блуждающим, и ничего не имеет с собой, кроме собственного тела». Посетил Алексей и папу Иннокентия III, умоляя понтифика помочь ему восстановить законную власть отца в Константинополе. За это царевич обещал подчинить православную церковь католической и всячески содействовать участию Византии в организации Крестового похода. Иннокентий III давно уже мечтал создать мировое теократическое государство и совсем не прочь был распространить свою власть на ромеев, отложившихся от Римской церкви. Папа, очевидно, решил поддержать Алексея, тем более что чуть позже Филипп Швабский, также остававшийся возможным претендентом на ромейский престол, тоже пообещал Иннокентию III подчинить православную церковь католической, если «всемогущий Бог отдаст мне или моему шурину Греческую империю».

В итоге в начале 1203 г. посланцы царевича Алексея и Филиппа Швабского прибыли в Задар с предложением направить крестоносцев на Константинополь, чтобы помочь вернуть престол незаконно свергнутому василевсу Исааку II. Посольство было позитивно встречено Бонифацием Монферратским, для которого такое обоснование изменения направления похода было несказанной удачей, и дожем Энрико Дандоло, который сразу оценил выгоду предприятия для Венеции: восстановив власть Исаака, венецианцы могли получить за это колоссальные привилегии в Византии и окончально закрепить господствующие позиции в торговле с Востоком.

В итоге рыцари не заставили себя долго упрашивать и после некоторых споров согласились на предложение Алексея Ангела. Как свидетельствуют мемуары одного из них, Робера де Клари из Амьена, они верили, что в столице греков сосредоточены две трети всех богатств мира. Крестоносцам были не по наслышке известны богатства Константинополя, ведь во время предыдущих Крестовых походов они уже успели не единожды побывать в столице Византийской империи и оставили красочные воспоминания об увиденном. Капеллан Людовика VII, монах и хронист Одо Дейльский, посетивший город Константина в составе крестоносцев в середине XII в. во время Второго крестового похода, писал: «Константинополь – слава греков – в действительности богаче, чем о нем говорят, он имеет форму треугольного паруса. …Море окружает город с двух сторон. По прибытии справа находится рука Святого Георгия (Золотой Рог), слева – река, которая вытекает оттуда и простирается примерно на четыре мили. Далее находится дворец, который называют Влахернским, он воздвигнут на небольшом возвышении, но, тем не менее, восхищает своей архитектурой, богатством и размерами и дает возможность хозяевам наслаждаться тройным удовольствием от тройного пейзажа – деревенского, морского и городского. Его внешняя красота практически не сравнима ни с чем, а внутренняя ее еще и превосходит. Все украшено золотом и мрамором различных оттенков, расположенным с большим вкусом, и я не знаю, что важнее – его стоимость или красота, изящество искусства или ценность материалов. Третий угол треугольника занят полями, но он защищен двойной стеной с башнями, которая простирается от моря до дворца примерно на две мили. Эта стена не очень внушительна, и ее башни не высоки, но я думаю, что город гордится своим многочисленным населением и традиционным спокойствием. Внутри стен – обрабатываемая при помощи плуга и мотыги незанятая земля, которая дает жителям всевозможные овощи. Подземные акведуки приносят в город пресную воду в больших количествах. Но город вместе с тем грязный и смрадный, многие его уголки обречены на вечный мрак. В итоге богатым достаются красивые дома на улицах, беднякам и чужестранцам – грязь и мрак. Там происходят убийства, кражи и другие преступления, которым необходима темнота. В этом городе живут без закона, все богатые здесь – короли, почти все бедняки – воры, и преступления совершаются без страха и скрытности, потому что преступление остается тайным и безнаказанным. Город превосходит все другие как по богатству, так и по порокам».

Таким образом, поход на Константинополь сулил принести крестоносцам сказочные богатства, а предлог восстановить попранную справедливость, вернув власть законным государям, был в их глазах достаточно благовидным. Интерес к византийской кампании подогревало обещанное Алексеем колоссальное вознаграждение: 200 или даже 300 тысяч марок серебром (1 млн 200 тыс. ромейских золотых перперов!) и годовое содержание крестоносного флота. Кроме того, царевич обещал подчинить греческую церковь римской, лично принять участие в крестовом походе, возглавив десятитысячное ромейское войско, и содержать в одном из палестинских городов гарнизон в пятьсот воинов.

В итоге, несмотря на выдвигавшиеся возражения и отколовшуюся часть рыцарей, Бонифацию Монферратскому и Энрико Дандоло удалось убедить большинство из них принять участие в походе на Константинополь. Папа Римский при этом прилюдно всячески предостерегал принявших крест от убийства христиан и грозил отлучение от церкви тем, кто причинит вред Византийской империи. Насколько его слова были при этом искренними, сказать сложно, ведь, по словам эльзасского монаха-хрониста Гюнтера Пэрисского, писавшего в 1207–1208 гг., папа «с давних пор ненавидел этот город (Константинополь)». Иннокентия ІІІ страшила лишь опасность гибели там западного войска: «Он не надеялся на то, что наши в состоянии будут совершиить это, и говорил, что один только рыбацкий флот Константинополя более многочисленен, чем все их [крестоносцев] суда…; военных же и торговых кораблей у них несметное множество, и к тому же [имеется] вполне надежная гавань».

В апреле 1203 г. флот крестоносцев отплыл из Задара на остров Корфу. 25 апреля туда подоспел и сам царевич Алексей, который лично подписал здесь договор, заключенный ранее от его имени послами, и щедро одарил предводителей крестоносного воинства расписками на крупные суммы денег, которые обязывался выплатить после возвращения ему престола. Так, графу Фландрскому он выдал расписку на 900 марок, графу Сен-Поль – на 600 марок и так далее. Впрочем, часть крестоносцев и здесь воспротивилась походу на христианскую столицу и откололась от основного воинства, а иных удалось убедить остаться со сторонниками похода лишь до истечения срока договора с Венецией (до 29 сентября 1203 г.).

24 мая 1203 г. венецианские корабли, которые перевезли крестоносцев, покинули о. Корфу и, обогнув Пелопоннес от о. Андрос направились к Константинополю. 23 июня 1203 г. крестоносцы уже стояли под стенами византийской столицы. Гигантский город, «столица мира», поразил западноевропейских рыцарей своим великолепием и блеском, сверкая тысячами куполов златоглавых церквей и крышами белокаменных дворцов «христианнейших императоров» и знати. Жоффруа де Виллардуэн так описывает впечатление, произведенное на крестоносцев видом византийской столицы: «Так вот, вы можете узнать, что они долго разглядывали Константинополь, те, кто его никогда не видел, ибо они не могли и представить себе, что на свете может существовать такой богатый город, когда увидели эти высокие стены, и эти могучие башни, которыми он весь кругом был огражден, и эти богатые дворцы, и эти высокие церкви, которых там было столько, что никто не мог бы поверить, если бы не видел собственными глазами и длину, и ширину города, который превосходил все другие города. И знайте, что не было такого храбреца, который не содрогнулся бы, да это и вовсе не было удивительно; ибо с тех пор, как сотворен мир, никогда столь великое дело не предпринималось таким числом людей».

Город, на первый взгляд, был неприступен, однако на самом деле он представлял собой лишь яркую оболочку с напрочь сгнившей сердцевиной. Защищать город было некому и нечем, флот, как мы помним, был разворован и распродан, император Алексей ІІІ и его чиновники погрязли в роскоши и мотовстве, бросив государственные дела на произвол судьбы. Константинополь, по меткому сравнению Никиты Хониата, «представлял собой в совершенстве знаменитый изнеженностью Сибарис», неспособный защитить сам себя.

Правящий василевс попытался было договориться с предводителями крестоносцев через своего посланца ломбардца Николо Росси, обещая им всяческую помощь в освобождении от мусульман Святой земли, если только они оставят в покое Византию. Однако переговоры не увенчались успехом – западные бароны выдвинули ультиматум, по которому Алексей ІІІ, как узурпатор, должен был отречься от престола в пользу законного василевса Исаака ІІ и его наследника Алексея. В начале июля 1203 г. начались боевые действия.

5 июля галеры венецианцев прорвали цепь, заграждавшую вход в Золотой Рог, и, уничтожив сгнившие византийские корабли, заняли весь залив. Крестоносцы высадились в Галате и атаковали плохо оборонявшиеся укрепления Константинополя. Уже 6 июля западные рыцари захватили мощную Галатскую башню, контролировавшую вход в Золотой Рог, установив таким образом контроль над главной гаванью византийской столицы.

Вскоре крестоносцы заняли еще 25 башен городской стены, что и решило успех операции. Когда 17 июля начался одновременный штурм Константинополя с суши и с моря, император Алексей III не смог защитить город. Прихватив с собой 10 кентинариев золота (более 300 кг) и любимую дочь, он трусливо бежал под покровом ночи из осажденного города, бросив его и оставшуюся семью, царицу Ефросинью и детей, на произвол судьбы.

Резонно боясь грабежей и насилия со стороны «воинства Христова», жители Константинополя обратились к слепому и больному Исааку II Ангелу, который был вновь провозглашен василевсом 18 июля 1203 г. Горожане византийской столицы наивно рассчитывали, что это позволит быстро спровадить западных рыцарей: ведь если их требование вернуть власть законному василевсу выполнено, то чего им еще нужно? Однако они не учитывали кабальных условий заключенного царевичем Алексеем соглашения.

Крестоносцы восприняли коронацию Исаака с удовлетворением и потребовали от него подтверждения заключенного в Задаре договора и обещанных выплат. Пришло время платить по счетам, однако казна была пуста. Исаак не сразу пошел навстречу своим спасителям в удовлетворении их денежных запросов, и 1 августа 1203 г. в качестве соправителя был коронован его сын Алексей IV (1203–1204 гг.), оказавшийся более сговорчивым и деятельным. Отстранив слепого отца от реальной власти, огромными усилиями молодому императору удалось наскрести часть обещанной суммы – 100 тысяч марок серебром. Для этого ему пришлось отдать все деньги, оставшиеся в казне после бегства Алексея ІІІ, конфисковать все средства у брошенной беглецом супруги Ефросиньи и ее вороватых родственников, прибегнуть к изъятию церковных сокровищ. Попытка ввести специальный экстраординарный налог на жителей столицы встретила решительный отпор, провинции, обозленные сбором огромных налогов в пользу крестоносцев, и вовсе не признали императора. Положение становилось безвыходным, и к осени, понимая, что найти необходимые средства для уплаты оставшейся второй половины обещанной суммы не получается, Алексей IV принялся всячески хитрить, ловчить и затягивать процесс.

Тем временем, чувствуя себя хозяевами в Константинополе, крестоносцы вели себя крайне бесцеремонно и разнузданно. Они изыскивали возможности для самостоятельного удовлетворения своих все возраставших аппетитов, безраздельно хозяйничая в окрестностях столицы и вступая в потасовки с ромеями в самом городе. Ситуация была поистине уникальной – налицо было «самое поразительное, – как его характеризовал Умберто Эко в романе «Баудолино», – какое только может быть, положение. Город не был в осаде, потому что неприятели, хотя и стояли кораблями на рейде, сами были расквартированы в Пере и перемещались по городу. Город не был и захвачен, потому что о бок с крещатыми завоевателями ходили люди императора. В общем, крестоносцы были в Константинополе, но Константинополь не был их». Историк и современник этих событий Никита Хониат метко определил это призрачное царствование как «акробатическое».

Ситуация в Константинополе накалялась с каждым днем. Византийская столица поражала западноевропейцев своей роскошью и несметными богатствами, и им было невдомек, почему это ромеи не в состоянии собрать требуемую с них сумму. Робер де Клари, участник Четвертого крестового похода, писал о городе Константина: «Там было такое изобилие богатств, так много золотой и серебряной утвари, так много драгоценных камней, что казалось поистине чудом, как свезено сюда такое великолепное богатство. Со дня сотворения мира не видано и не собрано было подобных сокровищ, столь великих и драгоценных… И в сорока богатейших городах земли, я полагаю, не было столько богатств, сколько их было в Константинополе!»

Западноевропейские рыцари, с молчаливого согласия бессильных ромейских василевсов, начали обирать церкви столицы, забирая из них разнообразные святыни, нередко более ценные своей религиозной значимостью, чем драгоценными каменьями или металлами. Между западными рыцарями и ромеями то и дело вспыхивали драки и даже масштабные стычки. Во время одной из них, 22 августа 1203 г., обнаглевшие до крайности пизанцы, беззастенчиво грабившие мусульманский квартал, подожгли мечеть, огонь с которой перекинулся на город. Пожар бушевал два дня, и, по мнению очевидца, сгорело столько домов, сколько их насчитывалось в трех крупных городах Франции вместе взятых. Описывая его, Жоффруа де Виллардуэн утверждал, что «никто не смог бы перечислить вам ни ущерб, причиненный пожаром, ни имущество, ни богатство, которое там погибло и было загублено, ни сказать о тех многих мужчинах, женщинах и детях, которые там сгорели».

Жертвой пожара стала восточная, наиболее густонаселенная, самая древняя часть столицы. В пламени погибли тысячи ценнейших рукописей, накопленных в течение девяти веков существования Византии, подверглось разрушению множество великолепных памятников культуры. Вместе с ними превратились в пепелище лучшие, самые богатые торгово-ремесленные кварталы города. Венецианцы могли злорадстовать, видя, какой непоправимый удар они нанесли и без того слабым конкурентам.

В итоге в конце 1203 г. Алексей IV был вынужден прямо заявить предводителям крестоносцев о том, что он не в состоянии выплатить оставшуюся часть обещанной суммы и поэтому не будет выполнять условия заключенного в Задаре соглашения. Отношения с западноевропейскими рыцарями обострились до предела, и, по словам Робера де Клари, Энрико Дандоло гневно заявил Алексею IV, что крестоносцы однажды вытащили его из грязи, но теперь вновь столкнут в грязь.

Исаак II и Алексей IV Ангелы оказались в крайне непростой ситуации – между молотом народного гнева константинопольцев, раздраженных бесчинствами крестоносцев, и наковальней алчности европейских рыцарей и венецианцев, требовавших выполнения условий договора и полагавшихся им выплат. 25 января 1204 г. в храме Св. Софии состоялось собрание части синклитиков и высшего духовенства, на котором обсуждался вопрос о низложении правящих василевсов и избрании нового императора. При всем том, что часть собравшихся, в частности историк Никита Хониат, выступила против свержения Алексея IV, резонно замечая, что это даст повод крестоносцам вмешаться во внутренние дела империи, большинство решительно объявило обоих «ангелов зла» низложенными.

В качестве претендента на престол знать выдвинула протовестиария Алексея Дуку по прозвищу Мурзуфл (Мурчуфл, Мурцуфл – Насупленный), прозванного так из-за густо сросшихся над переносицей нахмуренных бровей. Простолюдины же ратовали за кандидатуру простого воина Михаила Канава, которого, в итоге, и короновали в храме Св. Софии, правда, с нарушением процедуры – без участия патриарха. В течение нескольких дней в Константинополе было сразу несколько претендовавших на власть василевсов – Исаак ІІ, Алексей IV, Николай Канав, Алексей Дука Мурцуфл – и никто не мог понять, кто же из них главный. В итоге путем хитрости и обмана власть заполучил Мурцуфл, который 28 января бросил в темницу Алексея IV, а затем и Николая Канава. Вскоре оба они были по его приказу убиты. В конце января умер и не выдержавший горестей своего вторичного падения Исаак ІІ. Императорская власть, таким образом, была полностью сконцентрирована в руках Алексея V Дуки Мурцуфла.

Алексей V был решительным противником латинян и предпринял попытку избавиться от их назойливого присутствия в столице. Вот как описывает его самого и его правление Никита Хониат: «Это был человек хитрый и в то же время самонадеянный, полагавший всю правительственную мудрость в скрытности и рассчитывавший при помощи ее к общему изумлению вдруг явиться со временем, в веках отдаленной будущности, благодетелем своего отечества, в силу того правила, что, как он говорил, царю следует действовать не опрометчиво и безрассчетно, но осмотрительно и неторопливо… Царские сокровищницы Дука нашел не только не переполненными через край или даже не только убавившимися на половину, но совершенно пустыми, и поэтому немедленно по воцарении начал жать, где не сеял, и собирать, где не расточал. Он обложил тяжелыми взысканиями все лица, в сане кесарей и севастократов, занимавших прежде, в правление Ангелов, высшие правительственные должности, и вырученные отсюда деньги обратил на государственные расходы. Прежде всего и нетерпеливее всех желал он окончательно отразить латинов, считая это дело легким: поэтому увеличил бревенчатыми надстройками высоту прибрежных стен города, огородил земляные ворота укреплениями и собственным примером воодушевил войско. Много раз, опоясавшись мечом, с медной булавою в руках, он собственноручно то отражал неприятельские нападения, то сам храбро и неожиданно нападал на неприятелей, когда они разрозненно бродили в поисках продовольствия. Этим он очень нравился горожанам».

В ультимативной форме новый василевс потребовал от крестоносцев в недельный срок покинуть территорию Византии, начал восстанавливать городские укрепления, активно готовился к войне. С этой целью он пытался создать ополчение из горожан Константинополя, обложил экстраординарными поборами на организацию обороны всех без исключения подданных, даже титулованных особ – кесарей и севастократоров – и собственных родичей. Иностранным наемникам, из которых состоял почти весь гарнизон, была обещана скорая плата и щедрое вознаграждение.

Однако при всей решимости василевса его приготовления разбивались о нехватку денег, непрестанные раздоры в среде аристократии, равнодушие константинопольского простонародья, бездействие наемников, долгое время не получавших жалованья и не особо веривших ничем не подтвержденным щедрым посулам. Особенно опасной и гнетущей была пассивность простых константинопольцев, которые своим числом в разы превосходили все войска крестоносцев и при должном воодушевлении и грамотной организации обороны вполне могли организовать эффективную защиту основательно одряхлевших и местами значительно разрушенных, но все еще мощных укреплений византийской столицы.

Когда крестоносцы проигнорировали ультиматум Алексея V, он предпринял нападение на отряды Генриха Фландрского, заготавливавшие во Фракии продовольствие для крестоносцев, однако эта эскапада закончилась для византийцев позорным поражением, в результате которого они оставили врагам ценнейшую ромейскую святыню – древнее знамя с изображением Богородицы. Война вступила в открытую фазу, и крестоносцы решили идти на штурм Константинополя, предварительно разделив между собой византийские земли.

В марте 1204 г. Энрико Дандоло, Бонифаций Монферратский и другие предводители крестоносцев подписали договор о разделе византийских земель – Partitio Terrarum Imperii Romanie. Начинался он весьма решительно и внушительно: «Прежде всего мы, призвав имя Христа, должны вооруженной рукой завоевать город». В документе были подробно расписаны условия дележа полученной добычи, как территории страны, так и движимого имущества, а также прописаны правила организации управления в будущем государстве, которое планировалось учредить на месте поверженной Византии. По сути, крестоносцы договаривались о том, как будут делить награбленное и управлять захваченным.

Согласно положениям договора, три восьмых ромейской территории должны были получить венецианцы, столько же – крестоносное воинство, а оставшиеся две восьмых (то есть четверть) – будущий император вновь учрежденного государства. Ему должны были достаться также два столичных дворца. Все сеньоры, получавшие в свое распоряжение земельные наделы, за исключением дожа, обязывались принести новому императору вассальную присягу.

Избрать императора предполагалось из среды самых знатных крестоносцев, как представителей стран Западной Европы, так и Венецианской республики. Право выборов было предоставлено специальной комиссии из 12 человек – шести венецианцев и шести рыцарей. Отдельно было оговорено, что патриархом должен стать представитель той стороны, из среды которой не будет избран император. Ей, соответственно, доставались все церковные богатства и распоряжение величественным храмом Св. Софии. Это положение было крайне выгодно для Венеции, которая не рассчитывала посадить своего ставленника на императорский престол, но была весьма заинтересована заполучить руководящие посты в весьма доходном управлении византийской церковью. Именно в расчете на избрание императора из среды западноевропейских крестоносцев, а не из венецианцев, была, очевидно, прописана и норма, ограничивавшая размер прямо подконтрольных будущему самодержцу земель всего лишь одной четвертой частью завоеванной территории Византии. Таким образом Республика Св. Марка изначально планировала извлечь из предстоящего мероприятия все экономические выгоды, оставив крестоносцам пустой императорский титул и видимость власти, которую невозможно было реально реализовать.

Особых оправданий своим действиям крестоносцы не искали. Если первое их нападение на Константинополь оправдывалось стремлением вернуть трон законному василевсу, то теперь, после смерти Исаака ІІ и Алексея IV, они считали себя полностью свободными от каких-либо обязательств перед Византией и вели себя как простые захватчики. Весьма надуманной была разве что попытка оправдать вторжение необходимостью покарать Алексея V Мурцуфла за измену правителю-сюзерену и убийство Алексея IV. Действительно, какое, казалось бы, право имели крестоносцы самостоятельно вмешиваться во внутренние дела суверенного государства, не имея на то даже формального предлога в виде обращения наследника сверженного правителя? Подписание соглашения о будущем разделе Византии и последовавшие затем действия западноевропейского Христова воинства со всей откровенностью обнажили весьма неприглядную сущность их истинных намерений, состоявших в грабеже и захвате византийских земель. Крестоносная кампания окочательно приобрела сугубо грабительский, «пиратский», по словам Никиты Хониата, характер.

За начало штурма, по словам Жоффруа де Виллардуэна, особенно ратовали католические священники, в один голос заявлявшие, что убийцы Алексея IV понесут таким образом заслуженное наказание: «Епископы и все духовенство, все, кто подчинялся велениям апостолика, были согласны в том – и сказали это баронам и пилигримам, – что совершившие подобное убийство не имеют права владеть землей». Проповеди священнослужителей не только оправдывали военные действия, но и служили воодушевлению крестоносного воинства. «И знайте, – продолжает французский мемуарист, – что эти увещевания явились большой поддержкой как баронам, так и рыцарям».

После подписания договора крестоносцы приступили к подготовке штурма. Со стен города константинопольцам были хорошо видны их приготовления – приведение в готовность осадных механизмов, укрепление лестниц, установка на корабли защитных панцирей из деревянных настилов и лозы, проверка и расстановка по позициям баллист и катапульт. Со своей стороны, защитники византийской столицы как могли, пытались им противодействовать. Так, ими была предпринята очередная и, к сожалению, безуспешная попытка поджечь флот крестоносцев брандерами – пущенными по ветру подожжеными судами, наполненными горючими веществами.

Соотношение сил осаждавших и осажденных, по оценкам Жоффруа де Виллардуэна, составляло 1: 200. Цифра эта конечно же существенно преувеличена, однако и вправду двадцатитысячному крестоносному войску защитники Константинополя могли противопоставить весьма внушительную силу, превышавшую число штурмовавших в три-четыре раза. Учитывая мощь крепостных сооружений этого должно было с лихвой хватить для отражения любого нападения. Однако горожане, как уже было сказано, были полностью деморализованы затянувшимся политическим кризисом, сопровождавшимся чехардой василевсов на имперском престоле, и разуверились в возможности победы. Во многом они воспринимали предстоявшее сражение в западными рыцарями не как борьбу за отечество, родной город и империю, а как защиту интересов очередного носителя императорского титула – Алексея V Мурцуфла. В итоге правивший василевс мог рассчитывать лишь на крепкие стены, относительно надежных наемников и весьма незначительное число сознательных городских ополченцев. По всей видимости, силы осаждавших и осаждаемых были приблизительно равны, причем на стороне крестоносцев была уверенность в собственных силах, хорошая организация и мотивированность на победу, сулившую сказочную добычу – Бонифаций Монферратский обещал отдать богатейший город мира на трехдневное разграбление захватчикам.

9 апреля 1204 г. крестоносцы предприняли первую попытку штурма города со стороны Золотого Рога, в районе Влахернского дворца. Робер де Клари так описывал начало этого решающего сражения за город: «Когда настало утро понедельника, все пилигримы хорошенько снарядились, надели кольчуги, а венецианцы подготовили к приступу перекидные мостики своих нефов… и свои галеры; потом они выстроили их борт к борту и двинулись в путь, чтобы произвести приступ; и флот вытянулся по фронту на доброе лье; когда же они подошли к берегу и приблизились, насколько могли, к стенам, то бросили якорь. А когда они встали на якорь, то начали яростно атаковать, стрелять из луков, метать камни и забрасывать на башни греческий огонь; но огонь не мог одолеть башни, потому что они были покрыты кожами. А те, кто находился в башнях, отчаянно защищались и выбрасывали снаряды по крайней мере из 60 камнеметов, причем удар попадал в корабли; корабли, однако, были так хорошо защищены дубовым настилом и виноградной лозой, что попадания не причиняли им большого вреда, хотя камни были столь велики, что ни один человек не мог бы поднять такой камень с земли».

Поначалу защитникам Константинополя удалось отбить штурм, обрушив на крестоносцев смертоносный град стрел, камней и «греческого огня». Захлебнувшаяся атака была повторена через три дня, и на этот раз оказалась гораздо более успешной. Утром части рыцарей удалось перебросить на стены перекидные мостики, по которым они смогли взобраться на укрепления и начали захватывать башни. Это произошло благодаря тому, что два из кораблей осаждавших – «Пилигрим» и «Парадиз», под командованием епископов Суассона и Труа – были прибиты ветром вплотную к одной из крепостных башен в районе квартала Св. Петра.

Другой отряд смог частично разрушить на одном из участков крепостную стену и устремиться в образовавшийся пролом. Ворвавшиеся к вечеру в Константинополь крестоносцы разбили изнутри трое городских ворот, и с этого момента участь города была предрешена – основные силы захватчиков ворвались в византийскую столицу. В это время гвардия Алексея V бездействовала, требуя от императора денег. Мурцуфл, видя поражение и не желая, по словам Никиты Хониата, «попасть в виде лакомого блюда или десерта в зубы латинян», под покровом ночи бежал из Константинополя.

Ночь прошла для византийцев в тягостном ожидании продолжения боевых действий и поисках средств и способов личного спасения. Знать решила отдать корону то ли Константину, то ли Феодору Ласкарисам, на трон претендовал и родственник Алексея V Феодор Дука. Время уходило на бессмысленные препирательства, и никто в это время не занимался организацией дальнейшей обороны столицы.

В сложившейся ситуации проявилась одна из наиболее негативных черт византийского общества – атрофировавшаяся к этому времени способность к самоорганизации. Создав мощнейшую государственную машину, византийцы полностью препоручили ей заботу обо всем, что не касалось их сугубо личных, частных интересов. Когда же вертикаль власти оказалась в глубоком кризисе, ромеи продемонстрировали абсолютную неспособность к каким-либо совместным осмысленным и организованным действиям. Спасение Родины должно было осуществить государство, рядовые же византийцы-обыватели не выказывали ни малейшего желания сражаться за что-либо более абстрактное, чем собственная шкура, свой дом или жизнь близких. Даже когда Константин Ласкарис обратился к горожанам с призывом взять в руки оружие для сопротивления захватчикам, то натолкнулся на глухую стену молчаливого угрюмого равнодушия со стороны константинопольцев.

Так византийское общество, некогда остановившее в VII–VIII вв. натиск громадных мусульманских арабских полчищ благодаря тому, что считало войну оборонительной, священной и народной, оказалось к началу ХІІІ в. неспособным противостоять жалкой горстке крестоносных захватчиков. Видимо, важную роль в этом сыграло то, что завоеватели тоже были христианами, пусть и католического обряда, и вера в то, что они не будут уничтожать крупнейший христианский город и его жителей. Война воспринималась современниками как некая разновидность военного переворота в борьбе узурпаторов за власть, пусть и с участием иноземных воинов. Империи и им самим, как надеялись ромеи, это противостояние ничем смертельным не грозило. Пусть произойдет еще одна смена императора на троне, пусть наконец на нем закрепится сильнейший – и жизнь пойдет своим привычным чередом. Не удивительно, что часть византийской знати и купечества активно сотрудничала с крестоносцами, которые были в их глазах не столько иностранными захватчиками, сколько некоей вспомогательной силой в борьбе за императорский престол.

Ворвавшиеся же в Константинополь крестоносцы тем временем усиленно готовились к генеральному сражению за город. Они окопались внутри городской черты, вблизи стен, и не решались продвигаться далее к центру, опасаясь контратаки со стороны византийцев. Всю ночь захватчики проверяли, ремонтировали и готовили оружие и согласовывали план действий, предполагая, что с рассветом им придется участвовать в сражении, равного которому еще не было в истории крестоносного движения. Каково же было их изумление, когда они увидели, что драться им абсолютно не с кем, поскольку ромеи вовсе не собираются подниматься на защиту своей столицы. «Неприятель сверх всякого ожидания увидел, что никто не выступает против него с оружием в руках и никто не сопротивляется: напротив, все остается открытым настежь, переулки и перекрестки не защищены, нигде ни малейшей опасности и полная свобода неприятелю», – писал об этом Никита Хониат.

Так весьма незначительное по количеству войско, едва ли, после понесенных ранее потерь, существенно превышавшее пятнадцать тысяч человек, стало полновластным хозяином крупнейшего и богатейшего города всего тогдашнего, по крайней мере, христианского мира. Жоффруа де Виллардуэн, обращаясь к будущим читателям своих мемуаров, писал: «И знайте, что не было такого храбреца, чье сердце не дрогнуло бы, и казалось чудом, что столь великое дело совершено таким числом людей, меньше которого трудно и вообразить».

Крестоносцы не преминули тут же воспользоваться успехом и принялись грабить Константинополь. Одна из латинских хроник, описывавших поток и разграбление, которым подвергся город, так и называется – «Константинопольское опустошение». Дворцы, храмы, купеческие склады, дома зажиточных и не очень константинопольцев – ничто не миновала участь быть разграбленным, разоренным, разрушенным и сожженным. Грабеж продолжался три дня, и в нем погибло невооброзимое количество произведений искусства и рукописных книг, способных заинтересовать безграмотных крестоносцев лишь своими драгоценными окладами, которые беспощадно сдирались, рубились на куски, переплавлялись. Сокровища же человеческой мысли втаптывались при этом в грязь или гибли во всепожирающем огне.

Трогательный плач по разграбленному Константинополю оставил в своем историческом сочинении очевидец событий Никита Хониат, начав его обращением к византийской столице: «О город, город, око всех городов, предмет рассказов во всем мире, зрелище превыше мира, кормилец церквей, вождь веры, путеводитель православия, попечитель просвещения, всякого блага вместилище! И ты испил чашу гнева от руки Господней, и ты сделался жертвой огня, еще более лютого, чем огонь, ниспавший древле на пять городов!»

Особенно впечатляет описанная историком сцена разграбления Св. Софии, во время которого западные варвары ввели внутрь храма выючных животных, чтобы нагрузить их драгоценностями, а те, напуганные диковинным для них видом помещения и толпой, пачкали пол святыни испражнениями: «О разграблении храма нельзя и слушать равнодушно. Святые налои (имеются в виду высокие столики для чтения стоя), затканные драгоценностями и необыкновенной красоты, приводившей в изумление, были разрублены на куски и разделены между воинами вместе с другими великолепными вещами. Когда им было нужно вынести из храма священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которым были обложены кафедры, амвоны и врата, они ввели в притворы храмов мулов и лошадей с седлами; животные, пугаясь блестящего пола, не хотели войти, но они били их и таким образом оскверняли их калом и кровью священный пол храма».

Русский очевидец погрома столицы Византии, автор «Повести о взятии Царьграда фрягами», писал: «Церкви в граде и вне града пограбиша все, им же не можем числа, ни красоты их сказати». Грабители не оставили в покое даже прах византийских императоров. Ворвавшись в усыпальницы василевсов, рыцари вскрывали саркофаги: внимание привлекали лишь драгоценности, серебро и золото.

Помимо церковных святынь, крестоносные грабители нанесли непоправимый урон античному искусству, уничтожив десятки знаменитых статуй, украшавших дворцы, улицы, площади и ипподром Константинополя. Как и в золотых и серебряных украшениях, рыцари ценили в искусных древних скульптурах лишь металл, из которого они были изготовлены. Вследствие этого были разрублены на части и переплавлены бронзовые статуи: Геры Самосатской, стоявшая на одной из площадей города; изображение сидящего в накинутой на плечи шкуре немейского льва Геракла работы знаменитого Лисиппа, украшавшее спи´ну ипподрома; колоссальная по своим размерам статуя Беллерофонта, изображенного восседавшим верхом на крылатом коне Пегасе. Последняя статуя была столь громадна, что, по словам Робера де Клари, «на крупе коня свили себе гнезда десять цапель: каждый год птицы возвращались в свои гнезда и откладывали яйца».

Древние вандалы, обвиненные в разграблении Рима, сопровождавшемся гибелью многих памятников античного искусства, и близко не подошли по масштабам причиненного мировому культурному наследию вреда к тому, что сотворили в Константинополе крестоносцы. В этой связи, пожалуй, гораздо более справедливым было бы вместо привычного нам термина «вандализм» использовать иной, связанный с поведением рыцарей Четвертого крестового похода в столице Византийской империи. В свете этого поистине тотального уничтожения, можно сказать, повезло знаменитой лисипповой квадриге, стоявшей над карцерами столичного конного ристалища – по распоряжению дожа Энрико Дандоло ее вывезли в Венецию и водрузили над главным порталом собора Св. Марка.

Грабеж остановило лишь лунное затмение, которое крестоносцы сочли дурным знаком. Награбленные ценности собрали и разделили, предоставив три четверти из них венецианцам в счет уплаты долга василевса Алексея IV, а оставшееся разделили между всеми участниками похода. «И столь значительна была добыча, что не могу вам и описать, сколько было там золота и серебра, утвари, и драгоценных камней, и шелковых одежд и материй, и мехов и соболей, и разных богатств, когда либо на земле существовавших. И истинно свидетельствует Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, что с тех пор, как стоит мир, не было столько захвачено ни в одном городе. Каждый выбрал себе жилище по вкусу, а было их там достаточно. И вот разместились паломники и венецианцы, и радовались они весьма чести и победе, Господом им дарованной, ибо тот, кто доселе был беден, стал богат и имущ».

Кроме награбленных драгоценностей крестоносцы чуть позже произвели также раздел земель Византийской империи. Избранный после долгих споров и пререканий императором граф Эно и Фландрии Балдуин получил 5/8 территории Константинополя, Южную Фракию и часть Северо-Западной Малой Азии, прилегающую к Мраморному морю и проливам, а также некоторые острова в Эгейском море – Хиос, Лесбос, Самос и другие.

3/8 территории византийской столицы вместе с храмом Св. Софии достались Венеции. Республика Св. Марка вообще вышла из Четвертого крестового похода главным победителем, получившим наибольшие выгоды. Она получила в свое владение важные торговые города на побережье Адриатического моря, в частности Диррахий, ряд пунктов в Пелопоннесе, о. Крит, большинство островов в Эгейском море, важные приморские города Фракии. Подвластные Венеции территории Византии были громадны, и далеко не случайно венецианский дож Энрико Дандоло, получивший, вероятно, византийский титул деспота, именовался «властителем четверти с половиной всей империи Романии».

Полученные благодаря территориальным приобретениям возможности вести восточную торговлю были колоссальны, ведь Республике Св. Марка достались лучшие византийские гавани и важнейшие стратегические пункты. По сути, весь путь в Константинополь из Венеции был в руках венецианцев, создавших в результате Четвертого крестового похода настоящую колониальную империю. Латинская империя, номинально наследовавшая империи ромеев, не шла по своему богатству и возможностям ни в какое сравнение с могущественной Венецианской республикой.

Поначалу весьма обрадовался взятию Константинополя Папа Римский Иннокентий III, которому сообщил о случившемся новоизбранный император Балдуин, именовавший себя в послании «Божьей милостью Константинопольским императором и присно Августом». Папа, рассчитывая, видимо, на скорейшее объединение церквей под властью престола Св. Петра, высказал в ответном письме радость по поводу содеянного чуда «для хвалы и славы Его (Господа) имени, для чести и пользы апостольского престола и для выгоды и возвеличения христианского народа». В другом письме понтифик отмечал, что ему «приятно, что Константинополь вернулся к повиновению своей матери, святой Римской церкви, однако нам было бы приятнее, если бы Иерусалим был возвращен под власть христианского народа».

Отношение Иннокентия ІІІ к произошедшему вскоре претерпело существенные изменения, вызванные, видимо, не столько известиями о зверствах и грабежах крестоносцев в Константинополе, сколько тем, что договор о разделе территории Византии носил сугубо светский характер и никоим образом не учитывал интересы папского Рима. Балдуин был избран и коронован императором без какого-либо участия Папы Римского и не просил у него какого-либо утверждения своих прав. Св. София досталась венецианцам, которые самостоятельно избрали из своей среды константинопольским патриархом Фому Морозини. Получалось, что светское завоевание Византийской империи латинами отнюдь не означало единения греческой и римской церквей под властью Папы Римского.

Если прибавить к этим досадным для Иннокентия III фактам поругание и разграбление константинопольских византийских церквей и иных святынь, настраивавшее православных христиан против католиков, становится вполне понятным написанное в раздраженном тоне письмо папы императору Латинской Романии Балдуину I: «Вы, не имея никакого права, ни власти над Грецией, безрассудно отклонились от вашего чистого намерения, устремились не на завоевания Иерусалима, а на завоевание Константинополя, предпочтя земные блага небесным… И недостаточно было вам исчерпать до дна богатства императора и обирать малых и великих, вы протянули руки к имуществу церквей и, что еще хуже, к святыне их, снося с алтарей серебряные доски, разбивая ризницы, присваивая себе иконы, кресты и реликвии, для того, чтобы греческая церковь отказалась возвратиться к Апостольскому престолу, усматривая со стороны латинов лишь изуверства и дела диавольские, и была бы вправе относиться к ним с отвращением, как к собакам…»

Действительно, зерно ненависти православного Востока к католическому Западу было если не порождено, то щедро полито постыдными деяниями крестоносцев Четвертого крестового похода, несовместимыми с именем Христа, прикрываясь которым рыцари грабили, насиловали и убивали константинопольцев, таких же христиан, как и они сами. Покидая разоренный город, обездоленные константинопольцы выносили из его пожарищ не только скорбь кто о гибели имущества, кто о поруганной чести дочерей и жен, – «…каждый шел со своим горем», – как записал Никита Хониат. В своих котомках они несли последние крохи былой роскоши, которые отдавали за бесценок, за краюху хлеба окрестным крестьянам, злорадствовавшим над бедой некогда чванливых горожан, заявляя, что теперь-де и они смогут обогатиться. А их сердца в это время кровавой занозой язвила память о надругательстве западных крестоносцев над величайшим христианским городом, их родиной. Фундаментальность отчуждения завоевателей и завоеванных стала тем клином, посредством которого былв значительной степени подорван универсализм христианства, а нанесенные православию раны кровоточили затем многие столетия.

Символические последствия захвата столицы Византийской империи крестоносцами в 1204 г. оказались в истории христианства столь велики, что даже 800 лет спустя, в 2004 г., знаменитый папа Иоанн-Павел II попросил прощения у Константинопольского патриарха Варфоломея за содеянное католическими рыцарями, заявив, что дата захвата Константинополя – «это постыдный день для католичества и скорбный для православия». Варфоломей официально принял принесенные извинения, отметив, что «дух примирения сильнее ненависти».

Итак, Четвертый крестовый поход, задумывавшийся изначально как благочестивое религиозное предприятие по освобождению Иерусалима от мусульман, привел к захвату и разграблению крупнейшего христианского города того времени, столицы христианской Византийской империи крестоносным воинством. Он в полной мере вскрыл истинные цели, стоявшие за религиозной риторикой Запада и обнажил подлинные интересы каждого из политических игроков, принявших в нем участие. Римский Папа стремился заключить церковную унию, объединить православную и католическую церкви и подчинить греческую церковь римской. Венеция желала установить безраздельное господство в торговле с Востоком, закрепиться на византийских рынках, окончательно вытеснив оттуда своих конкурентов – Геную и Пизу. Немецкие правители, короли и имераторы Священной Римской империи планировали установить единую универсальную империю, подчинив себе константинопольский престол, а рядовые рыцари стремились к славе и обогащению намного сильнее, чем к религиозному подвигу.

При этом не стоит считать, что отклонение похода было вызвано заранее спланированной политической интригой папства, Венеции либо Германии. Каждая из сторон действовала, исходя из складывавшихся обстоятельств, однако неизменным было при этом главное стратегическое направление борьбы с Византией, в рамках которого и реализовывались те или иные удачно подворачивавшиеся сценарии. Империя ромеев, сама во многом породившая западноевропейскую цивилизацию, стала в этом плане жертвой собственных детей, обучившихся у нее всему тому, что теперь использовали против нее же. В арсенале антивизантийских средств оказалась и изворотливая венецианская дипломатия, и доминирование купцов Республики Св. Марка во внешней морской торговле с Востоком, и подхваченная Германией мысль об универсальной мировой империи, и окончательно усвоенная папством идея создания единой христианской церкви в рамках целостного теократического государства.

Символами противостоявших друг другу увядавшего византийского Востока и набиравшего силу европейского Запада можно считать двух слепцов-современников – византийского василевса Исаака ІІ Ангела и венецианского дожа Энрико Дандоло. В то время как первый после возвращения ему престола, по словам Умберто Эко, «терял остатки ума среди обжорливых монахов, бредил, что станет повелителем мира, вновь обретет глаза», второй «среди многих слепцов в этой истории был самый дальновидный» и провидел будущее лучше многих зрячих. Западная Европа стояла на заре своего будущего стремительного возвышения, Византия, напротив, покидала сцену мировой истории. Впрочем, ей еще предстояло отыграть последний блистательный акт своей истории в виде Палеологовского возрождения и трагической гибели под кривой саблей турецкого завоевания.

«Град обреченный»: последние сражения Византии и падение Константинополя

Все племена и народы

Чтили тебя, Византия.

Сегодня ты стала жалкой

И слез достойна, Византия.

И повсюду услыхали

О горе твоем, Византия.

Сменилась печалью

Радость твоя, Византия,

Во всем мире

О тебе говорят, Византия.

Окружили тебя неверные

И осквернили, Византия,

Стала посмешищем ты

Для соседей-язычников, Византия.

Как виноградник роскошный,

Ты цвела, Византия,

Сегодня плод твой стал негодным,

Колючкой стал, Византия…

Аракел Багешский.Плач о столице Стимболе

Разрушены башни и храмы,

От нас отвернулись святые.

И только стоит упрямо

Последний оплот – София.

Как вырваться мне из бездны?!

Как горстку людей спасти?!

Усилия бесполезны…

Нет света в конце пути.

Разрушен город – отцов наследье.

Я Константин – Константин Последний.

Людмила Гайдукова.Константин XI (Последний император Византии)

Ежегодно 29 мая в современном турецком Стамбуле торжественно празднуется День взятия Константинополя. Событие, ставшее для христианской Европы, как католической, так и в особенности православной ее части, одним из наиболее болезненных символических поражений, турки считают радостным моментом обретения новой родины, отмечая и воспевая его в самых панегирических тонах. Нынешний президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган еще в бытность премьер-министром, во время празднования взятия Константинополя турками 29 мая 2013 г. назвал время христианских императоров в Византии «темной главой» в истории. По его мнению, после завоевания Константинополя османами наступило «время Просвещения».

В 2012 г. в широкий прокат вышел наиболее масштабный на сегодняшний день турецкий эпический исторический художественный фильм режиссера Фарука Аксоя «Завоевание 1453» («Фетих 1453»), в котором падение величайшего города средневековой Европы показано с точки зрения османов, как «великое чудо» и одно из ключевых, наиболее позитивных событий в истории турков и, шире, всех мусульман. О том, насколько несовместимы до сегодняшнего дня европейский (шире – христианский) и турецкий (шире – мусульманский) взгляды на произошедшее в 1453 г., свидетельствует бурное возмущение, которым сопровождалось появление фильма в греческих СМИ, обвинявших турок в националистической пропаганде и манипулировании историческими фактами. Тем временем в исламских странах показ сопровождался переполненными залами.

Впрочем, и до этого даже в современной академической среде (спустя более 500 лет!), казалось бы, весьма далекой от средневековых событий на европейском континенте, в Соединенных Штатах отношение к случившемуся 29 мая 1453 г. окрашено в определенные иделогические тона. Знаменитый турецкий писатель, лауреат Нобелевской премии Орхан Памук в книге «Стамбул. Город воспоминаний» описывает случай, произошедший с его женой во время учебы в США: «По тому, как люди называют некоторые события, можно понять, где мы находимся – на Западе или на Востоке. 29 мая 1453 года для Западного мира произошло падение Константинополя, а для Восточного – взятие Стамбула. Когда моя жена, учившаяся в Колумбийском университете Нью-Йорка, однажды употребила в одной своей работе слово «взятие», профессор-американец обвинил ее в национализме. На самом же деле она употребила это слово просто потому, что так ее научили в турецком лицее; ее мать была русского происхождения, так что она отчасти даже симпатизировала православным грекам. Для нее это событие не было ни «взятием», ни «падением» – она чувствовала себя как военнопленный, оказавшийся посреди двух миров, не оставляющих человеку другого выбора, кроме как быть мусульманином или христианином».

Так как же случилось, что величайший христианский город, столетиями противостоявший нашествиям арабов, русов, болгар, сербов, лишь единожды павший под ударом крестоносцев Четвертого крестового похода в 1204 г. и затем возвращенный под власть законных владетелей-византийцев в 1261 г., окончательно рухнул под ударом турецкого завоевания немногим менее двух веков спустя, похоронив при этом под своими обломками последние остатки византийской государственности? Что привело к столь плачевному финалу величайшей христианской империи? Можно ли винить в случившемся лишь турок-османов, или же вина лежит на самих византийцах или даже странах Западной Европы, не пришедших на помощь государству ромеев тогда, когда оно в наибольшей степени в этом нуждалось? Чтобы ответить на эти вопросы, следует взглянуть на историю Византийской империи в последние полтора столетия ее существования, особенно пристально рассмотрев период после появления на восточных рубежах Византии ее будущих могильщиков – воинственных турок-османов.

Восстановленное после крестоносного завоевания в 1261 г. государство ромеев была уже далеко не тем, что в V–XII вв. – из некогда безраздельно господствовавшей в Средиземноморье империи она превратилась в достаточно сильную, но все же уже низведенную до игрока регионального уровня греческую страну. Внутренние дела Византии шли все хуже, политика императоров династии Палеологов неумолимо вела к социально-экономическому ослаблению, а внешние враги постоянно беспокоили империю, отбирая у нее последние жизненные силы.

Каким бы странным не показалось на первый взгляд это утверждение, но отвоевание византийцами Константинополя в 1261 г. имело и отрицательные последствия. Успешная в своем регионе Никейская империя, вновь став государством со столицей в Константинополе, оказалась втянутой в европейскую политику, обретя новых врагов на Западе. В связи с этим воинские контингенты из Малой Азии все активнее перебрасывались на защиту западных рубежей государства, обнажая при этом восточную границу. Это позволило соседям усиливать давление на крепкие прежде рубежи Никейской империи, и в последние три десятилетия XIII в. турецкие воины ислама – гази – практически ежегодно осуществляли грабительские набеги на территорию Византии, получая богатую добычу.

По