Book: Оборотни в эполетах. Тысяча лет Российской коррупции



Оборотни в эполетах. Тысяча лет Российской коррупции

Александр Александрович Бушков

Оборотни в эполетах

Тысяча лет российской коррупции

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


© Бушков А.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Глава первая

Последние годы

«Подморозив» Россию по советам Победоносцева и других идеологов монархии, Александр III «подморозил» и коррупцию. Искоренить ее полностью было бы нереально, все это понимали, но сбить эту поганую волну императору удалось. Навсегда покинула Россию светлейшая княгиня Юрьевская. Александр назначил ей с детьми годовое содержание в 100 тысяч рублей, но недвусмысленно дал понять, что видеть в стране не желает. Она уехала в Ниццу, где и умерла в 1924 году в возрасте 74 лет…

Не церемонился он и с серьезно провинившимися членами Дома Романовых, в том числе с собственным братом, о чем подробнее в следующей главе. И то, что при Александре железные дороги были выкуплены в казну, а позже строились исключительно за государственный счет, коррупцию на них не уничтожило полностью, но получать прежние баснословные прибыли всевозможные аферисты напрочь лишились возможности. Да и княгини Юрьевской при дворе больше не было и искать подобные подходы к Александру III было бы бессмысленно. Человек волевой, решительный и упрямый, он не стал бы слушать кого бы то ни было, возжелавшего бы «порадеть родному человечку».

Жаль только, что процарствовал он до обидного мало – тринадцать лет. О странноватой смерти крепкого, как дуб, сорокадевятилетнего мужика до сих пор ходит немало противоречивых версий – но, не подкрепленные доказательствами, они, увы, носят чисто конспирологический характер. Ясно одно: миф о жутком алкоголизме императора, якобы и приведшем к смерти, – не более чем миф. «Свидетелей» мало, и они какие-то мутные… Подавляющее большинство близко общавшихся с императором ни о каком чрезмерном пьянстве как раз не упоминают, наоборот, крайне высоко оценивают его государственную деятельность (в их числе знаменитый русский химик Д. И. Менделеев). Был у Александра какой-то врожденный здравый смысл, позволявший ему успешно справляться с самыми серьезными делами.

Совсем другое дело – наследник, будущий Николай II…

Хотя сам Александр, как говорится, «университетов не кончал», он, несомненно, прекрасно понимал, насколько важно для самодержца всероссийского получить обширные знания в самых разных областях. Об этом свидетельствует программа «домашнего обучения», которую Александр самолично составил для наследника еще за десять лет до своей кончины. Современные «живые» языки, история, химия, математика, физика, топография, военное дело. Наследнику читали лекции по астрономии, общему и международному праву, политической экономии, экономической политике, финансам – как правило, университетские профессора, среди которых были известные ученые.

Увы, как гласит русская пословица, не в коня корм. В одно ухо влетало, в другое вылетало. Об отношении наследника к учебе лучше всего свидетельствует его письмо к матери за два года до восшествия на престол: там он подробно описывает, как во время лекции по астрономии на него и его брата Георгия ни с того ни с сего напал безудержный приступ смеха. Такие вот веселые ребята…

Генерал Епанчин, близкий ко двору (и относившийся к Николаю с большим почтением), тем не менее (сохранились серьезные письменные источники) был прямо-таки поражен тем, что Николай абсолютно не разбирался даже в самых простых экономических терминах вроде «тарифной войны» – в чем не стеснялся признаваться открыто…

Тот же Епанчин вспоминал, что Александр именным указом предписал наследнику присутствовать на докладах министров императору – чтобы цесаревич понемногу набирался опыта в государственных делах. Однако Николай на доклады заглядывал от случая к случаю, а в последние три года царствования Александра III не приходил вовсе.

Всей этой скукоте наследник предпочитал общество гвардейских офицеров – уж там-то было гораздо веселее, там пили шампанское дюжинами и, деликатно говоря, живо общались с балеринами и прочими доступными красотками. Ну, а уж в компании гвардейских гусар было и вовсе, говоря современным языком, прикольно. Гуляки (и наследник в том числе) допивались до того, что, раздевшись догола, на четвереньках выбегали во двор и выли на луну, изображая волков. Потом лакеи выносили лохань шампанского, из которой «волки» хлебали, все так же на четвереньках. Это не чья-то злопыхательская выдумка, а воспоминания одного из «волков», весьма знатной персоны…

Нельзя сказать, что, став императором, Николай управлял Россией плохо. Нельзя сказать, что он управлял страной хорошо. Он просто-напросто никак не управлял, так что министры и прочие высшие сановники воротили всяк что хотели. Очень редко в государственные дела император все же вмешивался – но так, что не стоило бы вообще… Уникальный случай в истории европейских монархий: однажды по приказу некоего высшего чина (оставшегося истории неизвестным, но безусловно человека крайне умного) полиция конфисковала тираж книги «Полное собрание речей императора Николая II за 1894–1906 годы». По отдельности речи и резолюции на государственных бумагах еще кое-как смотрелись, но, собранные в один увесистый том, производили крайне невыгодное впечатление – полного тупоумия…

Прямо-таки убийственную характеристику императору дал известный генерал Драгомиров, в свое время обучавший его военному делу: «Сидеть на троне может, но стоять во главе Российской империи решительно не способен», и подобных высказываний, принадлежавших вхожим во дворец людям, слишком много, чтобы их здесь приводить.

Эта книга не о политике, но все вышесказанное необходимо было привести по очень простой и важной причине: показать, что взятки, казнокрадство и коррупция при таком самодержце непременно должны были распуститься еще более пышным цветом. Что и произошло… Наш старый знакомый, тот самый трехглавый дракон, при Александре III получивший немало подпалин на шкуре, в царствование Николая II абсолютно излечился, не на шутку повеселел и форменным образом блаженствовал.

О взятках и о том, как обстряпывались (иного слова не подберешь) в то время дела, нет нужды рассказывать долго и подробно. Достаточно одного-единственного примера, взятого из воспоминаний А. Н. Крылова. Выдающийся математик и механик, впоследствии советский академик, Герой Социалистического Труда и лауреат Сталинской премии, он до революции в немалом штатском чине занимался военным кораблестроением. И вот однажды ему срочно понадобилось провести за границей испытания корабельных приборов (что это за приборы, и почему их нужно было испытывать именно за границей, я рассказывать не буду, так как это, в общем, не имеет отношения к теме).

Главное, испытания нужно было провести срочно. А аппаратуры этой набралось примерно полтора десятка весьма объемистых ящиков. По тогдашним правилам, чтобы благополучно миновать с таким грузом иностранные таможни, Крылову следовало иметь заграничный паспорт, а каждый ящик нужно было опечатать печатями Министерства иностранных дел, чтобы они стали своего рода дипломатическим багажом.

Время поджимало, и Крылов поехал в МИД. Не к самому министру, но в достаточно высокие кабинеты. Хозяева кабинетов были с ним вежливы и предупредительны, но все, как один, разводили руками: они прекрасно понимают государственную важность предстоящих испытаний, но заграничные паспорта выдаются исключительно «по Высочайшему соизволению», то есть с личного разрешения императора. Так что вопрос этот не в их компетенции, и господину Крылову следует обратиться в другой департамент…

В другом департаменте все повторялось. Крылова предельно вежливо футболили, пока круг не замкнулся: канцелярия МИДа направила в Первый департамент, оттуда – во Второй департамент, оттуда… в канцелярию МИДа. Ясно стало, что ничего здесь не добиться. Вот только Крылов был не оторванным от жизни ученым мужем, а инженером, жестким прагматиком. Прекрасно знавшим нравы Отечества. А потому и не подумал отступать – он просто-напросто решил зайти с другого конца. Как в анекдоте: огородами, огородами…

В романе Вячеслава Шишкова есть примечательная сцена. Главный герой, молодой золотопромышленник и предприниматель, хочет получить в собственность спорный золотой прииск. Решить этот вопрос можно только в Петербурге, на высоком уровне. Прохор Громов собирается в поездку. Его пожилой друг и сокомпанеец, гораздо более умудренный в житейских делах, советует в высокие кабинеты и не ходить:

– Швейцарец научит, либо лакей, к нему лезь…

Однако молодость сплошь и рядом своим умом крепка… По крайней мере, ей так кажется. В Петербурге Громов прямым ходом направляется к товарищу (заместителю) министра. Тот – сама любезность, но зайти советует через недельку: столько дел, столько дел, бесконечные хлопоты…

Через неделю все повторяется: зайдите через недельку. Вы знаете, эти бесконечные совещания, заседания, вороха бумаг…

Тут только Громов вспоминает совет старшего товарища. Сует осанистому швейцару четвертную. Тот немедленно дает полезный совет: действовать следует «чрез женскую, извините, часть». Выясняется, что их превосходительство «аккредитованы» у некой графини Замойской, вот, ваше степенство, и адресок…

Отправившись по нужному адресу, наш коммерсант, кроме очаровательной графини, обнаруживает и «их превосходительство». Сановник, правда, спешит куда-то по делам и вновь просит зайти через недельку. Но далее…

«…и от дверей, натягивая левую перчатку, крикнул:

– Кузина! Ради бога… Предложи господину золотопромышленнику подписной лист. Ну сто, ну двести, сколько может… В пользу сирот отставных штаб- и обер-офицеров…

– Ваше превосходительство! – полез Прохор в карман. – Я рад буду подписать не сто, не двести… И в пользу кого угодно. Вот на пятнадцать тысяч чек. – И он положил синенькую бумажку на кремовый бархат круглого стола».

Старичок трясет его руку, горячо благодарит «от лица облагодетельствованных офицерских сирот» и предлагает заглянуть в министерство завтра. Назавтра вопрос решается едва ли не в минуты, прииск официальным образом переходит к нашему герою…

В то время роман еще не был написан – но механизм давно работал вовсю. А потому Крылов быстренько отловил тут же, в коридоре, обычного курьера с красным от пьянства носом, сунул ему пятерку и изложил свою проблему. Курьер, нисколечко не раздумывая, отвел Крылова к некоему Ивану Петровичу, простому делопроизводителю (по армейским меркам, даже не прапорщику, а унтеру).

Этот мелкий чиновничек и решил дело. Договорились моментально. Цена вопроса составила, вы будете смеяться, пятнадцать рублей. Едва ли не через минуту Крылову был выписан самый натуральный заграничный паспорт (как-то Иван Петрович обошелся и без «Высочайшего соизволения», проказник этакий), и на завод, где стояли ящики, тут же помчался курьер, вмиг их опечатавший нужными печатями (тоже натуральными, разумеется). Вот такие порядки царили в тогдашнем МИДе – самый что ни на есть мелкий чиновничек за смешные деньги решал вопросы, официально требовавшие личного дозволения императора…

Вот пример – ничуть не уникальный, можно сказать, рядовой.

В 1908 году на Забайкальскую железную дорогу приехала ревизия инженера Горчакова – до столиц дошли слухи о тамошнем казнокрадстве, а у Горчакова была репутация человека честного, с которым не договоришься «по-человечески». Поднялся переполох, стали уничтожать документы. Люди поумнее поняли, что уличающие их бумаги жгут, но тут то ли времени не было, то ли возможности. Груду документов выкинули в Ангару – надо полагать, не по течению плыть пустили, а утопили в каком-нибудь мешке с камнями. Но русские инженеры, как уже говорилось, – люди прагматичные. Горчаков выяснил точное место, и бумаги достали все до одной. Оказалось, что только в одной службе движения (а на железной дороге немало и других служб) разворовано 10 миллионов казенных денег.

Итоги? Горчаков собрался было взяться и за другие службы, справедливо полагая, что и там можно накопать немало интересного. Однако его (по представлению тамошнего генерал-губернатора) срочно отозвали в Петербург вместе с его комиссией. Нехватку основных сумм объяснили, надо признать, не без некоторого изящества, изобретательно и в соответствии с духом времени: «красная экспроприация». Тогда и в самом деле боевики самых разных партий (и маскировавшиеся под них уголовники) провели массу «экспроприации» – или, говоря не так возвышенно, вооруженных налетов: на банки, на государственные учреждения, где можно было взять неплохие деньги, на богатые магазины. Самые педантичные оставляли расписки: «Изъято столько-то на нужды революции». Многие обходились и без них. Вот и на Забайкальской дороге объясняли нехватку многих миллионов именно этим: налетели какие-то, морды тряпками замотаны, в каждой лапе по маузеру, в зубах кинжалы, выгребли все до копеечки и растаяли в неизвестности… Согласитесь, изящно.

Журналист писал об этом случае: «По-видимому, воровство имеет союзников везде, имеет сильную руку в таких местах, что громы отводятся в сторону и негодующие крики застывают на устах».

Журналиста звали Александр Аркадьевич Столыпин, и был он родным братом премьер-министра П. А. Столыпина – а газета «Новое время» считалась самой крупной и влиятельной в России. И что? Начальника Забайкальской дороги Свентицкого не оставили в Сибири в совершенно ином качестве, как следовало бы. Наоборот, перевели даже поближе к цивилизации – назначили начальником Пермской железной дороги. И вдобавок наградили орденом Владимира второй степени со звездой, между прочим, дававшим право на потомственное дворянство, – так что, если Свентицкий не был дворянином, он им стал…

Печально отличились на поприще казнокрадства органы городского самоуправления – городские управы и городские думы. Только в Петербурге, только в одном 1911 году вскрыли злоупотребления на водопроводной станции, при поставках угля, в пяти городских больницах, при сдаче в аренду городских земель. Бывший петербургский градоначальник Клейгельс печатно, с большим возмущением все это обличал и писал: «Я глубоко уверен, что при ином составе городской Думы Петербург мог бы принять более благообразный вид». Черный юмор и пикантность ситуации в том, что Клейгельс восемь лет назад как раз и стал бывшим после того, как при постройке Троицкого моста цапнул несколько миллионов казенных денег и совершил еще массу злоупотреблений. Но отделался всего-навсего отстранением от должности. Годом спустя другая петербургская газета писала откровенно: «Всякая постройка, всякое сооружение, будь то больница или мост, трамвай или мусоросжигательная печь, неизбежно делались источником для прикармливания одного-двух, а подчас и целой компании присосавшихся к городу дельцов». Естественно, как неглупый читатель мгновенно догадается, весь пар уходил в свисток…

Московская городская Дума на одном из заседаний подняла вопрос о постройке в Москве метро. Дело было полезное и нужное, завязалась оживленная дискуссия, но моментально прекратилась после меланхоличной реплики одного из «гласных» (депутатов): все равно ничего не получится, потому что деньги моментально разворуют. После этого вопрос о строительстве метро более никогда не поднимался.

Борьба со всем этим «негативом», конечно, велась. Судя по всему, совершенно искренне, а не формально действовал сенатор Нейдгарт, пытавшийся хватать за руку казнокрадов, где только возможно. Но результаты его работы, в общем, были мизерными – попадалась мелкая рыбешка, да и та частенько отделывалась пустяками вроде штрафов – в таких суммах, которые им были вполне по карману…

По старой русской традиции, не отставала и полиция. Будем справедливы: не вся целиком, а, казенно выражаясь, ее худшие представители. Как мы увидим позже, немало было людей, служивших честно, грудью ходивших на бандитские ножи и револьверы, – и кому-то доставалась награда, а кому-то скромный надгробный памятник. Но, как говорится, в семье не без урода…

Как люди в погонах, привыкшие строго соблюдать субординацию, тогдашние «оборотни» старались не зарываться, соответственно погонам и брать. (Впрочем, то же правило испокон веков царило и у штатских чиновников: всяк сверчок знал свой шесток и старался не нарваться на расхожую поговорку: «Не по чину крадешь!»)



Рядовой жандармского дивизиона выполнял функции современного сотрудника ГИБДД: занимался размещением извозчиков на стоянках. С каждого, кому разрешал стоять возле Манежа (очень выгодное место, там всегда было много небедных клиентов), скромно брал по медному пятачку. А впрочем, если брать каждый день и со многих, и на медных пятачках можно «подняться».

Чины, понятно, медью брезговали. Вот две колоритные фигуры: подполковник Шафров и пристав Никитин. Шафров полицейскую карьеру начал в Москве в качестве участкового пристава и по части всевозможных поборов и взяток приобрел столь печальную славу, что его непосредственный начальник именовал его «чемпионом по взяткам среди приставов» и всерьез пытался уволить. Однако сработали законы корпоративной этики – система своих не сдает. Шафрова определили полицмейстером Кронштадта, где он развернулся вовсю: обложил подчиненных ему приставов регулярной «данью», продавал за деньги открывавшиеся в кронштадтской полиции новые вакансии, «отначивал» из казенных сумм, отпускавшихся на служебные нужды: обмундирование, канцелярские принадлежности, ремонт служебных помещений и прочее. Да вдобавок наложил опять-таки регулярный «оброк» на содержательниц всевозможных притонов, коих в Кронштадте хватало. И за приличные деньги гасил случавшиеся там скандалы – вроде того, когда однажды офицеру в пьяной драке проломили голову бутылкой, и власти распорядились притон закрыть. Его хозяйка и не подумала горевать, прямиком направилась к Шафрову. Всего-то тысяча рублей – и притончик официально открыт вновь.

Примерно так же Никитин крышевал кофейни на Большом проспекте Петроградской стороны и тамошние дешевые гостиницы (многие из них были, по сути, полупритонами). Брал относительно скромно – от двадцати пяти рублей, не особенно и задирая эту планку. С кофеен – за то, что разрешал работать дольше установленного предписаниями времени, до часу ночи. С гостиниц – за то, что улаживал то и дело случавшиеся там скандалы.

Оба наших героя в конце концов все же угодили под суд. Интересная деталь: ни одна из содержательниц кронштадтских притонов не призналась, что платила полицмейстеру за «крышу», хотя признание ничем не грозило – дача взятки преступлением не считалась. Должно быть, Шафров отстроил этакие теплые, дружеские отношения. Правда, других улик все же хватило, чтобы приговорить его к двум годам арестантско-исправительных работ.

Никитину свезло гораздо больше. Его, правда, приговорили к пятисотрублевому штрафу и увольнению со службы. Однако пристав – несомненно, изрядный нахал по жизни – трижды подавал апелляции в Сенат. Кончилось все тем, что штраф снизили до трехсот рублей, а на службе оставили в прежней должности. В чем еще и «заслуга» очередного краснобая-адвоката, патетически провозглашавшего, что Никитин «с самого начала революционного движения безропотно нес службу, подвергая свою жизнь опасности»…

Каждый, конечно, вправе давать свои оценки тем или иным историческим событиям, но я остаюсь в твердом убеждении, что введение в России в обращение золотой монеты имело все признаки аферы. Постараюсь обстоятельно свою точку зрения обосновать.

Афера – это предприятие, в результате которого частные лица, учреждения, а то и государство несут финансовый ущерб. С таким определением, надеюсь, спорить никто не будет. Так вот, после введения в оборот золотой монеты нешуточные убытки понесло именно государство.

Рассмотрим подробно. «Золотое обращение» было проектом министра финансов С. Ю. Витте и введено именным указом Николая II. Золотая монета не просто служила средством платежа – все банки обменивали на золото бумажные ассигнации. На каждой так и было напечатано: обменивается на такое-то количество золота (понятно, согласно достоинству). Каких-либо ограничений по суммам не существовало: «бумажек» можно было принести хоть мешок, хоть два. Правда, на практике россияне этим пользовались не так уж и широко: не было практической необходимости. Золото – вещь тяжелая и изрядно оттягивает карман. А копить золотые монеты привычки не было: Российская империя казалась вечной и незыблемой. Один из сановников, болван этакий, как-то патетически возгласил: «Триста лет стоял дом Романовых и будет стоять еще тысячу!»

(Интересная подробность: царские ассигнации служили законным платежным средством еще несколько лет в Советской России и уже после окончательной победы красных. Большевики и эту ситуацию использовали со свойственным им здоровым цинизмом: им в свое время достались и клише, и запасы бумаги, на которой печатались деньги. Ну, они и нашлепали изрядное количество ассигнаций, ничем не отличавшихся от «настоящих», и использовали в разных случаях для своих нужд.)

В общем, «физические лица» бумажные деньги на золото меняли редко – ну, скажем, крестный отец хотел подарить крестнику золотой червонец или дедушка – любимому внуку на день рождения. Ну, и некоторые виды расчетов велись исключительно в золоте: годовое обучение ребенка в гимназии стоило 64 рубля именно что золотом.

Убытки от системы золотого обращения, и немалые, приносила деятельность иностранного бизнеса в России. У нас порой, не вникнув толком в суть дела, любят писать, что Российская империя в начале XX столетия переживала грандиозный экономический подъем, ударными темпами развивались промышленность, банковское дело…

Как выражался герой одной классической комедии: «Оно все так, да только чуточки не так…»

«Были демоны, не отрицаю». Был нешуточный экономический подъем, и развитие промышленности было…

Одна малюсенькая, совсем крохотная деталь, явно не известная иным восторженным пишущим людям… Маленький такой нюансик. И подъем, и развитие происходили в первую очередь оттого, что экономика России была буквально подмята иностранным капиталом. Цифры – вещь скучная, но привести их просто необходимо…

На Донбассе 70 % добычи угля держали иностранные компании, в основном бельгийцы и французы. Иностранцы владели половиной нефтедобычи в России и подгребли три четверти торговли нефтепродуктами. 90 % добычи платины в России было в руках иностранных компаний – как и значительная часть золотодобычи. В 1912 году много шума наделал Ленский расстрел – солдаты и стражники залпами стреляли в совершенно мирное шествие рабочих золотых приисков к администрации. Рабочие всего-навсего хотели потребовать улучшения условий быта – условия существования и в самом деле были форменным образом скотскими. Их встретили пулями, и жертв было немало. Так вот, контрольный пакет акций тамошней золотодобывающей компании «Лена-Голдфилдс» принадлежал как раз англичанам. Вот британцы и поступили так, как привыкли поступать с туземцами в колониях.

(Маленькое отступление. Довелось мне как-то давно читать статью очередного борца с «мировым жидомасонством», где автор на все лады поносил «проклятого жида Голдфилдса», организовавшего расстрел русских рабочих. Ну, человек не знал английского. «Голдфилдс» – не еврейская фамилия, а попросту английское слово, в переводе означающее «золотые поля».)

Кстати, в руках «Лена-Голдфилдс» была примерно треть русской золотодобычи. Везде, куда ни глянь, – хозяевами иностранцы. На юге России в их руках 67 % производства чугуна, 58 % механических, сталелитейных и трубопрокатных заводов. В России тогда было только две фабрики по производству резиновых изделий – и обе в заграничной собственности. Изрядная доля табачной промышленности – у тех же англичан. Изрядная доля медеплавильного производства – у англичан и французов. Изрядная доля производства сельскохозяйственных машин – у американцев. Та же ситуация и в банковском деле. Этот список можно продолжать и продолжать, но, полагаю, читателю достаточно и этого, чтобы понять ситуацию.

Голову даю на отсечение, немало наших нисколечко не разбирающихся в реальной экономике либералов тут же возмущенно возопят: ну и что тут плохого? Это ведь инвестиции! Благо для экономики российской!

Увы, увы… Иностранцы инвестировали по капельке, ровно столько, сколько им было необходимо, чтобы соблюсти собственную выгоду. А всю прибыль они вывозили из России – предварительно обменяв бумажки на золото. Так что из России безвозвратно утекали тонны золота.

(Совершенно иначе вели себя только немцы, но наша книга не об экономике, да и в одной из прежних я уже подробно писал об этом.)

Неизмеримо меньшее, но все же значительное количество золота опять-таки безвозвратно уходило из России в карманах русских «богатеньких буратин», облюбовавших главным образом Париж с его многочисленными и разнообразными развлечениями и игорные дома Монте-Карло.

Зато тогдашние либерасты (по уровню интеллекта, точнее, полного отсутствия такового), ничуть не уступавшие нынешним, ликовали: Россия вошла в семью цивилизованных европейских народов! Теперь и у нас, как у больших, есть золотые монеты! Одним словом, все, как в доброй старой Англии, как в известном романе Конан Дойла:

«– Как желаете получить? – спросил банковский клерк.

Майор ответил:

– Сотню дайте золотом, остальное банкнотами».

Ну прямо как в Англии, господа, радость-то какая!

Эта публика совершенно не задумывалась, что «цивилизованные народы» как раз и старались, чтобы как можно меньше золота уходило из их стран – а вот в России умиленно взирали, как безвозвратно уходят за рубеж, повторяю, тонны золота.

Вот потому-то я считаю введение «золотого обращения» в России разновидностью финансовой аферы, и никто меня в обратном не переубедит. Говоря языком Интернета, ИМХО…

В начале века очередная, уже несомненная афера с участием самых высокопоставленных лиц, в том числе и самого императора, втравила Россию в Русско-японскую войну, закончившуюся для нас, как известно, самым позорным образом. Да вдобавок ее печальные для России итоги стали еще, как будто мало было всего остального, одной из главных причин революционного взрыва 1905–1907 годов…

Дело в следующем. Жил-был на свете отставной ротмистр с символической фамилией Безобразов. Вообще-то ротмистр – невелика птаха, кавалерийский офицерский чин, соответствующий пехотному капитану. Но это смотря какой ротмистр…

Безобразов служил в кавалергардах, потом отчего-то оказался не просто в отставке – на гражданской службе в Сибири. Точных сведений нет, но, зная нравы того времени, не остается никаких сомнений: произошло что-то крайне грязное. Гвардейская спесь того времени прекрасно известна (к тому же кавалергарды – элита гвардии). По доброй воле кавалергард и в армию не перешел бы, не говоря уж о гражданской службе аж в Сибири (Иркутск в те времена был городишком с населением менее 50 тысяч человек, пусть и имевшим нешуточные культурные традиции). Чем-то серьезным Безобразов должен был себя заляпать.

Через несколько лет (когда, очевидно, случившееся, что бы там ни было, помаленьку забылось) Безобразов вернулся в Петербург. И не просто был принят при дворе – входил в «ближний круг» императора, который бывшему ротмистру крайне доверял, считая человеком честным и правдивым. Причины такого отношения Николай объяснял прямо-таки с детским простодушием: Безобразов-де «не занимает никакого официального положения, а потому и не имеет причин лгать…»

Чертовски убедительный мотив! Циник я, циник. И поневоле вспоминается ходившая по рукам незадолго до революции карикатура: стоит Николай, совершенно голый, но в короне, обеими руками держит свой, пардон, фаллос. И подпись: «Самодержец». В точку…

И вот однажды Безобразов пришел к императору с крайне завлекательным проектом: развернуть крупные лесозаготовки на реке Ялу, протекавшей вдоль границ Северной Кореи. Построить там мебельные фабрики, делать хорошую мебель и продавать ее за границу, благо везти недалеко: порт Владивосток – вот он, рядом. Себестоимость ожидается небольшая, а прибыль – нешуточная. Да и древесина сама по себе не так уж и мало стоит (лиственница и кедр).

Прежде чем рассказывать о безобразовской афере, просто необходимо кратко обрисовать сложившуюся в том регионе ситуацию – без этого многое будет непонятно.

В конце XIX – начале XX столетия и Россия, и Япония решили основательно прирасти землицей. Благо возможности к тому имелись неплохие. Корея когда-то была не такой уж слабой, в середине XIX века ее войска даже разбили американский экспедиционный корпус, но потом и страна, и армия изрядно ослабли. Что до Китая, он в те годы являл собой нечто вовсе уж опереточное: имперская династия досиживала на троне последние годы, выражение «китайская армия» скорее походило на один из самых коротких анекдотов.

Ну как тут удержишься? Ни Петербург, ни Токио удержаться и не пытались, наоборот. В обеих странах военные горнисты сыграли боевую тревогу, и войска браво пришли в движение…

Это сегодня, когда сильная держава по древнему «праву сильного» куда-нибудь вторгается (Югославия, Ливия, Ирак), приличия ради все сопровождается невероятной шумихой с провозглашением самых благородных лозунгов типа «борьбы за демократию», «свержения тиранов» и тому подобного. Сто двадцать лет назад никто подобной «дымовой завесой» и не думал заморачиваться. Все происходило проще и циничней: если сосед был слаб, у него оттяпывали немало земли, а то и захватывали целиком.

Короче говоря, японцы высадились на континенте, быстро разбили вдребезги корейскую армию и заняли всю Корею. Практически в то же время русская армия столь же непринужденно заняла Маньчжурию. Без единого выстрела: китайских войск там не имелось, да и будь они в Маньчжурии, получилась бы драка волкодава с котенком. А сами маньчжуры устраивать партизанскую войну вовсе не собирались: китайцев они (как и до сих пор втихомолку) крепенько недолюбливали (для тех, кто не в курсе: маньчжуры и китайцы – это, собственно, два разных народа). Не останавливаясь на достигнутом, русские, уже за деньги, арендовали у китайцев Ляояньский полуостров, где построили военно-морскую базу Порт-Артур.

(Вспоминая известный анекдот про Ленина, бритву и мальчика, так и тянет воскликнуть: благородно все же поступили наши ребята! Заплатили деньги, хотя могли и так отобрать без особых хлопот…)

Ситуация сложилась интересная. Маньчжурия расположена довольно близко от Кореи, в то время их разделяла не такая уж широкая полоса китайской территории – и кто бы тогда стал в случае чего церемониться с китайцами? Ну а Корея граничила с Россией. Поэтому Россия и Япония какое-то время неприкрыто нервничали, всяк подозревал другую сторону в том, что она снова не остановится на достигнутом, а посягнет на приобретения другой. Какое-то время царила неприкрытая напряженность, но потом дело уладили: Петербург и Токио, не заключая никаких письменных соглашений, негласно заключили этакое джентльменское соглашение: Маньчжурия – сфера влияния России, Корея – сфера влияния Японии, и обе стороны обязуются на чужие сферы влияния никоим образом не посягать. Напряженность ослабла, правда, это еще не значило, что она и взаимное недоверие исчезли полностью…

Вот тут-то и объявился Безобразов со своим проектом. Николай его утвердил практически мгновенно. Дальнейшие события разворачивались согласно старому польскому анекдоту: «Компания была небольшая, но очень порядочная: пан директор, пан аптекарь, золотарь, две курвы и я…» Чуть ли не моментально сколотилась теплая компания: бывший сослуживец Безобразова полковник Вонлярлярский, финансовый делец Абаза (тот еще жучара), князья Юсупов и Щербатов, богатые помещики Болашов и Родзянко – и, главное, граф Воронцов-Дашков, министр двора и уделов (то есть человек, управлявший личными доходами императора, как деньгами, так и «кабинетными землями», служившими чем-то вроде личных имений императорской фамилии). Для солидности во главе предприятия официально поставили мужа сестры царя, великого князя Александра Михайловича. Концессионеры получили немалые деньги из Кабинета Его Величества – и еще больше из государственной казны.

И началось… Хитрушка в том, что заранее предполагалась не просто мирная рубка леса на своей стороне, а ползучее проникновение в Корею с ее нешуточными природными богатствами. Что очень быстро стало претворяться в жизнь: лесорубы Безобразова и Ко, насвистывая тогдашние подобия более позднего шлягера «Эге-гей! Привыкли руки к топорам!», стали в немалом количестве переходить уже на корейскую территорию. Чтобы их там никто не дай бог не обидел, меры были предусмотрены серьезные: сначала для охраны лесорубов наняли триста вооруженных китайцев, явно разбойников-хунхузов (в те времена никто, кроме хунхузов, с оружием по Китаю не болтался), а потом, чтобы уж не мелочиться, послали за Ялу полторы тысячи якобы «уволенных в запас» солдат из сибирских стрелковых полков. Все они ради приличия были переодеты в форму лесных сторожей – но винтовочка имелась у каждого. И число этих «сторожей» планировалось довести до 15 тысяч. Вся эта братия, повторяю, действовала уже в японской сфере влияния.



Японцы возмутились, как любой бы на их месте: налицо было самое бесцеремонное нарушение тех самых негласных соглашений. Дело могло принять вовсе уж скверный оборот. Поэтому против этакой «предпринимательской деятельности» безобразовцев открыто выступили министр финансов Витте и министр иностранных дел граф Ламздорф. После чего Витте очень быстро оказался в отставке. Граф свой пост сохранил – но получил от Николая такой разнос, что зарекся в дальнейшем открывать рот и решил забыть само слово «Корея»…

В Петербург стали поступать японские ноты протеста. В Петербурге ими разве что не подтирались. Видя такое дело, великий князь Александр Михайлович (казнокрад еще тот, но человек весьма умный – эти качества сплошь и рядом в людях сочетаются) быстро понял, чем все может кончиться. И ушел с поста руководителя концессии. Истины ради нужно добавить, что тут была еще и «финансовая составляющая»: Безобразов с компанией заплатили царскому шурину гораздо меньше, чем обещали.

Князь отправился к царственному родичу и попытался уговорить его отозвать безобразовцев из Кореи, пока не кончилось войной. Тот категорически отказался. На сей раз дело было не в недалекости Николая или упрямстве, а в его точном расчете. Царь действовал, как пишут в судебных приговорах, «с заранее обдуманным намерением».

Что это были за намерения, написал в своем дневнике военный министр Куропаткин: Николай «лелеет грандиозные в голове планы», хочет «взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает взять под свою державу Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы».

Маньчжурия была взята (к слову, через несколько лет и Персию русские войска практически оккупировали – по-братски, более-менее пополам поделив с англичанами). Так что Николай старательно выполнял свою программу.

Войны с Японией никто в Петербурге не боялся, наоборот, ее хотели, полагая, что закидают «макак» шапками. Сам Николай выражался о японской армии так: «Все же это не настоящее войско, и если бы нам пришлось иметь с ними дело, то от них лишь мокро останется».

Увы, японское войско было как раз настоящим… Все хорошо помнили, что неполных сорок лет назад Япония жила, по сути, в форменном Средневековье, в тамошних междоусобицах воевали копьями и мечами, луками и стрелами. Но проглядели (и в первую очередь работавшая просто омерзительно русская разведка), что за эти самые неполные сорок лет Япония буквально выломилась из Средневековья и прямо-таки семимильными шагами рванула вперед. Ее армию, вооруженную уже не луками и стрелами, а самым современным оружием, неплохо вышколили германские военные инструкторы. Англичане, не особенно и скрывавшие, что хотели бы ослабить русское влияние на Дальнем Востоке, на своих верфях строили для Японии броненосцы, во многом (в том числе и в вооружении) превосходившие русские (к слову, крейсер «Аврора» – тоже английской постройки). В общем, России теперь противостояли не «макаки», а сильный, хорошо вооруженный современным оружием и обладавший нешуточным боевым духом противник – чего в России словно бы и не замечали.

И началась война, закончившаяся для России самым позорным образом. Никак нельзя сказать, что безобразовская афера была ее единственной причиной – но, несомненно, послужила «спусковым крючком».

Лесозаготовки как-то сами собой заглохли. Ни одной мебельной фабрики даже и не начинали строить. Но огромные деньги, выделенные концессионерам из казны и личных царских средств, так у них в карманах и остались. Да вдобавок Безобразов еще до войны получил немаленький чин статс-секретаря.

Но не будем больше о войне с ее ужасами. Поговорим о далеких от войны вещах – об изящных искусствах, например. Конкретнее – о балете. В Большой Истории случаются порой самые причудливые переплетения бесконечно далеких друг от друга, казалось бы, тем. Именно так переплелись российский балет и российская коррупция… Балет в данной связке представляла, уточняю, одна-единственная балерина, но какая…

Давайте по порядку. Так уж исторически сложилось, что петербургский Императорский балет был форменным гаремом для тех членов Дома Романовых, кто высокой моралью не отличался. Даже звезда номер один русского балета с мировым именем Анна Павлова состояла еще и любовницей Великого князя Бориса Владимировича – что уж говорить о менее знаменитых и получавших гораздо меньшее жалованье? Иные романы затягивались надолго, так что возникали сущие «вторые семьи», порой с четырьмя-пятью побочными великокняжескими детьми.

В общем, весной 1890 года на торжественном обеде в честь очередной премьеры Александр III познакомил наследника с восемнадцатилетней балериной Матильдой Кшесинской. Есть у меня подозрения, что император (сам, кстати, образцовый семьянин и верный муж) действовал по тому же принципу, по какому в богатых семьях, где подрастал сыночек, у которого уже начинали пробиваться усы, нанимали смазливых сговорчивых горничных: чтобы чадушко по борделям не шлялось и какую-нибудь дурную болезнь не подцепило…

Как бы там ни было, меж наследником и юной балериной начался пылкий роман. По какому-то совпадению Матильда вскоре стала получать в Мариинском театре, где служила, главные роли. Впрочем, справедливости ради непременно нужно отметить, что она была вовсе не бездарью, а талантливой танцовщицей, вполне заслуженно ставшей впоследствии одной из звезд русского балета. Ее хвалил, когда она только начинала, сам П. И. Чайковский.

Вот только балетные таланты у этой особы сочетались с полным отсутствием морали и прямо-таки хищной деловой хваткой.

Где тут коррупция?

А вот… Роман Кшесинской с Николаем продолжался четыре года – до его женитьбы. В одном Николаю следует отдать должное: как и его отец, немало покуролесив до свадьбы, Николай жене не изменял ни единого раза. Чисто по-человечески внушает уважение.

Однако есть и другие аспекты… В 1895 году Матильда купила за городом, в Стрельне, настоящий двухэтажный дворец, сделала там капитальный ремонт, даже поставила собственную мини-электростанцию, о чем не без гордости говаривала: «Многие мне завидовали, так как даже в императорском дворце не было электричества».

Откуда дровишки? Собственного состояния у Матильды не было (ее отец и мать всю жизнь танцевали в балете на вторых ролях). Ее жалованье в тот год составляло 5 тысяч рублей (и даже на пике карьеры – только восемь). Меж тем расходы на Стрельну составили многие десятки тысяч рублей. Объяснение тут может быть одно-единственное, другого просто нет: деньги, несомненно, пришли от Николая, причем наверняка казенные (в свое время Александр III урезал годовое содержание великих князей до относительно скромных сумм – 200 тысяч рублей. По меркам высшего света и его тратам – семечки…).

Оставленная Николаем, Матильда пустила в ход поминавшуюся деловую хватку. Дворец в Стрельне, если называть вещи своими именами, превратился в бордель, можно так сказать, шестизвездочный. Воспоминания балерины, современницы событий: «О ее доме в Стрельне ходили легенды. Сколько юных танцовщиц, начинающих дебютанток прошли через этот дворец! Балерин собирали в огромном зале. Гасли свечи, в темноте открывались двери, и толпа молодых великих князей радостными жеребцами врывалась в комнату – это называлось „Похищение сабинянок“. „Живые картины“ продолжались до утра в бесконечных комнатах, где уединялись похитители и похищенные».

Однако Матильда была слишком умна и деловита, чтобы ограничиться ролью бордель-мадам при высочайшем семействе. Дворец на Стрельне стал своеобразным штабом, где всевозможные дельцы и воротилы через иных великих князей проворачивали крупные дела вроде выгодных концессий. Там обращались миллионы – и Матильда не могла не иметь со всего этого свой процент. Что ей позволяло вдобавок ко всему на свой день рождения накрывать стол на тысячу персон.

Был и еще один крайне лакомый источник дохода. Матильда стала любовницей одновременно двух великих князей – Сергея Михайловича и Андрея Владимировича. Что, как легко догадаться, стало еще одним нешуточным источником дохода. Судя по тому, что о ней известно, обоих Матильда доила качественно – и денежки текли не только казенные, но и коррупционные (о последних будет подробно рассказано далее, в главе о военной коррупции). Родив сына, оборотистая дамочка сообщила каждому из любовников, что ребенок – именно от него. Что, без сомнения, повлекло новые недешевые подарки (неизвестно, как там обстояло с Андреем Владимировичем, а вот Сергей Михайлович до конца жизни был в нее влюблен по-настоящему, настолько, что стоически переносил наличие третьего угла в треугольнике, то бишь Владимирыча, о коем прекрасно знал).

В 1907 году Кшесинская построила в Петербурге настоящий дворец – тот самый, который вскоре после Февраля без особых церемоний забрали под свою штаб-квартиру большевики (в то время еще не занявшие Смольный). Наивная Матильда попыталась через суд выселить этаких «сквоттеров», но у суда не было ни пулеметов, ни хорошо вооруженных отрядов, а у большевиков и то и другое имелось в немалом количестве.

В 1912 году наша героиня за приличные деньги купила виллу на юге Франции, на Лазурном берегу (эти места уже тогда считались гламурным курортом, где отдыхали и селились элита и богатеи со всей Европы). Двухэтажная вилла показалась ей слишком скромной, и она построила рядом настоящий дворец, а старое здание предназначила для гостей и прислуги.

Кроме немалых денег (самого неправедного происхождения, как мы убедимся позже), сожительство с великими князьями приносило и, так сказать, житейскую пользу. Кроме прочих постов, Сергей Михайлович еще и заведовал всеми Императорскими театрами. Так что фактически директором Мариинского театра (начихав на наличие официального) стала Матильда. Один характерный пример: в 1901 году она категорически разошлась во мнениях с директором, в каком именно костюме ей танцевать: Матильда настаивала на одном фасоне, директор – на другом. Спорить долго наша героиня не стала – села в экипаж и покатила к Николаю II. Очень скоро директор был отправлен в отставку – между прочим, князь Волконский, Рюрикович по линии рязанских князей. Его преемник В. Теляковский печальный опыт предшественника учел и перед Матильдой ходил на задних лапках, доверяя свои печали лишь дневнику: «Матильда Кшесинская, не служа уже в труппе, продолжает не только распоряжаться в балете, но и нагоняет страх на начальствующих лиц вроде балетмейстера и главного режиссера. Какой же может быть порядок в подобной труппе и что это за яд – сожительство артисток с великими князьями!»

Через несколько лет рвется вовсе уж вопль измученной души: «Неужели это театр, неужели это искусство и неужели я этим руковожу? Все довольны, все рады и прославляют необыкновенную технически сильную, нравственно нахальную и циничную, наглую балерину, живущую одновременно с двумя великими князьями и не только этого не скрывающую, а, напротив, вплетающую и это искусство в свой вонючий, циничный венок людской падали и разврата».

Как он еще не застрелился, бедолага? Должно быть, крепок был все же нервами…

Любила девушка пожить красиво, что уж там. Была хорошей матерью, обожала сына Вовочку (уж и не знаю, каким отчеством его назвать, коли на выбор имеются целых два). И однажды решила на очередную новогоднюю елку устроить для любимого чада праздник, как говорится, по полной программе. Из ее собственных «Воспоминаний»: «В тот год я пригласила известного клоуна Дурова с его дрессированными зверями, которых привезли ко мне в дом. Среди них был даже огромный слон».

Слон с доставкой на дом к новогодней елке, чтобы порадовать ребенка, – это, конечно, круто. Даже наши сегодняшние олигархи, славные умением развлекаться на широкую ногу, до этого не дотянули. Да и нынешние, имеющие «спонсоров» эстрадные и киношные звездульки… До Матильды им – как до Китая в известной позе.

Еще один интересный штришок. Сразу после Февраля Матильда запаниковала (вполне возможно, опасалась новой пугачевщины, во время которой ее дворец спалят, чего доброго, с ней вместе). И в лихорадочном темпе уехала за границу, но перед этим продала Кредитному банку свои драгоценности на два миллиона рублей – причем не все, а только те, что схватила в спешке. Немало осталось во дворце. (Интересно, что с ними потом стало? Если учитывать, что вскоре туда явочным порядком заселились большевики, версии рождаются интересные…)

Самое занятное, что из всей четверки – царь, два великих князя и балерина – больше всего свезло как раз Матильде. Бывшего царя и Сергея Михайловича большевики расстреляли. Великий князь Андрей сумел выбраться за границу, но жил там бедновато, как и многие другие члены дома Романовых, оказавшиеся в эмиграции: ну сколько бриллиантов он мог напихать в карманы при поспешном бегстве? А привычки держать деньги в заграничных банках у великих князей не было – в отличие от многих крупных промышленников, успевших заблаговременно перевести свои капиталы за границу и оттого в «изгнании» ничуть не бедствовавших.

А вот Матильда, успевшая уехать еще до Октября, самым комфортным образом обосновалась в своем дворце на Лазурном берегу – с полученными от продажи драгоценностей миллионами. Мало того – в 1921 году, уже 68 лет от роду, она самым законным образом обвенчалась с сыном великого князя Владимира Александровича. Сам жених титула великого князя не имел, так что великой княгиней Матильда стать не смогла, но в семейство Романовых все-таки вошла – опять-таки самым законным образом… Одним словом, жизнь удалась.

И это все о ней. А мы перейдем к другой теме, в чем-то гораздо более интересной, нежели история оборотистой балерины (с которой на страницах этой книги, впрочем, как я и обещал, еще встретимся)…

Глава вторая

Сиятельное ворье

В царствование Александра II произошло нечто немыслимое во времена Николая I: в коррупционную грязь окунулось немало членов Дома Романовых, великих князей…

Господ национал-патриотов попрошу возрадоваться: сейчас я буду подробно рассказывать о махинациях еврейских дельцов, выкачавших огромные суммы из русской казны.

Итак, идет Русско-турецкая война. Грандиозную по масштабам аферу провернул еврейский делец Варшавский, взявший у правительства подряд на транспортные услуги по снабжению армии – на сумму около 20 миллионов рублей. Железных дорог в тогдашней Болгарии не имелось, так что «логистику» предстояло осуществлять русским крестьянам на своих телегах.

Варшавский, не будь дурак, не стал взваливать на себя этакую головную боль – раздробил подряд на части и распродал их множеству дельцов поменьше. Те и стали нанимать крестьян, обещая им кто 90, кто 100 рублей в месяц – причем бумажками. Услышав про этакие деньжищи, простодушные мужички охотно соглашались – в том числе и на то, что корм для своих лошадей им придется покупать самим, из «жалованья». Большая часть договоров заключались простым русским «битьем по рукам» – а если контракты были письменными, они составлялись так, что наниматель ни за что не нес никакой ответственности: пресловутые «примечания мелким шрифтом»…

Только в Болгарии мужики поняли, как их обдурили. Где война – там и инфляция. Курс бумажных денег постоянно полз вниз, а корм для лошадей стоил бешеных денег. Кроме того, бойкие коммерсанты задерживали выплаты, безбожно обсчитывали, при любом удобном случае накладывали на возчиков штрафы. Кончилось все тем, что несколько тысяч возчиков, оставшись без копейки, были вынуждены продать лошадей с телегами тем же самым дельцам – и застряли в Болгарии. Кто-то пешком двинулся в неблизкий путь домой, прося по дороге милостыню. Многих скосила тифозная эпидемия. Только под конец войны правительство распорядилось вывезти оставшихся в живых в Россию на казенных пароходах. Изрядная доля от этих почти двадцати миллионов (причем золотом) осталась в кармане Варшавского – ну, и мелкоте кое-что перепало…

Столь же гнусно-прославленной (пользуясь словечком из романа Аркадия Гайдара) оказалась состоявшая сплошь из евреев фирма «Грегор, Горовиц, Коган и Ко». Открыв контору по снабжению действующей армии продуктами и получив 70 миллионов рублей из государственной казны, она вскоре объявила о своем банкротстве. Прибывшая военная ревизия обнаружила: фирма поставляла в армию главным образом либо подпорченные, с «истекшим сроком хранения», либо фальсифицированные продукты, что вызвало у солдат массовые заболевания и пищевые отравления. И вдобавок господа коммерсанты вульгарным образом украли 12 миллионов рублей золотом из выданных им казной 70.

Попробуйте угадать результат. Ни за что не угадаете.

Не было ни судов, ни «посадок». Вовсе даже наоборот: фирма представила в военное ведомство документ, в котором красочно расписывала свои убытки и просила выдать компенсацию, ни много ни мало – 5 миллионов рублей золотом.

Столько им и выдали, до копеечки. Такие дела. Наследник, будущий царь Александр III, находившийся в то время в действующей армии, писал жене: «Что за беспорядок в тылу армии – этого представить нельзя. Интендантство продолжает бездействовать. Товарищество жидов продолжает грабить казну самым бесцеремонным образом, и, несмотря на это, мы все-таки ничего не получаем и ничего к нам не привозят…»

Ужас, верно? Пронырливые жиды вовсю грабят Россию…

А вот теперь господ национал-патриотов просят более не радоваться. Потому что копать мы станем глубже…

Во-первых, не менее беззастенчиво Россию грабили как отечественные интенданты, к еврейству не имевшие никакого отношения, так и «цвет нации» – стопроцентно русские справные мужички, все как один носившие крест на шее и исправно посещавшие православные храмы…

Речь идет о сапожниках из знаменитого села Кимры Тверской губернии. Село было довольно крупное – несколько тысяч жителей – и считалось центром обувной промышленности России, точнее, сапожной (кимряки специализировались исключительно на сапогах). Товар уходил в основном на московские рынки.

Кто-то работал честно, тачал доброкачественный товар, а кто-то… Часть сапожников без малейшего еврейского наущения и участия безбожно гнали фуфло: присобачивали к сапогам замаскированные под кожу картонные подошвы, в первый же дождливый день отваливавшиеся, так что покупатель оставался черт знает в чем: сапоги-то есть, да подошвы нет…

Впаривали это фуфло неосмотрительным покупателям столь же русские, столь же православные купцы. Жалобы ни к чему не приводили: купцы и сапожники купили на корню местное полицейское начальство. И продолжалась этакая веселуха несколько лет.

Потом вся эта «мафия» напоролась в начале 60-х годов XIX века на московского полицмейстера Лужина. Узнав достаточно и о картонных подметках, и о купленной полиции, Лужин, никого заранее не предупреждая, внезапно устроил натуральное «маски-шоу» – ну, разумеется, без масок. Подчиненные ему полицейские, незаметно стянутые на место, ворвались на склады московского рынка Старой площади – где как раз принимали очередную порцию товара из Кимр. Арестовали всех: и владельцев складов, и купцов, и тех кимряков, что привезли свое фуфло. Не требовалось много времени и сил, чтобы определить фальсификат – достаточно перочинным ножичком ковырнуть…

Все привезенные сапоги оказались с картонными подошвами. Следствием и судами Лужин заморачиваться не стал – возможно, подозревал, что и в суд могут занести. Он попросту своей властью (на что по тогдашним дореформенным законам имел полное право) велел разложить всех до единого арестованных, снять с них портки и выдрать розгами так, чтобы неделю потом сесть не могли. Что его подчиненные тут же исполнили быстро и качественно. Поротые орали благим матом, Господом Богом клялись, что в жизни так делать больше не будут, детям и внукам закажут. Лужин пообещал: если обманут и подобное повторится, порка будет такая, что только что завершившаяся покажется милым пустячком. А то и не ограничится поркой – места в тюрьме всем хватит…

И ведь подействовала эта воспитательная мера, на десять с лишним лет сапожники-кимряки и думать забыли о картонных подошвах. Но потом грянула Русско-турецкая война…

Слово В. Гиляровскому: «О бумажных подметках вплоть до Турецкой войны 1877–1878 годов слышно не было.

Но во время Турецкой войны дети и внуки кимряков были „вовлечены в невыгодную сделку“, как они объясняли на суде, поставщиками на армию, которые дали огромные заказы на изготовление сапог с бумажными подметками. И лазили по снегам балканским и кавказским солдаты в разорванных сапогах, и гибли от простуды… И опять с тех пор пошли бумажные подошвы… подметки… на Сухаревке, на Смоленском рынке и по мелким магазинам с девизом „на грош пятаков“ и „не обманешь – не продашь“».

Сапоги с картонной подметкой тачали исконно русские «мастера», а принимали их исконно русские интенданты. Среди посредников, правда, были и евреи, но их роль тут третьестепенная.

Лично я, представляя практически босых на снегу солдат, перевешал бы вдоль дороги без суда и следствия всех – и сапожников, и посредников, и интендантов, и кое-кого еще…

Да, кстати, если вернуться к «товариществу жидов», столь яростно гонимому и знаменитым писателем Крестовским, и наследником-цесаревичем. Каким таким волшебным образом эта гоп-компания – Грегор, Горовиц, Коган и примкнувший к ним Варшавский, – присвоившая миллионы казенных денег, ухитрилась еще и получить за мнимые убытки компенсацию в те самые 5 миллионов рублей золотом?

Никакого волшебства, все обстояло буднично, привычно и где-то даже скучно. Помянутые дельцы нашли ловкого адвоката, тот занес приличную сумму княгине Юрьевской, и очаровательная Рюриковна, которой такое давно было не в новинку, быстро «решила вопрос»… А как вообще вышло, что эта компания получила жирные подряды, на которых можно было красть многими миллионами? И вновь ларчик просто открывался: Грегор был давним хорошим знакомым начальника штаба действующей армии, еще одного исконно русского человека, благородного дворянина генерала Непокойчицкого. Тот и поспособствовал – и уж, безусловно, не по доброте душевной. О том, что генерал был в доле, прямо писал в своих мемуарах граф Витте.

(В обширных трехтомных мемуарах Витте написал немало интересного о коррупции в высших сферах, в том числе и о княгине Юрьевской – а уж он-то, министр путей сообщения, потом финансов, пробывший три года председателем Комитета министров, безусловно, был «в теме». Не зря его внезапную смерть (человек был не так уж стар и хворями не страдал) иные до сих пор считают какой-то странноватой. Не зря сразу после его смерти Охранное отделение (явно не по собственной инициативе, а по приказу откуда-то сверху) приложило немало сил, чтобы отыскать и изъять рукопись мемуаров – но вдова сумела их надежно укрыть. Изданы они были (понятно, за границей) только через восемь лет после смерти Витте, в 1923–1924 годах. Никак не отделаться от впечатления, что кто-то тормозил…)

И, наконец, самое главное. Всю эту теплую компанию «крышевал» брат Александра II, великий князь Николай Николаевич-старший. До личного общения с «жидами» он, понятно, не опускался – все шло через Непокойчицкого. Все перечисленные злоупотребления были столь вопиющими, что несколько раз следствие все же начиналось, – и всякий раз как-то незаметно потухало само собой, едва следочек приводил к великому князю. Который, кстати, в свое время цапнул 200 тысяч рублей за то, что предоставил очередную выгодную концессию «правильному» человечку…

Короче говоря, за историю с сапогами пострадали несколько мелких «стрелочников»-сапожников, и только.

Еще один интересный пример. Варшавский банкир Френкель (ну да, еврей) перегонял из России в иностранные банки русскую золотую монету в больших количествах – таким образом, что это противоречило законам Российской империи. Только не подумайте, что подручные Френкеля, юркие еврейчики, таскали золото через границу глухими контрабандными тропами.

Не было никаких таких «юрких еврейчиков». Френкель просто-напросто был в теплых отношениях с великим князем Константином Николаевичем. И тот (как говорится, для милого дружка и сережку из ушка), будучи главой Военно-морского министерства, пустил в ход фельдъегерскую службу своего ведомства. Золото Френкеля везли через границу бравые фельдъегери в опечатанных гербовыми печатями сумках, к которым ни один таможенник не смел и близко подойти. Исключений практически нет. Всюду, где увлеченно хапали либо «товарищество жидов», либо пройдохи самой что ни на есть правильной национальности, всегда обнаруживался за кулисами либо высокопоставленный чиновник, порой Рюрикович, либо кто-нибудь из великих князей…

Многие видели, если не своими глазами, то на фотографиях, великолепный храм Спаса на крови, воздвигнутый на месте убийства Александра II народовольцами (мне повезло, я видел своими глазами, когда показывал будущей жене достопримечательности Питера). Но немногие знают, какой грязью сопровождалось его строительство и кто эту грязь развел…

Кроме выделенных из казны средств, пожертвования шли со всей страны. Заведовал строительным комитетом великий князь Владимир Александрович (тот самый, сына которого много лет спустя окрутит Кшесинская). Сам он, воруя денежки из фонда, старался не светиться, а вот его супруга присылала чиновникам массу записочек: денег, денег, денег… Глядя на великокняжескую пару, принялись вовсю казнокрадствовать и чиновники, сверху донизу. Одного-единственного из них удалось уличить и взять под следствие. Однако он предусмотрительно сохранил ворох тех самых записочек от высокопоставленной патронессы. И с честнейшими глазами заявил: себе лично не взял ни копеечки, все отдавал великой княгине, вот и куча бумаг налицо, если не верите, можете сами спросить ее императорское высочество.

Среди следователей, конечно, не нашлось самоубийц, решившихся бы не то что «допросить» (боже упаси!), а просто побеседовать о финансовых делах с великой княгиней – как и все члены Дома Романовых, неподсудной российской юстиции. Дело пришлось закрыть, чиновника выпустить, глядя ему в спину с бессильной яростью. Ничего удивительного, что храм стал «долгостроем», а когда все же стройка была закончена, оказалось, что она обошлась втрое дороже первоначальной сметы…

Отдельная песня – великий князь Алексей Александрович, «высочайший шеф» русского Военно-морского флота. Внук Николая I, за свои габариты названный одним тогдашним остряком «семь пудов августейшего мяса», на своем посту воровал люто. Многими миллионами. Иногда примитивно присваивал средства из казны своего ведомства, иногда находил другие источники. Например, в случае со скандальным строительством Либавского (Либава – историческое название нынешнего города Лиепая) военно-морского порта.

И военные, и гражданские специалисты, и сановники в один голос твердили: строить там нельзя! Уж если строить новый порт, то в Мурманске. А Либава совершенно не годится в качестве военно-морского порта: сплошные пески, большей частью подвижные, берег низменный, песчаный, глубины малые, нет защищенной от ветра якорной стоянки. И условия для постройки крепости самые неподходящие.

Однако «семипудовый» упрямо гнул свое. У него-то были свои соображения: чем хуже и непригоднее те места, тем больше денег можно вбухать – и, соответственно, больше «отпилить». И не было решительно никакой возможности ему помешать.

Начали строить. В конце концов выстроили и порт, и крепость, на что ушли десятки миллионов. Сколько в точности, неизвестно – расходы проходили по разным ведомствам, по десяткам статей. И сколько было разворовано, так и останется неизвестным, но, учитывая аппетиты «семипудового», – ох как немало.

Самое скверное даже не в казнокрадстве. Самое скверное в том, что ради постройки Либавских порта и крепости экономили на строительстве Порт-Артура, а война была уже на пороге. И береговой артиллерии в Либаву завезли вдвое больше, чем в Порт-Артур…

Деятельность «высочайшего шефа» имела для русского военного флота самые разрушительные последствия. Поскольку грамотно руководить своим ведомством он был не в состоянии, царили бардак и хаос. Как вспоминал позже на допросах адмирал Колчак, строили не те военные корабли, какие требовались, а те, на которые находились деньги. В результате получился не флот, а скопище разнотипных «коробок». Построили несколько могучих линкоров – для мелководной Балтики, где для кораблей такого класса попросту не было должных боевых задач – исключительно для того, чтобы «верфи не простаивали». И продолжали начинять снаряды порохом, хотя флоты других государств уже перешли на новые взрывчатые вещества, по мощности в несколько раз превосходившие порох. Англичане – на лиддит, японцы на – «шимозу» (мелинит), немцы – на тротил. В морских сражениях русскому флоту это аукнулось самым кровавым образом…

«Семипудовый» упоенно воровал. И по широте души не жалел денег на свою одну, но пламенную страсть – женщин. Последней его в России любовницей стала француженка Элиза Балетта, из французской труппы, выступавшей в Мариинском театре. Великий князь не скупился – француженку украсили драгоценности ценой в миллионы.

Как веревочке ни виться… Алексей Александрович оказался единственным ворюгой из Дома Романовых, чья карьера прервалась в результате огласки. И какой! Незадолго до падения Порт-Артура, в ноябре 1904 года, разразился скандал в Михайловском театре, куда «семипудовый» заявился со своей французской пассией, у которой на шее красовалось дорогущее бриллиантовое ожерелье (по другим источникам – крест из огромных рубинов).

Самая что ни на есть респектабельная публика (очень многие знали и понимали очень многое) балерину натуральным образом освистала. Ей кричали: «Вон отсюда!»; «На тебе кровь наших матросов!» (Пожалуй, второй выкрик, учитывая ассоциации, работает именно на версию о рубиновом кресте – рубин, известно, алый, как кровь…)

Через пару недель, накануне сдачи Порт-Артура, толпа народа уже попроще двинулась громить Алексеевский дворец «семипудового». Стянув большие силы полиции, толпу удалось разогнать, но до того успели выбить во дворце немало окон.

С тех пор великий князь уже не рисковал показываться на публике. Потому что пару раз ему кричали в лицо: «Князь Цусимский!» (собственно говоря, это подпадало под закон об оскорблении царской фамилии, но кричавших ни разу никто не пробовал задержать).

Ну что тут сделаешь? Пришлось, мысленно обливаясь горючими слезами – такая кормушка из рук уплывает! – подавать в отставку. Николай ее моментально принял – скандал и в самом деле зашел слишком уж далеко, выплеснувшись на люди… «Семипудовый» отбыл в Париж, где и склеил ласты три года спустя – жаль, что не десятком лет раньше. Совершенно бесполезные Либавский порт и Либавскую крепость еще за год до его смерти полностью демонтировали, вывезя все вооружение…

Великий князь Михаил Николаевич ушел в «аграрный уклон»: пользуясь своим положением наместника Кавказа, крайне выгодно для себя спекулировал большими земельными участками – через посредников. Конечно, очень может быть, через еврейских, но в данном случае, как и во всех прочих, национальность шестерок не имеет ни малейшего значения…

Не менее скверные последствия, чем деятельность «семипудового», имели «шалости» великого князя Сергея Михайловича, того самого, что состоял одним из любовников Матильды Кшесинской. Это уже было не банальное казнокрадство, а нечто худшее.

Вплоть до Февральской революции он занимал пост генерал-инспектора артиллерии – то есть командовал всей русской артиллерией и все касавшиеся ее вопросы решал единолично. Официально подчинялся только царю, а потому плевал на чужие мнения.

И для русской артиллерии его правление стало прямо-таки роковым…

После Крымской войны, когда во всей своей неприглядной наготе предстало военно-техническое отставание русской армии, Александр II за помощью в перевооружении артиллерии обратился к германской фирме Круппа – в то время отнюдь не «пушечной империи», но выпускавшей весьма неплохие орудия, по мнению некоторых исследователей, лучшие в мире. Много лет продолжалось взаимовыгодное сотрудничество: Крупп, по сути, создал русскую нарезную артиллерию, а сотрудничество с русскими инженерами и русское золото помогли Круппу стать подлинным «пушечным королем». Дело обстояло примерно следующим образом. Артиллерийский комитет Главного артиллерийского управления разрабатывал проект нового орудия и отсылал его Круппу. У Круппа проект при необходимости дорабатывали, изготавливали опытный образец и испытывали его на полигоне – естественно, в присутствии наших военных. После этого либо Крупп получал заказ на большую партию орудий, либо их изготавливали на русских оружейных заводах – порой теперь уже русские инженеры дорабатывали пушки Круппа. Но в 1891 году Россия (буквально схваченная за глотку немалыми французскими займами) заключила военный союз с Францией. Правда, Александр III, человек предусмотрительный, составил договор так, что он в равной степени мог быть обращен как против Германии, так и против Англии. Но после его смерти, пользуясь тем, что Николай II был не великого ума человек и никудышный правитель, понемногу «выхолостили» из договора все направленное против Англии, сделав его чисто антигерманским. Николай все это подмахнул.

Что не вело автоматически к разрыву отношений с Круппом. Однако важнейшую роль сыграло одно обстоятельство: в силу каких-то исторических причин немецкие промышленники (что работавшие в самой Германии, что в России) совершенно не умели давать взятки. Ну совершенно. Так уж сложилось. Зато французы этим нехитрым искусством владели в совершенстве – и брать умели, и давать.

А Матильда с ее дворцами, настоящим слоном у новогодней елки и банкетами на тысячу человек обходилась ох как недешево…

Короче говоря, отношения с Круппом по инициативе великого князя были порваны совершенно. Называя вещи своими именами, Сергей Михайлович поступил на содержание к французской оружейной фирме Шнейдера, как не обремененная моральными принципами красотка поступает на содержание к богатому купцу. Отныне монополистом в поставке артиллерии для русской армии стал Шнейдер (чьи орудия были гораздо хуже крупповских), а его «агентами влияния» в России – великий князь с Матильдой.

Для приличия (и успокоения общественности, которая могла начать размышлять о всяких нехороших вещах) регулярно устраивали конкурсные испытания артиллерийских систем самых разных заводов – и немецких Круппа с Эрхардтом, и британского «Виккерса», и «Шкоды», и русских казенных заводов. Но как-то так получалось, что конкурсы практически всегда выигрывал Шнейдер.

Ну, не «как-то так»… Под чутким руководством великого князя испытательная комиссия безбожно фальсифицировала отчеты. Например, вес крупповских орудий рисовали в полном комплекте, а шнейдеровских – исключая ряд второстепенных, но немало весивших элементов. В итоге, понятно, выходило, что пушки Шнейдера легче, а значит, более удобны для применения на поле боя – хотя в реальности они были тяжелее крупповских. Так же поступили и со «Шкодой», чья горная пушка была и легче, и совершеннее шнейдеровской – но приняли именно шнейдеровскую. У меня нет сомнений: если бы немцы или чехи, дураки этакие, сообразили, что можно дать достаточно денег, чтобы перебить ставку лягушатников, великий князь без малейших угрызений совести послал бы французов подальше. Но немцы с чехами давать не умели, в отличие от Шнейдера…

Еще одно скверное обстоятельство. Даже несколько. Круппу в жизни в голову бы не пришло вмешиваться в размещение военных заказов на русских заводах и уж тем более лезть в стратегию и тактику русской армии.

Зато Шнейдер регулярно подсовывал контракты, по которым его оружие должно было производиться исключительно на Путиловском заводе. Каковой был до 1914 года единственным частным артиллерийским заводом Российской империи (все остальные – казенными). А это для понимающего человека открывало широкий простор для кое-каких забав с финансами. Не забываем: шнейдеровские орудия (и его заказы Путиловскому заводу) оплачивала русская казна. А как можно, резвяся и играя, поступать с казенными денежками, в отличие от тугодумных немцев с чехами, прекрасно знали и русские, и французы…

Так что очень быстро образовалась очередная «небольшая, но порядочная» компания: правление Путиловского завода, руководство фирмы Шнейдера, великий князь и Матильда. Ага, вот именно. И Матильда. Особа, как мы помним, была крайне деловая и, подобно княгине Юрьевской, принимала самое активное участие в «решении вопросов» – что, надо отдать должное ее прохиндейским талантам, у нее хорошо получалось. Так что она не просто тянула денежки с любовника, но и порой получала свой собственный процент со сделок. Казна, как бумага, все стерпит… французы пошли еще дальше – через «сладкую парочку» (и других агентов влияния) навязали русской армии свою артиллерийскую доктрину. Согласно ей, будущая война, любая, будет непременно маневренной и скоротечной. А следовательно, армия должна быть вооружена только «шестидюймовками», которые стреляют только шрапнелью.

Ничего не скажешь, шрапнель буквально косила живую силу противника – но только на открытом пространстве. Во время Русско-японской войны, однако, быстро выяснилось: даже если японцы засели в простой китайской глинобитной фанзе, то есть крестьянской избушке, шрапнель против них бессильна – не в состоянии пробить и слой твердой глины. Требовались фугасные снаряды – но их трудами «сладкой парочки», протолкнувшей французскую артиллерийскую доктрину, практически не имелось! Пришлось срочно заказывать фугасные снаряды за границей, срочно разрабатывать свой собственный – но его приняли на вооружение только в 1907 году. А тогда, в Русско-японской, ситуацию удалось исправить даже не иностранными закупками, хотя они тоже сыграли свою роль – со складов извлекли безнадежно устаревшие батарейные пушки образца 1877 года и мортиры образца 1883 года. Это, конечно, была старая рухлядь, но для нее имелись фугасы, пусть и того же возраста.

Потом французы стали через тех же персонажей проталкивать очередную «сверхценную» идею: тяжелой артиллерии в русской армии быть не должно. Только полевые трехдюймовки. Дело в том, что французы еще за несколько лет до Первой мировой многое рассчитали и для России отводили строго определенную роль: ее армия должна была служить «живым бульдозером» – неудержимо, безостановочно переть вперед и вперед, изничтожая немцев. А для такой тактики достаточно и полевых трехдюймовок.

«Сладкая парочка» инструкции нанимателей выполнила исправно. В результате русская армия в Первой мировой осталась без тяжелой артиллерии. За все годы войны с превеликим трудом удалось создать считаное число батарей тяжелой артиллерии – закупив за границей небольшое количество орудий, сняв с кораблей гаубицы большого калибра, – и снова пошарить по складам списанной военной техники, извлекши оттуда орудия образца 1857 и 1877 годов.

(Между прочим, русским французы навязывали одно, а сами делали другое – развивали и тяжелую артиллерию, и крепостную.)

Глядя на развлечения «сладкой парочки», не отставали и аферисты рангом пониже. Еще до войны, в 1912 году, «небольшая, но порядочная компания» военных и штатских дельцов предложила царю проект постройки в Царицыне могучего частного орудийного завода, производившего бы морские орудия большого калибра по лицензии английского «Виккерса». Завод предполагалось построить за три года, к 1 сентября 1915-го, – а до того «Виккерс» обязался поставить в Россию 24 орудия для линейных крейсеров.

Никакой нужды в постройке нового завода не было. Прекрасно справились бы уже имевшиеся русские – тем более что часть из них форменным образом простаивали, поскольку основные заказы трудами Сергея и Матильды попали на Путиловский.

Но Николай проект подмахнул. Когда три года спустя в Царицын приехала приемочная комиссия, она с удивлением обнаружила что никакого завода, собственно, и нет – сплошной недострой, там и сям сиротливо стоят два-три десятка станков… Комиссия составила доклад, где писалось: «Не может быть и речи об использовании его (завода. – А. Б.) для нужд фронта». Как оно не раз в России случалось, бо́льшая часть из выделенных на строительство 20 миллионов золотых рублей куда-то испарилась… То ли мыши съели, то ли ржавчина…

Орудия «Виккерс» честно в Россию поставил – но лишь шестнадцать из обещанных двадцати четырех. Но и эти девать было некуда – Адмиралтейский завод, которому было поручено произвести корабельные башенные установки для этих пушек, вообще еще не приступал к работе. Оправдывались, что забыли как-то.

Начальник Главного артиллерийского управления русской армии генерал-лейтенант А. А. Маниковский (с которым мы еще встретимся) так писал об этой несомненной афере: «Предприятие это имело определенную конечную цель: под видом заказа заводу, предполагаемому к постройке, получить замаскированный крупный заграничный заказ на орудия и только отделку этих орудий производить в России». Очень похоже, что авторы проекта поимели денежку еще и с англичан…

Великий князь Сергей Михайлович наверняка был в ярости: из казны ушли миллионы золотом, но ему самому не досталось ни червонца. В данном случае даже он оказался бессилен – проект шел через Морское ведомство, поскольку речь шла о морских орудиях. Ни малейших рычагов влияния на это ведомство генерал-инспектор не имел, ему подчинялась лишь сухопутная артиллерия. Одним словом, получилось как в старом анекдоте: «Ты, мент сухопутный, в наши морские дела не лезь!» Великий князь (быть может, в поисках пусть и слабенького морального утешения) смог лишь перехватить несколько десятков станков, которые везли на Царицынский завод, и отправить на Путиловский. А Матильде в ту пору «угольного голода» организовал поставку в ее питерский дворец угля с военных складов – и привозили на военных грузовиках, и разгружали солдаты.

Самое занятное, что история с «царицынским недостроем» на этом не кончилась. Пусть и недостроенный, он все же был военным заводом, построенным на казенные деньги, и с этим нужно было что-то делать. Морское министерство и Совет министров предлагали, не мудрствуя, попросту «принять завод в казну», то есть конфисковать у субъектов, продолжавших числиться его владельцами-акционерами. Однако случился интересный поворот. Оказалось, что среди акционеров состоит и фирма «Виккерс», у которой аж 25 % акций. Британский посол Бьюкенен провел с Николаем мягкую увещевательную беседу (он на такие беседы был мастер), и Николай согласился… выкупить завод в казну. При том, напоминаю, что казна и так потратила на строительство 20 миллионов золотом, ничего не получив взамен.

Назначили комиссию по определению цены завода – но пока она щелкала на счетах, грянула Февральская революция, а там, как писал великий поэт, октябрь уж наступил… Мне очень хочется верить, что кому-то из этой компании аферистов сбежать не удалось, и свою пулю он во время «красного террора» схлопотал.

Что можно сказать в заключение? Мне нисколечко не жаль, что большевики шлепнули великого князя Сергея Михайловича. Мне только жаль, что Матильда успела смыться на Лазурный берег…

Особняком стоит великий князь Александр Михайлович. Нет, вовсе не потому, что он был кристально честным (хотя и такие среди великих князей водились). Интересен он другим: ему каким-то фатальным образом постоянно не везло. Высокими моральными принципами он никак не обладал – но просто-напросто никак не подворачивалось хлебного местечка, хоть ты тресни…

Прекрасно зная, какие возможности сулит должность «высочайшего шефа» военного флота, он в свое время пытался спихнуть «семипудового» и занять его место (между прочим, оба – родные внуки Николая I, хотя по разным линиям). Предпринимал достаточно тонкие маневры, чтобы завоевать симпатии морских офицеров, вообще всего «образованного общества», а себя ставить человеком, гораздо более подходящим для такой должности, нежели дубоватый Алексей Александрович. И кое в чем преуспел.

В 1891 году по его указанию и под его редакцией был издан первый отечественный военно-морской справочник «Военные флоты иностранных государств» со множеством цветных фотографий боевых кораблей всего мира. По содержанию он был рассчитан отнюдь не на специалистов, скорее уж походил на сегодняшние многочисленные красиво оформленные тома вроде «Кортики мира», «Награды стран – участниц Второй мировой». Но у «рядового» читателя имел большой успех и до 1906 года переиздавался еще восемь раз.

Через четыре года он подал царю докладную записку «О мерах по усилению нашего флота в Тихом океане» (изданную и в виде брошюры). Это уже выдержавший девять изданий справочник для любителя полюбоваться фотографиями боевых кораблей. В «Записке» и в самом деле много дельных мыслей, подтвердившихся впоследствии прогнозов (я говорил, но повторю еще раз – великий князь был весьма умным человеком, о чем свидетельствуют еще и его «Воспоминания»). Один маленький нюанс: красной нитью через всю «Записку» проходила высказанная достаточно изящно идея: морская политика Алексея Александровича абсолютно несостоятельна – и неизвестно, есть ли она вообще.

После этого великий князь стал откровенно обрабатывать царя, порой часами доказывая неспособность «семипудового» управлять флотом – надо сказать, довольно грамотно ссылаясь и на военную историю, и на экономику, и на прецеденты в иностранных военных флотах.

Увы, эффект получился обратный… Кому-кому, а уж Сандро (домашнее прозвище Александра Михайловича, так я его буду называть далее краткости ради) следовало бы знать характер Ники. Они много лет приятельствовали, были товарищами по детским играм (а когда возмужали, и по вовсе уж недетским – балеринки и прочие доступные красотки). Ники терпеть не мог длинных, сложных речей, быстро переставал понимать суть разговора и мысли собеседника. Вот и теперь он очень быстро стал прерывать тирады Сандро шутками-баутками. Тогда Сандро, уже не витийствуя долго, начал резать правду-матку коротко: «семипудовый» руководит флотом в стиле XVIII века, а на дворе вот-вот наступит двадцатый. Пора снимать…

Не прокатило. Николай проявил большое упрямство (у него это при необходимости отлично получалось) и категорически отказался снимать любимого дядю, неведомо с какого перепуга назвав Сандро при этом «большим идеалистом».

Так что Сандро остался всего-навсего командиром броненосца «Ростислав». Я еще раз повторю: светлая была голова при всех потугах на казнокрадство. Именно на «Ростиславе» по инициативе его командира изобретатель радио А. С. Попов испытывал свой «беспроволочный телеграф». «Ростислав» стал первым военным кораблем Черноморского флота, оборудованным радиостанцией, в чем есть безусловная заслуга великого князя.

Что касается флота, Сандро решил зайти с другого конца: если не удалось стать хозяином военного флота, почему бы не проделать то же самое с гражданским? Торговый флот России тогда подчинялся Министерству финансов, то есть С. Ю. Витте. Витте яростно протестовал, не желая отдавать его Сандро, – на словах он пекся об интересах казны, а на деле… Между нами говоря, Витте тоже никак нельзя назвать образцом высокой морали, кое-какие интересные делишки касаемо казенных средств и за ним водились. А во всей этой истории была еще примечательная деталь: торговые порты приносили немалый левый доход руководившим ими чиновникам – а те, как исстари заведено, исправно отстегивали наверх. Так что Витте дрался как лев, – но все же «простой» министр и великий князь, царский родич, старый приятель царя были фигурами, несопоставимыми по весу и влиянию.

Кончилось все тем, что и торговый флот, и порты забрали из Министерства финансов и передали свежеиспеченному Главному управлению торгового мореплавания и портов. В высшем свете тут же родился каламбур: «Александр Михайлович снял с Витте порты». Разобиженный Витте изрядно потоптался по Сандро в своих мемуарах, употребляя эпитеты вроде «негодяя», – но вышли они в свет, когда Витте давно не было в живых, а Сандро пребывал в эмиграции.

Управлением этим Сандро руководил три года – несомненно, получая свой процентик не только с действующих портов, но и со строительства новых. Большая стройка, как не раз уже говорилось, открывает большие возможности для отпилов. Особенно нулевой цикл, то есть земляные работы: после возведения фундамента чисто физически невозможно проконтролировать, что глубина котлованов уменьшена сантиметров на десять. Возведенным зданиям это ничем не грозит, а левый доход приносит немалый. На большой стройке есть немало и других возможностей смахнуть денежки себе в карман. Не зря мафия в Южной Италии плотно контролирует строительный бизнес – при некоторой ловкости рук нетрудно иметь доходы, сопоставимые с доходами от продажи наркотиков. В СССР в большом ходу были те же приемчики, так что Э. Лимонов вполне обоснованно писал: настоящая мафия – это старые жопастые строители (он, правда, сконцентрировался исключительно на евреях, бзик у человека такой – но среди советских крупных строительных боссов, получавших немалые левые доходы, хватало и славянского племени, и людей прочих национальностей).

Вернемся к Сандро. На какое-то время он оказался, как говорили в старину, «без места». Немного подзаработал, возглавив концессию Безобразова, но, как уже говорилось, получил меньше обещанного и вовремя ушел, острым умом предвидя войну и прекрасно понимая: когда она начнется, на него как на главу предприятия многое спишут и критиковать будут яростно…

И стал заниматься самыми разными проектами. Сначала подбросил царю идею о создании акционерного общества нефтепромыслов в Баку. Однако, когда известия об этом проекте стали широко известны, газеты подняли настоящую бурю. Сандро с неприкрытой обидой вспоминал потом, что отдельные циники отчего-то печатно подозревали его в намерениях «втянуть правительство в спекуляции». Ну что возьмешь с циников…

В общем, проект не прошел. Вскоре Сандро представил другой, гораздо более грандиозный: построить судоходный канал Рига-Херсон, сделав его глубиной более девяти метров, так чтобы крупные торговые суда могли без помех плавать из Балтийского моря в Черное и наоборот.

Самое интересное, что с чисто технической точки зрения это была не утопия, а вполне осуществимая идея. Между Двиной и Днепром существовала – заброшенная, правда, – сеть каналов, которые можно было расширить и углубить. По идее Сандро, крупными морскими портами должны были стать Бобруйск, Киев и Екатеринослав (нынешний Днепропетровск), а потому юродские головы (по-нынешнему, мэры) означенных городов, хорошо представляя будущие выгоды, горячо проект поддерживали.

Другое дело, что эта «стройка века» потребовала бы вовсе уж фантастических казенных субсидий: предстояло не только приводить в порядок каналы, но и вести масштабные взрывные работы, углубляя каменистое дно Двины и Днепра, в том числе уничтожить знаменитые Днепровские пороги. В общем, Витте снова был против. Все ведь прекрасно знали: там, где идет большая стройка и поступают огромные казенные субсидии… Ну, ясно уже. Это было бы почище и строительства Царицынского завода, и тех немалых взяток, что греб с французов Сергей Михайлович.

На сей раз царь отнесся к проекту гораздо серьезнее, и появился серьезный шанс, что он наложит положительную резолюцию. Но тут грянула революция 1905 года, а потом еще два года всю европейскую часть России сотрясали крестьянские бунты, так что стало как-то не до канала – да и после 1907 года, когда накал страстей удалось сбить самыми жестокими методами, к проекту канала возвращаться не стали.

Сандро взял свое на другом. Суть аферы излагать долго и скучно, скажу лишь, что при постройке новых военных кораблей Сандро смахнул в карман немалые казенные денежки. Сотни тысяч рублей, как считает весьма серьезный исследователь А. Широкорад. Однако хабар снова оказался несравним с тем, что имел Сергей Михайлович, что легко «прокачать на косвенных» – достаточно лишь вспомнить, что Кшесинская располагала не одним миллионом…

Во время Первой мировой Сандро через подставных лиц развернул широкую торговлю спиртным (знатоки истории помнят, что с ее началом царским указом был введен «сухой закон»). Однако и с этого предприятия доходы были не столь уж впечатляющими.

Одним словом, всю жизнь Сандро преследовало некое роковое невезение: он рвался играть по крупной, но так и остался «игроком по маленькой».

Ну, кроме разве что одного-единственного случая: в кассе одного из авиаотрядов оказались забытые военными финансистами давным-давно деньги – и некоторую часть (не особенно и большую сумму) Сандро нечаянно положил себе в карман. А ведь мог все до копеечки смахнуть, деньги-то были казной давно и прочно забыты. Сандро есть Сандро…

А справедливости ради непременно нужно упомянуть: именно он очень много сделал для развития русской военной авиации – отчего не имел, судя по всему, никаких материальных выгод. Человек был умный, талантливый, неоднозначный: в отличие от Сергея Михайловича, лишь крепко навредившего русской армии, принес ей немалую пользу. Так что его можно смело сравнить с Меншиковым, Потемкиным и другими крупными государственными деятелями – пусть и казнокрадами, но немало сделавшими для России.

Ему очень повезло в другом: сумел целым и невредимым после революции покинуть Россию. История эта не имеет отношения к главной теме нашей книги, но, думается, читателю будет интересна…

Большевики форменным образом истребили всех членов Дома Романовых, попавших к ним в руки. Однако в Крыму, в Дюльбере (имении одного из великих князей, больше похожем на крепость, – великий князь его умышленно таким и построил, справедливо предвидя будущие смутные времена) преспокойно отсиделись вдовствующая императрица Мария Федоровна, несколько великих князей с семьями (в том числе и Сандро), князь Феликс Юсупов с женой, великой княжной. Все это время их старательно охранял отряд красноармейцев во главе с неким комиссаром Задорожным. Полное впечатление, что не охранял, а берег. Горячие ребята из Ялтинского совета не раз приезжали в Дюльбер, требуя выдать им всех поголовно «узников» для немедленного расстрела – и всякий раз Задорожный их посылал по матушке, грозя пулеметами, коих у него имелось немало. Ялтинцы слали жалобы в Кремль – недострелянные Романовы благоденствуют! – но результата не было никакого.

Так продолжалось долгие месяцы. Потом пришли немцы и с ходу предложили арестовать к чертовой матери и комиссара, и его людей, а охрану взять на себя. Однако Сандро настоял… чтобы их и дальше охраняли именно комиссар со своими людьми. Чуть погодя приплыл английский линкор и увез всех членов Дома Романовых в Англию.

История предельно загадочная. Абсолютно непонятно, почему большевики, без колебаний убившие немало Романовых обоего пола, начиная с бывшего царя со всем семейством, проявили столь странное милосердие к «крымским сидельцам».

Есть версия, можно сказать, романтическая: дескать, комиссар Задорожный в свое время служил под началом Сандро (в Первую мировую командовавшего тогдашними ВВС) и под влиянием неких сентиментальных чувств сберег «дюльберцев».

Как-то это… слишком романтично. Вообще-то была одна, смело можно сказать, романтическая история, благодаря которой избежали смерти от большевистской пули великие князья Борис и Андрей Владимировичи. Это не выдумка романиста, а реальная история…

Комиссар, приехавший арестовать их и расстрелять, в «прошлой жизни» был художником. И несколько лет прожил в Париже, отчаянно бедствуя – как-то не шли у парижан его картины. Тогда он стал разрисовывать подушки, превращая белые наволочки в живописные полотна. За год до Первой мировой Борис Владимирович, гуляя по Монмартру, эти подушки увидел, они ему понравились, и он купил немало, чуть ли не все. И когда бывший художник увидел у великого князя свои расписные подушки, в нем как раз и взыграли самые романтические чувства: творческие люди – народ особый, со своими закидонами и тараканами. На автомобиле он отвез обоих великих князей к белогвардейским позициям и отпустил восвояси. История, повторяю, реальная.

Однако в случае с Дюльбером «романтическая» версия не прокатывает. По чисто техническим причинам: вздумай Москва расстрелять тамошних сидельцев и столкнись она с сопротивлением Задорожного, приказ попросту переадресовали бы руководству крымских большевиков – а у них было достаточно сил, чтобы взять штурмом Дюльбер со всеми его пулеметами и высокими стенами. Однако приказа из Москвы так и не последовало…

А потому Н. Стариков, тоже достаточно серьезный исследователь, выдвинул другую версию, более реалистичную: были некие закулисные договоренности меж Лондоном и Кремлем, и англичане таким образом спасали тех членов Дома Романовых, кто занимал сугубо проанглийскую позицию – вдруг да потом и пригодятся на что-нибудь в хозяйстве? Забегая вперед, все кончилось, как в старом анекдоте про эстонца и дохлую ворону: не пригодились. Но это уже другой вопрос.

Конечно, это тоже не более чем версия, но истины нам, похоже, не узнать никогда. Никаких официальных бумаг или мемуаров не сохранилось, а вот комиссар Задорожный после отплытия «подопечных» натуральным образом исчезает из советской истории, словно в воздухе растаял. Как ни искали, не нашли ни малейшего его следочка… Что само по себе крайне интересно, согласитесь.

Вернемся к коррупции, прочно обосновавшейся в Доме Романовых. В свое время в крайнюю немилость к императрице Александре Федоровне угодил премьер-министр Коковцев, сменивший на этом посту убитого Столыпина. Императрица по доброте душевной решила оказать «материальную помощь» одной из придворных дам – и отправила Коковцеву записку, прямо потребовав выплатить означенной особе 200 тысяч рублей. Она явно рассчитывала, что премьер деньги возьмет из казны какого-нибудь министерства или ведомства. Коковцев выплатил 200 тысяч до копеечки – но взял их из дворцового фонда, то есть, по сути, из средств, шедших на содержание монаршей четы. Когда он после этого появился у императрицы с очередным докладом, она просто-напросто повернулась к нему спиной. Так премьер и прочитал весь свой доклад – августейшей спине…

Многие годы спустя, в эмиграции, в Канаде, перед смертью в преклонных годах, горькие строки написала великая княгиня Ольга Александровна Романова-Куликовская (родная сестра царя, по большой любви вышедшая замуж морганатическим браком за гвардейского капитана Куликовского): «Все эти критические годы Романовы, которые могли бы быть прочнейшей поддержкой трона, не были достойны звания или традиций семьи. Слишком много нас, Романовых, погрязло в мире эгоизма, где мало здравого смысла, не исключая бесконечного удовлетворения личных желаний и амбиций». Между прочим, великая княгиня сама ни к чему подобному отношения не имела, но все же написала именно «мы»…

Приведу еще одно письменное свидетельство, а уж потом, ради эффектности, назову его автора.

«Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже чем бездарен! Он – прости меня Бог – полное ничтожество… Мне дело ясно. Несчастный вырождающийся царь с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый и безвольный, не ведая, что творит, губит Россию… Конечно, если бы я верил в чудеса… то я предложил бы пожертвовать одним-двумя членами династии, чтобы спасти ее целость и наше Отечество. Повесить, например, Алексея и Владимира Александровичей, Ламздорфа и Витте, запретить по закону великим князьям занимать когда-либо ответственные посты… Еще если бы можно было надеяться на его самоубийство – это все-таки было бы шансом. Но где ему!»

Только не подумайте, что это написано каким-то либералом. Это строки из дневника профессора римского права Б. В. Никольского, видного специалиста в своей области, преподававшего и в Юрьевском (Дерптском), и Петербургском университетах, и в вовсе уж элитном училище правоведения. Никоим образом не либерал, наоборот, правее его, как говорится, только стенка: ярый монархист, идеолог монархии и черносотенного движения, один из руководителей «Союза русского народа». И уж если этот человек пишет такое – разложение династии зашло слишком далеко. Как говорится, тушите свет, дальше ехать некуда…

Еще одна история, на мой взгляд, откровенно трагикомическая, в отличие от всех предыдущих.

При Александре II великий князь Николай Константинович, двадцатичетырехлетний гвардейский полковник, стал воровать не из казны (не имея к тому возможностей), а из дома. У своих. Совершенно как великовозрастный гимназист, извлекающий из папашиного стола то пятерку, то трешницу, а в гостях у крестного крадущий его серебряный портсигар…

Сначала в Зимнем дворце у императрицы Марии Федоровны после вечерних семейных «посиделок» стали пропадать драгоценности, и такое случалось не раз. Потом в Мраморном дворце, где жил великий князь Константин Николаевич, неведомо куда исчезли очень дорогие изумрудные серьги – подарок Константина супруге.

Поначалу (что, в общем, логично) грешили на слуг. Но вскоре из семейной иконы, висевшей в том же Мраморном дворце, кто-то выковырял крупные бриллианты. Очень быстро сыщики сыскной полиции обнаружили их в ювелирной лавке, и выяснилось, что продал их адъютант Николая Константиновича… Он пытался взять вину на себя, уверяя, будто сам бриллианты и украл. Благородный все же был парень – в случае признания его виновным, кроме позорного изгнания из полка, последовало бы и крайне жесткое наказание по суду: согласно Уголовному уложению, ограбление церкви или такое вот воровство драгоценностей с киота считалось особо тяжким преступлением, влекущим за собой лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь, а то и на каторгу.

Адъютанту взявшие на себя следственные функции Романовы не поверили нисколечко: икона висела в будуаре великой княгини, куда могли попасть считаные люди, исключительно члены Дома Романовых (ну, еще и особо доверенные слуги). А вот адъютант доступа туда не имел…

Скандал – пусть и в предельно узком кругу – громыхнул жуткий. Разъяренные Романовы приперли молодого полковника к стене и быстренько раскололи, добившись полного признания во всех помянутых кражах.

Мотивы оказались стары, как мир: шерше ля фам… Великий князь содержал американскую кафешантанную танцовщицу и певичку (а по сути – дорогую шлюху). Ту самую, что потом под псевдонимом Фанни Лир выпустила за границей мемуары, попортившие немало крови императорскому дому. Аппетиты у нее, судя по всему, были не меньше, чем потом у Кшесинской. Таковы, что денег, выделявшихся на годовое содержание великому князю (не так много), явно не хватало, вот и пришлось…

Разумеется, как уже не раз поминалось, обычному суду воришка был неподсуден. Император своей властью объявил его сумасшедшим, конфисковал всю недвижимость и отправил в ссылку в Сибирь (супруга примеру декабристок следовать отказалась и с мужем не поехала). Конечно, ссылка протекала в достаточно комфортных условиях. Взойдя на трон, Александр II велел переселить великого князя (титула его не лишали) в Ташкент. Не знаю, что и хуже. В Сибири, по крайней мере, климат в южных районах достаточно мягкий. А Ташкент мало того что был в те времена жутким захолустьем – жара, пыль, духота… (когда я был в Ташкенте, уютно себя чувствовал только в комнате с кондиционером, на улице было просто непереносимо).

В Ташкенте великий князь так и остался до семнадцатого года (впрочем, там же и умер). Ни Александр III, ни Николай так и не выписали ему амнистии – возможно, оттого, что он постоянно, причем на людях, всячески поносил и царей, и родную матушку, и прочих членов Дома Романовых. В Ташкенте «узник» при живой жене женился вторично – видимо, мстительно хихикая и думая про себя: сумасшедшим меня объявили? Ну так что с сумасшедшего взять, ему нарушать законы можно…

После Февральской революции ссыльный форменным образом воспрянул. Стал регулярно ораторствовать на митингах, где объявлял себя «политическим узником старого режима» – и посылал в столицу многочисленные телеграммы, где «с восторгом приветствовал новое правительство Свободной России».

Игра была беспроигрышная: подлинные причины ссылки знали считаные люди, в основном члены династии. А то, что великий князь провел в ссылке больше сорока лет, – суровый факт. Так что ему верили, аплодировали бурно и относились со всем уважением. Никаких материальных выгод от этого великий князь иметь не мог, но вот моральное удовлетворение, надо полагать, получал нешуточное: все члены Дома Романовых, начиная с семьи отрекшегося царя и его самого, сидели под домашним арестом, их всячески полоскала осмелевшая печать – а ему, единственному, толпы устраивали бурные овации. Ставшие еще более бурными, когда он принародно объявил, что передает «свободному народу два своих столичных дворца»: никто ведь не знал, что эти дворцы у него еще в 1874 году были конфискованы и переданы в управление Министерству двора…

Октябрь великого князя ничуть не испугал. Вовсе даже наоборот. Он витийствовал еще пуще, теперь уже на большевистских митингах, вновь именуя себя политическим узником проклятого «царского режима» и довольно прозрачно намекая, что сослан был за самые что ни на есть революционные настроения.

Самое забавное, что до самого конца и большевики ему верили, устраивая те же бурные овации. Рассуждали они незамысловато: сорокалетнюю ссылку так просто не присудят. Никто из их собственных лидеров таким сроком похвастать не мог. В общем, когда Николай Константинович в феврале восемнадцатого умер от пневмонии, торжественные похороны ему устроили как раз большевики: духовой оркестр во всю силу легких наяривал один из любимых большевистских шлягеров «Вы жертвою пали в борьбе роковой…», гроб был обтянут кумачом, за гробом шли вооруженные красногвардейцы и в организованном порядке пришедшие рабочие, а также немалое число любопытствующих обывателей. Такие вот случаются исторические парадоксы…

Но самую громкую и долгоиграющую аферу замутил в эмиграции великий князь Кирилл Владимирович. Сначала он совершил настоящую государственную измену: еще до официального отречения Николая II, будучи контр-адмиралом и командиром Гвардейского флотского экипажа, под красным знаменем и с красным бантом на груди во главе своей части пришел к Государственной думе и объявил, что переходит на ее сторону.

Насчет государственной измены я написал вовсе не ради красного словца. Согласно третьему пункту 252-й статьи Уложения о наказаниях, подобный офицер в военное время считался бы именно что государственным изменником, автоматически подлежавшим лишению всех прав состояния и смертной казни. Так и написано было: «…когда он будет возбуждать войска Российской империи или союзные с Россией к неповиновению или возмущению или будет стараться поколебать верность подданных ее»…

Ну а далее Кирилл вел себя во многом именно так, как ораторствующий тем временем на ташкентских митингах Николай: публично обвинил императрицу в шпионаже в пользу Германии, в интервью революционным газетам объявлял себя бедолагой, который, оказывается, «испытывал гнет старого режима». Да вдобавок объявил, что отрекается в пользу Учредительного собрания от своих прав на престол. Разница в том, что Николая Константиновича пришедшие к власти большевики похоронили торжественно, Кирилла всерьез собирались арестовать – но он успел бежать с женой в Финляндию по льду замерзшего Финского залива (как когда-то, вот забавно, Ленин).

Оказавшиеся за границей члены Дома Романовых вели себя, в общем, спокойно, не вмешиваясь ни в какие политические дрязги. Александр Михайлович, например, сумел вывезти большую коллекцию античных монет и немало драгоценностей. Продавал помаленьку, и на сносную жизнь хватало, сидел и писал свои интереснейшие мемуары (изданные в России уже в этом столетии).

А вот Кирилл через несколько лет эмигрантского житья-бытья стал чудесить. Устроил клоунаду, тянущуюся до сего дня – и конца-края ей что-то не видно…

В августе 1924 года Кирилл по собственному хотению провозгласил себя «императором и самодержцем всероссийским», сына Владимира произвел в «великие князья», дочь Киру – в «великие княжны». Во Франции, в провинции Бретань, в какой-то глухой деревушке (Бретань вообще – французское захолустье), основал в каком-то скромном домишке (а других там и не было) «императорский двор». Начал издавать «указы» и «высочайшие манифесты», «возводил в дворянство», «награждал орденами», «присваивал офицерские чины». (Я так старательно закавычиваю все, потому что эти забавы не имеют под собой никакой законной основы, о чем будет рассказано подробно.)

В таких случаях всегда найдутся и «придворные», жаждущие пусть бутафорских, но чинов и орденов. Кирилл далеко не первый, подобные номера до него не раз откалывали вынужденные бежать в эмиграцию члены других бывших правящих династий.

В 1930-м под Парижем состоялся даже аж целый «парад подданных Его Императорского Величества Кирилла I» – и подданных собралось 2 тысячи. Ну, не два десятка, в конце-то концов, некоторая массовость имела место… Еще раньше в ту рыбацкую деревушку заглянул Александр Михайлович – из чистого любопытства глянуть, что там за «императорский двор». И писал потом: «Пафос вперемежку с комедией и слепотой, погоняемые надеждой, образуют костяк этого отстраненного мира условностей. Ничего реального, всё бутафория».

Вот что значит морской офицер – они в Российской империи всегда славились вежливостью в обращении и речах. Зато великий князь Николай Николаевич-младший, старый кавалерист, выражался гораздо темпераментнее. Самое приличное его высказывание: «Кирюха есть всего-навсего предводитель банды пьяниц и дураков». Другие привести нельзя по причине их полной нецензурности.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна практически сразу же заявила, что не признает ни «титула» Кирилла, ни «титулов» его детей. Точно так же повело себя подавляющее большинство членов Дома Романовых. Поскольку клоунада свежеиспеченного «ампиратора» полностью противоречила не одному закону Российской империи…

Чтобы это доказать, я намерен посвятить пару страниц скучной юриспруденции. Читатель, не любящий подобных скучных материй, может сразу переходить к следующей главе, об армейской коррупции, где приведены гораздо более интересные факты. Читатель вдумчивый волен остаться.

Итак… Законы, воинские уставы и даже Правила дорожного движения (и еще многие официальные регламенты) сформулированы предельно ясно и четко, так, что двойного толкования не допускают никогда. Как таблица умножения. Дважды два всегда будет четыре и никак иначе.

В точности так обстояло и со включенным в Свод законов Российской империи «Учреждением об императорской фамилии», в которое последние поправки вносились Николаем II в 1911 году.

Согласно Учреждению, стать не то что императором, а наследником императорского престола «по собственному желанию» невозможно, никакие ссылки на «чрезвычайные обстоятельства» не предусмотрены, все расписано строго и четко, как математическая теорема.

Чтобы стать наследником престола, нужно было принадлежать к императорскому дому; иметь первородство по линии, то есть быть «старшим в роду»; брак родителей непременно должен быть «разнородным»; быть рожденным от православных родителей; самому быть православным; соблюдать присягу на верность Основным законам царствующего на их основании императора. И только при полном пресечении мужского потомства право на престол может перейти к лицу женского пола, опять-таки отвечающему шести вышеприведенным требованиям.

Напомню, что такое «разнородность». Наследник престола должен быть женат исключительно на представительнице правящего рода. При этом размеры владений не имеют никакого значения. Дореволюционная Британская империя раскинулась чуть ли не на полмира. А княжество Монако – собственно говоря, городок полтора километра в длину и еще меньше в ширину. Однако с точки зрения Учреждения и британская принцесса, и принцесса княжества Монако совершенно разнородны и годятся в жены наследнику престола – поскольку представляют именно что правящие династии (конечно, при таком обороте дел невесте следовало еще непременно перейти в православие, иначе ее совершенно законные дети от наследника теряли право на престол). И наоборот: французская принцесса, пусть и способная похвастать стопроцентной чистотой голубой крови, женой российского наследника престола стать не могла – французский королевский дом правящим давно не был, пребывал в эмиграции.

Кирилл Владимирович мог похвастать лишь точным соблюдением трех пунктов из шести – ровно половины. С остальными тремя дело обстояло вовсе не лучезарно… Точнее говоря, вовсе уж скверно…

Собственно говоря, Кирилл не соответствовал четырем пунктам из шести. Он был членом Дома Романовых и православным – но вот родился от матери-лютеранки, принявшей православие лишь через много лет после его рождения. А потому согласно соответствующей статье Учреждения мог бы претендовать на престол лишь в том случае, если бы не осталось ни одного великого князя, рожденного в православном браке.

Далее. Кирилл женился на особе, принадлежавшей к «правящему дому» – принцессе Виктории-Мелите Гессенской. Однако это ему нисколечко не помогло. Во-первых, брак был заключен вопреки прямому запрету императора Николая II, во-вторых, супруга была разведенной, в-третьих, лютеранкой, так и не принявшей православия, в-четвертых, двоюродной сестрой Кирилла – а на брак кузена с кузиной в России требовалось официальное разрешение церкви, какового она Кириллу не давала.

Учитывая все эти обстоятельства, Николай выслал Кирилла из России самым официальным образом и лишил всех прав престолонаследия – равно как и всех его потомков, как уже имевшихся, так и тех, которые, возможно, еще появятся на свет.

Потом, правда, император уступил настойчивым просьбам родителей Кирилла, разрешил вернуться в Россию и признал брак Кирилла «великокняжеским». Но это означало лишь, что супруги будут получать ежегодное денежное содержание, полагавшееся великим князьям (еще Александр III установил его в сумме 200 тысяч рублей). Кроме того, Кирилл и Виктория-Мелита могли пользоваться титулами «великий князь» и «великая княгиня» – но на их детей эти права не распространялись, они оставались простыми «дворянами Романовыми». Соответствующие официальные бумаги с резолюциями императора распрекрасным образцом хранятся в архивах и сегодня. Присваивать детям великих князей великокняжеский титул мог только император, но он этого так и никогда не сделал.

Так что большинство членов Дома Романовых и серьезных монархистов-эмигрантов Кирилла иначе чем «царь Кирюха» и не называли. Однако «ампиратор» от этого ничуть не грустил, продолжая резвиться.

Когда он умер, его дело продолжил сын Владимир Кириллович, совершенно незаконный «великий князь» – провозгласив себя не только императором и самодержцем всероссийским, но и главой Дома Романовых (к чему большинство Романовых опять-таки отнеслись, мягко скажем, без энтузиазма).

Но и будь он трижды законным, его дети (которых «царь Володька» моментально произвел в великие князья) все равно не имели бы прав на этот титул. Потому что Владимир был женат на Леониде Багратиони-Мухранской – неправославной, разведенной, не принадлежащей к «правящему дому».

Грузинская церковь, к которой принадлежала Леонида, конечно же, православная, но в Русскую православную церковь не входит – а потому Леонида считалась «не вполне» православной. Безусловно, Багратиони-Мухранские были законными потомками грузинской династии Багратиони (Багратидов) – но на момент заключения брака род давно уже был не только не правящим, но и не царским. После вхождения Грузии в состав России Багратиды получили право даже не на великокняжеский титул – лишь на княжеский (к этому роду принадлежал и павший в боях с французами полководец Петр Багратион – просто князь, даже не «светлейший»).

Дочь очередного «ампиратора», «великая княгиня Мария Владимировна», вышла замуж за принца Фридриха-Вильгельма Гогенцоллерна Прусского, носившего, в отличие от супруги, свой титул вполне законно (правда, после Германской революции 1918 года дом Гогенцоллернов перестал быть правящим).

Роду этих Романовых следовало естественным образом пресечься. Дело в том, что примерно с XIV столетия королевские и просто владетельные роды всей Европы (к каковой традиции подключилась позже и Российская империя) руководствовались так называемой Салической правдой, идущей еще из раннего Средневековья, от франков. Формулировку сделал заглавием одного из своих романов серии «Проклятые короли» Морис Дрюон: «Негоже лилиям прясть». Другими словами, наследование титулов шло исключительно по мужской линии. Выданная замуж за иностранного владетеля принцесса (или иная владетельная особа) всегда принимала титул мужа и никогда больше, ни при каких обстоятельствах не могла пользоваться титулом отца и не имела прав на его трон (точно так же обстояло и с ее детьми).

Ну, если нельзя, но очень хочется… «Царь Володька» выкинул вовсе уж запредельный фортель, противоречащий как законам Российской империи, так и европейскому династическому праву. Присвоил принцу Фридриху-Вильгельму титул… русского великого князя. Здесь даже матерные комментарии не годятся – это нечто запредельное, которому просто не подобрать названия…

В тогдашней Европе хватало (да и сейчас хватает) законных потомков королевских родов – правда, существовавших в эмиграции: французский дом, австро-венгерский, германский, португальский, греческий, болгарский. Их представители относились и относятся к правилам наследования и титулования крайне серьезно и фокусов наподобие тех, которые выкидывал Кирилл с потомством, себе не позволяют.

(Единственное исключение – французы, ухитрившиеся порезвиться дважды. В первый раз они провозгласили королем Людовиком XVII сына казненного Людовика XVI, который никогда не правил и умер еще ребенком. Шутки шутками, но занявший французский престол после свержения Наполеона очередной Людовик до самой кончины официально именовался XVIII… Второй случай гораздо более опереточный. Когда во Франции прочно утвердилась республика, монархисты-эмигранты провозгласили одного из принцев (уж не припомню с ходу, Бурбонского дома или Орлеанского) королем Генрихом V. Даже отчеканили монеты с его профилем и соответствующим титулованием (мне доводилось держать одну такую в руках). И что? А ничего. «Король» так до самой смерти и прожил в эмиграции, поскольку не имел никаких реальных сил взять власть во Франции…)

Но это именно что исключения. Во всех серьезных европейских династических справочниках и геральдических альманахах Георгий, сын Марии и Фридриха-Вильгельма, именуется в полном соответствии с действовавшими столетиями правилами: «Принц Георг Гогенцоллерн», и никак иначе. Согласно тем же правилам он имеет права на престол – но исключительно на германский. А это немецкая головная боль, монархии в Германии в ближайшее время как-то не предвидится.

Комедия продолжалась и далее. Когда «царь Володька» умер, две самозванки, якобы «великие княгини» Леонида и Мария, все же не решились провозгласить «великого князя» Георгия императором, прекрасно понимая, что снова получится вовсе уж запредельно. Но «наследником престола» все же объявили. А заодно и «великим князем».

Самое смешное, что чистейшей воды самозванцев, Леониду с Георгием, в свое время торжественно принимали в России в ельцинские времена, в том числе и облеченные властью люди. Хотя это именно что самозванцы наподобие Пугачева и всех Лжедмитриев, и не более того.

Читатель, конечно, не в курсе, но автор этих строк – несостоявшийся польский король. Только, я вас умоляю, не спешите ставить психиатрический диагноз или заподозрить что-то насчет белой горячки. Сейчас изложу подробно…

По материнской линии автор принадлежит к польскому шляхетскому роду, бедному, безземельному, но весьма старому. Так вот, давненько уж, лет двадцать назад, я сидел и душевно выпивал в Минске с тремя старыми знакомыми. Все они, как и я, имели в роду шляхту, а один, согласно старинным правилам, считался «старшим в роду», по телевизору как раз показывали визит в Москву Леониды с Георгием. Сначала мы его просто прокомментировали матерно – все к тому времени прекрасно разбирались в подробно изложенных мной тонкостях. А после пары очередных рюмок как-то сама собой возникла гениальная в своей простоте идея: панове, если уж этих держат за настоящих, почему бы кому-нибудь из нас не самовыдвинуться в польские короли? Благо принятый еще в 1572 году закон об «элекции», то есть выборах короля, позволяет любому шляхтичу, пусть даже захудалейшему, с парой куриц во дворе совершенно крестьянской избы, выдвигать свою кандидатуру – уж все зависит от того, как проголосует «коло», шляхетское собрание.

Смеха ради кинули жребий – кому из четверых выдвигаться. Выпало – мне. Конечно, польской монархии давненько не существует, как и французской, германской и многих других – но какая, собственно, разница? Кстати, в Польше к подобным вещам относятся серьезно: там давно уже существует несколько организаций потомков былой шляхты (причем все обставлено серьезно, следят, чтобы самозванцы не пробрались). Никто, конечно, не говорит всерьез о восстановлении монархии – люди просто устраивают несколько раз в год балы и шляхетские собрания, на которые паны, пани и паненки приходят в старинных шляхетских нарядах, мужчины – со старинными саблями. Веселятся, танцуют старинные танцы. Честное слово, зрелище красочное…

Чисто технически проблему решить было нетрудно. Всего-то поехать в Польшу, благо она в двух шагах, и заявиться к знакомому польскому писателю – потомку шляхтичей и ценителю хорошей шутки. Он довольно быстро мог бы собрать десятка два самых неподдельных шляхтичей. Пара ящиков хорошего коньяка, застолье – и автор этих строк запросто мог быть провозглашен королем под бодрые крики присутствующих: «Нех жие ясновельможный пан круль!» И готово. Красивые визитные карточки можно заказать, награждать и все такое прочее. Ну а если объявится еще один претендент на престол – дело житейское, в старой Польше такое случалось частенько, и вопрос решался хорошей дракой.

Конечно, если подходить по всем старым правилам, имелись серьезные препятствия. Во-первых, шляхетство мое – только по женской линии, со стороны отца – исключительно сибирские мужики. Во-вторых, «коло» должно состоять из представителей шляхты всей Польши. Но если можно резвиться потомкам «царя Кирюхи», нарушившим все законы и правила, почему нельзя мне? Примерно столько же прав – то есть никаких, конечно, что у них, что у меня, но если очень хочется…

После очередной бутылки решили обойтись без лишних сложностей и королем меня все же избрали – единодушным голосованием всех трех присутствующих панов шляхтичей. То есть совершенно при тех же обстоятельствах, при которых Кирилл провозглашал себя императором. К сожалению моему превеликому, Польша так до сих пор и не знает, что у нее давненько имеется очередной выборный король, – и хорошо, я думаю. Чего доброго, узнавши, в два счета устроили бы мятеж и свергли моментально, их много, а я один…

(Да, забыл упомянуть. Как человек, умеющий быть благодарным, я тут же даровал всем избирателям княжеские титулы, а одного назначил первым министром, что было принято с большим воодушевлением и здравицами в честь его величества, то бишь меня.)

Еще одна история с геральдикой, коли уж мы немного отвлеклись, чтобы пошутить. В свое время мне довелось быть знакомым с самым настоящим потомком Рюриковичей, из старинной и весьма известной княжеской фамилии, кандидатом исторических наук. Так уж обернулось, что один из членов семьи, военный, после революции остался в Советской России, поступил служить в Красную армию и умер в преклонных годах, благополучно избежав репрессий и «чисток». Конечно, за время советской власти кровь Рюриковичей у моего знакомого была изрядно разбавлена «неравнородными» браками, но все же имелась в изрядном количестве. И кое-какие документы, подтверждающие происхождение, у него были – и фамилию он носил ту самую, княжескую.

Так вот, когда я однажды заглянул к нему на рюмку чая, «князь» (а мы его частенько так звали), откровенно смеясь, показал только что полученное из Москвы послание – от организации, скромненько именовавшей себя Всегалактической геральдической коллегией (ну, как-то так, точное название я уже запамятовал). Очень красивая была бумага – с роскошной эмблемой и разными финтифлюшками, пришлепнутая большой печатью с двуглавым орлом и другими монархическими причиндалами. Содержание сводилось к следующему: Герольдмейстер Всея Галактики, некто Ляпкин-Пупкин (как-то так, помню, что фамилия была самая что ни на есть смешная и простецкая), имел честь сообщить князю: если его сиятельство отправит в Коллегию подтверждающие его происхождение документы, оная Коллегия мигом признает за ним право на титул. Вот так, простенько и со вкусом.

Когда мы уже выпили по рюмке чая, князь сел за пишущую машинку и быстро настучал ответ. Вот его я помню дословно.

«Любезный! (Сие обращение являлось прямым оскорблением, поскольку в царской России так обращались к официантам, лакеям-кучерам и прочей прислуге.) Права моих предков на титул не подвергали сомнению ни один русский царь, ни один российский император (равно как и российские императрицы). По сей причине нужды в ваших услугах не вижу. Князь такой-то».

Заклеили в конверт и отправили Герольдмейстеру Галактики. На этом переписка оборвалась.

Ну, хватит, шутки в сторону. Продолжим разговор о делах серьезных.

Я задумался: как перекинуть мостик к следующей главе, о коррупции в армии? И, поразмыслив, решил привести два эпизода.

Поскольку рыба гниет с головы, ничего удивительного, что и нижестоящие, глядя на высокое начальство, при каждом удобном случае тащили все, что не приколочено и не прибито. В Либаве, в тот недолгий период, когда она еще оставалась военно-морской базой и крепостью, полиция чисто случайно обнаружила у совершенно штатских лиц водолазный аппарат, служивший для подачи водолазу воздуха (они уже тогда были изобретены и вовсю использовались). Судя по маркировке, происходил он с одного из стоявших на ремонте военных кораблей, а загнали его рядовые матросики. Стоил он около тысячи рублей, но матросы за особой прибылью не гнались – взяли всего восемьдесят. Их, кажется, так и не нашли, что лишний раз доказывает оборотистость и смекалку русского служивого…

Эпизод второй связан не с коррупцией, а с бюрократией, но сам по себе примечателен. Бюрократическая машина, в какой бы стране дело ни происходило, не знает слова «идиотизм», и, будучи однажды запущена, крутится сама по себе, независимо от внешних воздействий.

(Английский сатирик С. Паркинсон как-то упомянул в одной из своих книг, как раз и посвященной британской бюрократии: число служащих британского министерства неуклонно росло и пика достигло в аккурат за пару лет до краха всей колониальной системы…)

Когда во время Русско-японской войны на Дальний Восток ушла 2-я Тихоокеанская эскадра, Морское ведомство разместило на петербургских заводах заказ на партию запасных котлов – их предполагалось установить во Владивостоке, поскольку за время дальнего похода какая-то часть корабельных котлов гарантированно выйдет из строя. Котлы были изготовлены. Когда последнюю партию уже готовили к отправке во Владивосток железной дорогой, пришло известие о Цусимской битве, в которой почти вся эскадра была японцами потоплена. Тем не менее чиновники Морского ведомства все же отправили котлы во Владивосток – хотя корабли, для которых они предназначались, лежали на морском дне, о чем в Петербурге прекрасно знали. Не рассуждает бюрократическая машина…

Ну что, мостик перекинут, пойдем дальше.

Глава третья

«Оборотни в эполетах»

Ох не зря сказал как-то великий наш поэт Федор Тютчев, что русская история до Петра – одна сплошная панихида, а после Петра – одно сплошное уголовное дело. Насчет допетровских времен можно было бы и поспорить, но вот что касаемо петровских и последующих, спорить как-то не тянет…

Коррупция в русской армии началась с того самого момента, когда возникла регулярная армия – стрелецкое войско. Характер она по младенчеству своему носила самый примитивный и сводилась к тому, что стрелецкие полковники и прочее начальство регулярно, годами (порой долгими годами) не выдавали причитавшегося стрельцам жалованья, смахивая его в свой карман.

Стрельцы это годами терпели – благодаря специфике службы. Располагались они не в казармах, а в «стрелецких слободах», где практически у каждого имелся дом с хозяйством, порой немаленьким: большие огороды, домашняя животина от коров до птицы, иные, и их было не так уж мало, даже содержали лавки. Исключая военные походы, воинскую учебу (а учили всерьез, стрелецкое войско представляло собой немалую силу), стрельцы занимались хозяйством (во время их отсутствия, впрочем, эти заботы возлагались на чад с домочадцами). Ну, еще порой приходилось ходить в караулы, что было не так уж обременительно. Одним словом, стрельцы, даже не получая жалованья, отнюдь не голодали, жили довольно сытно.

Однако у проблемы был и чисто моральный аспект: ведь от самого царя положено твердое жалованье, а эти (нецензурно) его нахально прикарманивают! А потому время от времени стрелецкие полки поднимались на бунт с одним-единственным лозунгом: «Деньги наши законные отдайте, мать вашу!» Как правило, репрессий для бунтовщиков обычно не бывало – русские цари все прекрасно понимали… Жалованье выплачивалось. Иногда обходилось без крови – а иногда наиболее ненавистные стрелецкие начальники, как тогда говорилось, «лишались живота», то есть расставались с жизнью.

Когда при Петре I была создана «новоманирная», то есть нового образца, армия, моментально началось казнокрадство. Петр, постоянно вводивший новые и новые законы, мягкостью наказаний не отличавшиеся, наоборот, в 1714 году ввел «Артикул Воинский», касавшийся чисто военных и приравненных к ним лиц. Одна из его статей выделяла казнокрадство в особый вид преступления и карала не по-детски: «Кто Его Величества или государственные деньги в руках имея, из оных несколько утаит, украдет, и к своей пользе употребит, оный живота лишится и имеет быть повешен».

Ловили за руку. Выявляли, вешали. Но, как легко догадаться, на тех, кто не попался, это никакого воспитательного воздействия не оказывало, и они продолжили свое нехитрое занятие со всем усердием. О том, как развлекался Меншиков, в том числе и на чисто военных должностях, я уже писал подробно в предыдущей книге. Он в армии, конечно же, был не один такой…

В Петровские времена возник совершенно новый вид преступлений, которому и названия-то с ходу не подберешь. Высокопоставленные генералы начали вдобавок ко всему воровать не только казенные деньги, а еще и… людей!

Механизм был нехитрый: часть рекрутов, направляемых к месту будущей службы, господа генералы (а то и чины пониже) попросту вместо казарм отправляли в свои имения и делали своими крепостными – естественно, на всю оставшуюся жизнь. В отчетах писалось, что украденные людишки умерли по дороге. Чему никто особенно не удивлялся: условия содержания рекрутов были самыми скотскими, в казармы их зачастую вели в кандалах, на ночь запирали в тюрьмы, кормили кое-как (еще одна возможность для казнокрадов – присвоить часть выделенных на продовольствие денег), гнали в любую погоду. Так что смертность среди новобранцев была высокая…

По подсчетам историков, в иные времена количество украденных таким образом рекрутов доходило до четверти от общего числа. Преступление это возможно было исключительно при крепостническом строе и за границей практически неизвестно. Однако за границей процветали кое-какие методы, отличавшиеся от русского «людокрадства» только целями. В прусскую армию новобранцев частенько заманивали обманом, подпаивая в кабаках (как случилось с М. В. Ломоносовым, сумевшим все же быстро сбежать). А то и попросту хватали силой на улице, особенно если они были высокие и сильные – что могло случиться и с дворянином (в том числе и иностранным), и со священником. Хватали не только в Пруссии, но и в соседних германских государствах – за что попавшихся с поличным прусских вербовщиков порой элементарно вешали на площадях.

В Англии еще в XVIII столетии подобная практика широко использовалась для насущных нужд военно-морского флота. Людей подпаивали в кабаках и уволакивали на корабль. Вдобавок обычным делом было, когда королевские вербовщики хватали на дорогах крепких крестьянских парней и силком отправляли на флот. Пошел какой-нибудь Джон в соседнюю деревушку повидаться со своей симпатией – и пропадал бесследно, иногда объявляясь в родных местах через много лет, а то и не объявляясь вовсе.

Кстати, то же самое вовсю практиковалось и в гражданском флоте. Именно в Англии распространилось словечко «зашанхаить» – то есть подпоить и заманить на корабль. Хорошо еще, если он оказывался простым торговым судном – можно было попытаться бежать в ближайшем порту. А вот тем, кто попадал на китобоец, уходивший в море на два-три года, приходилось гораздо хуже.

Уже при Петре I, когда армейские полки были постоянно расквартированы по всей России, полковые командиры стали в массовом порядке использовать солдат для личных нужд. Служивые строили отцу-командиру солидный дом (а вы полагали, будто отправлять солдат на строительство генеральских особняков придумали в наши дни?), работали на огромных огородах, занимались «подсобным хозяйством» – полковники сплошь и рядом, зная, что прожить тут придется не один год, заводили коровники, свинарники, птичники. Одним словом, получалась уменьшенная модель помещичьего имения, где роль крепостных играли солдаты. Это было настолько распространенным, что преступлением не считалось вовсе и никакому наказанию не подлежало – как не подлежал наказанию помещик, водивший в баню крепостных девок и поровший крепостных мужиков…

Традиция «полковничьих имений» продержалась все XVIII столетие, да и немаленький кусок XIX века прихватила. Чего ни коснись – коррупции, злоупотребления властью и афер – обнаруживаешь, что все придумано не сегодня, а столетия назад…

Ну а уж самые высокопоставленные (или фавориты), не утруждая себя мелочами вроде свинарников или огородов, дербанили денежки военного ведомства так, что дух захватывает. О Меншикове я уже писал подробно в одной из предшествующих книг. Во времена Анны Иоанновны этим грешил и знаменитый фельдмаршал Миних – в полном соответствии с нравами эпохи.

На строительстве Ладожского канала он «приватизировал» 30 тысяч казенных денег и массу стройматериалов, из которых построил в Санкт-Петербурге изрядное число домов и дворцов (наверняка силами не вольнонаемных рабочих, которым нужно платить, а подчиненных ему солдат). Дома и дворцы он сдавал в аренду, приносившую фельдмаршалу около 13 тысяч рублей в год.

Позже в Петербурге начался форменный жилищный кризис. Когда туда после долгого пребывания в Москве вернулся императорский двор, следом хлынуло немалое число людей самых разных сословий – от сиятельных особ до простолюдинов. Многие хотели строиться, но пригодной для этого земли не хватало. Тогда Миних клялся осушить изрядный кусок заболоченной земли – если ему дадут беспроцентные кредиты, а потом предоставят в вечное пользование десятую часть осушенных земель.

Идею приняли. Миних свою часть договора старательно выполнил. Собственно говоря, этот пример никак нельзя отнести ни к коррупции, ни к казнокрадству, разве что налицо, выражаясь современным языком, использование административного ресурса. Не имея положения при дворе, Миних такого лакомого подряда, безусловно, не добился бы.

Увы, другие поступки Миниха гораздо более неприглядны – ведь земли-то он честно осушил, как и обещал. И Ладожский канал, много лет пребывавший в запустении, достроил.

Зато в своих военных походах он, единолично держа в руках все деньги на расходы, часть из них «заимствовал» без отдачи. И, хотя ездил на армейских лошадях, постоянно требовал, чтобы ему выдавали «разъездные», как будто бы он ездил на наемных ямщиках, которым приходилось платить собственными деньгами. В конце концов Анна Иоанновна махнула рукой и положила Миниху «разъездных» ни много ни мало 10 тысяч в год. Ни одному другому сановнику в России столько не выдавалось.

И все же, все же… Здесь та же самая ситуация, что с Меншиковым и Потемкиным, которые хотя и казнокрадствовали, но и делали дело, да как! Во-первых, Миних, как подсчитали историки, неправедных доходов имел примерно 90 тысяч рублей в год – что было очень и очень скромно на фоне многих его предшественников, современников и живших после него крупных государственных деятелей, которые воровали миллионами. Во-вторых, Миних сделал для России столько, что это стократ перекрывает любые его злоупотребления. Он частенько просил у императрицы вознаграждения за военные победы – и получил несколько имений под Петербургом, немало деревень в Малороссии, много раз – денежные «награждения», доходившие до 100 тысяч рублей. Но и победы он одерживал серьезные, и не раз, так что вполне заслужил, по-моему, и «награждения», и пенсию в 15 тысяч рублей в год. Очень много сделал для России этот двужильный немец… И очень многие грехи (если не все) ему за это стоит простить.

Кстати, еще о Григории Орлове. В одной из предыдущих книг я чуть нелестно о нем отозвался, написав, что казну артиллерийского ведомства он расхитил целиком. Покопавшись в более точных источниках, выяснил, что Гришке все же было присуще некое душевное благородство – крал он ровно половину. Ежегодно получая из казны на нужды артиллерии два миллиона, брал себе только один, а второй оставлял в кассе. Быть может, и не в благородстве дело – а попросту понимал, что вообще без денег артиллерия существовать не может, нужно же сколько-то оставить.

Вернемся к командирам полков, использовавшим солдат в качестве дармовой рабочей силы (ну, может, какой-то особо великодушный полковник и платил по пятачку на табак, но сомневаюсь, чтобы это было повсеместно). Кроме собственных нужд, можно было «сдавать в аренду» подчиненных соседним помещикам – а плату за «вольные работы», как это называлось, брать себе (большинство солдат были из крестьян, так что сельскохозяйственным работам их не нужно было учить).

Самое занятное, что с точки зрения закона «вольные работы» вовсе не считались начальственным произволом. Их официально ввел в русской армии еще Петр I, оговорив, правда, что офицеры и унтера должны привлекать солдат к работе «если сами пожелают, принуждения отнюдь не чинить». В царствование Анны Иоанновны, да и в последующие годы не раз подтверждалось, «чтобы не принуждать нижних чинов и не употреблять их на работы партикулярные (гражданские. – А. Б.), командирские и офицерские, разве они своею волею, в свободное им время, похотят что на командиров своих сработать, из достаточной им платы, без всякого принуждения».

Полное впечатление, что эти регламенты писались этакими прекраснодушными идеалистами, искренне полагавшими, что все написанное на казенной бумаге исполняется в точности. В реальности, особенно в каком-нибудь захолустье, где командир полка был царем и богом, наверняка находились способы убеждения, после которых солдатики, как в анекдоте про кошку и горчицу, отправлялись работать на помещичьих или полковничьих полях ну совершенно добровольно и с песней – поди найди правдочку. Достаточно вспомнить сцену из «Поединка» Куприна: в полк приехал делать смотр вышестоящий командир, как положено, он, проезжая вдоль строя, спрашивает, нет ли у кого претензий. По уставу претензию может заявить каждый солдат – вот только за строем прохаживается фельдфебель с ядреными кулаками и грозным шепотом обещает:

– Вот только объяви мне кто каку претензию! Я ему потом покажу претензию!

И ведь покажет, так что небо с овчинку покажется…

Вокруг «вольных работ» в свое время кипела полемика среди обладателей генеральских эполет (это уже позже, во второй половине XIX века). Одни полагали, что работы эти полезны, поскольку «сохраняют связь нижнего чина с деревней, с землей». Другие, во главе с известным военным теоретиком Драгомировым, назвали эти работы «подневольными», потому что отнимают много времени от собственно военного обучения, и в полки возвращаются «мало что не мужики». В конце концов рассудила сама жизнь: боевая подготовка и вооружение усложнялись, и в этих условиях просто нерационально было отрывать солдата от чисто военных дел. В 1906 году «вольные работы» были окончательно отменены (хотя в иных случаях они и впрямь позволяли солдату чуть подзаработать к своему скудному «денежному довольствию»).

(Нужно отметить, что «вольные работы» существовали и во Франции, формально с 1884 года, а на деле – гораздо раньше. Солдаты нанимались (с разрешения командира, понятно) к местным землевладельцам, а офицеры железнодорожных войск отправлялись служить на небольшие сроки на частные железные дороги. Практика эта сохранялась практически до Первой мировой. Существовала она и в Германии, но там командование относилось к «вольным работам» очень неодобрительно и всячески старалось их сократить.)

И в России в XIX веке «вольные работы» изрядно сократились – но это не значит, что у командира полка не было больше побочных доходов. Совсем наоборот. Всей полковой казной он распоряжался единолично, и тут открывался простор для всевозможных махинаций: взять взятку у подрядчика за предоставление того или иного подряда именно ему, выгадать свое на ремонте (как тогда называлась покупка лошадей для полка), да мало ли было способов…

Рассмотрим только один случай, тем более что он касается не кого иного – полковника Павла Пестеля. Да-да, того самого, начальствовавшего над Южным обществом декабристов. И казнокрада… ну не фантастического, скорее уж ничем не выделявшегося на фоне прочих.

Сначала он служил в штабе 2-й Южной армии. Когда командующий одним из корпусов генерал Рудзевич чувствительно проворовался, именно Пестель его прикрыл, представив дело так, будто это интриганы и завистники по злобе своей оболгали честнейшего человека (то ли по дружбе, то ли были иные причины). Однако дело вскрылось. Глава следственной комиссии по делу о финансовых злоупотреблениях во 2-й Южной армии П. Д. Киселев (задолго до декабристского мятежа!) выразился о Пестеле недвусмысленно: «Действительно много способностей ума, но душа и правила черны, как грязь».

(Уже потом, после ареста Пестеля, в его бумагах найдут и собственноручное письмо Рудзевича, где тот каялся во всех грехах и горячо умолял «любезного Павлика» его спасти. «Любезный Павлик» спас – но Киселев выпихнул его из штаба командовать Вятским пехотным полком.)

Нельзя сказать, чтобы Пестеля это огорчило. Наверняка наоборот… Вятский полк – случай для военной бюрократии уникальный! – был единственным в русской армии, получавшим двойное содержание. Сначала деньги шли из Балтийской комиссариатской комиссии, потом полк перешел в ведение Московской, аналогичной – но по какой-то случайности (зная Пестеля, можно смело предполагать, что эта «случайность» была хорошо проплачена) из списков на получение денег из Балтийской так и не исключили.

Так что ежегодные суммы на полковые расходы шли из двух источников, двумя параллельными потоками: один – в полковую казну, другой – в карман Пестеля. Мало того, «любезный Павлик» еще и облегчил казну Киевского гражданского ведомства: только в 1827 году всплыло, что Пестель попросту давал взятки секретарю киевского губернатора, за что получил возможность устраивать махинации и с гражданской казной.

Полковник не брезговал ничем, присваивая денежные переводы своих подчиненных. В Вятский полк перевели из Ямбургского уланского некоего поручика Кострицкого, а следом поступило невыплаченное ему вовремя жалованье – сто восемьдесят рублей. Денег этих поручик так и не увидел… Пестель не стеснялся обворовывать и своих солдат, хотя прибыль там была и вовсе копеечная. Вскрылась еще и история с солдатскими кожаными крагами – кожаными накладными голенищами, которые тогда носили поверх ботинок. Когда пришла пора получать новые, Пестель взял в Московском комиссариате не обмундировкой, а деньгами – по два рубля пятьдесят копеек за пару краг. Солдатам выделил по сорок копеек, а кому и того меньше…

Так что позже, во время следствия над декабристами, Пестель оказался единственным из них, кому предъявили не только политические, а еще и чисто уголовные обвинения. Ревизия обнаружила, что он присвоил примерно 60 тысяч рублей казенных денег. Сумма для того времени не астрономическая, но весьма солидная. Остается добавить, что Пестель был сыном генерал-губернатора Сибири, в свое время прославившимся фантастическим казнокрадством и взятками – видимо, порой яблочко от яблони недалеко падает…

(Лично я так никогда и не мог понять, с какого перепугу в Южное общество к Пестелю занесло генерал-интенданта А. Юшневского. Возраст по меркам того времени солидный – 39 лет. Должность во 2-й Южной занимал хлебную. Быть может, надеялся, что грядущая революция покроет все его грехи и он, наоборот, станет при новой власти весьма уважаемым лицом? Исключать нельзя.)

И наконец, именно Пестель был автором проекта (хранится в Государственном архиве Российской Федерации), в котором предлагал узаконить за командиром полка бесконтрольное пользование полковой казной, без всякого финансового контроля со стороны полковых офицеров. Пестель, изволите ли видеть, выражал «желание обезопасить» полковых командиров от жалоб подчиненных.

Режьте меня, но такое положение дел выгодно только казнокраду. Что, если и в самом деле какой-нибудь не в меру честный горячий поручик напишет куда следует о вольном обращении командира с казенными деньгами? Или тот самый поручик Кострицкий начнет писать в инстанции: где мое исчезнувшее жалованье? То ли тут цинизм, то ли что-то другое – но казенным деньгам Пестель придумал интересное название: «совестливые суммы». Совестливые суммы в руках бессовестного – хорошо звучит…

Таким образом, Пестель нежданно-негаданно оказывается еще и теоретиком российской коррупции (единственным в истории, насколько мне известно). Немало хапающего народа любили пофилософствовать, что взятка и казнокрадство в России неискоренимы, что все брали, берут и будут брать, но это была лирика чистой воды. Никто не додумался до проекта, полностью выводившего бы казнокрада из-под контроля.

(Юшневский, кстати, каковы бы ни были его потаенные расчеты, крупно прогадал – лишили чинов и дворянства, отправили на каторгу…)

Вообще говоря, под «проектом Пестеля» с удовольствием подписалось бы превеликое множество полковых командиров – из тех, кто ни малейшей симпатии к декабристам не питал, а питал симпатии исключительно к казенным суммам. «Совестливые деньги» привлекали слишком многих.

Уже при Николае I один из командиров бригад выдавал дочь замуж. Денег на приличное приданое у него не имелось, и потому он публично объявил: в приданое дает ежегодно ровно половину денег, которые сэкономит на солдатском питании. Присутствующие («люди из общества», разумеется) ничуть не возмутились и не удивились: дело совершенно житейское, каждый зарабатывает как может…

В свое время, при очередной ревизии, выяснилось: при постройке новых крепостей интенданты (и инженеры) сперли столько, что на эти деньги рядом с каждой крепостью можно было построить вторую, точно такую же…

Как-то дошло до того, что и сам Николай I, всю жизнь неустанно боровшийся с казнокрадством, однажды вынужден был использовать тот же самый «творческий метод». Должно быть, сердито процедив сквозь зубы: с волками жить – по-волчьи выть…

Один из любимцев Николая, П. П. Ланской, долго служивший в Кавалергардском полку, элите гвардии, в 1844 году вышел в отставку, и вскоре стало известно, что его ждет назначение командиром обыкновенного армейского полка, к тому же дислоцированного в глухом захолустье. Ни малейших бесчестных поступков за Ланским никогда не числилось – дело, никаких сомнений, в деньгах, вернее, в их отсутствии. Ланской, хотя и принадлежал к старинному роду, в котором хватало не просто богатых людей – обладавших миллионными состояниями (один из его предков был некогда фаворитом Екатерины Великой), – сам был весьма небогат, если не сказать больше. А служба в гвардии, особенно конной, всегда была крайне разорительной. Фактически там служили за свой счет. Все мундиры (очень даже недешевые – как-никак гвардия) офицер обязан был шить за свой счет. А если учесть, что разновидностей мундиров было восемь – парадный, повседневный, полевой и так далее. Кроме того, офицер конной гвардии должен был купить за свой счет и содержать лошадей (как минимум двух), вести «светский образ жизни», что опять-таки требовало немалых расходов. Сохранилось немало воспоминаний гвардейцев, где об этом подробно рассказано.

К тому же Ланской как раз сделал предложение (и оно было принято) Наталье Николаевне Пушкиной, вдове поэта. Тоже весьма небогатой.

Узнав об этом, Николай просто-напросто назначил Ланского командиром лейб-гвардии Конного полка – на кормление, как поступали с воеводами в старые времена. Никакой другой возможности помочь Ланскому поправить дела у него просто не имелось. Таковы уж были правила игры, созданные той самой Системой, что их оказались вынуждены соблюдать и император, всю жизнь яростно боровшийся с коррупцией, и честный Ланской. По крайней мере, как говорится, меньшее зло…

Система не только великолепно умела красть и покрывать своих, но и защищаться в случае угрозы самыми беззастенчивыми методами…

В 1828 году Николай, как некогда его бабушка Екатерина, направил в Греческий Архипелаг эскадру – как и в прошлый раз, драться с турками. Эскадра задачу выполнила блестяще: как их предшественники под командой Алексея Орлова, русские моряки разгромили турецкий флот в знаменитом сражении при Наварине (в том же 1828 году).

Однако… Эскадра оставалась в Архипелаге до осени 1831 года – и можно сказать с уверенностью (судя по тому, что вскоре произошло), высшие офицеры (а может, вдобавок и не особенно высшие) занимались теми же милыми проказами в стиле давно умершего Орлова и его сподвижников. Ничего ценного, что попадалось, мимо кармана не проносили. Да вдобавок наверняка шалили с казенными суммами.

Однако времена на дворе стояли уже не екатерининские. Если Екатерина, очень многим обязанная Алексею Орлову и его братьям, по сути, никакого отчета не потребовала (так, чисто формально), то Николай, как достоверно стало известно, как раз и собирался потребовать самого строгого отчета (бабушку он, кстати, терпеть не мог, что порой не особенно и скрывал). Судя по всему, у иных из господ с адмиральскими эполетами имелись крайне серьезные опасения строгой ревизии бояться.

8 октября 1831 года на рейде Кронштадта загорелся не какой-нибудь маленький бриг. Корабль крайне солидный: горел 84-пушечный фрегат «Фершампенуаз». На борту которого как раз и хранилась вся финансовая документация, вообще весь архив эскадры. Тушили его оригинально – точнее говоря, не тушили вообще. С фрегата срочно сняли всю команду, так что ни один человек не пострадал, – и он догорал еще сутки, пока не сгорел окончательно, вместе со всеми бумагами. Теперь бесполезно было искать любые концы и назначать любые ревизии. Те, от кого тушение пожара как раз и зависело, с честнейшими глазами объясняли: они ничего не предприняли, потому что боялись, что взорвется крюйт-камера (пороховой погреб) и будут немалые жертвы (к слову, крюйт-камера так и не взорвалась). Уличить их в каких-либо иных мотивах было невозможно.

Поскольку оставлять вовсе без расследования такое происшествие невозможно, Николай направил в Кронштадт специальную комиссию во главе со знаменитым адмиралом М. П. Лазаревым. Комиссия дала заключение: все произошло из-за возгорания (или, скорее уж, самовозгорания) пороховой пыли в крюйт-камере. Теоретически такое было возможно, а вот на практике случалось невероятно редко.

Нет причины подозревать Лазарева в фальсификации данных – он был известен как человек честный и во флотской коррупции не замешанный. Скорее всего, ему была свойственна кое в чем этакая житейская наивность (что случается и с адмиралами). Интересно, что Николай, выслушав доклад, буквально взорвался:

– А я тебе говорю, что корабль сожгли!

Вполне вероятно, у него информации было больше, чем у Лазарева, – работало и Третье отделение, и секретная полиция в армии. Но доказать ничего уже было невозможно, концы, чуть перефразируя известную поговорку, оказались надежно спрятаны в огонь.

В Кронштадте, по крайней мере, обошлось без крови. А вот на Черном море кровь немного позже пролилась. Точнее говоря, там был яд, но какая разница, если казнокрадствовавшая с превеликим размахом шатия-братия погубила честного человека, героя войны на море?

Но давайте по порядку. При Николае некоронованным королем Крыма был адмирал Грейг. Не только командир Черноморского флота, но и генерал-губернатор Севастополя и Николаева, которому к тому же подчинялись все военные и все гражданские порты, торговый флот Черного и Азовского морей, портовые склады и таможни. Одним словом, человек, который, как выразится сто лет спустя по поводу другой персоны Ленин, «сосредоточил в руках необъятную власть». Мало того, что выше его начальства в тех местах попросту не имелось, Грейг приложил еще немало сил, чтобы сделать свои владения самым настоящим «удельным княжеством», неподвластным столице. Долго и настойчиво требовал полностью вывести Черноморский флот из подчинения столице. Этого ему так и не удалось – на дворе стоял XIX век, давным-давно прошли времена, когда русские князья или французские бароны, называя вещи своими именами, плевали на «центральную власть» в лице великого князя или короля. Однако кое-чего он все же добился: с некоторых пор флот подчинялся непосредственно Морскому ведомству, а не морским властям Петербурга, как это обстояло с Балтийским. Изрядную долю автономии это все же прибавило – как и снизило количество надзирающих и проверяющих.

А проверять было что. Полуостров стал форменной феодальной вотчиной адмирала – который, помимо всех перечисленных постов, занимал еще и должность председателя Николаевского ссудного банка – что открывало еще большие возможности для самого разнузданного воровства, пожалуй, смешавшего в себе все виды коррупции, какие только существуют.

Крутилось множество махинаций, гораздо более сложных, чем примитивное, в общем, смахивание в карман части казенных сумм (хотя и это, конечно, имело место, как же без того, это уже традиция…). Грейг использовал свои возможности по максимуму. Немаленькие деньги, выделенные на постройку двух боевых кораблей, куда-то испарились, и для постройки не было сделано абсолютно ничего.

Большую роль в налаженной системе воровства играли верфи. Казенная Херсонская форменным образом простаивала без заказов – зато частные были заказами завалены. Что касается верфей – Грейга вполне можно назвать одним из отцов-основателей отечественной прихватизации. Несколько казенных верфей он передал в частные руки за столь символическую плату, что это было вовсе уж неприглядным цинизмом (за каковой наверняка был хорошо отблагодарен).

О дальнейшем догадаться нетрудно: частные владельцы безбожно раздували сметы на строительство. Подсчитано: на те деньги, что казна выкладывала за постройку одного большого военного корабля, на Балтике или Архангельских верфях (сплошь казенных), можно было построить три. Подсчитано: два 60-пушечных фрегата обошлись казне в полтора раза дороже, чем постройка 80-пушечных.

Вдобавок резко падало качество. Изыскивая деньги где только возможно, Грейг направил на строительство кораблей около 2 тысяч арестантов из местных острогов. А в отчетах наверняка показал их как «вольных мастеров». Между прочим, он прямо нарушал законы Российской империи: тюремных сидельцев тогда предписывалось использовать исключительно, как сказали бы мы сегодня, на погрузочно-разгрузочных работах – таскать круглое и катать квадратное. Но дело даже не в этом. Вольный корабельный мастер на жалованье всерьез заинтересован в качестве своей работы, а вот бесправный зэк, в лучшем случае получавший пятачок на табак, – нисколечко. Он не зарабатывает, а отбывает очередную тяжкую повинность. Так что «качество» его подневольного труда представить легко, оно требует именно что кавычек.

Хватало и других источников неправедных доходов… Парусина на военные корабли поступала исключительно с одного-единственного завода – по странному совпадению, принадлежавшего как раз Грейгу. Корабельный лес и многое другое, необходимое для постройки военных кораблей, поставлялось на «свои» верфи исключительно «своими» людьми – легко догадаться, по задранным ценам. Так что вполне можно верить иным исследователям, полагающим, что в карманы казнокрадов уходила половина всего бюджета Черноморского флота.

Не забудем, что в полном распоряжении Грейга были еще и торговые порты с таможнями. Россия в больших масштабах экспортировала зерно – так что тот, кто рулил портами и таможнями, получал немало возможностей изрядно поднажиться самыми разными способами.

В этом «черном бизнесе» крутились десятки миллионов – то есть именно столько пропадало бесследно, и казенных сумм, и неправедных доходов. Система работала, как часовой механизм. Заправляли ею три человека: Грейг, его жена Юлия и контр-адмирал, обер-интендант (то есть главный интендант флота и прочего «хозяйства Грейга») Критский. Да, я забыл добавить немаловажную деталь: десятки миллионов пропадали ежегодно…

Присмотримся поближе к этой отнюдь не святой троице. Роли были распределены четко. Сам Грейг вульгарной «прозой жизни» не занимался – орлы мух не ловят. Он парил в своих горных высях, занимаясь исключительно тем, что, когда нужно было, скреплял подписью и печатью нужные документы. Вся практическая сторона дела лежала на Критском. Очаровательная Юлия Грейг (не так уж и давно – Лия, принявшая православие еврейка) обеспечивала связь с дельцами-соплеменниками.

Не стоит видеть в происходившем только «еврейские козни». Отметились все. Так уж исторически сложилось в силу исключительной пестроты национального состава тамошнего населения. Пожалуй, именно тогда и появилось то, что гораздо позже криминалисты стали называть «этническими преступными группировками» (правда, не уголовного, а чисто экономического плана). Самыми многочисленными, сильными и влиятельными были два торгово-промышленных клана (или вернее будет называть их мафиями? – еврейская и греческая; греческие коммерсанты абсолютно ничем не уступали еврейским в оборотистости, умении проворачивать темные делишки и национальной спайке). А обер-интендант Критский был как раз греком по происхождению. Юлия помогала своим, Критский – своим. Если евреи и греки порой довольно чувствительно отпихивали друг друга локтями, это не имело ни малейшего отношения ни к национальности, ни к вере – когда речь идет о больших деньгах, серьезные люди подобными лирическими глупостями не заморачиваются.

(Самое интересное, что в это время практически то же самое происходило по ту сторону Черного моря – в дряхлеющей Османской империи. Традиции коррупции и казнокрадства там были многовековые. Так что на турецком берегу шли те же самые игры. Отличие только в том, что во главе стояла персона чином повыше Грейга – глава турецкого Адмиралтейства Менгли-Гирей. Под его чутким руководством, как и в России, трудился воровской интернационал – турки, евреи и греки. Кодла Менгли-Гирея действовала так, что неизвестно, кто кому и подражал – Грейг туркам или наоборот. Скорее всего, дошли каждый своим умом. В Турции «подчиненные» главы Адмиралтейства всячески изничтожали казенное военно-морское судостроение, передавая его частным верфям, завышали цены на все поставляемое, захватывали контроль над двумя крайне прибыльными торговыми маршрутами: Египет-Турция (зерно) и Трапезунд-Константинополь (уголь). Так что ни национальность, ни вера тут абсолютно ни при чем: православные, мусульмане и иудеи стоили друг друга, практически невозможно присудить первое место кому-то одному.

Разумеется, чтобы благоденствовать столько лет, и Грейг, и Менгли-Гирей просто обязаны были немало отстегивать наверх, в свои столицы (но вот об их высоких покровителях мы знаем очень мало, хотя таковые, как показывает развитие событий, безусловно существовали в немалом числе).

Ну а совсем рядом, в Новороссии, была расквартирована Южная армия под командованием генерала Беннигсена. Там с давних пор тоже процветало лютое казнокрадство – правда, по масштабам в разы уступавшее делишкам Грейга. Понятно, дело тут было не в морали, а попросту в том, что «сухопутчики» не имели и десятой доли тех поистине роскошных возможностей, какими располагали люди Грейга. Вот и приходилось, с точки зрения «моряков», пробавляться сущей мелочовкой – злоупотреблениями с поставками для армии. Доходы были немаленькими, но с тем, что греб Грейг, сравнивать было просто смешно – потому-то Пестель не брезговал даже жалкими солдатскими рублишками. Ну не было у «любезного Павлика» возможности развернуться так, как Грейг или собственный папаша.

Довольно долго у императора Николая, хотя он о многом знал, просто-напросто не доходили руки до грейговской мафии. Во-первых, первые годы царствования он сидел на престоле чуточку непрочно: историкам давно известно, что взятые по делу декабристов, собственно говоря, лишь верхушка айсберга, что заговор распространился гораздо шире, и в нем было так или иначе замешано немало высокопоставленных персон, как военной, так и гражданской службы, оставшихся абсолютно безнаказанными. В этих условиях опасно было до поры до времени ворошить иные осиные гнезда.

Во-вторых, в конце двадцатых шли турецкая и персидская войны, что опять-таки отвлекало от проблем с военными казнокрадами.

А в-третьих, как порой случается, в дело вмешалась большая политика. Во время декабристского мятежа Грейг и, соответственно, Черноморский флот остались полностью на стороне Николая – что он тоже должен был учитывать, пока его положение оставалось чуточку шатким.

А вот Южной армии в этом плане категорически не свезло. Не на ту лошадь поставили. Слишком многие оказались замешаны в заговоре декабристов (генерал князь Волконский, Павел Пестель и генерал-интендант Юшневский – это как раз Южная армия). Так что сразу же после подавления мятежа Южной армии устроили крайне серьезную кадровую перетряску. Настолько серьезную, что ее главнокомандующий генерал Беннигсен предпочел не дожидаться развития событий (с возможными самыми неприятными для себя последствиями), а сбежал за границу, благо было не так уж и далеко (кстати, в казнокрадстве он тоже принимал самое живое участие).

В общем, Южную армию шерстили со всем усердием. Прямых заговорщиков арестовывали, сочувствовавших им или заподозренных хоть в малейшем «прикосновении» массово отправляли в отставку – а заодно под раздачу попали и многочисленные вороватые интенданты. Южная армия оказалась буквально набита жандармами, секретными агентами и легальными ревизорами. Они не только искали «крамолу», но, заполучив должные улики, хватали и казнокрадов. Разумеется, совсем покончить с коррупцией в Южной армии не удалось – но ее масштабы резко упали по сравнению с прежними вольготными временами.

Зато Грейг процветал. И не просто процветал – все больше наглел, такое впечатление, чуточку охмелев от многолетней безнаказанности. Программу черноморского судостроения, утвержденную в 1830 году, частные судостроители форменным образом сорвали – кораблей построили гораздо меньше, чем планировалось, с большим отставанием по срокам, да и качеством они, как уже говорилось, не блистали. Морское министерство (куда, надо полагать, мохнатая лапа Грейга так и не дотянулась) всерьез этим встревожилось. Грейгу в приказном порядке было велено отказаться от строительства военных кораблей на частных верфях и полностью перевести его на казенные.

Грейг этот приказ попросту проигнорировал. То ли настолько уж был уверен в собственной безнаказанности, то ли прошел некую «точку невозврата», когда остановиться уже попросту невозможно (бывают такие ситуации, особенно когда снизу подпирает многочисленная мафия, ничуть не настроенная терять жирный куш).

То ли под давлением подельников, то ли по собственной инициативе Грейг пошел на откровенный произвол. Прежде на Черноморском флоте существовало несколько независимых друг от друга тыловых структур, худо-бедно контролировавших друг друга. Для рассмотрения любой подрядной сделки собирались комиссии, включавшие не только чиновников, но и морских офицеров. Конечно, это не могло не то что полностью изничтожить коррупцию, но и серьезно ее ослабить, но все же хоть как-то ее ограничивало.

Грейг все это отменил. Своим единоличным распоряжением, не согласовав ни с Морским министерством, ни с императором (что обязан был сделать), создал Главное Черноморское управление, во главе которого поставил верного Критского. Теперь Критский, без всяких комиссий и консультаций, единолично решал абсолютно все финансовые вопросы, связанные с «хозяйством Грейга», – от раздачи подрядов на строительство кораблей до установления цен на закупку всякой мелочовки вроде смолы и красок. Отчитывался он только перед Грейгом.

Легко представить, какой мощный импульс это дало казнокрадству, и без того запредельному. А меж тем Черноморский флот пришел в самое убогое состояние – это не мое мнение, а свидетельства современников. Корабли практически не выходили в море, форменным образом гнили у причалов. Из письма главнокомандующего русскими войсками на Юге Меншикова своему другу: «„Париж“ совершенно сгнил, и надобно удивляться, как он не развалился. „Пимен“, кроме гнилостей в корпусе, имеет все мачты и бушприт гнилыми до такой степени, что через фок-мачту проткнули шомпол насквозь! А фрегат „Штандарт“ чуть не утонул…»

Одним словом, некогда грозная боевая единица, Черноморский флот превращался черт знает во что. Обеспокоенный Николай, которому поступало все больше самой неутешительной информации, предпринял первую попытку исправить положение: в 1832 году назначил начальником штаба Черноморского флота адмирала М. П. Лазарева. Лазарев (явно кое-чему научившийся после истории с «Фершампенуазом») попытался что-то изменить – но что он мог сделать один? Против него сплоченным фронтом (не открыто, конечно) выступили «оборотни в эполетах» под предводительством Критского. Сохранились письма Лазарева, доказывающие: он уже прекрасно понимал, с чем столкнулся, и никаких иллюзий более не питал.

А обстановка обострялась… Николай личным письмом потребовал от Грейга дать отчет по вскрытым к тому времени финансовым безобразиям, напоминая, что Грейг по своей должности несет личную ответственность и за положение дел, и за денежную отчетность. Ответ Грейга иначе как неприкрытой наглостью не назовешь: «К проверке таковых сведений по обширности и многосложности их главный командир не имел и не имеет никаких средств». То ли у человека окончательно «сорвало крышу» от безнаказанности, то ли он по-прежнему верил в столичных покровителей. И совершенно забыл, что Николай 1825 года и Николай 1833-го – по сути, два разных человека. Бразды правления император держал уже крепко.

Он отправил к Грейгу ревизора с самыми широкими полномочиями, человека, в честности и преданности которого не сомневался. Это был его флигель-адъютант, капитан 1-го ранга А. И. Казарский. Не просто герой Русско-турецкой войны 1828–1829 годов – офицер во флоте, без преувеличений, легендарный. В мае 1828 года он на своем небольшом 20-пушечном бриге «Меркурий» столкнулся с двумя турецкими кораблями, на которых в общей сложности было 184 пушки. И принял бой с двумя турецкими громадинами. Нанеся обоим нешуточные повреждения, сумел уйти. Все время боя рядом с крюйт-камерой лежал заряженный пистолет, из которого последний оставшийся в живых офицер, обернись дело совсем плохо, должен был поджечь пороховой погреб и взорвать бриг.

Казарский провел генеральную ревизию одесских тыловых контор Черноморского флота и складов – где сразу же обнаружил немало крупнейших хищений и недостач. Ревизия Одесского порта – с теми же последствиями. После этого Казарский отправился в Николаев, чтобы заняться уже центральными управлениями флота. Буквально через несколько дней он умер – как заключил некий генерал-штаб-лекарь доктор Ланге (из грейговских): «От воспаления легких, сопровождавшегося впоследствии нервной горячкой».

Однако обстоятельства дела позволяют с уверенностью утверждать, что это было прямое убийство. По горячим следам смерть императорского флигель-адъютанта расследовал жандармский полковник Гофман. В своем докладе в Петербург он не только прямо писал, что Казарский был отравлен, но и указывал два места, где это могло произойти. Кстати, следствие проходило в лучших традициях итальянских фильмов о мафии: на свидетелей явно давил кто-то серьезный, они сначала откровенно путались в показаниях, а потом стали дружно от них отказываться вообще, утверждая, что Гофман «их не так понял».

Доклад Гофмана в Петербурге некими высокими инстанциями был признан «клеветническим». Однако, что интересно, сам Гофман ни малейшего взыскания, даже устного выговора, не получил, для него все обошлось: решение о «клеветническом» характере доклада выносили одни инстанции, а оценивали действия полковника совсем другие: сам Николай и жандармское руководство. А уж они-то, судя по всему, прекрасно знали истинное положение дел. Шеф корпуса жандармов Бенкендорф писал императору: «Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал и оттого образовались на полу черные пятна, которые три раза были смываемы, но остались черными (это позволяет заподозрить действие мышьяка. – А. Б.). Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули, и ноги по ступни отвалились в гробу».

Не нужно быть медиком, чтобы сделать заключение: подобное состояние трупа совершенно не похоже на смерть в результате воспаления легких или «нервной горячки».

Вскоре после смерти Казарского николаевский купец первой гильдии Николаев, человек в городе богатый и влиятельный, старожил, отлично знавший местные дела, написал императору письмо, в котором утверждал, что смерть Казарского – убийство в результате заговора. Результат? Особым указом Сената письмо было названо «неуместным доносом», и купцу предписывалось «удерживаться впредь от подобных действий». А там внезапно умер и сам купец, как утверждали врачи, «от апоплексического удара».

Слухи о заговоре и отравлении кружили в Николаеве достаточно широко. И супруги Фаренниковы, с которыми Казарский там познакомился, словно форменные частные детективы, провели собственное расследование. Именно они были у постели Казарского перед его смертью. Именно им Казарский прошептал: «Мерзавцы меня отравили!»

(Есть показания денщика Казарского Борисова – что за несколько часов до смерти Казарский ему сказал: «Бог меня спасал в больших опасностях, а теперь убили вот где, неизвестно за что».)

За несколько дней Фаренниковы обнаружили немало интересного – в частности, получили все основания считать, что Казарский был кем-то предупрежден и о заговоре, и о том, что в ход будет пущен яд. Они установили, что в Николаеве Казарский, не найдя номера в гостинице, снял комнату у некоей немки, у нее и столовался – но всякий раз просил ее первой попробовать поданное кушанье. Совсем интересно… Фаренникова пишет: «Делая по приезде визиты кому следует, Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме дочь хозяина поднесла ему чашку кофе (об этом же случае, используя какие-то свои источники, писал в докладе и Гофман. – А. Б.). Посчитав, видимо, неудобным отказать молодой девушке (а на этом, видимо, и строился весь расчет), Казарский выпил кофе. Спустя несколько минут он почувствовал себя очень плохо. Сразу же поняв, в чем дело, он поспешил домой и вызвал врача, у которого попросил противоядия. Мучимый страшными болями, кричал: „Доктор, спасайте, я отравлен!“ Однако врач, тоже, скорее всего, вовлеченный в заговор, никакого противоядия не дал, а посадил в горячую ванну. Из ванны его вынули уже полумертвым. Остальное известно…»

«Остальное», то есть состояние трупа, супруги уже видели своими глазами: «Голова, лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь; руки распухли, почернели аксельбанты, эполеты, все почернело… когда стали класть в гроб, волосы упали на подушку».

Достоверности этим воспоминаниям придает то, что, в отличие от купца Николаева, супруги Фаренниковы ни в какие инстанции о том, что им стало известно, не написали, все это так и осталось в их личных бумагах, найденных много времени спустя после событий. Возможно, именно благодаря этому они прожили еще долго, так и не став жертвами ни апоплексического удара, ни иной внезапной хвори…

Можно, конечно, признать все эти доклады и воспоминания очередным проявлением «теории заговора», а смерть Казарского – естественной. Вот только уж слишком много известно случаев (и не обязательно в России), когда ревизор или следователь, расследовавший хищения на десятки миллионов, деятельность мафий, подобных грейговской, то внезапно выпадал из окна, то без всякой заботы о сохранении «приличий» получал автоматную очередь в спину. Вполне реальные жизненные ситуации.

И что же? А – ничего. Тщательного расследования смерти Казарского так и не последовало. Между прочим, сенатский указ, запрещавший купцу Николаеву «болтать лишнее», был издан как раз с «подачи» Николая I. Объяснение, мне думается, лежит на поверхности: Система в очередной раз выиграла. Что, к сожалению, случается не так уж редко. Если вспомнить, что ежегодные доходы мафии Грейга составляли десятки миллионов, можно подозревать, какие «откаты» шли наверх и какие люди могли Грейга крышевать. Перед этой силой оказались вынуждены отступить и Николай I, человек железной воли, и граф Бенкендорф, человек отчаянной храбрости, прошедший Отечественную войну 1812 года, как говорится, от звонка до звонка, совершивший немало славных дел и получивший немало наград…

Грейговскую лавочку император, правда, после смерти Казарского прикрыл. На место Грейга был назначен адмирал Лазарев, устроивший такую чистку, что прежнее казнокрадство упало почти до минимума, а Черноморский флот со временем был приведен в «превосходное состояние».

(Да, кстати, еще одна любопытная деталь. К моменту смерти Казарский успел провести обширную ревизию, которая просто не могла не сопровождаться письменной отчетностью. Однако все до единой его бумаги бесследно исчезли. Еще один серьезный повод считать, что заговор все же существовал.)

Да, а какова же была дальнейшая судьба Грейга? В общем, самая благополучная. Практически никто из «крупных рыб» не понес никакого наказания, разве что иную мелкоту выперли со службы. Да Критский не без помощи Грейга срочно скрылся за границу, где и прожил остаток жизни – явно не бедствуя. Сам Грейг преспокойно приехал в Петербург, где был назначен членом Государственного совета (контора, в общем, никакого значения в государственных делах не игравшая, походившая больше на созданную гораздо позже при советском Министерстве обороны «райскую группу» – этакую инспекцию, никогда ничего толком не инспектировавшую. Туда определяли доживать жизнь в почете маршалов и генералов, к реальной работе по дряхлости уже неспособных). Был награжден табакеркой с портретом императора, украшенной бриллиантами, получил 2 тысячи червонцев – а позже еще и орден Святого Андрея Первозванного – по ходатайству князя Васильчикова (возможно, одного из «крышевавших», благодарившего таким образом за многолетние денежные подарки от Грейга? Такая версия тоже имеет право на существование, вот только доказательств нет и не будет…).

К чести русского общества, известие о награждении Грейга было встречено крайне неодобрительно. Его супружницу в обществе откровенно бойкотировали, не приглашая супругов на балы и в великосветские салоны. Сам Грейг (бо́льшую часть времени проводивший в своем имении в Ораниенбауме) на это особенно не обращал внимания, а вот супружница откровенно злилась и в отместку закатывала свои роскошные балы – но являлись на них лишь не особенно крупные купцы и предприниматели да модные (именно не крупные, а модные) художники и музыканты – ну, богема всегда пользовалась возможностью выпить на халяву.

Правда, в 1835 году Николай послал Грейгу своеобразный сигнал – Грейг не получил знака «50 лет беспорочной службы». Нам это может показаться и пустячком, но в те времена этот знак высоко ценился среди высших чиновников и считался знаком отличия, не уступающим иному высокому ордену.

Сигнала Грейг определенно не понял: потому что через два года неожиданно встрепенулся, да что там, пришел в несвойственное его преклонным годам бурное оживление. Тогда как раз готовили денежную реформу, призванную поправить архаичную к тому времени и несовершенную систему денежного обращения.

Считая себя, должно быть, большим специалистом по финансовым делам – как-никак банком руководил! – Грейг принялся буквально засыпать императора письмами и прожектами. «Кричал он, мол, знает что как». Всячески критикуя ставший широко известным проект реформы, Грейг предлагал свой, по его заверениям, гораздо более лучший и полезный для страны. При одном непременном условии: он сам должен стать членом комитета по денежной реформе – только в этом случае, мол, что-то толковое получится.

(Лично я не сомневаюсь, что за его спиной уже потирала ручонки в предвкушении крупной выгоды теплая компания прежних подельщиков, быстро усмотревших хорошую возможность набить карманы казенными денежками. Иначе зачем Грейгу было на старости лет лезть в дела денежной реформы?)

Император на письма Грейга просто не отвечал – а министр финансов граф Канкрин, умный человек, талант в своей области, прекрасно знал цену Грейгу и к участию в реформе не допустил ни в каком качестве, не говоря уж о том, чтобы всерьез рассматривать грейговские прожекты. (Кстати, проведенная Канкрином реформа оказалась весьма успешной.)

И остались лишь насмешливые слова кого-то из придворных шутников о поведении Грейга в Государственном совете: «Грейг постоянно дремал и иногда предавался даже глубокому сну»…

Впрочем, если в очередной раз вернуться к исторической точности… Безусловно, не стоит изображать Грейга исключительно черной краской. Кое-какие вполне достойные свершения за ним все же числятся. В молодости он был неплохим флотским офицером, участвовал не просто в морских походах, но и в нескольких сражениях (как и Критский, кстати). Некоторые считают, что штабную службу в ее современном понимании в военном флоте ввел именно Грейг. В свое время он приложил и немало усилий к развитию гидрографической службы. Уже в отставке, увлекшись астрономией, стал основателем Пулковской обсерватории.

Но, положа руку на сердце, все это довольно мелко в сравнении со свершениями Меншикова, Миниха, Потемкина. И если им многое можно простить за их труды на благо России, то Грейг все же сделал слишком мало полезного, а вот грязи развел слишком много. И потому вряд ли заслуживает не только прощения, но и простого снисхождения. По-моему, лучше всего ситуацию в своем дневнике обрисовал барон Корф: «Пользовавшись в прежнее время общим почетом, уважением и отличаемый государем, наконец, всеми любимый, Грейг утратил много из того через брак с пронырливой жидовкой… С тех пор, утратив доверие государя, бедный старик сделался для публики более-менее предметом насмешек и почти пренебрежения… В последние годы, изнуренный более еще болезнью, нежели летами, одряхлевший, оглохший и действительно выживший из ума, Грейг только прозябал…»

Что ж, не самая лестная эпитафия. Два немаловажных дополнения. Во-первых, слово «жидовка» в те времена ни в малейшей степени не носило оскорбительного характера и означало просто национальность. Во-вторых, барон Корф то ли по недостатку информации, то ли по благородству души (человек был неплохой, кстати, однокашник Пушкина по лицею, того же «потока») недвусмысленно пытается Грейга облагородить. В его изложении эта история выглядит прямо-таки дешевым приключенческим романом: жил-был бравый морской офицер с боевым прошлым, порядочный и честнейший, но появилась рядом «пронырливая жидовка» и сбила с пути истинного человека в солидных годах, с немалым житейским опытом и устоявшимися принципами, словно дите малое, воровать научила – то ли злодейским гипнозом, то ли еще как…

В жизни все было, конечно, чуточку иначе. Еще до появления в жизни адмирала Юлии-Лии ему старательно «отстегивали» греки, обсевшие хлебные местечки. Да и Критского Грейг назначил главным интендантом флота по собственному хотению. И правдоискателей (а таковые находились) преследовал самолично. Так что с приходом «пронырливой жидовки» кое-что попросту переменилось, вот и все. Во-первых, ее трудами «еврейская мафия» изрядно потеснила «греческую», во-вторых, казнокрадство, пользуясь космическими терминами, вышло на более высокую орбиту. Красть стали больше в разы, вот и все. Так что не было никакого «честнейшего офицера», совращенного на путь казнокрадства ловкой авантюристкой – все грязнее…

Но, выражаясь попросту, с приходом Лазарева лафа отошла. Главным интендантом флота Лазарев назначил балтийца, генерал-майора А. Н. Васильева – интенданта, но тем не менее человека честного (были, были такие и среди интендантов, хотя их по пальцам можно пересчитать). Вдвоем они и принялись шерстить присосавшихся к казне жуликов. Обе «этнические мафии» Лазарев разгромил довольно простым ходом: пробил императорский указ о выселении из Крыма евреев и греков. Естественно, первыми под раздачу попали не еврейские портные и греческие дворники, а темные дельцы обоих кланов. Кое-кому из них все же удалось зацепиться, остаться – но их деятельность взяли под столь жесткий контроль, что они помаленьку сами начали выходить из дела и покидать Крым…

Так что казнокрадство если и осталось (полностью его истребить не удавалось никогда и никому), то перешло в самую глухую конспирацию, воровство шло по мелочам, о прежних фантастических доходах и речи не было.

Вот только с началом Крымской войны военная коррупция радостно вылезла из подполья и расцвела довольно пышно – правда, в основном этим уже грешили не моряки, а интенданты присланных в Крым войск. Полковые командиры получали причитавшиеся полку деньги исключительно в том случае, если платили «откат», все, кто имел возможность продать на сторону хоть что-то казенное, этой возможности не упускали… Впрочем, об этой коррупции и об успешной борьбе с ней в медицинской области доктора Пирогова я уже подробно писал в книге о русских врачах.

Война кончилась, а жизнь продолжалась. Восстановление едва ли не полностью разрушенного бомбардировками Севастополя и других объектов без воровства не обошлась (стройка ведь, стройка, роскошные возможности…). По всей Руси великой командиры полков продолжали вольно обращаться с полковой казной. Как я уже писал, им, правда, резко поплохело после русско-турецкой кампании, когда финансирование из казны упало едва ли не до нуля, и воровать стало попросту нечего. Впрочем, со временем вновь казенные суммы пошли в полки – и все двинулось по накатанной колее…

Вдобавок «оборотни в эполетах» открыли новый вид наживы – не требовавший ровным счетом никаких усилий и даже махинаций с отчетностью: всего-то навсего нужно было составить пару бумажек…

Дело в том, что технический прогресс шел вперед – а как неоднократно замечалось, все его достижения иные прыткие персонажи быстро приспосабливают для собственной выгоды. С давних пор командированные офицеры по возвращении получали так называемые прогонные – говоря по-современному, возмещение транспортных расходов. Ездили тогда на лошадях, и поездки на дальние расстояния обходились недешево. В последнюю треть XIX века в Европейской России появилась обширная и разветвленная сеть железных дорог, но «прогонные» не отменили – то ли по забывчивости военных бюрократов, то ли по расчету. И господа офицеры из беззастенчивых, съездив в командировку поездом, в отчете преспокойно писали, что ехали на лошадях – и без вопросов получали «прогонные», а это были уже совсем другие деньги. Один из высокопоставленных офицеров того времени вспоминал в своем дневнике: однажды он ездил в служебную командировку из Петербурга на Юг России в компании еще одного офицера. Туда и обратно оба ехали в одном и том же поезде, в одном и том же вагоне. По возвращении автор воспоминаний, как человек честный, приложил к отчету железнодорожные билеты – и ему заплатили сто с чем-то рублей, ровно столько, сколько он и потратил. Зато его спутник, не такой щепетильный, оформил бумаги на «прогонные» – и получил тысячу с лишним рублей. Всего-то одна грамотно составленная бумажка – и девятьсот рублей чистой прибыли… В конце концов «прогонные» все же отменили, видя их полную абсурдность в современных условиях – но многие ловкачи успели на них нажиться…

Еще за пару лет до Русско-японской войны в армии появилось интересное новшество: интендантов практически отстранили от распоряжения казенными суммами, которыми оплачивались всевозможные поставки и военные подряды. Теперь громадными «экономическими капиталами», как они именовались, стали распоряжаться непосредственно строевые командиры. Можно представить, как горевали интенданты, в одночасье лишившиеся кормушки. Провести такое решение мог лишь кто-то весьма высокопоставленный (увы, я так и не доискался, чья это была идея). Нельзя исключать, что все было проделано с самыми благородными целями: умерить интендантское воровство. Как бы там ни было, хотели как лучше, а получилось как всегда. Немаленькие казенные суммы просто-напросто потекли в другие карманы – там, где прежде воровали интенданты, теперь воровали строевые чины, вот и весь итог реформы…

Однако интендантам все же оставили возможность распоряжаться частью средств. И уж они своего не упустили…

Речь не шла о вульгарном присвоении казенных денежек – эти господа действовали тоньше. Огромные деньги делались на поставках в армию прозаических одежды и обуви. Ткани в иных местах закупали по ценам, вдвое превышавшим существующие, – и, понятно, честно делили «разницу». Да к тому же материал покупали гораздо худшего качества, чем показывали в отчетах. Шитье форменной одежды и тачанье сапог поручали (естественно, не забесплатно) самым сомнительным фирмам. А те огромными партиями гнали скверно скроенные шинели, которые были гораздо короче положенного, тесные, стеснявшие движения мундиры, кальсоны, часто рвавшиеся по швам, стоило солдату присесть. Принималось все это опять-таки за взятку – а потом, уже в воинских частях, форму приходилось перешивать, в том числе и головные уборы, – тратя на это немаленькие деньги, и это уже была не коррупция, а необходимые расходы. Сапоги рвались так быстро, что солдаты заказывали новые за свой счет у частных сапожников.

А интенданты частенько жили по принципу: «Курочка по зернышку клюет». Главный смотритель Московского вещевого склада (те самые ткани для пошива формы) полковник Ясинский лопатой не греб: брал всего-то по копейке с каждого закупленного у частника аршина (аршин – 1 см). Однако поставлявшуюся ткань считали на километры, так что ежегодный доход полковника составлял не менее 30 тысяч рублей.

Жившие прежде бедновато во время Русско-японской войны и интенданты, и тыловые военные чиновники стали «отовариваться» в лучших магазинах и кутить в самых дорогих ресторанах. Извозчики, высмотрев солидного клиента, именовали его уже не обычным «барин», а «вась-сиясь» – «ваше сиятельство».

Приведу цитату из книги человека, видевшего все это непотребство своими глазами, – Дяди Гиляя, Владимира Гиляровского, справедливо именовавшегося «королем русских репортеров». Цитата будет обширная, но читатель, думаю, не пожалеет, узнав немало интересного о тогдашних нравах…

«Каждому приятно быть „вась-сиясем“!

Особенно много их появилось в Москве после японской войны. Это были поставщики на армию и их благодетели – интенданты. Их постепенный рост наблюдали приказчики магазина Елисеева, а в „Эрмитаж“ они явились уже „вась-сиясями“.

Был такой перед японской войной толстый штабс-капитан, произведенный лихачами от „Эрмитажа“ в „вась-сиясь“, хотя на погонах имелись все те же штабс-капитанские четыре звездочки и одна полоска. А до этого штабс-капитан ходил только пешком или таскался с ипподрома за пятак на конке. Потом он попал в какую-то комиссию и стал освобождать богатых людей от дальних путешествий на войну, а то и совсем от солдатской шинели, а его писарь, полуграмотный солдат, снимал дачу под Москвой для своей любовницы…

Худенькие офицерики в немодных шинельках бегали на скачки и на бега, играли в складчину, понтировали пешедралом с ипподромов, проиграв последнюю красненькую (десятирублевку. – А. Б.), торговались в Охотном при покупке фруктов, колбасы и вдруг…

Японская война!

Ожили!

Стали сперва заходить к Елисееву, покупать вареную колбасу, яблоки… Потом икру… Мармелад и портвейн № 137. В магазине Елисеева наблюдательные приказчики примечали, как полнели, добрели и росли их интендантские покупатели. На извозчиках подъезжать стали. Потом на лихачах (самые дорогие и роскошные извозчичьи экипажи с лучшими лошадьми. – А. Б.), а потом и в своих экипажах.

– Э?.. Э… А? Пришлите по этой записке мне… и добавьте, что найдете нужным. И счет. Знаете? – гудел начальственным низким басом и „запускал в небеса ананасом“.

А потом ехал в „Эрмитаж“, где уже сделался завсегдатаем вместе с десятками таких же, как он, „вась-сиясей“, и мундирных и штатских…

„Природное“ барство проелось в „Эрмитаже“, и выскочкам такую марку удержать было трудно, да и доходы с войны прекратились, а барские замашки остались. Чтобы прокатиться на лихаче от „Эрмитажа“ до „Яра“ да там, после эрмитажных деликатесов, поужинать с цыганками, венгерками и хористками Анны Захаровны – ежели кто по рубашечной части, – надо тысячи три солдат полураздеть: нитки гнилые, бухарка, рубаха-недомерок…

А ежели кто по шапочной части – тысячи две папах на вершок (вершок – 4,45 см. – А. Б.) поменьше да на старой пакле вместо ватной подкладки надо построить.

A ежели кто по сапожной, так за одну поездку на лихаче десятки солдат в походе ноги потрут да ревматизм навсегда приобретут.

И ходили солдаты полураздетые, в протухлых, плешивых полушубках, в то время как интендантские „вась-сияси“ „на шепоте дутом“ (резиновые шины у лихачей. – А. Б.) с крашеными дульцинеями по „Ярам ездили“… За счет полушубков ротонды собольи покупали им и котиковые манто.

И кушали господа интендантские „вась-сияси“ деликатесы заграничные, а в армию шла мука с червями…»

Конец цитаты. Одним словом, категорически рекомендую книги В. Гиляровского. О чем бы он ни писал – чтение интереснейшее. Негласный титул «короля русских репортеров» так просто не присвоят…

К военной коррупции были плотно «пристегнуты» военные заводы – те, что находились в частных руках. Как-то так удивительно легко выходило, что высокие военные чины (должно быть, по простоте душевной) соглашались принимать у них товар, обходившийся гораздо дороже произведенного на казенных военных заводах. Один пример: Морское министерство отдало заказ на корабельную броню Мариупольскому частному заводу, которому платило за пуд (пуд =16 кг) 9 рублей 90 копеек. В то время как Ижорский казенный завод изготавливал такую же броню, только гораздо более лучшего качества, за 4 рубля 40 копеек. Легко посчитать, сколько попало в карманы заинтересованных лиц, если учесть, что счет поставкам шел на многие тысячи пудов.

Через несколько лет похожее повторилось. Казне требовалось 20 тысяч тонн броневой стали трех сортов. Взявшийся выполнить заказ синдикат (по-современному – концерн) «Продамет», объединявший частные металлургические заводы, заломил цену на 25 % выше, чем запрашивали казенные заводы. Проценты эти составляли ни много ни мало два миллиона рублей.

Попадись им очередной «вась-сиясь» выгорело бы. Но шустрые предприниматели напоролись на уже знакомого читателю инженера Крылова, в то время возглавлявшего Морской технический комитет. Без его подписи решить вопрос было невозможно. Крылов, как мы помним, при надобности без душевных терзаний мог дать мелкую взятку из своих собственных денег, но взяток не брал и разбазаривать казенные деньги не собирался. Началась долгая схватка меж ним и промышленниками. Крылов одержал победу, лишь пообещав применить против ловкачей из синдиката тогдашнюю уголовную статью, каравшую тюрьмой за ценовой сговор при поставках и подрядах для казны…

Чуть позже в том же Морском техническом комитете грянул серьезный скандал. Оказалось, что «на сторону» утекают сверхсекретные материалы – журналы заседаний комитета. Выяснилось, что они имеются практически у всех хозяев крупных заводов, выполнявших военные заказы. Зная заранее, какие военные новинки намерен ввести флот, фабриканты могли заранее и вычислить, как лучше ободрать казну. И это бы еще полбеды – военные тайны ушли в прессу! Газета «Новое время» опубликовала тактико-технические данные новейших броненосцев, которые еще только собирались строить и принимать на вооружение.

Все оказалось просто, как перпендикуляр. Журналы эти, предназначенные для узкого круга лиц, крайне ограниченным тиражом печатались в типографии Морского министерства. Заведующий типографией получал всего-то 900 рублей в год – и ему эти деньги казались кошкиными слезками. А потому он организовал «пиратскую допечатку», устроил тайную подписку и сбывал журналы по 300 рублей за экземпляр. На чем имел в год впятеро больше, чем получал жалованья морской министр империи. Так и осталось неизвестным, были или нет среди подписчиков агенты иностранных разведок.

И – ничего, рассосалось как-то…

Иногда самым причудливым образом переплетались военная коррупция и банковские аферы. Еще в 1879 году князь Оболенский взял подряд на поставку сухарей в армию на сумму в 6 миллионов рублей. Денежки ему выдал коммерческий Кронштадтский банк, не один год крутивший разнообразные финансовые махинации: тут и выпуск «дутых», не обеспеченных реальными деньгами банковских билетов, и выдача крупных ссуд «хорошим людям» (точнее – нужным), которые этих ссуд никогда не возвращали, тут и сфальсифицированные отчеты, публикация в газетах ложных балансов… в общем, немало интересного.

В 1883 году все же начался долгий процесс о злоупотреблениях в банке, как не раз случалось прежде, тоже кончившийся пшиком. Следовало бы закатать в тюрьму и на каторгу немало народу, но «козлами отпущения» стали лишь три директора банка, да и то отделавшиеся пустяком: двое – ссылкой, третий – двумя годами работного дома. Кронштадтские банкиры долго и исправно «отстегивали» наверх – и покровители оказались людьми честными, в тяжелый момент спонсоров не бросили…

Что до князя Оболенского – все 6 миллионов, до копеечки, так и остались у него в кармане, а войска не увидели ни единого сухаря. Дело потихонечку замяли – Оболенский по своим связям и положению при дворе принадлежал к тем персонам, которых подвергать уголовному преследованию как-то даже и неприлично…

Однако все, что здесь было написано о военной коррупции, – цветочки-семечки по сравнению с тем, что началось, когда Российская империя ввязалась в совершенно ей ненужную Первую мировую войну (которую тогда называли просто Великой, никто не знал, что она первая, что будет еще и вторая…).

В первую очередь аукнулись, и прежестоким образом, дела давно минувших дней – строительство Либавского порта и крепости, затеянное исключительно для того, чтобы великий князь Алексей Александрович смог хапнуть еще несколько миллионов из казны для своей импортной плясуньи…

Еще тогда, двадцать лет назад, С. Ю. Витте, поддержанный многими специалистами, предлагал не вбивать деньги в бесполезную и требовавшую огромных затрат Либаву, а построить серьезный порт на Мурмане (и заодно – военно-морскую базу). Сергей Юльевич был тот еще прохиндей и о своем кармане, подобно многим высшим сановникам, не забывал, но часто, в отличие от некоторых, все же мыслил по-государственному и пытался свои планы, идущие только на пользу России, претворять в жизнь. За что ему многое простится.

Двадцать лет назад его мнением насчет Мурманского порта и постройки к нему железной дороги пренебрегли – но очень скоро после начала войны схватились за голову…

Дело в том, что Россия отчаянно нуждалась в иностранной военной помощи. Те самые бравые генералы, которые грозились взять Берлин и Вену еще до осени, теперь растеряли весь апломб и откровенно скулили, что у них совершеннейшая нехватка решительно всего (примеры и цитаты приводить не буду – честное слово, с души воротит…).

На сей раз они были совершенно правы. Не хватало решительно всего: пушек, пулеметов, винтовок, снарядов и патронов и многого другого, тех же грузовых автомобилей. Собственного производства истребителей в России не имелось. Строили, правда, бомбардировщик собственной разработки «Илья Муромец» – правда, не «лучший в мире», как порой пишут иные склонные к преувеличениям ура-патриоты, а попросту не уступавший зарубежным аналогам (а кое в чем им и уступавший). Вот только за всю войну «Муромцев» было построено всего 79, в то время как бомбардировочные флоты всех остальных воюющих держав насчитывали многие сотни, а то и тысячи машин…

Одним словом, ситуация как нельзя лучше характеризуется высказыванием булгаковского Воланда: «Куда ни взгляни – положительно ничего нет».

Как говаривал герой другого, не столь известного романа, «Это еще не смерть». Союзные державы готовы были поставлять и вооружение, и боеприпасы, и разное военное снаряжение – но везти его было почти что некуда. Балтийский и Черноморский маршруты были прочно перекрыты германским военным флотом. Владивосток не годился – слишком долго было бы везти оттуда любые грузы. Транссибирская железная дорога почти на всем протяжении оставалась одноколейной, с крайне низкой пропускной способностью.

Оставался один Архангельск. Пароходы союзников выгрузили там немало необходимого для войны (поскольку Россия за все платила золотом, поставляли охотно). Однако привезти в Архангельск – полдела, нужно еще переправить все это добро на театр военных действий. А с этим опять-таки обстояло скверно. Единственная железнодорожная ветка, связывавшая Архангельск с Вологдой, опять-таки обладала крайне низкой пропускной способностью – мало того, что одноколейная, она была еще и узкоколейной, так что «нормальные» товарные вагоны хорошей грузоподъемности по ней пустить было нельзя. Вот и пришлось решать головоломную задачу – срочно расшивать (то есть расширять до нормального) 641 километр пути и в то же время не останавливать движения.

(Порой проблема была не в техническом состоянии дороги, а в людях. В той самой привычке подставлять карман. Тех же снарядов, которых на фронте катастрофически не хватало, в Архангельске скопились горы, но их долго не могли вывезти еще и потому, что железнодорожное начальство и чиновники Главного артиллерийского управления практически в открытую требовали взятку за «содействие», а у тех, кто занимался вывозом военных грузов, денег не было…)

В общем, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Пришла пора креститься что есть мочи. Вспомнили об отвергнутом проекте Витте – и лихорадочными темпами принялись строить железную дорогу к тому месту, где успели кое-как построить городишко Романов-на-Мурмане (будущий Мурманск). Вопреки обычной российской волоките дорогу проложили прямо-таки в ударном порядке, всего за полтора года (и казенных денег разворовали не так уж много). Правда, для этого пришлось согнать в те суровые места 33 тысячи военнопленных немецкой и австро-венгерской армий – и сгонять с них семь потов…

Тем временем куда-то испарились 17 миллионов мешков муки, предназначавшейся для фронта, – как в воздухе растаяли, что для России никакой не феномен, а житейские будни…

А непосредственно на фронте столь же жестоко аукнулось другое – довоенные забавы великокняжеского подонка Сергея Михайловича, оставившего русскую армию без тяжелой артиллерии (и не наладившего выпуск снарядов в должном количестве). Пока он на безопасном отдалении от войны, в столице, лакал шампанское и развлекался с госпожой Кшесинской, на фронте…

Впрочем, лучше всего обратиться к воспоминаниям генерала Деникина.

«Помню сражение под Перемышлем в середине мая. Одиннадцать дней жестокого боя 4-й стрелковой дивизии… Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их. Мы почти не отвечали – нечем. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой – штыками или стрельбой в упор; лилась кровь, ряды редели, росли могильные холмы… Два полка почти уничтожены – одним огнем (артиллерийским. – А. Б.)… Когда после трехдневного молчания нашей единственной шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было по телефону немедленно всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с радостью и облегчением…»

На приличную артподготовку полусотни снарядов не хватило бы – так, на час хорошего боя. Вот отсюда и растут корни не только Октября, но и весны семнадцатого, когда армия бросила фронт и в массовом порядке стала разбегаться по домам. Здесь и главная причина – а вовсе не в «большевистских листовках» и «германском золоте на революцию…»

Немцы, кстати, в те времена, о которых писал Деникин, при артподготовках выпускали по семьсот снарядов на пушку.

А что же в тылу?

А в тылу «патриотически настроенные» хозяева частных военных заводов моментально взвинтили цены на свою продукцию. 152-мм фугасный снаряд казенные заводы поставляли по 42 рубля, частные – по 70. 122-мм гаубичный шрапнельный соответственно обходился в 15 и 35 рублей. Выпускавшийся самыми массовыми партиями 76-мм снаряд (для знаменитой «шестидюймовки») у казенных заводов стоил 10 рублей, у частников – 15. Представляете навар?

В то время Главным артиллерийским управлением ведал генерал Маниковский, как раз и занимавшийся снабжением фронта снарядами. Человек умный, честный, решительный до дерзости. Лучше всего его характер показывает история, случившаяся еще в 1912 году. Маниковский тогда был начальником артиллерии Кронштадтского района, а начальником ГАУ – черной памяти великий князь Сергей Михайлович, задумавший очередную авантюру.

На сей раз дело было не в деньгах – просто очередная блажь тупоумного великого князя. Будучи в Англии, он увидел там новинку – автоматические прицелы для пушек береговой обороны. И вознамерился широко внедрить их в России.

Сам по себе такой прицел был вещью полезной: его наводили под ватерлинию вражеского корабля, и он автоматически придавал пушечному стволу нужный угол возвышения, то есть повышал меткость. Одна серьезная загвоздка: английские батареи стояли на береговых скалах, на высоте не менее километра. А наши батареи в Финском заливе, где предполагалось прицелы широко внедрить – практически на уровне моря. Специалисты во главе с Маниковским и Крыловым (в то время уже академиком и главой Морского технического комитета) быстро произвели все необходимые расчеты и поняли, что в наших условиях ни о какой меткости и речи быть не может, снаряды станут лететь куда попало. А переделать прицелы под наши высоты невозможно – они сконструированы так, что могут использоваться лишь в английских условиях, на километровой высоте. И никак иначе.

Специалисты вежливо и деликатно попытались это растолковать великому князю – но тот, считая себя великим знатоком артиллерии, уперся рогом, полагая, что знает и понимает лучше всех. Собралось очередное заседание. Особенно нервничал Маниковский – именно ему и пришлось бы ставить на орудия своего района эти никчемные в России штуки.

Однако он, задавив в себе эмоции, аргументированно и спокойно стал объяснять, почему эти прицелы великолепны в Англии, но бесполезны в России. Кто-то из генералов (еще одна бездарь, зато особа, приближенная к великому князю) влез:

– Я не усматриваю, почему обыкновенная прицельная труба не будет давать требуемой точности…

Тут уж Маниковский не выдержал:

– Ваше высокопревосходительство, если вы эту трубу всунете окуляром себе в ж… тогда, быть может, усмотрите…

Вот такой был человек. Однако, как ни крути, переупрямить великого князя не было никакой возможности. Тогда противники внедрения прицела, опять-таки с Крыловым и Маниковским во главе, собравшись в своем узком кругу единомышленников, очень быстро отыскали истинно русский выход. Собрали 10 тысяч рублей собственных денег и преподнесли их Матильде Кшесинской с одной-единственной просьбой: чтобы та нынче же увезла великого князя на какой-нибудь заграничный курорт вроде Ниццы.

Кроме постельных достоинств, у «Малечки» было еще одно-единственное: взяв деньги, она старательно исполняла просимое. Вот и сейчас не подкачала – быстренько увезла любовника за границу. Расчет взяткодателей оказался точным: за курортными развлечениями великий князь напрочь забыл о своей блажи с прицелами и, вернувшись в Россию, никогда больше о них не вспоминал. Один из тех крайне редких случаев (вспомним действия Крылова в МИДе), когда взятка пошла не во вред делу, а только на пользу…

Используя возможности, какие предоставляла его должность, Маниковский принялся, насколько удавалось, прижимать баловавших безбожным завышением цен заводчиков. Те через кого-то из высших сановников подали царю слезную челобитную: они, дескать, не спят дни и ночи, трудятся, как волы, чтобы помочь доблестной русской армии, а вот злодей Маниковский им коварно препятствует…

Царь вызвал Маниковского. Подробная запись беседы сохранилась.

«Царь. На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность (то есть инициативы. – А. Б.) общества при снабжении армии.

Маниковский. Ваше Величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша.

Царь. Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

Маниковский. Ваше Величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.

Царь. Все-таки не нужно раздражать общественное мнение».

Маниковский постарался свернуть разговор, видя, что этому ничего не докажешь – как когда-то обстояло с великим князем в истории с прицелами.

Хотя… Нельзя исключать, что все было сложнее. Вполне возможно, самодержец проявил не глупость – а попросту хотел таким образом ублаготворить многошумную оппозицию, чтобы примолкла. Тогдашние воротилы бизнеса не имели ни малейшего влияния на государственные дела – но в Государственной думе имели мощное лобби (большей частью из них же и состоящее), которое драло глотку, требуя создания так называемого ответственного правительства – то есть такого, которое было бы ответственно исключительно перед воротилами и думцами, а царю не подчинялось нисколечко. Даже если это так, Николай принял не самое умное решение: в сложившихся условиях потакать махинаторам было тем же самым, что тушить пожар бензином. Нужны были жесткие меры, а вот на это царь был решительно не способен, что лишь приблизило крах империи.

Короче говоря, после Октября генерал Маниковский без особых раздумий ушел к большевикам. Остался начальником Главного артиллерийского управления, но уже не Российской императорской, а Рабоче-крестьянской Красной армии. К сожалению, погиб в железнодорожной катастрофе в Туркестане в 1920 году. Но о нем не забывали – в 1937 году издали его книгу «Боевое снабжение русской армии в мировую войну» (видимо, не потерявшую актуальности).

К большевикам практически сразу перешел и Крылов, ставший крупным военным судостроителем, автором так называемой теории корабля, автором важных работ по теории магнитных и гироскопических компасов, по артиллерии, баллистике, истории математики, механики и астрономии. Вновь академик, но уже советский, Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской премии. Кавалер трех орденов Ленина.

Ничего удивительного тут нет. И Маниковский, и Крылов достаточно долго занимали высокие посты, вращались в высших сферах, изнутри наблюдали, как гниет Дом Романовых, а с ним и весь государственный механизм…

Вакханалия грабежа продолжалась. Заводчики открыли для себя новый источник прибыли: под тем предлогом, что у русской армии нет артиллерийских средств для ближнего боя, наладили массовое производство минометов и бомбометов – уродцев, ни на что не годившихся. На фронте артиллеристы просто-напросто отказывались их принимать. Маниковский писал: к июлю 1916 года на тыловых складах скопилось 2866 минометов, от которых в войсках отбивались руками и ногами. Однако заводчики продолжали их клепать, а чины Военного министерства – закупать по объявленной заводчиками цене. Причины лежат на поверхности. Достоверно известно: на частных заводах (не только на военных, вообще на всех, занимавшихся военными подрядами), кроме обычных бухгалтерских книг, имелись еще и другие, с красивым названием «Фолио». Туда старательно заносились все денежные подношения военным чиновникам – частный бизнес как-никак требует строгой отчетности, нужно ведь было показать, что те или иные суммы не разворованы на самом заводе, а «честно» выплачены в виде взяток…

Не только производители оружия, но и представители, так сказать, «гражданских» отраслей частного бизнеса урывали свое. Чего ни коснись – от угля и цемента до руды и гвоздей, – повсюду были созданы монополии. Повсюду распространился тот самый ценовой сговор, за который по действующим законам империи полагалась тюрьма. Монополисты поделили рынок, установили завышенные цены на все, что производили, чем торговали. Милая деталь: в Цементном синдикате владельца завода, попытавшегося было снизить установленные монополистами цены, штрафовали на 50 тысяч рублей. Монополисты даже проявили некоторое благородство и классовую солидарность: создали этакий «страховой фонд», куда отчисляли десять процентов прибыли и платили из этих денег компенсацию тем бедолагам, что не смогли получить военных заказов, то есть присосаться к казне…

Монополисты из «Продугля» специально тормозили отгрузку угля, чтобы создать дефицит и задрать цены. Так же поступали и нефтяные монополисты. Монополия «Продвагон» всеми силами тормозила постройку вагонов на новых вагонных заводах, построенных уже во время войны, но не входивших в синдикат.

Напоминаю, все это происходило в военное время. Союзники России, видя все это, простите за вульгарность, тихо шизели. У них все обстояло с точностью до наоборот: за подобные фокусы в военное время частный заводчик очень быстро надолго приземлился бы на нарах, а то и оказался у стенки. В Англии правительство железной рукой, наплевав на «законы свободного рынка», управляло работавшим на войну частным бизнесом, зорко следя, чтобы никто не вздумал зарываться. Во Франции большинство возникающих проблем решалось, без затей, пулеметами. Классический пример: чтобы в начале войны почистить столицу от криминального элемента, полиция в течение дня похватала несколько сотен разнообразных уголовников – всех, кто проходил по делам оперативного учета. Дело оперативного учета, в отличие от следственного, не содержит достаточно веских доказательств, позволяющих посадить мазурика на скамью подсудимых – но «порочащей информации» там немало (в основном агентурные сообщения). Так вот, всех отловленных, не заморачиваясь юридическими церемониями, согнали в ров одного из фортов под Парижем и положили из пулеметов. Точно так же, когда в 1916 году два французских пехотных полка взбунтовались, покинули окопы и двинулись к Парижу с какими-то требованиями, премьер-министр Клемансо по прозвищу Тигр без колебаний тут же выставил заслоны из сенегальских пулеметчиков, и те резанули длинными очередями…

Точно так же обстояло и с экономикой, и с политикой. Французские заводчики ходили по струнке, чтобы не нарваться на законы военного времени, горластые оппозиционеры и газетчики попрятались по углам и сидели тихо, как мышки. Так же обстояло и с парламентом – французские власти прекрасно понимали, что в сложное военное время следует решительно наплевать на всевозможные свободы и демократию. А в России, в Государственной думе, либо сами воротилы, либо их марионетки витийствовали во всю глотку, чуть ли не в открытую не просто понося правительство – обвиняя царскую чету в шпионаже в пользу Германии. И никто их не трогал – хотя в тех же Англии или во Франции, вякни кто-то с депутатской трибуны нечто подобное, тут же угодил бы за решетку, несмотря на любые депутатские неприкосновенности. Когда в 1916 году в Дублине сторонники независимости Ирландии засели на почтамте и объявили-таки независимость, английские артиллеристы, чтобы войска могли добраться до почтамта без помех, без церемоний снесли огнем несколько прилегающих кварталов. А попавших в руки властей лидеров сепаратистов тут же повесили…

Впрочем, это уже другая тема. Вернемся в Россию. Там царил форменный пир во время чумы: ресторанные кутежи и прочие развлечения в разы превосходили то, что творилось во время японской кампании. Знаменитый ювелир Фаберже простодушно хвастал, что столько заказов у него никогда еще не было. За столиками самых дорогих и престижных кабаков гуляли интенданты, военные чиновники, бизнесмены, неизвестно откуда вынырнувшие молодчики с огромными бриллиантовыми перстнями на немытых пальцах и их «дамы» в самоцветах и соболях, манерами и ухватками как две капли воды напоминавшие уличных хабалок (какими они и являлись). Одним словом, полная и законченная гниль.

Рассказывая о военной коррупции, просто невозможно не упомянуть о милой организации под названием Земгор (сокращенное название Союза земств и городов). Создана она была, разумеется, с самыми благородными целями – помочь бравым русским солдатушкам разбить проклятых тевтонов, и понеслось…

Земгор стал распоряжаться огромными суммами из государственной казны. Принимал и распределял заказы Военного ведомства по вооружению, снабжению и питанию действующей армии. Очень быстро обзавелся огромным бюрократическим аппаратом – причем эти чиновники (у меня есть парочка старых фотографий) щеголяли в форме и погонах, немногим отличавшихся от офицерских (хотя наметанный глаз профессионального военного эти различия ухватывал моментально). Носили кто сабли, кто кортики – бравые молодцы, спасу нет… Всю эту многочисленную кодлу (состоявшую главным образом из тех, кто таким образом косил от фронта) в тылу иронически прозвали «земгусарами», а в армии тихо ненавидели.

Оказавшийся в рядах Земгора, совсем молодой в ту пору, впоследствии знаменитый (и талантливый) советский писатель К. Паустовский в своих интереснейших автобиографических книгах рисует примечательный пример. Юноша ехал к месту назначения – в мундире наподобие офицерского, с погонами то ли прапорщика, то ли целого поручика (сейчас не помню точно), с красивущей саблей на боку. В вагоне-ресторане на него обратил самое пристальное внимание некий армейский генерал. Поинтересовался чуть ли не в полный голос: что это за чудо-юдо в перьях? Ему объяснили. Генерал грозно засопел, понемногу наливаясь злостью. Доброжелатели-знакомые выдернули юного Костю из-за стола, отвели в тамбур и посоветовали: до прибытия к месту назначения сидеть в своем купе и носа наружу не казать. Поскольку генерал этот – старый заслуженный вояка, мало того, олицетворяет собой в этом районе всю полноту власти. Земгусаров люто ненавидит. Если Паустовский еще раз попадется ему на глаза – в лучшем случае ссадит с поезда, а в худшем устроит хорошую высидку на гауптвахте, не особенно и заморачиваясь поисками повода…

Обязательно нужно отметить, что Паустовский от фронта как раз не косил, наоборот. Мобилизации он не подлежал, как студент, но искренне рвался сделать хоть что-то для нашей победы. По знакомству попал в Земгор – но не бумажки в тылу листал, а служил санитаром в санитарном поезде, вывозившем раненых непосредственно с передовой. Несколько раз был под немецким огнем, вообще хлебнул лиха. Но он – редчайшее исключение. В «земгусары» шли в подавляющем большинстве те, кто хотел и избежать окопов, и заработать денежку. А с деньгами обстояло очень даже неплохо. Ко дню Февральской революции Земгор (за недолгих года полтора существования) получил заказов и подрядов от Военного министерства на 242 миллиона рублей, а выполнил на 80 миллионов. Остальные деньги растворились в том самом российском воздухе, что обладал магическим свойством растворять без остатка огромные суммы и немалые ценности. Но отчет давать было уже некому: царь отрекся, старая власть рухнула, глава Земгора князь Львов стал премьер-министром первого состава Временного правительства (до Октября их сменилось несколько).

Нужно еще обязательно добавить, что «осваивать» казенные деньги Земгору самым активным образом помогали так называемые военно-промышленные комитеты, в большинстве своем состоявшие как раз из тех самых жиревших на войне заводчиков. Подробности и детали рассказывать не стоит, все и так ясно: из казны получали заказ на миллион, выполняли его тысяч на сто, а остальные деньги волшебным образом… Все ясно.

В русском правительстве и силовых структурах еще остались честные и порядочные люди, всерьез обеспокоенные творившимся беспределом. И пытавшиеся с ним бороться. Часть работавших на войну заводов фактически национализировали – без всякой компенсации конфисковали у хозяев и передали «в казну». По фактам наиболее вопиющих злоупотреблений и казнокрадства стали возбуждать уголовные дела. Премьер-министр Штюрмер (далеко не такой глупец и бездарь, каким его изображали советские историки и иные романисты) решил нанести серьезный удар по Земгору. Земгор все время своего существования устно и печатно вопил, что существует исключительно на «взносы общественности». В сентябре 1916 года с подачи Штюрмера проправительственные газеты опубликовали несколько иные данные, по которым выходило: за время своего существования Земгор и военно-промышленные комитеты заглотили 562 миллиона рублей, но только 9 из них составляли те самые «общественные взносы», остальные деньги были получены от казны. Штюрмер не собирался на этом останавливаться: вскоре он поставил в Совете министров вопрос о расформировании Земгора и военно-промышленных комитетов, о передаче их функций государственным органам, о проведении масштабной и тщательной ревизии всех финансовых дел упомянутых шарашек.

До сих пор толком неизвестно, какие пружины были нажаты, – но уже 10 ноября Штюрмер буквально вылетел в отставку, под яростное улюлюканье оппозиционной (то есть находившейся в руках «заинтересованных лиц») прессы. Ему шили чуть ли не шпионаж в пользу Германии, в виде единственной улики приводя его немецкую фамилию: смотри, святой русский люд, вот она, окопавшаяся немчура! От нее и все зло!

Все, кто вел следствие, очень быстро оказались перед глухой стеной. Система в очередной раз торжествовала победу. Преемником Штюрмера стал князь Голицын, престарелая развалина, откровенно говоривший, что принял это назначение, «чтобы было одним приятным воспоминанием больше». Легко представить, что творилось при таком премьере – все то же самое, только почище.

А там бабахнула и Февральская революция – точнее говоря, никакая не революция, а переворот, осуществленный высшим генералитетом и промышленной элитой. В Москве и Петербурге в некоторых местах верные присяге полицейские и жандармы, забаррикадировавшись в своих участках, отстреливались, но их быстро подавили числом.

Самое забавное, что с приходом Временного правительства практически прекратились и казнокрадство, и коррупция. По очень простой причине: «временные» форменным образом разогнали все силовые структуры и почти все административные органы империи (за исключением разве что Военного и Морского ведомств и персонала Госбанка). Ну а Земгор и военно-промышленные комитеты с превеликим удовольствием самораспустились – надо полагать, предварительно как следует почистив свою финансовую отчетность. Снабжение армии фактически прекратилось – ну разве что провиантом снабжать продолжали. Производство падало, заводы больше митинговали, чем работали, наступили месяцы совершенного хаоса, известно чем закончившиеся.

Зато буквально до небес взлетела чисто уголовная преступность. Временное правительство в рамках всеобщей свободы и демократии распахнуло настежь двери всех тюрем и освободило каторжан – не только политических заключенных, вообще всех. На свободе оказалось немалое число матерых уголовников, тут же взявшихся за старое, – благо теперь бороться с ними было просто некому. Не существовало больше не только сыскной – любой полиции. «Народная милиция», вскоре объявившаяся, состояла главным образом из восторженных студентов и юных курсисток, которые торчали на перекрестках со ржавыми винтовочками и тупыми саблями – но внимания на них как-то не обращали. Стоят себе, и пусть стоят…

Нет сомнений, что и при «временных» продолжались какие-то грязные финансовые махинации – иначе в обстановке всеобщего хаоса и полной неразберихи просто не бывает. Но информации об этом практически нет – некому было хотя бы фиксировать денежные злоупотребления, не говоря уж о следствии. Хотя что-то крутили, безусловно.

Потом, как в известном анекдоте о немцах, партизанах и леснике, пришли большевики и разогнали весь этот бардак к чертовой матери. Но это уже другая история…

Глава четвертая

«Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…»

Прежде чем перейти к подробному и обстоятельному рассказу о русской полиции, поговорим немного о преступлениях – очень уж интересные факты поднакопились за время писания книги, грех не включить…

Самое, пожалуй, экстравагантное преступление в России в XIX веке (точнее, попытка такового) случилось перед самым Рождеством Христовым 1844 года в стольном граде Петербурге. Мало того, не где-нибудь, а в Зимнем дворце, когда там пребывал государь император с семейством.

Ночь. В своей спальне (между прочим, расположенной по соседству с опочивальней императрицы) мирно спала Карпова, состоявшая в свите государыни и носившая не столь уж низкое женское придворное звание «камер-юнгфера». Внезапно в спальне объявился субъект с ножом, разбудил спящую и потребовал денег. Карпова оказалась особой решительной даже спросонья: она уболтала незваного гостя, сказала, что деньги у нее лежат в соседней комнате, сейчас она принесет – а субъект пусть подождет ее здесь, чтобы не производить ночью во дворце излишнего шума. Тот согласился. Выйдя из спальни, Карпова проворно заперла ее на ключ, торчавший в замке снаружи, и бросилась искать дежурных лакеев. Когда таковые сбежались, обнаружили лишь выломанную дверь и пустую спальню.

Однако Карпова оказалась не только решительной, но и сообразительной. Она тут же заявила, что опознала по голосу одного из дворцовых лакеев, которого хорошо знала. Означенного тут же повязали. Допрашивали его гофмаршал граф Шувалов и сам император. Охламон сначала запирался, но потом все же сознался, скорее всего, не выдержав знаменитого взгляда императора, порой леденившего холодом, – многие современники о нем упоминают. Он клялся и божился, что убивать женщину не собирался, а нож прихватил исключительно, чтобы попугать. Мотивы? Типично русские: этот тип, служивший во дворце лет пять, был горьким пьяницей. На сей раз он не только пропил все, что мог, но и заложил за три рубля свои парадные штаны с галунами. Буквально на днях должны были состояться дворцовые торжества по случаю Рождества, на которых лакей обязан был присутствовать «при полном параде» – но выкупить «спецодежду» не мог, не осталось ни копейки. Вот и пошел на дело…

Незадачливого грабителя отдали под военный суд. Тот присудил прогнать его сквозь строй, через 2 тысячи человек, а потом сдать в арестантские роты (тогдашние штрафбаты).

Думаю, многие читатели не то что забыли, а попросту и не знают, что означало «прогнать сквозь строй». Довольно жуткое наказание, знаете ли. Приговоренного раздевали до пояса и привязывали за руки к ружью с примкнутым штыком. Двое солдат, взявшись за приклад, вели его через двойную шеренгу служивых, где каждый был со шпицрутеном – длинным и не таким уж тонким прутом. Каковым и стегал по спине. Били на совесть – тот, кто «смазал» или ударил недостаточно сильно, сам попадал на место приговоренного. Примкнутый штык служил для того, чтобы наказуемый не рвался вперед в надежде уйти от очередного удара. Иногда, когда спина приговоренного превращалась… ну, вы представляете, экзекуцию прекращали, чтобы малость подлечить, а потом отвесить оставшееся число ударов. Две тысячи шпицрутенов – гарантированная смертная казнь. Хорошо еще, император, когда ему принесли приговор на утверждение, шпицрутены вычеркнул вовсе, оставив только арестантские роты, – Николай, по многочисленным отзывам современников, был начисто лишен злобности и мстительности. Суров был – это да.

Об этой истории рассказывает в своих «Записках» уже упоминавшийся на страницах этой книги барон Модест Корф – а «Записки» давно уже считаются ценным историческим источником.

Не знаю в точности, как обстояло в Зимнем дворце со внешними караулами, но внутри явно не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего профессиональную охрану. Корф об этом ничего не пишет, но и после этого трагикомического инцидента наверняка не было принято никаких мер безопасности. Времена стояли весьма патриархальные: о террористах и слыхом не слыхивали до 70-х годов XIX века. Николай I всю жизнь прогуливался в окрестностях дворца в одиночестве, в том числе и темной порой. А выезжая куда-нибудь, в крайнем случае брал с собой кого-нибудь из флигель-адъютантов, но гораздо чаще ездил на легком экипаже в одиночку, лишь с кучером (и, кстати, за все время его царствования на него не было ни одного покушения, даже попытки).

Конечно, можно и этот случай списать на извечное русское разгильдяйство. Хотя правильнее будет говорить о нравах эпохи. В конце концов, многие, думаю, еще помнят случившийся несколько лет назад казус: некий совершенно левый субъект проник не просто в один из британских королевских дворцов – в спальню Ее Величества, тоже посреди ночи. Ничего общего с попыткой теракта – незваный гость, выяснилось, заявился к королеве на огонек, чтобы просто «поговорить за жизнь». Ну, королева с истинно британской невозмутимостью с ним малость за жизнь поговорила, как ни в чем не бывало, а потом ворвалась охрана. Уж если такое возможно в Англии, где служба безопасности королевы состоит из кучи профессионалов… А будь это террорист с пушкой в кармане или хотя бы ножом?

Вернемся к российским уголовничкам второй половины XIX века. Многие виды преступлений брали начало в гораздо более ранних временах. Например, подделка денег. Я уже упоминал печально знаменитое село Гуслицы, где фальшивые ассигнации шлепал каждый второй, не считая каждого первого, тянулось это долгими годами, так что сложились «рабочие династии». Однако тем же самым часто баловали не деревенские мужички, а вполне себе респектабельные господа с положением. А поскольку, кроме ассигнаций, появились и всевозможные ценные бумаги, легко догадаться, что стали подделывать и их. В конце 60-х годов позапрошлого столетия, когда взяли одну такую компанию, без всякого шума конкурировавшую с государством в выпуске билетов внутреннего выигрышного займа, среди них оказался самый настоящий профессор – да и остальные тоже были не дворниками и не извозчиками…

Много шума наделало в свое время знаменитое «харьковское дело». Там изготовляли поддельные ценные бумаги, так называемые серии государственного казначейства. Причем, в отличие от «гуслицких бумажек», порой выполненных достаточно грубо, харьковчане гнали столь качественный «фальшак», что у следствия даже возникло подозрение: кто-то из «мастеров» хорошо знаком с работой Экспедиции заготовления печатных бумаг.

Там тоже не было ни единого «простолюдина»: среди арестованных обнаружилось несколько местных помещиков, и не бедных – этаких провинциальных аристократов, сразу два уездных предводителя дворянства, отставной гусарский полковник и тому подобная «чистая публика». История эта как две капли воды напоминает крутой триллер: многие из привлеченных по делу обладали хорошими связями в столицах (столицами до революции официально числились и Петербург, и Москва), двое подозреваемых, не взятые вовремя под стражу, погибли при загадочных обстоятельствах, а те, кто уже сидел, стали дружно менять показания и отказываться от сделанных признаний. В результате под суд пошли лишь двое, о которых прекрасно известно, что они в шайке были на вторых ролях. Потом, правда, расследование возобновили, выяснилось, что двое севших за хорошие деньги согласились взять всю вину на себя – но и тогда на скамью подсудимых сели далеко не все, кого туда усадить следовало…

Кто только не обнаруживался среди фальшивомонетчиков! Дворяне, столичный адвокат не из мелких, светские дамы и даже человек, можно сказать, благородной профессии – библиотекарь Императорской библиотеки.

Изнасилования, само собой, были нередки, как и в прошлые времена. Порой речь шла скорее о вульгарном совращении: опытные ловеласы заманивали девушек (как правило, из «низших» слоев населения). Иногда добивались своего подарочками и обещаниями жениться, иногда применяли силу. Сплошь и рядом потерпевшие, боясь огласки (да вдобавок получив денежку за «ущерб»), в полицию не обращались.

Бывали случаи, как две капли воды напоминавшие иные современные, – разница исключительно в том, что вместо машины был шикарный извозчик-лихач. К симпатичной дурехе (опять-таки не особенно высоко стоявшей на социальной лестнице) заявлялся один, а то и два давно знакомых ей ухажера – люди вполне приличные, не рвань подзаборная. И, в точности как в наше время, предлагали «покататься». «Прогулка» заканчивалась для неосмотрительной девицы печально… Правда, убивать не убивали.

Зафиксирован случай вовсе уж циничного беспредела. В Петербурге к молодой и красивой купчихе ближе к вечеру заявились двое совершенно ей незнакомых, но чертовски элегантных и респектабельных господ. И вежливо сообщили: она их не знает, но они – старые приятели ее мужа. Каковой сейчас сидит в дружеском застолье у общих знакомых, а их послал привезти супругу, чтобы не скучала одна дома. Должно быть, они производили самое хорошее впечатление – молодая женщина без колебаний с ними поехала. И оказалась в совершенно незнакомой квартире, где веселилась совершенно незнакомая пьяная компания. Дальнейшее понятно: неосмотрительная красавица чуть ли не до рассвета была сексуальной игрушкой пьяных подонков. Утром ранние прохожие обнаружили ее у одной из городских застав – чем-то одурманенную, полураздетую, в снегу. Расчет явно был на то, что жертва замерзнет – стояла зима с нешуточными морозами. Однако женщине повезло – обнаружили прохожие, по крайней мере, жива осталась…

Подонков так и не нашли: потерпевшая не запомнила дорогу и не смогла назвать адрес, куда ее привезли. Остались лишь стойкие подозрения, что и здесь были замешаны люди отнюдь не из «простых»…

Появились и новые виды преступлений. В криминал оказались запутаны извозчики в обеих столицах. Появился новый вид грабежа: срывание с прохожих дорогих меховых шапок. Такое случалось и раньше, но прежде этим промышляли пешие. Теперь «шапочники» разъезжали на лихачах – у которых были отличные, быстрые рысаки. Наметив подходящую жертву (если место было достаточно глухое), вор проносился мимо нее на полном скаку, срывал шапку и моментально исчезал с глаз. Естественно, проделывать такое можно было исключительно в том случае, когда извозчик заранее знал что к чему и состоял в доле.

Другие извозчики, завезя седока (чаще всего пьяненького, но порой и трезвого) в глухое местечко, грабили его дочиста, выбрасывали из саней или экипажа и скрывались. Большей частью изловить их не удавалось, особенно когда потерпевшими оказывались пьяные, ничего толком не помнившие. Иные «мастера вожжей», воспользовавшись удобным случаем, утаскивали оставленные ненадолго отлучившимся седоком вещи. Находились и такие, что, доставив пассажира к месту, во время расчета вырывали у него из рук кошелек или бумажник и давали деру. Впрочем, этих частенько ловили.

С другой стороны, появилась не одна шайка, специализировавшаяся как раз на грабеже извозчиков. Усевшись к нему вдвоем-втроем, называли мнимый адрес на какой-нибудь глухой окраине, а там, помаячив ножиком или кистеньком, ставили вопрос ребром: кошелек или жизнь? Естественно, все выбирали второе. Вообще-то этим занималась исключительно мелкая шпана, неспособная на «серьезное» дело: ну сколько можно взять у обычного извозчика? Горсть мелочи, и не более того. И у лихачей не всегда карманы были набиты ассигнациями. Одна из бандочек как раз и погорела при попытке взять побольше: они пошли на дело большой компанией, взяли сразу трех извозчиков – а дальше все пошло по накатанной. Однако получился шум, сбежались прохожие, а за ними и городовые, всех повязали…

Были и случаи, когда извозчиков, не мелочась, лишали лошади и экипажа. Пассажир заводил с извозчиком приятельскую беседу, завидев по пути заранее присмотренный кабак, предлагал вместе с ним выпить – а какой русский человек в таком случае откажется от халявной выпивки? Кончалось все тем, что новоявленный «приятель» напаивал извозчика допьяна (очень часто в ход пускались пиво или водочка с «дурманом») и скрывался на его экипаже. Правда, этот вид грабежей случался сравнительно редко по сравнению с другими: далеко не всегда находилось подходящее местечко, где можно было бы надежно спрятать лошадь с санями или экипажем. В общем, с одной стороны, извозчики оказывались замешаны в криминале, с другой – сами частенько становились его жертвами. Профессия повышенного риска, как и у нынешних таксистов-одиночек…

Как и в старые времена, вовсю «старались» карманники. Их элитой считались так называемые марвихеры. Одевались они как «важные баре», держать себя в обществе умели прекрасно, так что ничем не выделялись на театральных премьерах, на балах, в опере и прочих местах, где развлекалась исключительно «чистая» публика. Ну а сами, понятно, «работали» – с немалым искусством. Именно марвихеры, как вспоминал один полицейский агент, поднакопив деньжат, умели вовремя остановиться и жить на «сбережения». Кто покупал трактир, кто содержал меблированные комнаты. Известен даже такой, что стал помещиком (немало, надо полагать, было нахапано), а его сын, представления не имевший о прошлом папаши, окончил Технологический институт…

Именно один из таких вот марвихеров как-то, должно быть, ради повышения культурного уровня, заглянул на благотворительный концерт в пользу то ли бедных, то ли увечных. Но жертвовать на благое дело не стал, вовсе даже наоборот, вытянул у известного в Петербурге деятеля городской Думы бумажник, где лежало несколько сот рублей – и, потеряв интерес к культуре, довольно быстро удалился неразоблаченным…

Как-то в дорогой кухмистерской (нечто вроде ресторана) справляли купеческую свадьбу. Родители и жениха, и невесты были не из бедных, так что публика собралась соответствующая. В том числе и некий молодой человек в элегантном фраке, с безукоризненными манерами, великолепный танцор. Никто его не знал, но, как это часто случается на многолюдных торжествах, каждый считал, что это гость кого-то другого…

После очередного тура вальса одна из купеческих дочек вдруг обнаружила, что с шеи у нее пропали золотой медальон и золотые часы на цепочке, вещички недешевые (купцы, повторяю, гуляли богатые). Танцы остановили, присутствующие стали дружно искать пропажу на паркете, полагая, что девушка их попросту обронила – ну, бывает, замочки расстегнулись… Однако кто-то, надо полагать, лучше остальных знакомый с изнанкой жизни, спросил: а с кем это вы, сударыня, только что танцевали? Девушка простодушно ответила: с очень приличным молодым человеком, незнакомым, правда. Вот только что-то его нигде не видно…

Кинулись искать. Элегантному молодому человеку не хватило какой-то пары минут – он уже надевал в передней пальто (тоже, разумеется, элегантное, под стать фраку). Его без церемоний притормозили (купцы – народ решительный и крепкий). Девушка опознала кавалера, быстренько провели опрос гостей – и выяснилось, что молодого человека никто не знает, никто его сюда не приглашал. Тут уж его обыскали, нашли в карманах и медальон, и часы, вызвали полицию… Оказалось, известный сыскному рецидивист. Сел, конечно.

«Клюквенниками» именовались карманники, «работавшие» в церквах во время богослужения. Этих, если «заваливались», не торопились сдавать полиции, а сначала били до полусмерти: согласно нравам тех времен, подобная кража, как и ограбление церкви, считалась святотатством. Вообще, как и марвихеры, карманники рангом и квалификацией пониже «работали» в любых скоплениях народа – от театров до крестных ходов, народных гуляний, на кладбищах, когда там в поминальные дни теснилось немало народа, короче говоря, везде, где было возможно.

Народец помельче калибром («шпана») трудился в поте лица в одиночку. Марвихер, птица более высокого полета, при необходимости выходил на дело в компании двух-трех помощников – «тырщиков». Тырщики устраивали толкучку, давку, отвлекали внимание намеченной жертвы, в случае опасности принимали от марвихера хапаное и скрывались (или, наоборот, умышленно отвлекали внимание на себя, изображая как раз и совершившего кражу. Это им ничем не грозило: даже если их тащили в полицию и обыскивали, никаких улик при них не оказывалось, с добычей давным-давно скрылся марвихер).

Карманные кражи – именно тот вид преступления, когда преступника труднее всего уличить. Так было прежде, так оно и теперь – добыча либо передается сообщнику, либо «сбрасывается» (поговорите с толковым опером или просто вспомните Кирпича из знаменитого сериала «Место встречи изменить нельзя»). Чертовски трудно что-то доказать.

(Из личного печального опыта автора этих строк – в те времена, когда он был гораздо моложе, чуть ли не двадцать лет назад. Внезапно оказалось, что у машины спустила покрышка – на том колесе, что было со стороны водителя. Автор, естественно, пошел его осматривать-попинывать. Буквально за минуту с пассажирского сиденья исчезли мобильник и борсетка: значит, прокололи и ехали следом. Это еще не конец. Через пару дней позвонила женщина (как потом оказалось, очень милая бабуся) и сообщила, что нашла возле мусорных баков и паспорт, и «книжечку водителя» с правами и прочими автодокументами. Каковые готова вернуть – ну, разумеется, за скромное вознаграждение, пенсии нынче, милок, маленькие…

Встретились. Выплатил скромное вознаграждение. Руки чесались взять милую бабулю, то есть старую ведьму, за глотку и побеседовать очень недушевно. Во-первых, эти дни шел жуткий ливень, но документы, якобы пролежавшие черт-те сколько под открытым небом, оказались совершенно сухими. Во-вторых, моего номера телефона не было в «найденных» бабулей документах – зато он был на визитных карточках, которые бабуся, по ее словам, не находила. Р-руки чесались… Но что ей можно было предъявить? Залезь в личность – сам попадешь под статью. Бабуля, стервь такая, видя, что все прошло гладко, осведомилась:

– А может, милок, еще каких документов надо? Недорого отдам. Нашла вот…

И вытащила два паспорта, еще какие-то документы. Вот так вот все и валялось кучей у мусорки – и мои документы, и прочие, свезло бабке… Знакомые опера, которым я эту историю рассказал, печально развели руками:

– Ну да, что этой (нецензурно) предъявишь…)

Еще о парочке марвихеров высокого полета. Вдобавок сумевших не попасться и вовремя отойти от дел. Прекрасно известный сыскной полиции Гриша Штейнлов придерживался узкой специализации: тырил только женские дорогие броши и мужские булавки для галстука (они у людей небедных в те времена были сплошь и рядом не просто золотые, а еще и с драгоценным камнем). Причем он никоим образом не крал – с ловкостью фокусника снимал, заговорив с дамой или попросив прикурить у мужчины. Снимал так, что обокраденные замечали пропажу, когда Гриши давненько уж не видно было поблизости. Виртуоз был несказанный: полиция все о нем прекрасно знала, но уличить не удавалось. Свои дни закончил добропорядочным бюргером в Берлине.

Вот и случалось порой (да и нынче, говорят, случается) в полициях многих стран мира: иногда у попавшегося в руки правоохранителей карманника оказывались сломаны пальцы, так, что «работать» он больше никогда уже не мог. Ну, сопротивлялся при аресте или с сокамерниками неудачно подрался. Как-то так.

Сущими знаменитостями в узком кругу знатоков (как собратьев по ремеслу, так и агентов сыскной полиции) считалась и супружеская пара Трибусов. У этих был свой «творческий метод». Жена была женщина молодая и исключительно красивая. Где-нибудь в приличном обществе (тот же бал, театральная премьера и т. д.) она начинала легонько кокетничать с каким-нибудь любителем «клубнички». Пока лох распускал хвост перед красоткой, муженек вмиг избавлял его от всех ценных вещичек, что при лохе имелись. Опять-таки поймать с поличным не удалось ни разу. Кончилось все тем, что парочка перебралась в Лондон, открыла крупную виноторговлю и жила в достатке…

Закончу-ка я разговор о карманниках на чуточку юмористической нотке. Была у карманников милая привычка: быстренько опустошив упертый кошелек или бумажник, подкладывать его в карман совершенно постороннему человеку. Никак не шутки ради – просто от улик следовало скорее избавиться, а сунуть бумажник кому-нибудь в карман гораздо безопаснее, чем просто выбросить на улице, – кто-нибудь может и увидеть. Когда в петербургском Зоологическом саду прогуливался солидный купец, ему за короткое время успели насовать в карманы восемь кошельков и три женских портмоне. Чем-то он марвихерам приглянулся, надо полагать (самого его благородно не ограбили, а ведь могли в два счета).

Попадалась порой и откровенная клиника. В одной из часовен карманные кражи стали следовать одна за другой, регулярно. Агенты сыскного установили наблюдение, сцапали некоего Кузнецовского и поехали к нему на квартиру с обыском. И разинули рты видавшие виды сыскари: в квартире совершенно открыто лежало штук сорок пустых кошельков, бумажников и портмоне, причем к каждому аккуратно пришпилена булавочкой бумажка: число и месяц кражи, количество денег. Это, конечно, именно что клиника: любой нормальный марвихер такие улики старался сбросить как можно быстрее…

Я уже писал о «хипесе» – варианте, когда проститутка (именовавшаяся «кошка») заманивала клиента в комнату, где имелась потайная дверь в другую. Из которой, когда клиент утомленно подремывал (а то и, так сказать, в процессе), бесшумно появлялся «кот» и в два счета избавлял карманы брошенной одежды гостя от всего ценного. Поскольку сплошь и рядом «кошки» выдавали себя не за проституток, а за вполне благонравных дам, решивших устроить себе маленькое приключение на стороне (муж, скотина такая, изменяет или не удовлетворяет – да мало ли что женщины способны придумать), частенько «гость» (на воровском жаргоне – «фраер») замечал пропажу, давно покинув квартиру. Случалось, правда, что он обнаруживал, что его обокрали, еще в комнате. Тогда деньги ему чаще всего быстренько возвращали во избежание скандала, хотя порой и «шли в отрицалово»: да не было у тебя ни денег, ни часов, лох ушастый!

Но и обокраденные жаловались в полицию крайне редко: народ был солидный, семейный, огласки боялся, как черт ладана. Махал рукой и забывал адрес. Интересная деталь: пьяных заманивали только хипесницы, так сказать, пониже рангом. Птички более высокого полета старались, чтобы «фраер» непременно был трезвехонек: пьяный человек непредсказуем и в случае чего устроит шумный скандал, тем самым спалит «малину».

Так вот, со временем этот интересный промысел не просто набрал обороты, но и усовершенствовался. Те самые птицы высокого полета, мастера своего дела, после ухода «фраера» в темпе изменяли облик комнаты до неузнаваемости: перемещали всю мебель, вешали другие картины, убирали либо, наоборот, приносили зеркала. «Фраер», вздумай он вернуться и будь он трезвехонек, попросту не узнал бы комнаты: все тут не так…

Мало того, господа мои! Еще в XVIII веке, как я уже писал, были грабители, которые охотились не на прохожих, а на возвращавшихся с добычей других грабителей. В случае с «хипесом» со временем появилось нечто похожее. «Кошка» думала, что «захороводила жирного фраера» – а на самом-то деле это ее захороводил хваткий уркаган. Дав себя ограбить (а в бумажнике у него обычно лежали невеликие деньги), он тут же «обнаруживал» кражу, брал «кошку» за кислород и требовал немедленно вернуть деньги, причем цинично заявлял, что у него сперли рублей пятьсот, а то и тысячу. В противном случае угрожал устроить жуткий скандал, послать за полицией. Большей частью «кошка» с «котом» откупались, даже если понимали, что их самих развели, как лохов, – вздумай мнимый «фраер» и в самом деле устроить скандал, позвать полицию, против него улик никаких, а вот против них – найдутся, взять хотя бы потайную дверь в комнату (да и полиции оба могли быть уже прекрасно известны). В любом случае хорошо оборудованная квартира опять-таки спалится. Дешевле выходило откупиться. Вот так они и жили: поддельные «ищущие приключений дамочки» (а ведь бывали и настоящие, и немало), поддельные «фраера»… Веселуха…

Да, вот еще интересное. Одна «кошка», некая Перушкина (между прочим, женщина исключительно красивая, поэтому «фраеров» цепляла косяками) «работала» с помощью соответственно выдрессированной комнатной собачки. Когда «фраер» засыпал и пора было появляться «коту», собачка подбегала к потайной двери и гавкала один раз. Когда «кот» удалялся, вставала передними лапами на постель и тыкала хозяйку мордашкой в щеку: мол, дело сделано.

Куда ни ткнись – а там нашел себе занятие преступный элемент… Кражи всевозможных цветных металлов – отнюдь не изобретение нашего времени. Этим всегда промышляли уже во второй половине XIX века. Из оград выламывали металлические решетки, на питерских цепных мостах отвинчивали большие железные болты, уволакивали уличные скамейки с металлическими деталями, снимали уличные фонари (однажды за ночь так «обработали» одну из улиц едва ли не на всю длину). На железнодорожных станциях обдирали с вагонов все металлическое, что хватало сил унести (мелкота даже не брезговала свинчивать с извозчичьих экипажей железные гайки). Не щадили и кладбищ. С богатых памятников снимали кресты, доски с надписями, украшения – все, что из металла. На суде один из таких кладбищенских воров признался: порой ему удавалось за один «поход» свинчивать до тридцати медных досок с надписями. Но, как и в случае с «клюквенниками», если ловили – то уж били немилосердно…

Посуда тогда в небогатых домах была большей частью медная, луженая, то есть покрытая оловом. Время от времени ее следовало лудить заново, обнаружив, что посуда кое-где прохудилась, – иначе, съев приготовленное кушанье, можно было серьезно отравиться. Соответственно лудильщиков, мастеров совершенно забытой ныне профессии, имелось немало.

Одна хозяйка (чье имя погребено где-то в пыли архивных полицейских протоколов, да, в общем, нам и не нужно) как-то договорилась однажды с пришедшим медником (они часто сами ходили по домам, выясняя, не нужны ли их услуги), что завтра он увезет немалое количество посуды – какую полудить, какую просто починить…

Подмастерье медника с тележкой явился даже за час до назначенного срока: такой вот добросовестный юнец попался. Самого его хозяйка не знала, а вот медника знала давно и нисколечко в нем не сомневалась. А потому преспокойно разрешила вынести всю посуду. Пока добросовестный юноша бегал взад-вперед, выглянула соседка – оказалось, что и ей нужно полудить немало посуды. Юноша с превеликой готовностью пошел ей навстречу, быстренько стаскал в тележку и ее посуду – и убрался восвояси. А в назначенный срок за посудой явился сам медник, и выяснилось, что никого он не посылал, нет у него такого подмастерья.

Секрет прост: пока хозяйка договаривалась на лестнице с медником, этажом выше болтался вор-«металлист», высматривая, где бы свинтить дверную ручку или снять табличку с именем хозяина с двери. Подслушав разговор, моментально сообразил, что ему делать, – и с помощью юного сообщника провернул дельце.

Еще парочка примеров узкой специализации. Первый – кража дров. Нам, современным людям, трудно представить, сколь важную роль играли дрова в жизни тогдашних людей. Расходы на дрова были одной из серьезных статей любого семейного бюджета. В Европе, где давным-давно извели под корень некогда обширные леса, топили углем – его там было много, добыча обходилась недорого, а везти было недалеко. Россия тогда еще не освоила будущие крупные месторождения – да и перевозка обходилась бы дорого. Выручали необозримые леса (которые до сих пор изводят со всем прилежанием, но так и не извели пока). Не было ни центрального отопления, ни электричества, ни газа (а там, где газ появился, использовался исключительно для освещения). Любое жилье отапливалось дровами – от бедняцких лачужек до царских дворцов. Еду готовили на дровяных печах. Так что для чиновников, начиная с определенного ранга, полагалась весьма даже нешуточная привилегия – дрова за казенный счет.

Так что на реках в крупных городах стояли многочисленные барки с дровами. Их старательно грабили уже упоминавшиеся речные пираты. Их сухопутные коллеги не отставали. Как-то на суде владелец «дровяного двора» (то есть склада) жаловался, что у него за день пропадало до пяти сажен дров. В кубометрах дрова тогда не мерили – пять саженей были длиной высокой поленницы. Сажень – 2,54 м. Теперь умножайте на пять… Задачу ворам облегчало еще и то, что дрова, в отличие от многих других товаров, особых примет не имеют, и всякое полено, едва покинув законного хозяина, уликой служить уже не могло – а покупателей, вполне добропорядочных, имелась масса.

Второй пример – воровство книг. Этот, так сказать, самый культурный промысел родился еще в Европе, в старинные времена, когда книги были рукописными и стоили очень дорого. Наиболее ценные приковывали к полкам цепями. В воровстве из библиотек были замешаны и ученые книжники, и весьма титулованные особы, и даже один король. За которым, когда он приезжал к кому-нибудь в гости, приходилось потаенно наблюдать при посещении им хозяйской библиотеки – Его Величество книги крал лихо и беззастенчиво. А благодаря его положению как-то неудобно было просить у короля вернуть обнаружившуюся пропажу – оставалось только следить, чтобы избежать новых пропаж…

Во второй половине XIX века книги к полкам уже цепями не приковывали, но вот каталоги в публичных библиотеках были «несокрушимо», по выражению современника, прикреплены к столам – потому что воровали и их. Что уж говорить о самих книгах. Ярые библиофилы «зачитывали» взятые на дом редкие и дорогие книги (чья цена была гораздо выше внесенного читателем денежного залога), в читальных залах украдкой вырезали приглянувшиеся страницы и картинки. От этого страдала даже Императорская библиотека, посещавшаяся самой чистой публикой. Единственное, что могли сделать библиотекари, – украдкой наблюдать за потенциальными ворами или «вырезывателями». Ну что поделать, не только в России много лет держалось стойкое убеждение, что кража книги преступлением не является – речь просто-напросто идет об удовлетворении духовных потребностей…

Однако, кроме завзятых библиофилов, удовлетворявших свои духовные потребности, существовали еще «книжные воры», работавшие исключительно ради выгоды. Воровали в книжных лавках и на складах, в типографиях, в конторах газет и журналов. Краденое сбывалось через разветвленную сеть уличных букинистов, которых в обеих столицах было превеликое множество. И масштабы были серьезные. Профессор Березин (он же и книготорговец), издавший капитальный «Энциклопедический словарь», как-то провел ревизию у себя на складе и обнаружил, что экземпляров «Словаря» бесследно исчезло ни много ни мало на 8 тысяч рублей. Прибыльный был промысел, облегчавшийся тем, что и тут обстояло в точности как с дровами – краденые книги не имели никаких штампов или отметок (конечно, не библиотечные, а те, которые украли со складов), так что отыскать потом похищенное было практически невозможно…

На железнодорожных вокзалах работали свои мазурики, так и именовавшиеся без затей «вокзальщиками». Высматривавшие в первую очередь небедных провинциалов. А далее, как пишется сейчас в газетных объявлениях, возможны варианты: кто-то крал багаж, кто-то тырил бумажники и вытаскивал часы, кто-то вовлекал жертву в какую-нибудь аферу. То же самое творилось и на пароходных пристанях.

Никакой сугубо российской специфики тут нет: жулье в крупных городах по обе стороны океана старательно трясло провинциалов – их и грабануть было легче, и задурить голову. На эту тему есть великолепный юмористический рассказ О’Генри. В Нью-Йорке молодой провинциал хватает за рукава прохожих, демонстрирует им солидную пачку долларов («Бабкину ферму продал, а это моя доля, не подумайте чего плохого!») и выясняет, где тут можно приятно провести время, скажем, сыграть в картишки. Местные жульманы маячат на дальних подступах, но близко не подходят – у залетного настолько уж провинциальный вид, что они всерьез подозревают полицейскую подставу и не хотят связываться. В конце концов провинциала осеняет гениальная в своей простоте идея. Видимо, все дело в том, что он одет не по-городскому, оттого никто и не хочет с ним дружить. Кидается в магазин – и вскоре появляется на улице в шикарном костюме, который на нем сидит, как на корове седло. Вот тут на него моментально пикируют «добрые и отзывчивые» горожане, готовые враз объяснить, где тут можно сыграть в картишки. Очень быстро провинциал вновь стоит на перекрестке и жалобными воплями призывает полицию – доля за бабкину ферму испарилась до последнего цента… В России обстояло примерно так же – уж кого-кого, а заезжих провинциалов жулье обожало нежно и трепетно…

Предшественником трамвая в столицах была конно-железная дорога, «конка» – вагончики, которые везли по рельсам лошадиные упряжки. Очень быстро после ее появления в вагонах заработали карманники. Известен случай, когда у пожилого генерала вытащили бумажник, где лежало 8 тысяч рублей – сорвали банк, можно сказать. Когда генерал обнаружил пропажу, его тут же хватил апоплексический удар…

В пассажирских поездах, особенно в вагонах первого класса (мало что возьмешь с мелкоты, ездившей третьим), прямо-таки прописались марвихеры (среди них хватало элегантных, очаровательных дам, которых и не заподозришь). Здесь тоже порой срывали банк. У возвращавшегося с богомолья купца попятили бумажник, где лежало денег и ценных бумаг на 30 тысяч рублей. По Балтийской железной дороге ехал артельщик (нечто вроде прораба и казначея в одном лице) этой же дороги – и вез в сумке 48 тысяч рублей казенных денег. В один далеко не прекрасный для бедняги момент сумка испарилась в том самом волшебном русском воздухе, в котором бесследно растворяется что угодно ценное. Шум был большой, и поднятая на ноги полиция сработала старательно: воров вскоре нашли и повязали. Вот только денег удалось обнаружить лишь 28 тысяч, остальные так никогда и не обнаружились…

Очень лакомым «охотничьим угодьем» для всевозможного жулья были большие ярмарки вроде Нижегородской. Туда, как мухи на мед, слетались шулера, проститутки (как «честные», если можно так выразиться, труженицы постельного фронта, так и «хипесницы»), марвихеры, просто воры – в общем, самая разнообразная криминальная публика. Каждый без труда находил занятие по своей специальности – русские (и не только русские) купцы, сделав дела, любили погулеванить с размахом. Так что порой попадали на крючок к представителям сразу нескольких криминальных специальностей.

Отличная иллюстрация – еще один эпизод из романа «Угрюм-река». Уже знакомый читателю Прохор Громов по торговым делам отправился как раз на Нижегородскую ярмарку. И неосмотрительно принял приглашение в гости, сделанное очаровательной светской дамой, без ложной скромности отрекомендовавшейся графиней. В гостях и в самом деле собралось самое что ни на есть благородное общество: отставные офицеры, чиновники в немалых чинах, коммерсанты (по крайней мере, все они называли себя именно так). Началось веселое застолье, как-то незаметно перешедшее в карточную игру по крупной. Громов очень быстро просадил несколько тысяч рублей – это он еще помнил, а больше не помнил ничего…

Очухался он, правда, не где-нибудь на окраине, под забором в лопухах, а тут же, в будуаре «графини». Но легче от этого не стало: из бумажника испарились все лежавшие там деньги, с пальца исчез брильянтовый перстень, мало того, из чековой книжки оказался вырезан чек (когда Прохор его подписал и на какую сумму, наш герой абсолютно не помнил). Сама графиня оказалась здесь же, без малейших следов раскаяния на очаровательной мордашке. Едва обокраденный сибиряк попытался «качать права», дамочка перешла в серьезную контратаку: форменным образом обрушилась на Громова, обвиняя «дикого сибиряка» в том, что он вчера испортил весь вечер благородному обществу: напившись, шумел, буянил, оскорблял гостей как мог, даже заехал в ухо некоему князю. В общем, лучший вид обороны – наступление. Естественно, «графиня» понятия не имела, куда девались деньги и перстень и что произошло с чеком. А потом вломился громадного роста «купец» с роскошной бородищей, сердечный друг «ее сиятельства», и, тряся у Громова под носом кулачищем, посоветовал убираться подобру-поздорову, пока у буяна и дебошира, которого нельзя допускать в приличное общество, не начались серьезные неприятности. Что тут сделаешь? Пришлось покинуть негостеприимный дом со всей возможной скоростью. Вскоре выяснилось, что по чеку мазурики получили 15 тысяч…

Тут вам и «хипес», и шулера, и воровство – полный набор нехитрых удовольствий в одном флаконе. В жизни сплошь и рядом происходило, как в романе. Хорошо еще, наш герой жив остался, – а бывали случаи, когда попавшие в подобный переплет люди умирали от передозировки «дурмана», тогдашнего клофелина, – а то и получали нож под ребро…

XIX век жившие в то время любили именовать «веком прогресса», и это название вполне справедливо. Куда ни взглянешь, везде прогресс: в науке, технике, инженерном деле. В том числе и в криминальных делах, а как бы вы хотели? Криминальный элемент всегда стремился идти в ногу с веком…

Давным-давно ушли в забытье патриархальные времена XVIII века, когда воришка незатейливо хватал что-нибудь с прилавка уличной лавки и улепетывал со всех ног, потому что в случае поимки били «всем миром». Во второй половине XIX века и начале XX «градушники», то есть магазинные воры, использовали гораздо более прогрессивные методы.

Самый распространенный выглядел так: в хороший дорогой магазин заявлялась целая компания элегантно одетых господ и дам – вот всем им сразу отчего-то приспичило сделать разнообразные покупки. (Магазин обычно был мануфактурный или меховой.) Они требовали показать целую груду товара, так что прилавок был завален, а приказчик сбивался с ног. Компания устраивала веселую кутерьму, суету у прилавка – так что у бедняги приказчика начинало рябить в глазах. И отправлялась восвояси, так ничего и не купив – ну не глянулось… Потом оказывалось, что бесследно пропали где пара бобровых воротников, где боа (длинная полоса меха, которую тогдашние модницы обматывали вокруг шеи. Боа, кстати, можно увидеть в последней серии «Семнадцати мгновений весны», где его, уже не на шее, а просто взявши в руку, таскает случайная пьяная собеседница Штирлица), где куски бархата или шелка, кружева, страусиные перья (ими модно было украшать женские шляпки).

Методика была не столь уж сложная: у мужчин в сюртуках имелись огромные внутренние карманы, куда под шумок и укрывались ценные вещи. У одного из взятых с поличным (что случалось очень редко) «градушников» обнаружили на подкладке пальто несколько пришитых крючков, на которые он молниеносно и ловко вешал украденное.

Работали порой целыми семьями. «Польский вор» (родом из Варшавы) Яков Францевич выходил на дело с женой и сыном, которому едва пошел одиннадцатый год. Папа с мамой «работали», а юный, но прыткий отпрыск стоял на улице, под распахнутыми по летнему времени окнами магазина, и принимал от родителей нахапанное. Специализировалась эта семейка исключительно по ювелирным магазинам. Когда их в конце концов все же выследили и взяли, дома у них при обыске обнаружился сущий ювелирный магазин.

Вообще, о ювелирных магазинах следует рассказать подробней. «Работать» там было гораздо труднее, чем в меховых или мануфактурных, – кольца и прочие драгоценности располагались на обтянутых бархатом досках, в гнездах, так что любую «недостачу» приказчик замечал сразу – да и бдили приказчики ювелиров гораздо тщательнее, чем их коллеги, скажем, из мануфактурных, – товар был весьма недешевый…

Одним словом, вульгарно стянуть с прилавка что-то, сунуть себе в карман и уйти было практически невозможно. Однако нет таких преград, которые не преодолел бы пытливый ум, в том числе «заточенный» на чистый криминал. В ход просто-напросто пошли более тонкие методы. Появились «фармазоны», а по-русски – «подменяльщики». Подобный субъект, осмотрев драгоценности и честно вернув их приказчику, тщательнейшим образом запечатлевал в памяти какое-нибудь дорогое кольцо с драгоценным камнем. Ювелир-сообщник быстренько изготовлял точную копию – металл был самый неблагородный, вместо драгоценного камня стеклышко соответствующего цвета, но сработано мастерски, не отличишь от настоящего. Фармазон (или его сообщник) заявлялся в тот же магазин и просил показать облюбованное кольцо. Улучив момент, в мгновение ока прибирал его куда-нибудь в рукав, вмиг подменив копеечной подделкой, которую честно возвращал приказчику, с сожалением пожав плечами (денег не хватает, бумажник дома забыл), – и быстренько убирался восвояси. Люди работали серьезные и за качеством фуфла следили: немало было случаев, когда «подменка» оставалась красоваться на прилавке долгими месяцами и обнаруживалась лишь при ежегодной проверке товара – а то и упархивала к честному, ни о чем не подозревавшему покупателю. Естественно, облик «покупателя» давным-давно изгладился из памяти приказчика.

Так что уличить и поймать было очень трудно, а прибыль выходила нешуточная. Очень долго сыскная полиция охотилась за парочкой фармазонов – Дергачевым и Логиновым. Орудовали они в обеих столицах и в других крупных городах, устраивая форменные гастроли. Однажды агенты сыскной все же поставили за ними основательную слежку – и, после того как подельники обошли шесть магазинов, взяли. При обыске при них обнаружили около тридцати колец на сумму более 12 тысяч рублей – добыча с одного-единственного обхода. А «обходов» за парочкой числился не один десяток…

Применялись и штучные методы, как две капли воды напоминающие иные эпизоды из французских кинокомедий о ловких жуликах, – однако случившиеся в реальности, о чем свидетельствуют архивные полицейские протоколы.

В очередной ювелирный магазин заявился очередной элегантно одетый «джентльмен» и ушел, понятно, ничего не купивши. Однако, улучив момент, молниеносно затолкнул кольцо в землю цветочного горшка с олеандром, красоты ради стоявшим здесь же, на прилавке. Как-то он ухитрился сделать так, что пропажу заметили не сразу. Через несколько дней в магазин на автомобиле (дело происходило уже в XX веке) приехала не просто элегантная – роскошно одетая дама. Купила она, правда, недорогую брошку – но сделала заказ на несколько тысяч рублей, так что приказчики вились вокруг нее мелким бесом. Увидев красивый цветок, «аристократка» очаровалась им настолько, что пожелала тут же купить, разумеется вместе с горшком, а как же иначе? Владелец магазина посмеялся про себя над очередной прихотью избалованной барыньки (он таких много повидал), но, не желая терять перспективную клиентку, не спорил (в конце концов речь шла о паршивом цветке в горшке) и скоренько продал ей олеандр за двадцать рублей (наверняка чуток на этом «наварившись»). Приказчик отнес олеандр в автомобиль, и дама укатила с горшком – и бриллиантовым кольцом стоимостью в 4 тысячи рублей.

Другой нестандартно мысливший экземпляр, некто Сибиряков, придумал свой, не менее эффективный, метод. Выдолбил изнутри каблуки своих штиблет и наполнил их мягким варом – смолой наподобие пластилина. «Нечаянно» уронив на пол кольцо подороже, он быстренько наступал на него каблуком, и оно надежно впечатывалось в мягкий вар. Пропажа обнаруживалась, как правило, моментально. Сибиряков вел себя, как герой комедии Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию»: «Уж не думаешь ли ты, Федя, что я взял?!» Иными словами, благородно предлагал обыскать его до нитки – чтобы на него, человека порядочного, никто ничего не подумал. Ювелиры, битые жизнью, это предложение охотно принимали – и, не тревожа полицию, где-нибудь в задней комнате обыскивали действительно до нитки. И, разумеется, ничего не находили – перевернуть штиблеты и осмотреть каблуки никому и в голову не приходило. Серебрякова не просто отпускали восвояси – рассыпались перед ним в извинениях. Ворюга их великодушно прощал, говоря, что он все понимает и жаловаться не намерен. Так он развлекался довольно долго – правда, в конце концов сыщики кое-что сопоставили, заподозрили, вычислили и взяли с поличным, но все украденное прежде, а его было немало, – уже пропало неведомо куда…

Распространен был и другой метод. Крайне приличные господин или дама, производившие впечатление людей богатых, набирали ценного товара на приличную сумму… нет, только не подумайте, что они с ним уходили, обещая расплатиться через посыльного, которого следует послать по такому-то адресу. Владельцы магазинов и приказчики видывали виды и допустили бы такой вариант только в том случае, если покупатель/покупательница были их давними честными клиентами. Все было устроено тоньше – когда подходило время рассчитываться, господин (или дама) заявлял, что, вот незадача, он как раз забыл дома бумажник. Но ничего страшного: пусть посыльный доставит купленное по такому-то адресу, а там с ним честно расплатятся. Вот на это покупались. Посыльный звонил в дверь, господин (или дама) забирал у него свертки, обещал сейчас же выйти с деньгами – и дверь захлопывалась. Проходило довольно много времени, прежде чем маявшийся на лестнице посыльный начинал искать концы – скажем, шел к дворнику. Квартира оказывалась ненадолго снятой, а господин или дама давным-давно улетучились через черный ход, каковой имелся во всех небедных домах…

Истины ради нужно уточнить, что и сами приказчики были порой не без греха. В большом ходу была следующая афера: сообщник или сообщница заявлялись в магазин, покупали товара рубля на три и честно расплачивались – а приказчик заворачивал им рублей на пятнадцать-двадцать (а порой речь шла и о гораздо более крупных суммах). Потом, как легко догадаться, добыча честно делилась поровну. Уличить виновника (да и вообще заметить пропажу) было крайне трудно…

Порой воровством в магазинах занимались люди случайные, до того в криминале не замешанные. Скажем, на большой распродаже какая-нибудь вполне благонамеренная дамочка, не в силах отказаться от соблазна, прибирала что-нибудь компактное и дорогое, на что денег уже не хватало. Но и «сыпались» такие «случайные» очень часто – откуда у них надлежащая квалификация?

И здесь случалась откровенная клиника. Некая богатая и знатная дама (полиция так никогда и не назвала ее имени, отметив лишь, что оно «очень громкое») страдала клептоманией, то есть болезненной тягой к воровству: украсть что попало, сущую мелочь, лишь бы украсть. Чуть ли не в каждом магазине, который она посещала, ухитрялась что-нибудь стянуть. Впрочем, дело тут было не в ее ловкости: просто-напросто родные и близкие, зная за ней эту слабость, составили список обычно посещавшихся ею магазинов, объехали их все и договорились с хозяевами: никто ничего якобы не замечает, но старательно фиксирует, что именно украдено и на какую сумму, а они потом расплатятся. Так оно и шло: всякий раз кража проходила успешно, довольная клептоманка уезжала домой – а потом к родным приходил приказчик со счетом и получал все до копеечки…

Еще при Николае I случилась крайне остроумная по задумке и исполнению афера – закончившаяся провалом, еще не начавшись. Тогда в большой моде была игра в лото – причем лото было не таким, как впоследствии, когда из мешочка играющие извлекают бочоночки с номерами. Прежние игроки покупали карты с номерами, а шары с соответствующими цифрами крутились в большом барабане и время от времени высыпались. Понятно, тот, чей номер выпал, получал выигрыш. Шары были размером не меньше бильярдных и, что немаловажно, костяные. Читатель вскоре узнает, в чем тут хитрушка…

Играли повсюду – в том числе и в чертовски респектабельных заведениях вроде Петербургского благородного собрания. Старшина собрания (нечто вроде главного распорядителя) и обратился к обер-полицмейстеру Галахову, пересказав то, что ему сообщил один из лакеев: некий заезжий субъект уговаривал лакея за хорошее вознаграждение ежедневно вместо настоящих шаров всыпать в барабан несколько других, которые вскоре будут доставлены. Более того: у старшины есть сильные подозрения, что к этому делу причастен один из действительных членов собрания (клуба, объединявшего исключительно дворян) – но вот имени его старшина не знает…

Галахов совершенно не представлял, в чем тут, говоря современным языком, фишка, но не сомневался, что налицо некий преступный умысел: подобные вещи так просто не делаются. Что-то это да должно означать… Он поручил это дело одному из полицмейстеров, и тот в сопровождении жандармского капитана взялся за работу. Очень быстро приезжего вычислили и взяли в номере дешевой гостиницы. Устроили обыск. Обнаружили копии карточек лото, но никаких шаров не нашли. Тогда пристав, служака опытный, что называется, «взял на пушку»: заявил арестованному: не только лакей дал на него показания, но и сообщник, член Благородного собрания, уже повязан и дал подробнейшие показания. Так что и вы уж облегчите свою участь, юноша, чистосердечным признанием…

С опытным криминальным элементом эта не столь уж искусная штука ни за что не прошла бы: стал бы требовать, чтоб и ему дали почитать показания сообщника, устроили очную ставку. Однако арестованный в гостиничном номере молодой человек был новичком на криминальной тропе и принял все всерьез. Быстренько написал чистосердечное признание и указал имя сообщника. Им оказался чиновник в чинах, дворянин, столоначальник (по-нынешнему, начальник отдела) Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел.

Подмели и столоначальника, а там нашли и мастера, сделавшего левые шары и как раз собиравшегося их красить под кость: эти были выточены из пальмового дерева и по размерам в точности настоящим соответствовали.

Оказалось, столоначальник проигрался в это самое лото так, что семейство оказалось на грани нищеты. Вот и придумал, как ему поправить дела. Механика аферы проста: пальмовое дерево в три раза легче кости, так что, как ни верти барабан, деревянные шары оказывались бы наверху, а выпадали одни костяные. Соответственно участники аферы, знавшие все номера, покупали бы карты исключительно костяных, что многократно повышало шансы на выигрыш. Вот и все, ничего особо хитрого…

Интересно, что описавший эту историю автор времен Александра II был совершенно уверен: случись это в его времена, виновный имел бы все шансы отделаться незначительным наказанием. Достаточно было шустрому адвокату произнести душещипательную речь, описав, что его подзащитный пошел на преступление исключительно для того, чтобы спасти от нищеты свое семейство (которое сам же и разорил, на минуточку, азартной игрой), со слезой в голосе повествуя о несчастной супруге и бедных крошках. Присяжные растрогались бы, дамы всхлипывали… в общем, как частенько случалось в те либеральные времена. Когда, согласно старому анекдоту, адвокат просит освободить от наказания его подзащитного, зарезавшего родных отца с матерью, – на том основании, что подсудимый круглый сирота…

Однако во времена Николая I как-то гораздо более серьезно относились к принципу «вор должен сидеть в тюрьме». Ни присяжных, которых легко разжалобить, не было, ни либеральных адвокатов, ни сентиментальных дамочек, ломившихся в зал суда, как на премьеру модного спектакля. Столоначальника, правда, оставили в дворянстве, но чина лишили и сослали в Сибирь, справедливо рассудив, что лото там нет, а значит, хитромудрие свое применить будет негде…

Случались и похищения детей – но отнюдь не ради выкупа (российская криминалистика такого преступления, как похищение людей ради выкупа, не знала совершенно). Причины порой были где-то даже и романтические. Вот характерный пример.

В Петербурге, на Песках, трехлетний карапуз гулял с братишкой немногим старше его. Вдруг появилась дама в коляске, подхватила трехлетнего малыша и быстро укатила. Сыскная полиция сработала оперативно: очень быстро ребенка нашли и вернули родителям, а дамочку повязали. Обнаружился сущий дамский роман а-ля Донцова. Дамочка оказалась содержанкой некоего богатого господина. Связь была многолетняя, родился даже ребенок, которого мамаша без ведома отца сдала в воспитательный дом (то есть тогдашний детдом). Богатей (человек, должно быть, в чем-то порядочный) хотел не просто и далее посещать содержанку, а регулярно видеться со своим ребенком. Какое-то время дамочка врала: ребенок, мол, в деревне, на воспитании, в хороших руках… Однако отец в конце концов поставил вопрос ребром: либо он своего сына наконец увидит, либо мамаша окажется на улице и в жизни больше ни копейки от него не получит. Дамочка кинулась в воспитательный дом, но там ей категорически заявили: согласно правилам, отданные в воспитательный дом дети назад не возвращаются, о чем сдающих предупреждают заранее. Вот запаниковавшая куртизанка и решила украсть первого попавшегося, подходящего по возрасту ребенка и выдать его за своего – тем более что отец его никогда не видел. Ну точно, дамский роман в мягкой обложке… Как назвала бы его Донцова, я судить не берусь. Наверняка как-нибудь красиво…

А вот другого ребенка, похищенного в 1875 году, так никогда и не нашли, как ни усердствовала полиция…

В большом ходу была и афера с мнимым «наймом прислуги». В то время давненько уже существовали вполне легальные и добропорядочные посреднические агентства, куда кандидатки в прислуги и обращались – а хозяева приезжали и присматривали себе подходящую.

Тактика была одна и та же: в контору обращался элегантный барин (или элегантная дама, а то и «супружеская пара»). Выбрав подходящую кухарку, горничную или служанку, «наниматели» забирали у нее паспорт, усаживали в экипаж и везли «к себе». По дороге останавливались у какой-нибудь лавочки и посылали новонанятую прислугу за парочкой лимонов или, скажем, за полуфунтом конфет – в общем, за какой-нибудь мелочью, на покупку которой давали деньги. Выйдя с покупками на улицу, прислуга обнаруживала, что экипажа с «нанимателями» и след простыл…

Весь интерес был в «чистом», настоящем паспорте обокраденной. С ним в какой-нибудь богатый дом устраивалась сообщница воров – и, как легко догадаться, улучив момент, скрывалась с чем-нибудь ценным.

Порой кончалось еще грустнее – когда приезжал один «барин». Привезя якобы к себе домой, а на деле на очередную ненадолго снятую квартиру, насиловал жертву и улетучивался. Большинство пострадавших (значительную часть из них составляли крестьянские девушки из ближних деревень, приезжавшие в столицу на заработки и впервые в жизни оказавшиеся в городе) согласно нравам того времени считали жутким стыдом и позором заявлять о таком в полицию. Правда, приходилось подавать заявление о краже или (как поступали особенно стыдливые) о «потере» паспорта – без него в те времена жилось даже неуютнее, чем сейчас, беспаспортных отправляли на нары, а потом, проверив, не водится ли за ними криминальных грехов, отправляли по этапу под полицейским конвоем в то место, которое попавшийся называл местом своего постоянного жительства. (Прописка существовала совершенно в нынешнем виде, причем две столицы были «режимными городами» с дополнительными строгостями по этой части. Было еще и присовокуплявшееся к основному наказание – запрещение жить в Москве и Петербурге. Подобная практика существовала и в других европейских столицах, а также в крупных городах. Один из рассказов Я. Гашека так и начинается: вору Петличке было запрещено жить в Праге, по этой причине он и стоял на перекрестке двух оживленных пражских улиц.)

Гнусный рекорд поставил некий, как он именуется в полицейских протоколах, «чухонец» – вероятнее всего, финн, «чухонцами» тогда чаще всего звали именно финнов. Этот сажал очередную невезучую девушку на поезд под тем предлогом, что везет в свое загородное имение, высаживал на какой-нибудь маленькой станции, заводил в лес и там насиловал. В конце концов нашлась все же особа, решившаяся дать показания. Когда чухонца взяли, выяснилось, что до того он успел отобрать паспорта не менее чем у тридцати дурех и каждую изнасиловал…

Впрочем, порой в прислуги устраивались и воровки с поддельными паспортами, выглядевшими вполне убедительно. Одна такая, неплохо владевшая ремеслом кухарки, за несколько лет обворовала около сорока квартир. Это была простая крестьянка Новгородской губернии, но очень красивая и умевшая втереться в доверие (по полицейской характеристике, «кроткая и застенчивая на вид, в простом крестьянском платье»). Поймать ее было тем труднее, что она не водилась с питерским криминалом, а после каждой удачной кражи уезжала из столицы подальше, там и сбывала все похищенное. Взять ее в конце концов взяли, но так и осталось неизвестным, были ли у нее сообщники, сама она никого не выдала.

Поймать (или хотя бы «отличить») мнимых нанимателей от настоящих было чертовски трудно – у них в конторе по найму паспорт не требовали, можно было назваться хоть князем…

Правда, и «настоящая» прислуга, не внедренная ворами, частенько воровала у хозяев, точнее, у хозяек, в основном по мелочам – ленты, кружева, платочки, воротнички, отрезала от штук материй по несколько аршин. Однако порой горничные «работали» с нешуточным размахом…

В 1868 году не кто иной, как супруга церемониймейстера императорского двора Дурасова, обнаружила, что у нее из шкатулки пропали бриллианты на сумму 70 тысяч рублей – по тем временам деньги огромные. В полицию, конечно, было заявлено моментально, но Дурасова и ее муж не подозревали никого из прислуги, считая кражу делом рук посторонних мазуриков. Менее всего подозрений у хозяев вызывала личная горничная Дурасовой семнадцатилетняя Полина (Аполлинария) Петрова – они взяли ее в дом совсем девочкой, дали некоторое образование, обучили хорошим манерам и считали чуть ли не членом семьи.

Вот только полицейские агенты очень быстро отыскали в ссудной кассе (вполне приличном заведении, никак не связанном с криминалом) все до единого бриллианты, заложенные туда неким молодым человеком, в котором вскоре опознали лакея из дома Дурасовых Василия Соловьева. Ну, взяли, допросили. Лакей особенно долго не запирался. Оказалось, что бриллианты «попятила» как раз Полина…

Здесь снова начинается дамский роман в мягкой обложке. Полина в означенного Соловьева влюбилась по уши – и довольно быстро позволила ему, как писали романисты тех времен, сорвать цветок невинности. В результате чего забеременела – и, стремясь избежать позора, стала требовать от возлюбленного, чтобы тот на ней женился. Васька оказался парнем ушлым: сначала уворачивался как мог, потом поставил ультиматум: женится он только в том случае, если Полина «для обеспечения их будущей супружеской жизни» украдет у хозяев деньги или драгоценности не менее чем на тысячу рублей (на большее его фантазии, словно у Шуры Балаганова, не простирались). Вот Полина, видя себя в безвыходном положении, в конце концов и решилась… Васька оказался не таким уж и ушлым: стоившие 70 тысяч бриллианты он заложил всего за две с половиной.

«Сладкая парочка» отделалась довольно легко благодаря тому самому либерализму, о котором не раз уже в нашем повествовании говорилось. Полина, беременность которой уже видна невооруженным глазом, со слезами на глазах излагает свою романтическую историю, адвокат разливается соловьем, присяжные и публика растроганы… Одним словом, подсудимые отделались работным домом – Василию, как организатору и подстрекателю, дали 15 месяцев, а Полине – вообще всего восемь… В прежние, николаевские времена им пришлось бы, нет сомнений, гораздо хуже.

Порой не ударяли в грязь лицом и дворники, которых не следует считать тупыми пьянчужками, подобными герою известного романа и кинокомедии «Двенадцать стульев». Однажды в доме богатой вдовы тайного советника вспыхнул пожар, причем довольно интересный: загорелась кладовая, где хранились дорогие и роскошные меха хозяйки – шубы, ротонды (нечто вроде накидки без рукавов), бархатные мантильи (тоже род накидки) и другие ценные вещи, помимо одежды.

Прежде чем с огнем справились, кладовая выгорела дочиста – и представлялось несомненным, что все вещи, в первую очередь меха, погибли. Однако кто-то из полицейских сыщиков по каким-то деталям заподозрил неладное… Началось негласное следствие. Закончилось оно обыском, при котором все меха и прочие «погибшие в пожаре» ценности были обнаружены на квартирах жены старшего дворника и его родственницы (она же и любовница младшего дворника). Два эти организма и ограбили дочиста хозяйскую кладовую, а потом спалили ее дочиста, рассчитывая, что полиция не догадается… Не прокатило.

Вот, кстати, о поджогах. Они были широко распространены и в столицах, и в деревнях. Существенная разница в одном: деревенские подпаливали дома односельчан из мести, сводя разные старые счеты. А городские поджоги несли исключительно корыстные цели.

Чаще всего этим грешили владельцы лавок и всевозможных мастерских – конечно, не успешные, а как раз проторговавшиеся или разорившиеся. Единственным способом выпутаться из финансового краха представлялось получение страховки. Однако агенты столичных страховых обществ были народом опытным, видывавшим виды и расследование вели не хуже, чем их коллеги в более поздних американских боевиках. Так что поджигатели «сыпались» довольно часто. Одни из-за того, что перед поджогом распродавали или увозили куда-нибудь все оставшееся имущество, оставляя в помещении одни голые стены, – что хваткие агенты устанавливали быстро. Других выводила на чистую воду примитивность использованных для поджога средств: как правило, стружки, лучина или пакля, для большей горючести облитые керосином, салом или дегтем, – что опять-таки часто обнаруживалось.

Правда, и более изобретательные поджигатели (получается невольный каламбур) порой горели уже по другим причинам. Молодой немец, хозяин магазина игрушек и прочих безделушек, оказался близок к разорению и решил действовать испытанным способом: получить немалую страховку. Он был гораздо изобретательнее многих: устроил в магазине целую сложную систему из пропитанных пироксилином (то есть взрывчаткой) шнурков, петард и тому подобных легковоспламеняющихся штучек… Приладил свечу таким образом, чтобы она, лишь догорев до конца, привела в действие всю систему, а сам ради алиби пригласил знакомых дам, взял тройку и поехал развлекаться в один из дорогих ресторанов.

Там его и взяли. Изобретательного немца подвели обстоятельства, которых он не мог предвидеть: магазин располагался едва ли не в центре Петербурга, огонь заметили вовремя, пожарные примчались быстро – и обнаружили, погасив огонь, бо́льшую часть системы, не успевшей еще сработать. Тут уж полиции все было ясно с первого взгляда, подозревать следовало в первую очередь самого хозяина – вот за ним и поехали. На сей раз не усматривалось никаких романтических обстоятельств, способных растрогать присяжных и публику, – так что «изобретателя» приговорили к каторжным работам, которых он предпочел избежать, зарезавшись прямо в коридоре суда перочинным ножом (на суд он приехал не из тюрьмы, а из собственного дома, потому и обыскан не был)…

В 1875 году угодил под суд очередной поджигатель ради страховки, отставной унтер-офицер, владелец переставшего приносить доход кожевенного завода на Лиговке – каковой в одну прекрасную ночь и сгорел дочиста. Улик вроде бы не нашлось, однако, когда сыщики копнули поглубже, выяснили интересную вещь: незадолго до того владелец заводика ни с того ни с сего в будний день, задолго до окончания рабочего дня, отпустил рабочих и прислугу «погулять». Отчего-то им не гулялось, и они вернулись на завод довольно рано. И обнаружили на заводе (точнее, просто в большой мастерской) опять-таки систему (хотя и гораздо проще, чем у немца): повсюду располагались обмазанные дегтем корзины и доски, на которых стояли горящие свечи – а одна свеча была поставлена под кран бочки с дегтем. Сам хозяин, когда его позвали, отнесся к увиденному как-то очень уж равнодушно, не проявил никакого беспокойства, объявив все это «проделками каких-то шутников». Ну, рабочие пожали плечами и никуда заявлять не стали – к чему, если сам хозяин в полицию не торопится?

Когда эта история всплыла, полиция принялась копать еще глубже. И выяснилось, что до того бывший унтер Усачев уже дважды становился жертвой пожара – и оба раза получал страховку. За год до того у него сгорела портерная (пивная), и он положил в карман полторы тысячи рублей. А еще раньше то же самое произошло с усачевской табачной лавочкой, что опять-таки принесло приличную сумму. И портерная, и лавочка, как легко догадаться, опять-таки стояли на грани разорения. В полиции как-то мало верили в некое роковое невезение – и Усачев в конце концов попал под суд, приговоривший его к каторжным работам. В отличие от немца, возможности зарезаться ему не представилось (да и не стремился наверняка к тому) – и побрел печально в кандалах знаменитым Владимирским трактом…

В свое время в Петербурге на совершенно иной манер действовала целая шайка поджигателей. Двое отыскивали съемные квартиры, расположенные рядом, через стенку, – и начиналась работа. Одну из квартир временный владелец обставлял мебелью – и страховал, указывая в несколько раз завышенную стоимость движимого имущества. Второй свое добро не страховал – но именно он в своей квартире и устраивал пожар, таким образом, чтобы пламя перекидывалось на застрахованное жилище, съемщик которого оказывался как бы и ни при чем: пожар-то начался не у него… Так продолжалось несколько лет, «пострадавшие» (в этой роли предусмотрительно выступали разные лица) всякий раз получали по страховке немалые денежки. В конце концов, когда появились зацепки, полиция их все же повязала. Шайка оказалась довольно многочисленной (в том числе и несколько женщин) – причем все успешно косили под людей «из общества»…

Ну а о знаменитом поджоге Фейгинской мельницы, устроенном «мучным королем» Овсянниковым, я уже рассказывал подробно, так что возвращаться к нему не стоит.

Большое распространение имели брачные аферы, от которых «частенько страдали не только обнадеженные заманчивыми перспективами невесты, но и женихи».

В свое время широко известны были столичные свахи – но вот как раз они, без всяких исключений, работали честно, дорожа заслуженной за многие годы репутацией. Однако в роли «сватов» сплошь и рядом выступали всевозможные посредники, или, как они тогда именовались, комиссионеры. Их в обеих столицах кишело превеликое множество, и занимались они самыми разнообразными делами, брались за что угодно, была бы прибыль. В том числе и за устройство браков. Иные и впрямь работали честно, зато другие…

Вот характерный пример, совершенно не уникальный. Молодой чиновник-карьерист, искавший «выгодную партию», на свою беду столкнулся с комиссионером-жуликом. Тот в два счета свел возжаждавшего выгодного брака персонажа с молодой симпатичной якобы вдовой богатого полтавского помещика, которой после смерти мужа и достались его немаленькие имения. Все было разыграно по высшему классу, не на пустых словах, а еще и с «вескими доказательствами»: комиссионер демонстрировал всерьез заинтересовавшемуся и красивой и богатой дамой молодому человеку целый ворох «деловых бумаг» своей клиентки: всевозможные счета по имению, письма управляющего и тому подобные убедительные документы. Роман разгорался не на шутку, очень быстро молодой человек сделал предмету своей страсти предложение руки и сердца по всем правилам – и очаровательная вдовушка, не особенно и жеманясь, его тут же приняла. Назначили день свадьбы и стали обговаривать детали.

Однако вскоре комиссионер явился с другой вестью: сама вдовушка пока что не в состоянии потратить на приготовления к свадьбе хоть копейку: она пока что сидит без гроша, потому что скотина-управляющий медлит с высылкой денег (кстати, ситуация, частенько встречавшаяся и в реальности). И только-то?! Ну какое ж это препятствие! Нетерпеливый жених тут вручил комиссионеру несколько сотен рублей.

На другой день бесследно исчезли с горизонта и комиссионер, и очаровательная помещица – оказавшаяся, как выяснила полиция, «бродячей феей с Невского проспекта», то бишь вульгарной уличной проституткой.

Примерно по такой методике происходило и в других случаях. Либо «невеста», получив некоторую сумму, бесследно пропадала, как и очередной «сват», либо все устраивалось тоньше: «богатая невеста», успевшая получить немало ценных подарков, ловкими маневрами оттягивала свадьбу, а там под каким-нибудь вполне благовидным предлогом брала свое согласие назад (в этом случае уличить участников аферы было практически невозможно).

Случалось иногда, что роль «богатых невест» успешно играли вполне приличные замужние дамы – порой жены самих комиссионеров-«сватов», – что придавало мини-предприятию аферистов гораздо больше надежности: законная супружница все же заслуживает большего доверия, чем сообщница со стороны, все денежки остаются в семье…

Разумеется, мужчины не отставали – и тут уж страдали доверчивые женщины. Пример, почти полностью повторяющий предыдущий, с молодым чиновником, разве что с обратным знаком. Некая красивая и состоятельная молодая дама «из общества» искала «приличную партию»: чтобы жених был не обязательно богачом, но, как мечтала кухарка из романа Стругацких, «человек надежный и с понятием». Вскорости подвернулся очередной комиссионер, пообещавший подобрать именно такого жениха и исполнивший обещание очень быстро. Познакомил даму с симпатичным, элегантным, более того, титулованным женихом – цельным бароном. Человек и в самом деле оказался надежный, с понятием: очень быстро он преподнес почти что уже невесте вексель, по которому «на предъявителя» можно было получить 10 тысяч рублей. Уж куда тут надежнее…

Однако так уж несчастливо расположились звезды, что господин барон стал охладевать к своей избраннице, – а однажды заявил, что женится на другой, и попросил вернуть вексель, отданный им даме «в обеспечение обещания жениться». Иная этот вексель оставила бы у себя («в обеспечение»? Ну так плати, раз нарушил обещание), но наша дама, должно быть, была горда и вексель вернула. Расставались вполне культурно, как приличные люди. Лучившийся обаянием баран попросил несостоявшуюся невесту сделать на векселе определенную надпись – мол, «так полагается». Совершенно несведущая в вексельном праве дама написала под диктовку все, что просил бывший жених.

Суть аферы в том, что вексель был самый настоящий, составленный и заверенный по всем правилам. Вот только дама, сама того не ведая, сделала на нем так называемую передаточную надпись – и теперь сама по этому векселю отвечала. Очень быстро шустрый адвокат (не исключено, и не посвященный в суть аферы) предъявил ей этот вексель к оплате. И она выложила 10 тысяч – а куда было деваться? Закон, увы, в данном случае был не на ее стороне: и вексель настоящий, и передаточная надпись выполнена ее рукой, а принцип «незнание закона не освобождает от ответственности» уже действовал, хотя и не сформулированный в письменном виде…

Ну и, конечно, хватало «роковых соблазнителей» попроще, которые, прикинувшись страстно влюбленными, обирали доверившихся им дурочек. Один характерный пример: совсем молоденькая симпатичная горничная в «интересном положении» в качестве истицы, а в качестве ответчика – лакей некоего генерала, как говорится, франт и хват. Соблазнил дурочку, обрюхатил, выманил все сбережения, рублей около ста, а когда она стала требовать, чтобы женился, как обещал, нахально заявил, что он женат, так что двоеженцем быть никак не может – поскольку в этом случае попадает под соответствующую статью Уголовного уложения империи. И деньги, понятно, возвращать отказался. На суде цинично заявил, что все равно не вернет: эта особа сама на шею вешалась, деньги отдавала добровольно (как оно и было). Мало того: из публики выскочила законная супружница и стала уверять судью, что муженек невиновен:

– В него уж штук восемь влюблялось, и у всех он деньги забирал. Отчего же не брать, если сами одолжают? Ништо им, дурам! (Ее подлинные слова, записанные репортерами тогдашней судебной хроники.)

Судья оказался в затруднительнейшем положении. В некоторых европейских странах были законы, позволяющие притянуть к суду за нарушение обещания жениться (с наказаниями не особенно уж тяжелыми, но все-таки) – но не в России. Истица сама признала, что деньги давала добровольно. Никаких юридических зацепок. Так что судья, с бессильной злобой уставясь на лакея и его бойкую супружницу, взревел:

– Вон отсюда!

А больше он ничего не мог и сделать…

Немного о профессиональных нищих – поскольку их «работа» серьезного преступления не составляла, но все же являлась разновидностью аферы.

Так уж исстари на Руси заведено, что к нищим относились, можно сказать, благодушно, как «людям Божьим», подать которым – дело святое (при этом мало кто давал себе труд установить, в самом деле перед ним человек, гонимый нуждой, или мошенник-профессионал).

Немало было «настоящих», то есть доведенных до такого занятия нешуточной нуждой, – в основном крестьян, приехавших в большой город на заработки, но не нашедших работы (а дома, в деревне, хозяйства не осталось). Однако большинство составляли все же профессионалы – после смерти которых не раз обнаруживались немалые сбережения, а то и приличный домик где-нибудь в пригороде. Тогда (как и теперь, впрочем) при каждой церкви, где можно было рассчитывать на неплохое подаяние, группировалась своя «мафия», не пускавшая посторонних.

Немалое число уличных попрошаек (в Москве, по точным данным, половину) составляли отставные солдаты, сплошь и рядом побиравшиеся в форме. В основном это были еще «кадры» николаевских времен, когда солдат служил двадцать пять лет и напрочь отвыкал как от землепашества, так и других ремесел. Некоторые находили несложную работу типа сторожа, тех, кто мог похвастать парой-тройкой медалей и выглядел фасонисто, охотно брали швейцарами в богатые дома – тогда это считалось крайне гламурным: чтобы швейцар был с медалями. Но большинство шло по самому легкому пути, особенно увечные. Благо законов против попрошайничества не было. Правительство пыталось предписывать соответствующему начальству, чтобы принимали меры к устройству таких вот ветеранов, дабы «отвратить их от зазорного для чести носимого ими мундира попрошайничества» – но получалось плохо, с ничтожными результатами.

Частенько милостыню на улицах просили студенты – заходившие еще и в редакции, в богатые дома, во всевозможные учреждения: мол, жить совершенно не на что (или нет денег на уплату за слушание лекций, так что грозят выгнать). Порой (но редко) с просителями так и обстояло – но гораздо чаще этим незатейливым ремеслом занимались либо настоящие, но не особенно и нуждающиеся (зато беззастенчивые в средствах) студиозусы, либо мошенники, косившие под студентов.

Точно так же хватало и мнимых «ветеранов» – Крымской и Турецкой кампаний, – в жизни отродясь не нюхавших пороху. Косяком шли якобы «потерпевшие за правду» чиновники (по виду и запаху спиртного понимающий человек сразу понимал, в чем истинная причина изгнания со службы, – но хватало и простодушных филантропов). Для пущего «благородства» эта публика вворачивала фразы на французском (как впоследствии Киса Воробьянинов).

Некий морской офицер в отставке (настоящий) выбрал себе необременительное, но приносившее мелкий регулярный доход занятие: пришил к шинели изнутри огромные карманы, заявлялся на один из рынков и педантично обходил лавки. Шутил с приказчиками, рассказывал политические новости и анекдоты – а сам везде прихватывал, якобы на пробу, горсточку крупы или гороху, сушеной мелкой рыбки и прочей провизии. Доход был невелик, но позволял каждый день оставаться сытым. Забавно, но торговцы к нему в конце концов привыкли (ущерб от него был мизерный), не гнали, считая несколько картофелин или горсть пшена подходящей платой за новости и свежие анекдоты – какое-никакое, а развлечение…

Другой отставной офицер (тоже настоящий, участник обороны Севастополя) стал птицей более высокого полета – и иностранными языками владел, и светский лоск сохранил. Частенько заявлялся в гости к знакомым, заводил остроумные, интересные беседы – а потом не особенно и тонко напоминал о своем бедственном положении и грошовой пенсии. Делал это так изящно, что хозяева давали небольшую денежку. Поскольку продолжалось это регулярно, через несколько лет богатые знакомые, чтобы отвязаться, сами стали посылать ему мелкие суммы на манер пенсии… В общем, жизнь удалась.

Иные отставнички в офицерских чинах не просто занимались уличным попрошайничеством – вели себя при этом крайне нагло. Один такой, получив от сердобольной дамы две копейки, форменным образом на нее напустился, крича, что он – штабс-капитан, императорский офицер и принимать меньше двугривенного для него унизительно (двугривенный, если кто запамятовал, – двадцать копеек, по ценам того времени вполне достаточно, чтобы хлопнуть в недорогом трактире пару чарок и закусить).

Другой (тоже штабс-капитан) пристал к газетному репортеру, назойливо требуя на бутылку. А когда тот, тертый питерский житель, отказал, процедил с угрозой:

– Не хочешь подать бедному благородному человеку, так в другой раз можно и пальто содрать!

Вполне возможно, будь дело в темноте и в отсутствие свидетелей, мог и в самом деле содрать…

Прижилась среди уличных попрошаек и самая настоящая генеральская дочка, щеголявшая чуть ли не в лохмотьях. Ее не раз задерживала полиция, побывала она и у мирового судьи (мировые судьи рассматривали всевозможную «мелочовку»), но всякий раз вновь обнаруживалась на улице пристающей к прохожим. Когда судья спросил, почему она не обратится за помощью к родственникам (папа-генерал был жив-здоров и не бедствовал, да и другой небедной родни имелось немало), девица, не задумываясь, ответила, что ей мешает гордость. Такая вот была интересная зверюшка: гордость ей мешала обратиться к родным, но не мешала попрошайничать на улицах. То ли очередная клиника, то ли девушке (как впоследствии хиппи) нравился именно такой образ жизни.

В немалом количестве разъезжали и мнимые «погорельцы» – причем концы оглобель их телег или саней были изрядно опалены огнем: вот, дескать, только и успели, что коняшку вывести да телегу из огня выдернуть… Со временем народ эту фишку просек, но многие чувствительные души продолжали подавать…

Особая статья – мнимые «монахи» и «монашенки». Одни без особых затей собирали пожертвования на «обитель», другие, гораздо более изобретательные, подобно своим средневековым предшественникам-западноевропейцам, торговали всевозможным фальшаком: тут вам не только пузырьки с «водой из Иордана» (раздобытой, понятно, в ближайшем водопроводе), но и гвозди и щепки от Креста Господня и тому подобные «реликвии», якобы самолично привезенные из Иерусалима (перьями из крыльев ангелов, в отличие от средневековых европейцев, все же не торговали, знали меру). Самое смешное, что этот товар и в самом деле имел нешуточный спрос – в основном среди небогатого купечества, у людей набожных, но простодушных.

Одно время в Петербурге по Апраксину рынку шлялся крайне причудливо одетый субъект – этакий полумонах с железным посохом. Бормотал что-то несвязное на манер старинных юродивых и собирал приличную денежку. Шустрый газетный репортер, узрев этакую персону, заинтересовался. На его расспросы первый же лавочник ответил не без почтения к «юродивому»:

– Святой человек! Он, видите ли, схимник, схиму принял (схима – это, если можно так выразиться, самый крутой вид монашества. – А. Б.) и теперь с Афонской горы (знаменитый православный монастырь в Греции. – А. Б.) пешком пришел: виде́ние ему такое было. Трогать нельзя, потому ему Бог путь указывает, и ежели он ко мне в лавку зайдет – лавке моей прибыль может быть большая, – и философски добавил: – Да его никто и не трогает, потому, в случае чего, он так-то своим посохом свистнет…

Заинтересовавшийся газетчик проследил «схимника» – и быстро выяснил, что это всего-навсего писарь, за пьянство выгнанный со службы… Увы, среди этой публики, хотя и редко, попадались настоящие монахи и монашенки, а однажды у мирового судьи оказался настоящий священник.

Самое интересное, что этот промысел, в советские времена вроде бы угасший, с перестройкой вновь возник, как чертик из коробочки. В ельцинские времена, когда автор этих строк стоял в очереди на посадку в одном из московских аэропортов, возле улетающих объявился персонаж, довольно убедительно одетый священником, с наперсным крестом и деревянным ящичком, куда собирал пожертвования на строительство очередного храма. Иные раскошеливались – но я-то прекрасно знал, что Русская православная церковь в то время категорически запретила и священникам, и монахам заниматься подобными сборами. И когда «поп» добрался до меня, я ему сказал с обаятельной улыбкой:

– Батюшка, я мусульманин, только на мечеть жертвую…

Я, конечно, никакой не мусульманин – но подействовало, мнимый «батюшка» отвязался моментально…

В описываемые мной времена серьезной борьбы с нищенством как-то не велось – ну, присудит мировой судья штраф очередному попавшемуся «профессионалу», и не более того. В обеих столицах существовали «Комитеты по разбору и призрению нищих», в реальной жизни толку от них было мало. В Уложении о наказаниях, правда, имелась статья, воспрещавшая нищенствовать «всем и каждому» и четко делившая побирушек на две категории: нищенствующих «по несчастью» и нищенствующих «по лени, привычке к праздности и даже в виде ремесла», но она, как это порой водится, оказалась из «неработающих»…

Вот и резвились мнимые ветераны, мнимые инвалиды, якобы слепые и глухонемые – впрочем, и сейчас резвятся… Как и сотни полторы лет назад, сердобольный народ порой подает…

(Если захотите поразвлечься, проделайте эксперимент: подайте этакому вот «бедолаге» буханку хлеба, кусок колбасы или просто сущую мелочь. Только заранее приготовьтесь увернуться – буханка запросто может в вас полететь…)

Продолжались, конечно, и всевозможные финансовые аферы. Вовсю действовали уже мной упоминавшиеся фальшивые «конторы по найму», собиравшие денежки с простаков для якобы устройств их на выгодные места, где требовался денежный залог. Чаще всего эти конторы обитали в довольно скромных домах – но однажды несколько вполне себе светских молодых людей, наподобие «червонных валетов», поставили дело на широкую ногу: свое заведение они пышно наименовали: «Муниципальный подрядчик», повесили шикарную вывеску с начищенными бронзовыми буквами, заказали шикарные бланки на английской бумаге высшего качества, швейцара в ливрее поставили… К ним табуном потянулись искатели серьезной службы – с немаленькими залогами. Ребятки, надо отдать должное их пронырливости, не зарывались: когда собрали приличную сумму, в один прекрасный день исчезли и обходительные служащие, и швейцар, одна роскошная вывеска осталась…

Самые разные крутились аферы – часто с участием поминавшегося многочисленного племени комиссионеров. Довольно долго процветала (и успела благополучно скрыться в безвестности) шайка, специализировавшаяся на заезжих помещиках, приехавших в столицы заложить и перезаложить свои пришедшие в упадок имения. Механизм был нехитрый: жулик-комиссионер объявлял клиенту, что отыскал банкира, готового дать взаимообразно солидную сумму – вот, кстати, и его поверенный… Дальше в игру вступал уже «поверенный», открытым текстом заявляя, что готов уговорить своего хозяина выделить ссуду, но хочет за это получить свой законный процентик… Помещики, прекрасно зная, что в России сплошь и рядом все делается через взятку, со вздохом выкладывали денежки – и больше никогда в жизни не видели ни комиссионера, ни поверенного…

Известен случай, когда из-за собственной жадности попал на деньги небедный домовладелец, решивший продать свой дом вместе с участком земли – но за сумму, вдвое большую, чем это добро стоило в реальности. Ну, в таких случаях быстро найдутся помощники… Объявился комиссионер, привел и покупателя, тут же выложившего тысячу рублей задатка, и архитектора, соглашавшегося за взятку в 3 тысячи рублей оформить документы с завышенной ценой. Владелец дома и участка, пуская слюни от предвкушения хорошей прибыли, взятку тут же заплатил – а только что полученную в виде задатка тысячу заплатил комиссионеру, потребовавшему вперед свой процент от сделки. Ну, и через несколько дней обнаружил, что имел дело с шайкой мошенников. Лично мне его как-то и не жалко… Как гласит старая русская пословица – пошел за шерстью, а вернулся стриженым.

В большом ходу были поддельные векселя, выписанные от имени людей, ни сном ни духом об этом не ведавших. Очень часто так поступали купеческие и дворянские сынки – рассчитывая, что родители, чтобы избежать огласки и скандала, заплатят и не будут сажать родимое чадушко на скамью подсудимых (как оно, за редчайшими исключениями, и случалось). Правда, восемнадцатилетний сын довольно богатого банкира как раз на этом и погорел. Правда, не из-за мстительности папеньки. Дело там обстояло иначе: вьюнош, влюбившийся по уши в великосветскую проститутку, любившую пожить широко, занял деньги под вексель, им самим написанный от имени отца. Все денежки очень быстро потратил на красотку. Кредиторы явились с векселем к отцу. Но тот платить отказался по одной-единственной причине: не поверил, что его милый сыночек способен на подделку векселей, – и потребовал передать дело в суд. Ну а на суде выяснилось, что подделывать векселя юноша очень даже способен – и невезучий мошенник уселся на скамью подсудимых. Папаша рвал на себе волосы, но было поздно…

Погорел и прапорщик Панин, опять-таки происходивший из весьма родовитого семейства. Он уговорил свою знакомую, жену коллежского секретаря (чин, соответствующий армейскому поручику), написать завещание, по которому она, уже именуя себя женой тайного советника (чин не в пример более высокий – штатский генерал), именно Панину завещала свое движимое и недвижимое имущество на кругленькую сумму в 1 700 000 рублей (которого у нее и в помине не было). С этим завещанием Панин отправился к двум финансовым дельцам, попросив в долг под «будущее богатое наследство» 50 тысяч рублей (10 тысяч из них предназначались мнимой «тайной советнице» за содействие). Однако дельцы оказались тертыми калачами – усмотрев в предъявленном им завещании что-то подозрительное, предложили подождать пару дней – а сами отправились прямиком в сыскную полицию. И вскоре сообщили Панину: сами они сейчас не при деньгах, но готовы свести с банкиром, который нужную сумму даст. Панин встретился с банкиром, предъявил ему завещание… Как легко догадаться, «банкир» оказался офицером полиции, и прапорщика тут же повязали. И поехал он за казенный счет в Сибирь – правда, не на каторгу, а в ссылку…

Другим везло больше. Очаровательная молодая графиня Наденька Менгден (самая настоящая графиня), нуждаясь в деньгах, за довольно скромную сумму состряпала вексель от имени своего знакомого коммерсанта. Оказалась под судом, но те, для кого она подделывала вексель, оказались довольно хитроумными – и в результате юридических комбинаций графиня отделалась штрафом в 75 рублей…

Гораздо больше накуролесила другая благородная (хотя и не титулованная) девица, Людмила Гулак-Артемовская. Родственница известного в свое время поэта, малороссийская дворянка, выпускница Смольного института, по воспоминаниям современников, редкостная красавица (но нисколечко не обремененная моралью). Замуж она вышла очень рано, но семейная жизнь не сложилась (болтали, из-за романов юной супруги на стороне, чему можно верить, учитывая последующие события). И ухитрилась добиться развода (что в те времена было делом сложным, дорогим и скандальным). Став вольной, как птичка, располагая широкими связями в светском обществе, завела у себя, как многие светские дамы, салон, где собиралось немало ее поклонников, в том числе – министры, сенаторы, члены Государственного совета, высокопоставленные сановники, популярные литераторы. И принялась устраивать свои дела – самолично, без посредников. Ну вот, например: некий железнодорожный подрядчик попросил ее добиться для него выгодного подряда – за хороший процент. Молодая красавица тут же без всякого труда оказалась в спальне министра, от которого раздача этих подрядов зависела, и очень быстро заказчик получил свой подряд, а Людмила – свой процент. Тем же манером она провернула несколько подобных комбинаций – а себе, родимой, выхлопотала концессию на золотой прииск в Сибири (наверняка, зная ее привычки, снова через постель).

Неизвестно, сколько бы она процветала и дальше, но – погорела. Причем не из-за хваткости полиции (в подобные великосветские салоны полиция благоразумно носа не казала), а в результате примитивной ревности. Одним из завсегдатаев ее салона был весьма известный в те времена (конец 80-х годов XIX века) писатель П. Н. Полевой. Красотка стала его любовницей – судя по всему, на сей раз не выгоды ради, а просто для души. В доме Полевого она и познакомилась с богатым купцом Пастуховым – кутилой и гулякой, человеком крайне слабовольным. И вот его-то решила обработать по полной программе. Очень быстро оказалась в его постели (в очередной раз пользы дела для), повела дело к свадьбе – а пока что, явно нахватавшись где-то шулерских приемчиков, обыграла в карты на 170 тысяч рублей. Тут выяснилось, что состояние Пастухова не так уж и велико – и наша героиня уже о свадьбе не заикалась. Зато узнала, что Пастухов смертельно болен (опухоль мозга) и вот-вот распрощается с нашим грешным миром. И с помощью некоего Богданова быстренько состряпала поддельные векселя от имени Пастухова на 60 тысяч рублей, рассчитывая предъявить их после смерти купца, когда проверить подлинность подписи будет гораздо труднее.

Одного она не учла – дикой, прямо-таки патологической ревности Полевого. Узнав о ее отношениях с Пастуховым, модный литератор буквально остервенел. А прознав кое-что о векселях, не задумываясь, пошел в полицию и все там выложил, благо сам был ни при чем…

Скандал был шумный. Романтических обстоятельств, на которых мастерски сыграл бы опытный адвокат, и здесь не имелось. Так что Людмилу и ее «Руслана», то бишь Богданова, приговорили к лишению прав состояния и ссылке в Иркутскую губернию. Несколько сановников из завсегдатаев салона сразу после суда вынуждены были подать в отставку (на суде и о них говорили немало интересного), а некоторые были и вовсе уволены «без прошения» – то есть выкинуты с должностей высоким начальством. Вот так обыкновенная мужская ревность сломала столь феерическую карьеру великосветской аферистки… И подвела под монастырь некоторое число сановников…

Вообще, светские дамы немало потрудились на ниве всяческих афер. Вдова генерал-майора, командира лейб-гвардии Саперного батальона[1], некая Хомутова связалась в постельном плане с весьма экзотическим авантюристом, выдававшим себя то за «политического изгнанника князя Боргезе» (очень старая и знатная итальянская фамилия), то за «простого» дворянина Боргезани – а порой для разнообразия за родного брата генеральши. Но в основном он пользовался все же именем Боргезани.

Летом 1866 года на одном из гуляний для «чистой публики» давно ставшие не просто любовниками, но и мечтателями на тему, кого бы обчистить, Хомутова и Боргезани познакомились со вдовой помещика Коссовой, показавшейся им весьма подходящей кандидатурой. Благо Коссова с ходу влюбилась в видного итальянца – настолько, что, пренебрегая светскими условиями, переехала на дачу, где он обитал с Хомутовой (и считала любовника именно родным братом генеральши). Коссовой было пятьдесят, по меркам того времени женщина пожилая, но от некоторых жизненных радостей она никак не собиралась отказываться. В общем, на даче началось сущее «даст ист фантастиш!» (Хомутова в интересах дела никакой ревности не проявляла). Боргезани быстренько выманил у воспылавшей вдовушки несколько десятков тысяч рублей – причем деньги она отдавала сама, как знакомая уже нам горничная Полина.

У Коссовой оставалось еще 25 тысяч рублей – и «брат с сестрой» решили довести дело до конца. Быстренько уговорили Коссову поехать втроем за границу. На пароходе Боргезани взял у нее «на сохранение» эти 25 тысяч, а потом вместе с сообщницей весьма правдоподобно инсценировал кражу – ну вот увели у него денежки пароходные мазурики, что тут поделаешь… Коссова, похоже, поверила. Вернулась в Россию и без возлюбленного, и без копейки денег.

Однако ее сын Венцеслав, отставной корнет, оказался не таким легковерным. Возможно, еще и потому, что не так давно Боргезани пытался и у него выманить 100 тысяч франков, уверяя, будто знает «верную комбинацию для выигрыша в рулетку», но ему необходимы деньги и надежный партнер. Денег корнет не дал, в партнеры не пошел (правда, не пошел и в полицию), но кое-какие выводы касательно итальянца для себя явно сделал…

Дальше начался натуральный детектив. Хомутова и Боргезани форменным образом мотались по всей Европе, то и дело меняя имена, – а Венцеслав организовал на них сущую охоту. И в конце концов, проявив незаурядные способности сыщика, настиг в Берлине. Потом он утверждал, что добился аудиенции у самого Бисмарка и тот лично велел прусской полиции арестовать мошенников. Неизвестно, как там обстояло на самом деле, но прусская полиция и в самом деле арестовала «сладкую парочку» и выдала ее России – своих таких девать некуда…

Процесс был шумный. Нельзя исключать, что генеральша подключила кое-какие связи. Разгул судейского либерализма еще не наступил, но тем не менее виновные отделались сравнительно легко. Боргезани, хотя и признанный организатором аферы (хотя, кто из двоих все придумал, дело темное) – но получил всего полтора года арестантских рот. Генеральша проходила как «пособница» – и была без лишения прав состояния сослана даже не в Сибирь – в Архангельскую губернию…

Ох уж эти благородные дамы… В марте 1875 года много шума наделал процесс Седковой, очаровательной двадцатилетней вдовушки, выпускницы Смольного института, как и Людмила Гулак-Артемовская.

Дело было довольно грязное. Седков, отставной капитан лейб-гвардии Измайловского полка (еще одна элитнейшая воинская часть), «на гражданке» активно промышлял ростовщичеством и капиталец на этом сколотил немаленький. Однако заболел чахоткой (то есть туберкулезом) и умер, так и не оставив завещания. Что для юной вдовы было серьезным ударом. Некоторое время до того ее любовником был отставной лейб-гвардии ротмистр Лысенков, ныне преуспевающий нотариус, – он, должно быть, и разъяснил красотке кое-какие юридические тонкости. По тогдашним российским законам, если человек умирал, не оставив завещания («духовной», как тогда говорили), его имущество поровну делилось меж ближайшими прямыми наследниками, каковыми считались супруга (или супруг, если умирала жена), родители покойного (покойной), братья, сестры и законные дети. Из всех прямых наследников имелись в наличии лишь вдова и родной брат покойного. Что Седкову все равно не устраивало: не хотелось получить только половину наследства, хотелось все…

На помощь пришел опять-таки Лысенков. Седкова целый день выдавала умершего мужа за живого – не пускала в его спальню прислугу, ходила туда, делая вид, что меняет компрессы на лбу умирающего. Тем временем Лысенков быстренько смастерил завещание. Подделать подпись покойника он все же не решился – прекрасно знал, что за такие художества может огрести от суда по полной программе. Избрал более мягкий (и менее наказуемый) вариант. Случалось, что умирающий составить завещание успевал, а вот подписать его был уже не в силах. Процедура на этот счет была давно отработана: следовало пригласить несколько свидетелей, и у постели умирающего нотариус засвидетельствовал завещание – что свидетели удостоверяли своими подписями.

Очень быстро из старых знакомых, людей вроде бы надежных, сколотили группу «свидетелей» – прекрасно знавших, что «умирающий» давно уже умер, но тем не менее решивших малость подзаработать. В кучу смешались стар и млад: Лысенков (31 год), поручик Петлин 28 лет (несмотря на относительно молодой возраст, имевший репутацию большого пройдохи и шантажиста), отставной чиновник Медведев (56 лет), отставной поручик Киткин (23 года), отставной чиновник Бороздин (46 лет), военный писарь из «благородных» Тенис (31 год).

И завертелось… У каждого в этой компании были свои мотивы. У вдовы они лежат на поверхности. Лысенков преуспевал в делах и безденежьем ничуть не страдал – но, как водится, хотелось еще и еще. Поручик Петлин тоже не бедствовал – и, судя по некоторым подробностям дела, взялся за это «из любви к искусству», чтобы еще раз потренироваться, не потерять квалификацию. А вот остальные пребывали в самой пошлой бедности – причем Киткин и Бороздин были должны вдове по векселям.

Дело сладилось: завещание не вызвало никаких подозрений в соответствующих учреждениях, не первый случай, – и вдова вступила законным образом во владение наследством, весьма немаленьким. И честно расплатилась с сообщниками. Больше всех, как «мотор предприятия», огреб Лысенков: то ли 10, то ли 12 тысяч. Киткину вдова вернула его неоплаченные векселя и дала двести рублей, столько же получил и Петлин (столь малый для его обычных делишек гонорар как раз и позволяет думать, что поручик хотел потренироваться. Или заглядывал гораздо дальше вперед…). Остальные получили, в общем, сущую безделицу: Медведев – 70 рублей, Тенис – 50, Бороздин – то ли 15, то ли 30.

Потом начались сложности. Тот самый родной брат покойного, чиновник Алексей Седков, не поверил, что покойный оставил его без копейки (видимо, отношения были хорошие). По размышлении пошел в суд и заявил, что завещание, несомненно, поддельное. Видя такое дело, поручик Петлин занялся привычным ремеслом: стал шантажировать вдову, угрожая, что, если не получит денег, пойдет в полицию и всех сдаст. Ободренный его примером, тем же самым занялся и Бороздин, до того в криминале как-то незамеченный – и, должно быть, чувствовавший себя обделенным. Попавшая в безвыходное положение вдова платила обоим, платила, платила…

Тем временем началось следствие (Седков явно сумел как-то убедить соответствующие органы). На первом допросе все ретиво отрицали вину. Однако вскоре запаниковал Киткин – человек по характеру слабовольный, прежде в криминале не замешанный. Пошел к следователю и всех сдал. За ним к следователю явился Бороздин и поступил в точности так же. Тут уж и прочие, уличенные показаниями сразу двоих сообщников, начали колоться, как сухое полено. Правда, как в таких случаях часто бывает, старательно валили вину друг на друга. Лысенков безжалостно топил бывшую любовницу, утверждая, что это именно она, прохиндейка, все задумала и совратила его, дитятко невинное. Примерно так вели себя и остальные.

На скамью подсудимых сели все, в том числе и добровольно признавшиеся. И в зале суда зазвучали соловьиные трели очередного недешевого и ловкого адвоката, мастерски навострившегося бить на жалость и выжимать слезу у присяжных…

В самом романтичном и выгодном свете рисовалась молодая прелестная вдовушка. Девицу благородного происхождения, но бедную, как церковная мышь, к тому же круглую сироту, бабушка в шестнадцать лет выдала замуж за «солидного» жениха, оказавшегося человеком черствым, бесчувственным, к жене относившимся, как к мебели. А потому у нее и произошло в конце концов «разрушение нравственного чувства».

(Вообще-то в данном случае адвокат ничего не выдумал и не приукрасил. Все, в общем, так и обстояло. Опытный ростовщик – всегда человек особенного, крайне неприглядного склада характера. Седкова несколько лет вела подробный дневник, уж никак не для обеспечения облегчения участи на суде – когда она его начинала, никто не мог знать, что Седков вдруг расхворается и в одночасье умрет. Похоже, поначалу она мужа и впрямь любила – но эти чувства очень быстро улетучились, когда узнала его получше. Так что адвокату ничего и не нужно было выдумывать – лишь должным образцом раскудрявить историю Седковой, и в самом деле несчастной в браке.)

Живописание невзгод Медведева наверняка заставило не одну дамочку из публики пустить слезу. Бедолага, на убогую пенсию тянувший многочисленное семейство, практически нищий (снова чистая правда, все так и было, Медведев однажды даже сидел в долговой тюрьме).

Поручик Петлин устами адвоката представал крайне приличным юношей, исправным офицером, однажды чисто случайно разок оступившимся (вот это реалиям ничуть не соответствовало – за двадцативосьмилетним «юношей» тянулся длинный шлейф афер и шантажа). Остальные тоже представали благонравными людьми, которых по бедности бес попутал.

Присяжные, как частенько тогда бывало, растрогались. Вполне возможно, заработали и связи. Отставные офицеры Лысенков и Киткин, как и остававшийся «в рядах» Петлин, все были гвардейцами престижных полков – а гвардия все время своего существования представляла собой касту. В их глазах виновные явно выглядели не такими уж и виновными: в конце концов, не карточным шулерством занимались и не грабежами, всего-то навсего завещание подделали (иные бравые гвардионцы грешили и почище, и похуже). К тому же Лысенков был любимым племянником городского головы (по-нынешнему – мэра), одного из богатейших домовладельцев Петербурга…

Одним словом, присяжные признали-таки завещание поддельным – но ничуточки не лютовали. Седкова, Медведев и Тенис были оправданы вчистую. Лысенкова и Петлина признали «виновными, но заслуживающими снисхождения» – а потому обоих всего-навсего сослали в Архангельскую губернию. Бороздин и Киткин оказались «виновными, но вынужденными крайностью». Бороздин поехал в ту же самую Архангельскую губернию, а Киткин, учитывая явку с повинной, получил год заключения в крепости. У Седковой отобрали соответствующую часть наследства, причитавшуюся брату покойного, – но у нее осталось не так уж мало…

Увы, тот же бес однажды попутал и лицо духовное – Митрофанию (в миру – баронессу Розен), игуменью Серпуховского Владычного монастыря и начальницу Московской Владычне-Покровской общины. В 1874 году она оказалась под судом за то, что вместе с сообщниками (три купца и врач) подделала векселя двух купцов, а также обманом присвоила почти полумиллионное состояние вдовы Медынцевой. Все обвинения были ничуть не вымышленными.

Правда, в этой истории многое неоднозначно, и Митрофания – личность довольно сложная, в которой причудливо переплелось (как у иных сиятельных казнокрадов XVIII века) дурное и хорошее. Даже прокурор, известный впоследствии юрист А. Ф. Кони, оставил о ней весьма доброжелательные воспоминания. Митрофания, говоря современным языком, была крайне эффективным менеджером – организовала при монастыре приносившие неплохой доход художественные и ремесленные мастерские. Значительная часть доходов (и праведных, и неправедных) шла на серьезную благотворительность: при той же обители игуменья создала сиротский приют, школу и больницу (для мужских монастырей – дело обычное, а вот для женского – небывалое новшество). Немалую роль созданная ею Покровская община сестер милосердия сыграла в Русско-турецкой войне – сестры не только работали в лазаретах и госпиталях, но и заботились о детях, оставшихся сиротами в Сербии и Болгарии. После войны, уже в России, основали несколько больниц для малоимущих. Так что одной лишь черной краской описывать игуменью безусловно не стоит, всё сложнее…

Во время суда над Митрофанией вновь проявил себя разгул либерализма: но на сей раз, если можно так выразиться, с обратным знаком. «Либеральная общественность» (к тому времени уже многочисленная и горластая) прямо-таки возбудилась, увидев прекрасную возможность свести счеты с представительницей ненавистной им Церкви – интеллигенты наши были атеистами, вольнодумцами и «борцами с церковным мракобесием». В точности как сейчас. Либеральные газеты вылили на Митрофанию потоки грязи и чуть ли не площадной ругани (причем от них не отставал либеральствующий московский прокурор Жуков, к которому из Петербурга перешло дело). Заодно знаменитый адвокат Плевако по прозвищу Лев (к стыду либералов) воспользовался случаем заклеймить злокозненную еврейскую мафию – Митрофания продала поддельные векселя не русским дельцам, а еврейским (хотя и русские были замешаны в столь же грязных делах).

Скорее всего, именно из-за либеральной истерии, к которой подключился и прокурор, приговор оказался достаточно суровым – игуменью лишили прав состояния и сослали в Енисейскую губернию (правда, потом, учитывая состояние здоровья, разрешили жить в южных губерниях России).

Вольготно жилось и расхитителям, запускавшим руку в те деньги, что им были доверены по службе. Одно существенное отличие: в прошлое, николаевское царствование подобные субъекты имели возможность воровать лишь казенные средства – а вот в новое царствование развелось превеликое множество частных фирм самого разного плана, и тамошние кассиры тоже были живые люди, прекрасно помнившие старинные традиции…

Пожалуй, стоит обойтись одним-единственным примером, так называемым делом Юханцева, потому что оно оказалось самым громким из множества ему подобных, а украденные суммы – самыми крупными.

Коллежский советник (штатский полковник) Юханцев служил кассиром в Обществе взаимного поземельного кредита. Контора была крайне представительная – правление состояло из крупных банкиров, представителей знатных и титулованных, отнюдь не обедневших богатых помещиков. И суммы там оборачивались многомиллионные. Вот Юханцев и оказался нечист на руку…

Первое хищение, довольно незначительное, он совершил, в общем, под давлением обстоятельств: имений и капиталов не имел, жил на одно жалованье, жену любил безумно, а вот она его не любила, постоянно попрекала «бедностью», требовала денег и подарков, без того и другого отказывалась выполнять супружеские обязанности и грозила разводом. Так что вначале Юханцеву, пожалуй, можно и посочувствовать: бедолага был вынужден покупать благосклонность жены, словно дорогой шлюхи… Сильная любовь сплошь и рядом загоняет мужика в самые неприглядные жизненные ситуации…

Однако во всем, что касается последующего, сочувствовать уже как-то не тянет. В конце концов супруги все же развелись – и Юханцев пустился в разгульную (да что там, роскошную жизнь): дорогие рестораны, дорогие проститутки, прочие художества. Ради всего этого он запустил руку в кассу уже основательно. Правление обратило внимание, что скромный кассир, живущий на одно жалованье, роскошествует как-то не по чину – но ограничилось все парочкой устных внушений и весьма поверхностной ревизией, никаких злоупотреблений не обнаружившей. Видя такую безнаказанность, Юханцев развернулся вовсю…

В 1874 году в Петербург приехала баронесса Каула (имя и титулы, очень похоже, ненастоящие) – эффектная рыжеволосая красавица, авантюристка с европейским именем (впрочем, удачно «потрудившаяся» и в Новом Свете), элитная проститутка высокого полета – такого, что на этом уровне подобных дам уже называли не проститутками, а «кокотками» или «камелиями». Пятизвездочные, так сказать, дамы…

Баронесса стала вращаться в самом что ни на есть великосветском обществе. Ее благосклонности наперебой кинулись домогаться многие «светские львы», но всех отодвинул локтями Юханцев (хотя он жил на одно жалованье, но был еще и камер-юнкером императорского двора, связи в высшем обществе имел обширные). Красотка, убедившись, что этот готов потратить на нее гораздо больше, без колебаний выбрала Юханцева. И не прогадала: одних бриллиантов любовник ей купил на 120 тысяч рублей, а всего за время продолжавшейся неполный год связи потратил на красавицу 300 тысяч. С деньгами он расставался легко – они были казенными…

Потом рыжая красотка куда-то упорхнула (видимо, надоело в холодном Петербурге и отправилась в края потеплее в поисках новых щедрых друзей) – но Юханцев, хлебнувший сладкой жизни, остановиться уже не мог и гулял с тем же размахом, благо касса Общества была в его полном и безраздельном распоряжении, а правление ему полностью доверяло. Веселая жизнь на широкую ногу продолжалась восемь лет. А потом, когда Юханцев передавал дела новому кассиру, обнаружилась недостача в два с половиной миллиона рублей – рекорд, более никем не побитый за все время дальнейшего существования монархии…

Улики были слишком явными – все эти годы к кассе доступ имел один Юханцев. На квартиру к нему нагрянули с обыском. Роскошная оказалась квартира, обставленная самой шикарной по тем временам мебелью, убранная дорогими коврами, со множеством дорогих безделушек, в том числе и серебряных. Там же находился будуар сожительницы Юханцева, цыганки Ольги Шишкиной, в котором обнаружили целую кучу золотых украшений с бриллиантами. В конюшне стояли дорогие рысаки и несколько роскошных экипажей.

Тут только у всех окружающих (в том числе и членов правления) каким-то волшебным образом открылись глаза. Все наперебой принялись вспоминать, какие пиры Юханцев закатывал, как кутил с цыганами, содержал многочисленных дорогих любовниц, поил лошадей шампанским, и так далее, и тому подобное. Причем все прекрасно знали, что у него нет никаких законных источников дохода, кроме жалованья, но, должно быть, с завистью говорили что-то вроде: ну умеет человек жить… А потом вдруг одним махом прозрели.

Господ из правления, лишившихся двух с половиной миллионов (большей частью пущенных на ветер), мне как-то и не особенно жалко: сами виноваты, не смогли должным образом поставить дело. На следствии и в суде выяснилось, что правила хранения в кассе Общества денег и драгоценностей систематически нарушались, никакого контроля за кассиром и кассой практически не существовало, ревизии проводились халатно и поверхностно… Просто удивительно, что при таком разгильдяйстве Юханцев не вычерпал кассу до донышка.

Улики были такие неопровержимые, что Юханцев нисколько не запирался ни на следствии, ни на суде. Был приговорен к лишению прав состояния и сослан в Сибирь, в Красноярск, тогда захолустнейший городишко, еще не ставший столицей Енисейской губернии, будущего Красноярского края. Ну, по крайней мере, мужик очень даже неплохо гулял восемь лет, в Сибири было что вспомнить…

Уже существовали натуральнейшие тоталитарные секты. Главной по размаху можно считать секту скопцов, или, выражаясь проще, кастратов. Это, с позволения сказать, учение главный источник зла в мире видело в половых отношениях (ну вот поубивал бы своими руками! – А. Б.) – а потому скопцы не просто призывали к воздержанию – не полагаясь на сознательность, лихо кастрировали своих приверженцев. Процедура эта именовалась «убелением». Простите уж за такие подробности, но существовало два вида «убеления»: «малая печать Христова» (когда лишали только яиц) и «большая», когда отрезали все «хозяйство» под корень. Вдобавок скопцам разрешалось использовать любые аферы и обман в делах по отношению к «мирским» – то есть всем, кто к ним не принадлежал. А потому среди скопцов было немало довольно богатых предпринимателей, ростовщиков, менял и прочих «деловых людей» (кстати, именно к скопцам принадлежали миллионщики-купцы братья Солодовниковы – векселя одного из них и подделала в числе прочих игуменья Митрофания).

Это было довольно крупное сообщество, распространившееся главным образом в купеческо-мещанских кругах обеих столиц – но и в других городах имелись «филиалы». Еще со времен Александра I деятельность секты была прямо запрещена законом как «изуверская» (и идущая вразрез с православными канонами), за нее полагалось уголовное наказание – но как-то обходилось. Только в 70-е годы XIX века за секту взялись всерьез: слишком широко распространили они свою деятельность, слишком много афер провернули, да вдобавок начали практиковать не только добровольное, но и насильственное «убеление»…

В обеих столицах прошло несколько крупных судебных процессов. В конце концов взяли и «духовного пастыря», главу секты, обосновавшегося в Моршанске купца Плотицына. При обыске у него нашли денег, золотых слитков и прочих ценностей на десять миллионов рублей – полиция считала, что это и есть «общак» секты. Вместе с Плотицыным под суд пошли 27 человек из «высшего руководства». А самое пикантное: при медицинском осмотре оказалось, что сам-то Плотицын никоим образом не оскоплен, все «добро» сохранил в полной неприкосновенности – и, как выяснили сыщики, украдкой от «единоверцев» вовсю гулял по бабам. В точности то же самое мы наблюдаем и сегодня: вожаки тоталитарных сект, что у нас, что за рубежом, на «паству» налагают кучу ограничений, но сами втихомолку пользуются всеми радостями жизни. Ничего нет нового на этом свете, господа. Как говорил кто-то из библейских пророков (кажется, Экклезиаст, но точно утверждать не берусь): «Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“. Но это бывало уже в века, бывшие до нас».

Положительно, ничего нового… Шантаж в описываемые времена не просто процветал – печально прославился разнообразием приемов и ухваток. Широко был распространен шантаж «судебный». К человеку небедному заявлялся склизкий юридический крючок и заявлял, что намерен возбудить против него гражданское, а то и уголовное дело по жалобе своего клиента. Подвергшийся шантажу прекрасно понимал, что иск дутый и в суде обязательно рассыплется, – но пришлось бы потерять немало времени в суде, тратиться на адвоката, видеть свое имя в судебных отчетах, а то и в газетах, неизбежны слухи и сплетни по известному анекдоту: «Ложечки нашлись, а осадок остался». То ли он сам украл шубу, то ли у него украли, толком неизвестно, но слух пошел… Выгоднее и проще было откупиться от шантажиста не столь уж большой суммой – что он сам быстренько и предлагал…

Попадались и шантажисты-адвокаты, ухитрявшиеся стричь и своего нанимателя, и противоположную сторону. Представителям которой адвокат предлагал за соответствующую мзду проиграть дело своего клиента – что при известном навыке проделать было нетрудно. Правда, и сами адвокаты порой подвергались разнообразному шантажу со стороны клиентов, оставшихся недовольными исходом судебного процесса.

Разнообразные виды шантажа были связаны с сексом. В обеих столицах этим часто занималась прогоревшая светская «золотая молодежь». Один прохвост соблазнял вполне респектабельную даму, другой чуть позже заявлялся в гости и требовал денег за молчание, угрожая в случае отказа предать все огласке (для чего имелось немало способов). Даже если дама была, мягко скажем, не самых строгих правил и любила искать развлечений на стороне, ей следовало заботиться о репутации и положении в обществе. Так что приходилось платить…

Стандартный пример «поездного» шантажа. В купе едет солидный семейный человек, по соседству с которым оказываются элегантная девица явно не «из простых» и двое столь же приличных мужчин, вроде бы незнакомых с красоткой. От скуки ничего не подозревающий «карась» заводит разговор с девушкой о самых невинных вещах – обычная дорожная болтовня без тени непристойности. Внезапно девица, меняясь в лице, оскорбленно восклицала:

– Милостивый государь, таких оскорблений я не потерплю!

– Помилуйте! – отвечала ни в чем таком не повинная жертва. – Какие такие оскорбления?

Девица поворачивалась к двум элегантным мужчинам:

– Господа, вы ведь слышали, что за оскорбительные предложения мне только что делал этот человек?

Господа хором подтверждали: конечно же, слышали, предложения были самые неприличные для порядочной девушки из общества, и они в случае чего будут свидетелями. Девица начинала угрожать, что на первой же станции подаст жалобу жандармам (вплоть до краха монархии вокзалы и другие железнодорожные объекты охраняли не полицейские, а жандармы). А господа тут же открытым текстом заявляли: вообще-то дело можно уладить и миром… Потерпевший, сообразивший, что происходит, выкладывал денежки, чтобы избежать неприятностей. Как правило, шантажисты не зарывались и требовали рублей двадцать пять.

(Нужно уточнить: этот вид шантажа не русское изобретение – завезен из Европы, где особенно процветал в Англии, – тамошние законы строже всего карали непристойные предложения, сделанные «приличным» девицам.)

Собственно говоря, чистой воды шантажом было и так называемое уловление женихов, когда-то весьма распространенное. Вполне благонамеренные, ничуть не связанные с криминалом родители оставляли доченьку наедине с выгодным кавалером. Тот сплошь и рядом распускал руки – объятия, поцелуи… Девица ничуть не препятствовала, наоборот. В самый неподходящий момент врывались «разъяренные» родители и, угрожая судебным преследованием за «соблазн и растление» невинной кровиночки, требовали вступить в законный брак. Мужчины потверже из этого «капкана» вырывались, прекрасно понимая, что угроза вряд ли будет приведена в исполнение, – а те, кто слабее характером, поддавались и делали предложение по всей форме…

Иные мужья проституток придумали нехитрый способ ловли лохов «на живца». Супружница заманивала на квартиру перспективного ухажера – а потом, когда они сплошь и рядом не успевали, гм… приступить, врывался кипящий злостью муж (совершенно законный), кричал, что он устроит скандал, притянет к суду за прелюбодеяние (что ему тогдашнее законодательство позволяло). «Откупные» в этом случае тоже были не особенно большие – наподобие «поездных», а то и поменьше.

Отдельной песней – шантаж, связанный с гомосексуализмом. В те времена к нему относились без всякой политкорректности и толерантности даже тогдашние либералы. Не только в России, но и по всей Европе любители этого дела (пусть даже абсолютно совершеннолетние, и все происходило по обоюдному согласию) имели сто шансов из ста загреметь за решетку. Такие вот, к унынию либералов нынешних, стояли повсюду варварские времена.

В Петербурге в свое время накрыли (и осудили) шайку предприимчивых молодых людей, промышлявших шантажом на этой ниве. Поначалу они и в самом деле оказывали известные услуги за соответствующую плату – а потом шантажировали имевших неосторожность к их услугам прибегнуть. Потом решили вообще не прилагать никаких трудов (…а-то своя, не у дяденьки, зачем ее лишний раз утруждать?) и переключились на совершенно посторонних людей, не имевших никакого отношения к подобным забавам, – стопроцентных гетеросексуалов, как сказали бы мы сегодня. Заявлялись к выбранной жертве и начинали ее пугать: вот этот молодой человек подаст соответствующую жалобу, а эти трое будут надежными свидетелями, так что скандал получится несусветный и неизвестно еще, чем кончится… Не только вымогали деньги, но и устраивали за счет жертв ужины с шампанским, делали за их денежки заказы в магазинах, а то и просто снимали пальто и отбирали часы. В конце концов им попался «крепкий орешек», заявивший в полицию, та начала разматывать клубок, и в итоге предприимчивые молодые люди дружненько сели…

Еще один пример из воспоминаний того самого знаменитого юриста А. Ф. Кони (чей восьмитомник читается с не меньшим интересом, чем лихо закрученные детективы, – тем более что в отличие от детективов речь там идет о реальных событиях). По улице идет человек пожилой и солидный, мировой судья. К нему обращается вполне приличный на вид молодой человек и почтительнейше просит пожертвовать сколько возможно: мать лежит с чахоткой, дома хоть шаром покати… Добросердечный судья дает трешницу. Молодой человек резко меняет тон:

– Ты что, старый пес, думал трешкой отделаться? Давай полсотни! Ты мне что только что предлагал?

С другой стороны улицы переходит столь же приличный молодой человек и заявляет ошеломленному судье: он собственными ушами слышал, как тот только что предлагал его приятелю за деньги заняться уголовно наказуемым непотребством. И свидетелем выступит где угодно. Так что – пятьдесят рублей, иначе…

Судья платить отказался – тогда молодые прохвосты позвали-таки городового, заявили жалобу, судью повели в полицейский участок… Со стариком случился сердечный приступ.

Это были молодчики из той же шайки, к изобличению которой приложил руку и Кони, будучи тогда прокурором. К сожалению, сесть-то они сели, но всего на несколько месяцев…

Широкое распространение получил и так называемый литературный шантаж, которым печально прославились иные из тогдашних интеллигентов, в первую очередь газетчики не только из тогдашних бульварных листков, но и известных респектабельностью печатных органов.

Начнем с того, что господа газетиры без зазрения совести публиковали хорошо проплаченные статьи, расхваливающие ту или иную «пирамиду» типа «скопинской» (вы и насчет этого думали, что проплаченные статьи – изобретение нашего времени? Если да, то, как говорят в Одессе, вы себе таки больше так не думайте, это еще лет сто пятьдесят назад, а то и побольше, было в большом ходу). Собственно, это никакой не шантаж – но и шантажа хватало. Платили не за хвалу, а за молчание – и это был уже откровенный шантаж. Причем сплошь и рядом оформлявшийся внешне благопристойно.

Никакого преступления нет в том, если человек подпишется на ту или другую газету. Другое дело, какими методами порой заставляли это делать. Издатель газеты выпускал своих сотрудников «на охоту», снабдив пачками подписных квитанций. Тщательно выбирались жертвы: главной дичью обычно служил достаточно зажиточный купец, более-менее известный в городе, дороживший репутацией своего заведения или магазина (но, конечно, не «миллионщик», с такими опасно было связываться), чаще всего владелец трактира или ресторана с хорошей репутацией, «хлебник», «фруктовщик», представитель того или иного вида тогдашней сферы услуг – одним словом, по сегодняшней терминологии, мелкий или средний бизнес. В те времена подобные предприниматели, как пишут современники, чаще всего были людьми малограмотными, не лишенными известной простоты, мнительными, панически боявшимися любой огласки своих дел и занятий – пусть даже стопроцентно честных. Прямо-таки до ужаса боялись «попасть в газету».

Вот к таким-то и заявлялся «распространитель» и ставил вопрос ребром: либо его степенство подпишется на газету (вот тут и квитанция под рукой, только заполнить и денежки заплатить), либо эта газета, как тогда выражались, «наведет на него мораль». Сплошь и рядом коммерсант, выматерившись про себя, становился очередным подписчиком. Деньги в принципе были небольшие – зато «клиентов» можно было обойти немало…

И не пойдешь ни в полицию, ни в суд – «какие ваши доказательства?». Не в карман лезут, а вежливо просят подписаться на вполне приличную газету, свидетелей разговора нет, а магнитофонов, ясен день, не существует…

Порой обстояло еще циничнее – прыткий газетчик, накропав статью с подпущением «морали», заявлялся к заинтересованному лицу, коему статья была посвящена, и объявлял с милой улыбкой: вот это он собирается напечатать в одном из ближайших номеров, но можно и не печатать – вдруг ваше степенство статью купит за не такие уж и большие деньги?

Многие платили. Нужно уточнить, что этот промысел особенно процветал в Москве, где народ был гораздо патриархальнее. А в Петербурге распространился гораздо меньше – тамошние коммерсанты, так сказать, были более европеизированы – и наловчились быстренько отшивать шантажистов. Правда, это не означает, что в Петербурге «литературного шантажа» не было вообще – куда бы он делся? Порой не отдельные предприниматели, а крупные солидные фирмы покупали либо благорасположение, либо молчание газет – снабжали интересной информацией, регулярно давали платные объявления (коммерческая реклама уже тогда была в ходу), обязывали служащих на эту самую газету подписываться поголовно. Все прекрасно понимали: прыткий «шакал пера» может состряпать статеечку, весьма даже неприятную: и туманными намеками, ссылками на якобы «достоверные источники» посеет в умах сомнение в надежности фирмы и смастрячит все так, что к суду за клевету его ни за что не привлечешь. Вот и откупались…

Именно в Петербурге, а не в Москве, как-то объявился шустрый заезжий из Германии немчик, без всяких на то оснований именовавший себя «знаменитым германским поэтом». На деле – аферист невысокого полета. Оглядевшись и осмотревшись, он решил попробовать силы именно что на ниве «литературного шантажа». Стал пачками рассылать послания, написанные по единому шаблону. Стоит привести одно такое целиком, это интересно.

«Милостивый купец и добросердечный коммерсант! Нижепоименованный, известный во всей Германии и Австрии, Курляндии, Эстляндии и Лифляндии поэт, главный сотрудник знаменитых германских сатирических журналов „Кладдерадатч“ и „Флигенде Блеттер“, постоянный корреспондент-сатирик знаменитых русских журналов намеревается на днях издать в Петербурге обширное сочинение на немецком и русском языках, под заглавием „Биографии русских купцов в стихах“. Имея много данных касательно биографии вашей, особенно же касательно вашей торговой деятельности, нижепоименованный надеется, что милостивый купец и добросердечный коммерсант не откажется помочь автору этого чрезвычайно интересного сочинения несколькими десятками рублей, если этот милостивый купец и добросердечный коммерсант пожелает, чтобы о его биографии лестно и похвально было высказано в этом сочинении. Буде же милостивый купец и добросердечный коммерсант откажет нижепоименованному в просимой им помощи, то оный купец увидит себя в сочинении сем в преуморительной карикатуре».

Забавно, но несколько человек, несмотря на всю свою питерскую европеизированность, заплатили – то ли знали за собой грешки (у какого купца их нет?), то ли просто не хотели появления на свет «преуморительной карикатуры». Однако карьера немца прервалась очень быстро. Полиция и суд тут ни при чем – получив такое послание, очередной купец явно не убоялся никаких таких печатных карикатур на себя. Он заманил автора послания к себе в дом посредством нехитрого маневра. Обычно немец отправлял с письмом посыльного, а сам ждал результатов в ближайшем кабачке. Купец заявил посыльному что-то вроде: мелкой шестерке вроде него он деньги давать не будет, а то, чего доброго, пропьет по дороге. Пусть приходит сам «хозяин», с ним и расплачусь.

Немчик обрадованно прибежал в купеческий дом и с ходу запросил пятьдесят рублей за составление «лестной» биографии. Купец вместо денег попотчевал гостя всем матерным красноречием, на какое богат русский язык, а потом взял за шкирку и собирался спустить с лестницы. Вот только немец был не из пугливых, да и телосложением крепок. Разобидевшись, он сам оттаскал купца за бороду и принялся колотить. Началась шумная драка, прислуга по приказу хозяина сбегала за полицией… «Знаменитый поэт-сатирик» отсидел несколько месяцев в тюрьме за дебоширство и оскорбление личности, а выйдя на свободу, тихонько смылся из России, видя, что ему тут явственно не климатит…

Порой газетчики все же попадали пусть и не на скамью подсудимых уголовного суда, но в «камеру» (как тогда назывался кабинет мирового судьи). Некий Шрейер, владелец, издатель и редактор газеты «Новости», в 1873 году отсидел в тюрьме четыре месяца. Чересчур увлекшись, печатно обвинил купца Антонова в тайном ввозе из-за границы фальшивых ассигнаций (правда, судя по данным следствия, в данном случае речь шла не о шантаже, а о необдуманной попытке поднять тираж дутой «сенсацией»). Купец обратился в суд – а у Шрейера, естественно, никаких доказательств своей версии не имелось, вот и сел…

«Насильственную подписку» применяли не только к частным фирмам и отдельным коммерсантам, но и к государственным учреждениям – там тоже не хотели, чтобы о них писали всякую чепуху, за которую в суд, увы, не потащишь. Один издатель журнала (между прочим, настоящий князь) обрабатывал таким образом и провинциальных мелких начальников (уж за этими всегда водились грешки, и они панически боялись появления в столичном журнале «компромата»), и различные учебные заведения (между прочим, в отличие от газет, подписка на журнал была гораздо дороже). Другой прыткий издатель добрался до епархиальных консисторий (церковных органов управления) и через них навязывал свои издания провинциальному духовенству. Третьего печатно уличили в том, что он дает взятки полицейским урядникам (низшим полицейским чинам в деревне), а те в массовом порядке заставляют крестьян подписываться на журнальчик…

Газетчики определенного пошиба очень любили отираться в камерах мировых судей, куда публику допускали беспрепятственно, как и на судебные заседания. У мирового судьи, как уже говорилось, дела рассматривались мелкие, чаще всего, как сказали бы мы сегодня, административные, – но именно там можно было накопать немало интересного, а потом хапнуть денежки с тех, кто нисколько не горел желанием увидеть свое имя в печати, а свое дело, пусть мелкое, красочно расписанным…

В Европе, особенно в Италии, с давних пор промышляли на широкую ногу так называемые клакеры, организованные в немаленькие числом ватаги «зрителей». Судя по тому, кто им платил (или, наоборот, платить отказывался), они могли либо поспособствовать успеху спектакля теми самыми «бурными, переходящими в овацию»[2], аплодисментами, либо, наоборот, провалить и сорвать представление свистом, шумом и воплями.

В России этот вид аферы как-то не прижился – но вот театральные критики вовсю промышляли «литературным шантажом». Рыскали по театрам помельче (крупных и солидных избегали), всем местам, где давались концерты (кафешантанам, летним садам и прочим легальным увеселительным заведениям) и брали в оборот владельцев, антрепренеров, артистов. Методика та же: можно описать спектакль, артиста или певицу в самых превосходных тонах, а можно и дать ту самую «преуморительную карикатуру».

Как правило, от них откупались. Тем более что народец был мелким и довольствовался малым: обед или ужин с вином, бесплатные билеты, платные рекламные объявления, небольшие «пожертвования» самому критику или его газетке…

Довольно широкий размах в обеих столицах приобрело хулиганство на улицах и в общественных местах. Впрочем, оно тогда именовалось (как и теперь) нарушением общественного порядка. Термин «хулиган» (вошедший не только в русский, но и в другие европейские языки) произошел от английской (или ирландской, но жившей в Англии) семейки Хулигэн, печально прославившейся буйным поведением и шумными скандалами, а то и драками с соседями. Однако в описываемые времена семейка еще не успела настолько «прославиться», чтобы ее фамилия стала не в одной стране нарицательной.

Часто виновниками были «простолюдины». Не раз (порой из-за сущих пустяков) артели фабричных и заводских рабочих устраивали меж собой на улице серьезные побоища, после которых случались не только пораненные, но и убитые.

Остались протоколы полиции и суда касательно одного большого любителя музыки. Приказчик из винной лавки, крестьянин по происхождению, отмечал Пасху, как и подобает исконно русскому человеку (исконно еврейскому, впрочем, тоже, разница только в том, что даты иудейской и христианской Пасхи не совпадают). На второй день сидеть в четырех стенах надоело, и парень пошел по улице, что есть мочи наяривая на гармошке. Первый попавшийся городовой велел это дело прекратить, поскольку – воспрещено законом. Гармонист прекратил – но, отойдя подальше, снова заиграл. А там еще один городовой с тем же строгим приказом, и еще один… В конце концов парень со злости разломал гармошку об голову очередного блюстителя порядка – вот и утверждайте после этого, что гармошка не ударный музыкальный инструмент…

Ну, сбежались коллеги пострадавшего, буяна повязали. У мирового судьи гармонист оправдывался простодушно:

– Целый год, как в тюрьме, сидишь в погребе. На праздниках насилу вырвался погулять, купил себе гармонию да захотел ее, значит, испробовать на улице, а городовой говорит – нельзя… Был я в то время «хвативши» порядком. Обидно мне стало: потому что эту самую музыку ужасно как люблю и большой охотник на гармонии поиграть…

Судья, однако, решил, что любовь к музыке – еще не основание для нападения на полицейского при исполнении им служебных обязанностей, да и музыкальный инструмент был использован уж никак не по прямому назначению. Пришлось любителю музыки пару месяцев отсидеть…

Однако остался в полицейских протоколах и случай, когда форменный дебош устроили другие любители музыки, из самой что ни на есть «чистой публики» обоего пола.

1877 год. Меломаны ездили послушать концерт в Павловске под Петербургом. Возвращаться пришлось ночью, из-за нераспорядительности железнодорожной администрации обратного поезда пришлось ждать более часа, а когда он наконец появился, вагоны оказались неосвещенными. Все жалобы пассажиров игнорировались. В конце концов разозленные любители музыки перебили немало стекол на станциях и в вагонах, поломали вагонные сиденья, даже поколотили нескольких кондукторов, оказавшихся крайними… В отличие от приказчика все были трезвехоньки (а впрочем, иные джентльмены могли и изрядно угоститься в вокзальном буфете).

Полицейские протоколы и судебные хроники пестрят превеликим множеством примеров хулиганства именно что чистой публики – порой откровенно комических.

Вечером с собрания в Педагогическом обществе чинно возвращаются молодые учителя – две дамы и трое мужчин. Дамы идут чуть впереди, на них неожиданно налетает компания очень даже прилично одетых молодых людей, без церемоний принимается их обнимать и целовать. Молодые педагоги, даром что интеллигенты, кинулись с кулаками на выручку – и получилась добрая драка, причем в ней активно участвовала и одна из сеятельниц разумного, доброго и вечного, как следует оттаскавшая за волосы сбитого с ног ее кавалером нахала. Сбежались городовые, был составлен протокол, дело пошло к мировому. Нахалы оказались загулявшими молодыми чиновниками.

Похожий случай. Две дамы чинно шествуют по Невскому. К ним подходит хорошо одетый франт и откровенно предлагает поехать с ним в сауну… тьфу ты, черт! В баню, конечно же, саун еще не имелось, но банные развлечения были в обычае… Дамы возмутились и позвали идущих чуть позади мужей. Один из них сцапал франта за шиворот и стал звать городового. Франт сказал, что он – чиновник, и у него будет масса неприятностей, если дело дойдет до полиции и его начальства. Так что лучше уж пусть его просто побьют, он согласен. Бить нахала разозленный муж не стал – но подозвал извозчика, дал ему двугривенный и попросил плюнуть в рожу франту. Что извозчик с превеликим удовольствием и проделал: работенка непыльная, а плата не хуже, чем за не особенно длинную поездку.

Уличных «шутников» хватало. Одни нагло приставали к вполне приличным дамам с непристойными предложениями, а получив отпор, отвешивали безвинной жертве парочку оплеух. Некий юный телеграфист не просто поколотил даму, пригрозившую в ответ на приставания позвать городового, – еще и сбил с ног и прокусил ей палец – такой вот Маугли…

Однажды у мирового судьи оказалась целая компания типографских наборщиков – за то, что ради забавы пачкали одежду прохожих типографской краской. Молодые шалопаи, стоявшие гораздо выше на общественной лестнице, развлекались столь же хамски – гоняли на рысаках и пугали прохожих, делая вид, что вот-вот выедут на тротуар, опрыскивали серной кислотой нарядно и дорого одетых дам, били камнями окна, окатывали прохожих из своих окон помоями…

Двое приказчиков, шагая по улице, хлопают по уху попавшегося навстречу прохожего – оба трезвехоньки, просто стих нашел.

Двое приятелей из-за чего-то шумно поссорились на улице. Из ближайшего дома выскакивает бравый мужчина и без лишних слов начинает начищать обоим физиономии. Полиция, протокол, мировой судья… Драчун оправдывается;

– Я, господин судья, сидел дома, играл на рояле (еще один любитель музыки, ага. – А. Б.), вдруг слышу шум, драку, а так как я раньше служил в военной службе офицером, потому не мог удержаться, чтобы не прекратить беспорядок…

Несмотря на благие побуждения, денежный штраф ему все же присудили – беспорядок беспорядком, а лупить по физиономии все же не следует…

– Позвольте папироску? – вежливо обращается приличный господин к двум столь же приличным прохожим. Те отвешивают ему по оплеухе и удаляются – ну, стих нашел…

Народное гулянье на Марсовом поле. К силомеру подходит приличного вида чиновник и спрашивает хозяина:

– Сколько стоит ударить силомер по башке?

Хозяин отвечает: две копейки.

– А тебя по рылу? – преспокойно интересуется чиновник.

Считая это шуткой, хозяин неосмотрительно говорит:

– Пять копеек.

Чиновник вручает ему семь копеек, раз заехал по силомеру, раз – по физиономии хозяину. Самое интересное во всей этой истории – реакция публики. Случившийся тут же газетный репортер потом писал: «Публика, слышавшая условие ударов, вступилась за чиновника (обидевшийся владелец силомера позвал городового. – А. Б.), и он отправился гулять далее с миром».

Вовсю хулиганила «золотая молодежь», обмывавшая окончание университета или получение офицерских погон – раскатывали на лихачах, лупили безвинных прохожих, всячески буянили. Отцы, что характерно, смотрели на это благодушно: веселится молодежь, сами такими были…

Не столь уж редко прямым оскорблениям подвергались полицейские – часто со стороны персонажей, слишком много о себе мнивших. Некий полковник, устроивший на улице скандал, в ответ на просьбу городового проследовать в участок заорал:

– Да как ты смеешь? Да ты с кем говоришь? Руки по швам, смирно!

И пару раз приложил блюстителю порядка по физиономии.

Некая дама, крайне приличная на вид, учинила на вокзале форменный дебош – правда, чисто словесный: осыпала жандармов словечками, каких даме из общества и знать-то не полагается, грозила «выгнать со службы в двадцать четыре часа», поехать с жалобой к шефу жандармов и разным министрам. Когда ее кавалер пытался спутницу утихомирить, та закричала:

– Да ведь мы в России, с этими полицейскими крючками все можно сделать!

Железнодорожные жандармы оказались ребятами бравыми: не испугавшись угроз, задержали дамочку, составили протокол и повезли к мировому судье. Там выяснилось, что никакая это не важная персона – всего-навсего вдова камердинера, пусть и служившего при жизни у высокопоставленного сановника. Ну, оштрафовали…

Бывали и вовсе уж курьезные случаи. Двадцатилетняя красотка, вызванная по какой-то пустяковой причине в полицейский участок, вдруг подошла к сидевшему за бумагами околоточному надзирателю, нежно обняла за шею и чмокнула в щеку. Околоточный сделал ей замечание и от греха подальше ушел в другую комнату. Девица последовала за ним, обняла и расцеловала еще жарче – такая у нее была манера шутить. Полицейский оказался чертовски целомудренным: составил протокол, и красотку мировой судья оштрафовал за «оскорбление полиции действием» (вот лично я, каюсь, на месте околоточного попросту попросил бы у красотки адресок. – А. Б.).

(Истины ради уточню, что и полиция была не без греха – если в участок попадали представители чистой публики, рук не распускали, а вот простой народ «щелкали по мордасам» часто и качественно…)

В купеческом клубе на маскараде ревнивый супруг заподозрил в одной маске, любезничавшей с кавалером, свою жену. Не теряя времени даром, с криком «Как ты (сенсоред) смеешь интриговать мою жену!» заехал кавалеру по зубам, а с дамы сорвал маску. Оказалось, совершенно незнакомая дама, какая там законная супруга…

В богатом купеческом доме праздновали именины хозяина. За столом, уже изрядно выпив, стали по обычаю того времени перекидываться хлебными шариками. И вошли во вкус: принялись швырять друг в друга уже раков, соленые огурцы, всевозможные гарниры и закуски. Иные из гостей возмутились – сами они в забаве не участвовали, но их сюртуки, платья и физиономии оказались изрядно запачканными, – обратились к хозяину, но тот, сам успевший изрядно поддать, благодушно сказал:

– Эка важность! Гости веселятся, хозяевам честь…

Услышав такое и восприняв это как руководство к действию, один из гостей, бравый офицер, скатал из салфеток большой ком, запустил им в лампу и погасил огонь. Темнота, женский визг, суматоха, полиция… Веселые посиделки завершились в камере мирового судьи: многие подали жалобы друг на друга, и разбирательство затянулось надолго.

Черт побери, кто только не засветился в хулиганстве и дебошах! А ведь вроде бы приличные люди…

Некий судебный пристав заявился в приличный ресторан при гостинице на Невском проспекте уже изрядно поддавшим, стал орать, требуя еще вина, ругался на чем свет стоит, приставал к посетителям, одному заехал по физиономии – а потом по неисповедимому мышлению пьяной души встал перед обиженным на колени и стал уговаривать как следует заехать ему в ответ. Кончилось городовыми, протоколом, мировым…

Ну ладно, судебный пристав – представитель не самой интеллигентной профессии. Однако и стопроцентные интеллигенты не отставали…

В 1877 году в Клубе художников (считавшемся по составу своих членов суперинтеллигентским заведением) известный драматург и не менее известный адвокат сначала крыли друг друга матом, а потом завязали кулачный бой. Потом в суде один из свидетелей, старшина клуба, печально признался, что это далеко не первый случай, вот только раньше как-то обходилось без полиции, а на сей раз не обошлось…

В 1875 году перед мировым судьей оказался профессор духовной академии – повздорив со своей знакомой из-за каких-то денег, плюнул ей в лицо и надавал подзатыльников, она подала жалобу… Другой профессор, филолог, сначала изругал свою служанку последними словами, а потом отлупил. Тайный советник (штатский генерал-полковник) ни за что ни про что отколошматил почтальона. Весело жила профессура и штатские генералы…

В дебоширстве однажды оказался замешан и известный впоследствии писатель, автор тогдашнего бестселлера «Петербургские трущобы» В. Крестовский (в то время еще служивший офицером в уланах). Так уж получилось, что супруга его была не самых строгих моральных правил – и однажды согласно тогдашним законам угодила под суд за «незаконное сожительство» с отставным поручиком (между прочим, мужем сестры Крестовского). Защищал ее известный адвокат Соколовский и добился оправдания – но при этом допустил в адрес Крестовского высказывания, которые тот счел оскорбительными. Бравый поручик Крестовский (не просто улан, а лейб-гвардии улан) вломился в квартиру Соколовского и недурно адвоката поколотил – в хорошем гвардейском стиле. За что отсидел две недели на гауптвахте. Сослуживцы ему искренне сочувствовали: поручик себя вел, как гвардейскому офицеру и полагается, проучил «шпака», а его засадили, считайте, безвинно…

(Тему эту, несмотря на всю ее увлекательность, я далее разрабатывать не буду – из писательской кастовой солидарности. Вспомню лишь песенку из старой кинокомедии:

В глубокой древности

на почве ревности

дома крушили,

людей душили.

И в современности

у нас, однако,

на почве ревности

бывало всяко…

И если бы только на почве ревности. Но – умолкаю…)

Еще об интеллигенции, точнее, о служителях музы танца (не помню, которая муза за них отвечает, Терпсихора, кажется).

Поздно вечером в полицейский участок явился молодой человек, весь в крови, с разбитой головой, жалуясь на побои и прочие оскорбления действием. При разборе дела оказалось, что пострадавший тоже не ангелочек: был на вечеринке у знакомой дамы, где бо́льшую часть гостей мужского и женского пола составляли артисты одной из балетных трупп, изрядно выпил, уже уходя, из-за чего-то повздорил с хозяйкой и залепил ей пощечину. За честь дамы тут же вступились два балетных танцора – и так отделали молодого человека, что он еле вырвался живым…

Что касается танцев, то сущим шалманом в Петербурге считался танцкласс (собственно, танцевальный зал) Марцинкевича. На тамошние балы допускались все «прилично одетые» господа и дамы, так что заведение пользовалось большой популярностью у петербургских мещан и мелких чиновников. Кроме танцев, «Марцинка», как ее запросто именовали, выполняла еще роль этакой «службы знакомств» – а вдобавок там снимали клиентов проститутки подороже; всевозможные скандалы, драки и дебоши случались что ни вечер, причем в потасовках всегда принимали самое деятельное участие и прислуга, и сам Марцинкевич. На одном из судебных процессов (а их с участием завсегдатаев «Марцинки» произошло немало) один из остроумных постоянных посетителей, услышав слова судьи о «нарушении тишины», тут же возразил: «Тишины нарушить нельзя, ибо ее там и не бывает, а постоянны шум и беспорядки, и всякий делает, что ему вздумается…» Одним словом, не столичное заведение, а форменная провинциальная танцплощадка, каковые автор, увы, не юноша, еще застал…

Слабый пол сплошь и рядом сильному в дебоширстве ничуть не уступал. Уличные проститутки (особенно на Невском проспекте) славились нахальством. Прохожий, отвергнувший их предложения, сплошь и рядом не только нарывался на маты-перематы, но и получал частенько то парочку оплеух, то дамским зонтиком по голове.

Приличные дамы не отставали от «бродячих фей». И хорошо еще, если устраивали разборки меж собой, как однажды случилось в клубке «Орфеум», где регулярно устраивали концерты и танцевальные вечера, куда допускалась исключительно чистая публика (даже многочисленные проститутки выглядели крайне прилично и вели себя «с манерами»). Три дамы (не аристократки, поскольку аристократки туда не ходили, но все же «из общества») однажды вульгарно сцепились из-за какого-то крайне интересного всем трем кавалера. Получилось классическое «на лужайке бабья драка» – с тасканьем за волосы, оплеухами и матом (ну в точности провинциальная танцплощадка былых времен!). Веселье кончилось полицией и мировым судом.

Подвыпивший молодой человек поздно ночью стучал что есть сил в запертые двери ресторана, но ему не открывали – то ли рабочее время подошло к концу, то ли не захотели связываться с подобным гостем, узрев его издали.

Две проходившие мимо дамы вполне участливо спросили:

– Что, бедненький, не пускают тебя?

Тот огрызнулся:

– Как вы смеете мне «тыкать»?

(Я так подозреваю, дамочки были страшны, как смертный грех, – вряд ли молодой гуляка стал бы хамить красивым, наоборот, скорее уж попытался бы познакомиться.)

Дамы вдруг оскорбились:

– Как ты смеешь стоять перед нами в шляпе? Мы – подданные Великобритании и можем за это объявить русским войну!

И разъяренными фуриями набросились на гуляку, чувствительно надавав ему по физиономии. Появились городовые, несмотря на позднее время, сбежались и зеваки – видимо, тоже из любителей ночной жизни. Дамочки не унимались: обозвали всех «русскими свиньями», согласно показаниям свидетелей, «вели себя хуже извозчиков, по дороге в участок всячески изругали городовых». Оказалось, доподлинные англичанки, с британскими паспортами – но достаточно долго прожившие в России, чтобы выучить не только русский язык, но и русские маты-перематы. Судя по всему, обе искренне считали, что так себя и следует вести в «варварской стране» и «русские свиньи» другого обращения не заслуживают…

Любили у нас чудесить иностранки… Как-то на Масленичном гулянье объявилась целая кавалькада всадников. Все вели себя, в общем, прилично, соблюдая тогдашние правила уличного движения – вот только один юноша пускал коня карьером, не делая особой разницы меж проезжей частью и тротуаром – чем и привлек внимание полиции. В конце концов ездок попытался преодолеть вскачь барьер на тротуаре – но не справился с конем, упал вместе с ним и был задержан городовыми. Выяснилось, что никакой это не юноша, а пьяная в хлам молоденькая француженка с настоящим французским паспортом (вот только, как быстро установила полиция, очередная «бродячая фея», правда, из недешевых)…

Отечественные фемины, конечно, заграничным штучкам нисколько не уступали – когда это мы били в грязь лицом перед Европой?

В коляске едут себе, никого не трогают приличного вида господин со спутницей. С тротуара к ним кидается столь же элегантная дама, хватается за оглобли и благим матом орет:

– Караул! Держите мужа! Вот он, разбойник, вот он, тиран, разъезжает с девками, а жену заставляет за ним бегать!

Она орала так, что быстренько сбежались городовые с дворниками, экипаж остановили. Тут только энергичная дама, присмотревшись, убедилась, что обозналась: сидящие в коляске ей незнакомы…

Из той же оперы. По Невскому проспекту идут две дамы, а сзади, на некотором расстоянии от них, – офицер. Проезжавшая мимо на извозчике дама вдруг соскакивает с саней, хватает офицера за шинель и кричит:

– За другими ухаживаешь?!

Дает ему оплеуху, бросается к дамам (совершенно офицеру незнакомым) и характеризует их словечками, которых приличным дамам вообще-то знать не полагается, но они откуда-то все же знают. Поблизости случился городовой, вмешался без зова. Участок, протокол… В отличие от предыдущего случая дама не обозналась – была, гм, очень хорошей знакомой офицера – и в приливе ревности подумала, что сердечный друг пустился на охоту за дорогими проститутками, а эти дамы они и есть…

Как-то к мировому судье попала не дама, а простая служанка – но тоже весьма бойкого характера. Околоточный надзиратель принес ей квитанцию на какой-то мелкий штраф. Энергичная особа квитанцию у него выхватила, порвала, бросила клочки в горевшую печку, а блюстителю порядка заехала по физиономии. У судьи она не проявила никакого раскаяния, наоборот, с апломбом заявила:

– Я, господин судья, всех мужчин бью и дома, и на улице! Ндрав у меня такой…

Феминистка, ага… Опередившая время изрядно.

(Вообще-то я старался подобрать случаи с явным юмористическим оттенком – но хватало примеров хулиганства, где юмора не было ни на грош…)

Детская преступность… Я на личном опыте убедился: многие уверены, что в России она появилась только после Гражданской войны, когда развелось множество беспризорников, вынужденных промышлять главным образом криминалом. Увы, увы… Сто пятьдесят лет назад она процветала – как, впрочем, и во всей Европе. Безусловное первенство держала Англия, точнее, Лондон. Там же еще в первой трети XIX века появились самые настоящие подпольные школы, где тамошние прожженные марвихеры старательно готовили себе юную смену. Подобную школу, ничего не выдумывая, описал Чарльз Диккенс в романе «Приключения Оливера Твиста» – мальчик, главный герой, попадает к профессиональным ворам и становится свидетелем зрелища, которое по наивности принимает за веселую игру. Еще одна обширная, но интересная цитата.

«После завтрака, когда убрали со стола, веселый старый джентльмен и оба мальчика затеяли любопытную и необычайную игру: веселый старый джентльмен, положив в один карман брюк табакерку, в другой – записную книжку, а в жилетный карман – часы с цепочкой, обвивавшей его шею, и приколов к рубашке булавку с фальшивым бриллиантом, наглухо застегнул сюртук, сунул в карман футляр от очков и носовой платок и с палкой в руке принялся расхаживать по комнате, подражая тем старым джентльменам, которых можно увидеть в любой час дня прогуливающимися по улице. Он останавливался то перед очагом, то у двери, делая вид, будто с величайшим вниманием рассматривает витрины. При этом он то и дело озирался, опасаясь воров, и, желая убедиться, что ничего не потерял, похлопывал себя поочередно по всем карманам, так забавно и натурально, что Оливер смеялся до слез. Все это время оба мальчика следовали за ним по пятам, а когда он оборачивался, так ловко скрывались из поля его зрения, что невозможно было за ними уследить. Наконец, Плут не то наступил ему на ногу, не то случайно за нее зацепился, а Чарли Бейтс налетел на него сзади, и в одно мгновение они с удивительным проворством стянули у него табакерку, записную книжку, часы с цепочкой, булавку, носовой платок и даже футляр от очков.

Если старый джентльмен ощущал чью-то руку в кармане, он кричал, в каком кармане рука, и тогда игра начиналась сызнова».

В те же времена подобные «школы» существовали и в Париже – правда, там больше обучали живую смену не на живых людях, а на увешанных колокольчиками манекенах – кошелек или часы следовало вытащить так ловко и бесшумно, чтобы ни один колокольчик не звякнул.

Поскольку Россия порой во многом отставала от цивилизованной Европы, у нас подобные школы появились лишь несколько десятилетий спустя, в царствование Александра II. Однако учили там столь же серьезно и качественно. Малолетки порой при карманных кражах были «ассистентами» марвихеров, или, как это называлось, «затырщиками», – принимали краденое и быстренько с ним скрывались. Однако немало выпускников таких вот, с позволения сказать, школ «работали» в роли карманников самостоятельно – и довольно успешно. Иногда под чутким руководством взрослого наставника, иногда сбивались в шайки, где взрослых не было вообще. Подобная компания под руководством семнадцатилетнего извозчика Трошки долго была головной болью сыскной полиции. Специализировалась она на кражах с возов – и юнцы прекрасно навострились отвлекать внимание возчика, схватить с воза, перерезав веревки, тюк-другой, быстренько закинуть его к себе в сани и скрыться незамеченными.

К мировому однажды угодила компания конокрадов – их было трое, самому старшему всего двенадцать лет, но «работали» они, пока не попались, вполне профессионально (за кулисами обретался некий «дядя», обучивший их ремеслу и посылавший на дело).

Хватало и «рессорщиков». Малолетние сорванцы вскакивали на рессоры сзади извозчичьей пролетки или частного экипажа – но не для того, чтобы просто покататься. Улучив момент, очищали карманы зазевавшегося пассажира и соскакивали.

Немало было и малолеток, почему-то прозванных «плашкетниками». Эти, нарядясь в лохмотья, со слезами в голосе просили у прохожих копеечку на хлеб – и очень часто потом оказывалось, что у сердобольного человека пропадал бумажник или кошелек.

Грабили и открыто, средь бела дня, – в основном женщин, выхватывая у них из рук саквояжи, ридикюли, пакеты с покупками. Задача облегчалась тем, что тогдашние модные платья превращали женщину едва ли не в спеленутого ребенка, даже быстрым шагом она идти не могла, не то что бежать за похитителями. У которых к тому же была прекрасно отработана методика на случай погони: если сзади раздавались крики «Держи! Держи!», они сами довольно искусно начинали изображать авангард погони, показывали вперед и громче всех орали: «Держи вора!»

В свое время агенты сыскной полиции накрыли шайку малолеток. Эти специализировались на клиентах (точнее, главным образом на клиентках) ломбардов. Выхватывали у них из рук квитанции на выкупленные уже вещи и разбегались. Клубок начал разматываться по чистой случайности. Почтенная пожилая купчиха сидела, дожидаясь своей очереди, с квитанцией в руках. По обе стороны от нее уселись два мальчугана лет десяти-одиннадцати с ангельскими прямо-таки физиономиями. Один вдруг встал и ушел, а вместе с ним из рук купчихи исчезла квитанция. Купчиха попыталась было кинуться в погоню – но одета была модно и бежать не могла. Тут вмешался некий полковник, видимо изрядно умудренный житейским опытом, – и сообщил обокраденной, что все дело не в убежавшем, а в оставшемся преспокойно сидеть «ребеночке». «Ангелочка» тут же схватили, обыскали – и нашли у него квитанцию за голенищем сапога…

Спиной к этим «ангелочкам» лучше было не поворачиваться. В 1876 году пятнадцатилетний мальчишка промышлял конокрадством под чутким руководством некоего цыгана. Однажды они угнали у крестьянина лошадь с санями. Тот, где-то раздобыв другую лошадь, вскочил на нее без седла, пустился вскачь и догнал «угонщиков» на безлюдной окраине города. По команде цыгана мальчишка выхватил нож и, как отмечалось потом в полицейских протоколах, «нисколько не раздумывая», нанес крестьянину несколько ран в живот, оказавшихся смертельными. Другой, четырнадцатилетний, преспокойно зарубил топором спящего отца – и на следствии показал, что отец, видите ли, «не давал ему воли», вот и пришлось…

Частенько на руку бывали нечисты так называемые мальчики – ученики и слуги в лавках и магазинах. При первой возможности крали товары и деньги. И не всегда по мелочам: под суд однажды угодили десять «мальчиков» из крупного обойно-мебельного магазина, «работавших» отнюдь не по-детски: за короткое время сперли товара на сумму в тысячу рублей.

Частенько обходилось без взрослых «учителей». Однажды четырнадцатилетний «мальчик» из магазина одним махом выгреб у хозяина сто пятьдесят рублей и пустился в бега. Его агенты сыскной обнаружили пьяным в дешевом борделе. Судья поинтересовался: не подначил ли кто постарше? Ответ был таков:

– Меня никто не учил. Мне самому хотелось попробовать быть несколько дней с деньгами. Я видел, как другие щеголяют в хорошей одежде, и мне тоже хотелось иметь хорошую одежду. Я читал у нас каждый день афиши, мне очень хотелось видеть представления в цирке. Я все хотел накопить на это деньги, но не удавалось, на чай никто не давал. Вот я и пошел с хозяйскими деньгами, куда мне хотелось.

Как видим, тут уже не детские проказы, а жизненная философия, какой руководствовались и многие вполне взрослые: если хочется денег, а их нету, можно и украсть. Что характерно, первым делом молодой, да ранний отправился не в цирк, а в бордель, едва позвала первая попавшаяся проститутка.

Попадались, несмотря на юный возраст, законченные рецидивисты. Один такой, между прочим, сын полицейского офицера, успел за недолгое время заработать семь тюремных отсидок. Отец после первой же кражи, совершенной отпрыском, от него отказался и в дом больше не пускал – но, если бы и пустил, могло бы и не помочь. Другого, двенадцатилетнего, но уже трижды судившегося, отдали на поруки отцу – но тот уже через несколько дней с самым горестным видом пришел к мировому судье. Состоявшийся меж ними разговор прилежно записал протоколист.

– Вы, господин судья, сдали мне сынишку моего на поруки; я не хотел его брать, потому что мне с ним не совладать. Приведя его домой, я раздел его донага, чтобы он не сбежал, а он все-таки убежал.

– Как, нагой?!

– Да, в чем мать родила. Вы уж ослобоните меня от этого сорванца.

– Да ведь вам закон предоставляет право принимать домашние меры исправления (наверняка ремень и розги. – А. Б.)!

– Принимал! Коли б закон предоставил мне убить его, так, кажется, я бы сейчас убил.

– Ну этого вы не можете сделать.

– То-то вот и жаль, что не могу. Уж больно он мне насолил. Мать уморил, житья мне не дает.

– Так вы не хотите взять к себе сына, когда его отыщут?

– Ни за что не хочу!

– Но ведь его в тюрьму посадят!

– Куда хотите, а мне его не надо…

Можно, конечно, обвинить обоих отцов в излишней черствости – но, мне думается, не стоит. Уж коли таких ангелочков не могли исправить не только «домашние меры исправления», но и тюрьма.

В те же времена открылась первая в России исправительная колония для малолетних преступников. Однако нравы это не исправило, именно оттого, что хлебнувшие легкой жизни малолетние мазурики о честном заработке уже не думали. Как-то раз трое воспитанников этой колонии, пользуясь известной свободой, в том числе и возможностью выходить за ворота, при первом же удобном случае сперли из местной церкви кружку для пожертвований. В приюте для малолетних одиннадцатилетняя девочка обокрала начальницу и сбежала. Когда ее поймали и доставили к мировому судье, тот обнаружил, что «деточка» оказалась под судом за кражу в третий раз – и раз уже отсидела в тюрьме.

Ну и как, по-вашему, можно таких исправить? Крепко сомневаюсь. Легко представить, какие «университеты» прошли к совершеннолетию все эти «ангелочки». Тем более что колония была одна-единственная, рецидивисты сидели вместе с угодившими туда впервые – и весьма красочно описывали свои «подвиги» и развеселое житье вора. «Новички» их слушали, разинув рты, – и, выйдя на свободу, частенько оказывались членами шайки такого вот сопливого «романтика»…

Убийств случалось немало, но подробно о них рассказывать как-то не тянет, во-первых, надоело копаться в грязи, во-вторых, ничего интересного и уж тем более юмористического в них нет. Большей частью они были скроены на одну колодку. Либо убивали – грубо и грязно – уличные грабители и нападавшие на дома или квартиры налетчики, либо убийством завершался один из многочисленных вариантов «любовного треугольника». Частенько и мужья, и жены избавлялись от опостылевших «половинок» самым радикальным образом – еще и оттого, что развод, как уже говорилось, был делом крайне сложным, почти невозможным, да и обходился в немаленькие суммы, если все же удавалось официальным образом развестись. Не редкостью была прекрасно знакомая нам и сегодня бытовуха: давние собутыльники пьянствовали тесной компанией в очередной раз. Сначала мирно, потом заспорили, взялись драться, кому-то попал под руку столовый нож, а то и стамеска, топор, кочерга, да просто полено – вот вам и свеженький покойник…

Впрочем… Попадались все же случаи, не лишенные известного юмора. Жена некоего архитектора сбежала от него к любовнику. Оскорбленный супруг пустился на поиски с шестиствольным револьвером в кармане. Любовника он не приловил, но где-то на квартире обнаружил жену с тещей. И выпустил по ним все шесть зарядов, стрелял едва ли не в упор, но ни одну из женщин даже не поцарапал – согласитесь, есть в этом нотка грустного юмора…

Какового и близко не было, когда за дело брались иные представительницы прекрасного пола. В 1875 году актриса (имевшая к тому же и некоторый опыт писательства) Каирова окончательно осерчала на любовника, антрепренера труппы Великанова. Означенный сердечный друг, как частенько случалось, случается и будет случаться, не мог окончательно порвать с законной супругой и болтался меж двумя женщинами – то уходил к любовнице, то возвращался к жене. Вернувшись как-то вечером на пригородную дачу (которую снимала на свои деньги в качестве любовного гнездышка), актриса обнаружила Великанова в постели с законной женой. И, разъярившись, схватила бритву, несколько раз полоснула соперницу… Черный юмор. Анекдот в стиле знаменитого «муж вернулся из командировки…», только наоборот.

К счастью, раны оказались неопасными, хотя Каирова старалась всерьез. На суде ее защищал известный адвокат Утин, изобразивший, как водится, живописное полотно в красках: отец Каировой пил, пока не спился, брат покончил с собой, мать тоже запивалась, и актриса, придя в совершеннолетие, вынуждена была ее содержать. Отсюда – психическая неуравновешенность, в конце концов повлекшая вспышку неконтролируемой ярости…

Хороший был адвокат. Как поется в старой русской песне – «хорошо поет, собака, убедительно поет…». Присяжные размякли душой и Каирову оправдали – правда, в обществе такой финал вызвал самые противоречивые оценки.

Девятью годами ранее гораздо более печально завершилась другая история. Молодой, вполне приличный чиновник (неженатый) долго сожительствовал с некой Рыбаковской. Особа была – пробы негде ставить. До того как познакомилась с последним сожителем, долго пробыла дорогой проституткой и содержанкой у состоятельных господ. Родила ребенка, коего отдала в воспитательный дом. Поскольку годочки текли, молодости и красоты не прибавлялось, а жизнь нужно было как-то устраивать, всерьез собралась замуж за этого самого чиновника Лейхфельда. Для пущего эффекта взяла из приюта чужого ребенка и заявила Лейхфельду, что это их сын. Мальчик вскоре умер, а Лейхфельд в конце концов разобрался, с кем имеет дело, и брать в жены этакое сокровище отказался категорически. Тогда Рыбаковская шарахнула в него из пистолета. Лейхфельд через десять дней умер от раны…

Следствие отчего-то затянулось на два года. Причем как во время следствия, так и до убийства Рыбаковская себя выдавала за «восточную княжну Биби-Ханум Омар-Бекову» – но на дворе стоял не XVIII век, когда такие штучки были в большой моде и разоблачались гораздо труднее, так что «княжну» в конце концов раскололи и доискались до ее подлинного имени. Кстати, по бойкости характера она, уже сидя в тюрьме, ухитрилась забеременеть от кого-то из надзирателей.

Как обычно, адвокат пел хорошо и убедительно, благо Лейхфельд так и умер, не дав точных показаний и не назвав убийцу прямо. В ход снова пошла довольно заигранная к тому времени пластинка: тяжелое детство, отец-зверь не только обращался жестоко, но и совратил в самом юном возрасте – а Лейхфельд вообще покончил жизнь самоубийством.

Однако на сей раз соловьиные трели не сработали – обвинение кропотливо восстановило во всех деталях отнюдь не романтичную биографию подсудимой, и присяжные на сей раз не расчувствовались – Рыбаковскую приговорили к десяти годам каторги.

В этой истории нет ни тени юмора, даже черного. Зато доля черного юмора присутствует в другой, когда убийца сам сдал себя в полицию…

На железнодорожной станции некий вдрызг пьяный субъект начал шуметь и безобразничать. Унимать его принялись железнодорожный жандарм и оказавшийся там же городовой из ближайшего полицейского участка. Внезапно пьяный с крайне заносчивым видом заявил, чтобы его не равняли с мелким хулиганьем: он не кто-нибудь, он господин серьезный, несколько дней назад в четырнадцати верстах от города человека убил! Так что относиться к нему следует со всем почтением, уж если арестовывать, то не за мелкий дебош, а за убийство.

Блюстители порядка, как многие бы на их месте, посчитали все это очередным пьяным бредом, какого за время службы наслушались немало. Однако скандалист не унимался, настаивал, что он – убийца, а о подробностях им, нижним чинам, знать не полагается – пусть отведут к судебному следователю, уж тому-то он все и расскажет.

Он так настаивал, бахвалясь и выставляя себя «крутым убивцем», что жандарм с городовым в конце концов решили: ну если человек так уж просит… Доставили к следователю. Еще не протрезвев толком, станционный буян рассказал о совершенном им убийстве с такими подробностями, что очень быстро стало ясно: пьяным выпендрежем тут и не пахнет.

Действительно, несколько дней назад за городом кто-то убил булыжником отставного солдата, забрав у него какие-то жалкие копейки. Сыщики из сыскной полиции быстро поняли, что столкнулись с классическим «висяком»: не было никаких следов и зацепок. А тут является пьяная рожа и рассказывает подробности, которые мог знать лишь убийца… Проверили. Подтвердилось. Судили. Осудили. Наверняка уже на следующий день, протрезвев в камере, убийца рвал на себе волосы, но поздно было пить боржоми…

Доля юмора (вполне возможно, и не черного) присутствует и в другой истории – благо закончилось все без крови и жертв. В 1859 году в сыскной полиции стало известно, что «двое неизвестных людей, Митрофан и Сергей, намерены убить и ограбить отставного титулярного советника». Отставной чиновник жил одиноко, прислуги не держал – и считался человеком зажиточным. Полиция быстро обоих вычислила, за ними неотступно стали ходить агенты сыскной – и взяли, когда те пошли на дело.

Где тут юмор, спросите вы? А юмор в том, что эта парочка (один – бывший дворник в доме того самого чиновника, другой тоже не из графьев) явно начиталась бульварных романов о «благородных разбойниках». И действовала в стиле романтики самого дурного пошиба: в качестве орудий убийства на последние деньги приобрели в антикварной лавке два очень красивых кинжала, загримировались, приклеили бороды перед тем как идти на дело, встретились ночью в Александровском саду, в чем не было никакой надобности, однако выглядело все чертовски романтично, как в тех самых романах: ночь, чащоба…

Так в точности и неизвестно, как на них вышла полиция. Самая убедительная версия – то ли расхвастали спьяну где-нибудь в трактире и случившийся там агент сыскного подслушал, то ли начали бахвалиться перед знакомыми, какие они крутые и что они вскорости устроят, – и кто-то сообщил куда следует. Как бы там ни было, грабить и убивать шли всерьез, с хорошо заточенными антикварными кинжалами, – взяли их на полдороге… А могли и не взять…

Еще один случай, правда, начисто лишенный юмора. Весной 1879 года в своей постели нашли мертвым шестнадцатилетнего Николая Познанского. Смерть произошла в результате отравления морфием. Юноша был жизнерадостным и общительным, никаких амурных или прочих трагедий с ним не произошло, так что причин для самоубийства вроде бы не имелось. В семье все тоже складывалось нормально, семья была небедная и благополучная (отец – жандармский полковник, отнюдь не домашний тиран).

Едва сыщики начали копать, поперла романтика опять-таки дурного пошиба. Подозрения пали на сорокалетнюю гувернантку детей Познанских, француженку по происхождению Маргариту Жюжан. Выяснилось много интересного. Оказалось, что к тому времени покойный и француженка более двух лет находились в самых что ни на есть взрослых отношениях. Что полковник их однажды застал в самом недвусмысленном положении, но мешать не стал и тихонечко ушел (должно быть, руководствуясь нехитрой жизненной логикой: подрос сыночек, что теперь? Лучше уж так, чем если бы он начал шляться по борделям и подцепил какую-нибудь заразу. В конце концов, как гласит старая русская поговорка, «сын не дочь, в подоле не принесет»).

Самое интересное, что у француженки, судя по всему, возникло самое настоящее чувство (не столь уж редкая ситуация – увядающая красотка и юный красавчик). А вот Николай… Набравшись опыта с гувернанткой, к «воспитательнице» откровенно охладел: сложилась теплая компания «золотой молодежи» обоего пола, где присутствовало не только шампанское, но и морфий (наркомания уже тогда имела место быть). Поскольку под рукой имелись молодые и доступные красотки («золотая молодежь» уже тогда зажигала не по-детски, и вполне приличные, по мнению окружающих, девицы из хороших семей втайне успевали, гм, изрядно напроказить), юноша, должно быть, подумал: а на кой черт мне теперь эта старая баба?

Француженка откровенно ревновала, несколько раз набивалась к «воспитаннику» в спутницы на эти вечеринки (что того и раздражало, и тешило самолюбие: вон как за мной бегает…). В ту ночь Жюжан спала в соседней комнате, имела полную возможность войти и подмешать смертельную дозу морфия к какому-нибудь безобидному питью на ночном столике.

Загадка так и осталась неразгаданной. На суде француженка произвела на присяжных самое хорошее впечатление: держалась скромно, горевала о смерти молодого человека, а твердых улик не имелось, одни подозрения. Суд ее оправдал. В общем, темное дело. Помня о презумпции невиновности и наркотических забавах той компании, нельзя исключать, что вьюнош отдал богу душу от банального и классического передоза…

Особая статья – «честные убийства». Которые у всех окружающих не вызывали ни малейшего осуждения, вовсе даже наоборот. Речь пойдет о дуэлях…

«Классических» дуэлей на европейский манер (тех самых, с которыми жестоко, но в итоге безуспешно боролся кардинал Ришелье) допетровская Россия не знала совершенно. Случались поединки меж знатными особами, но исключительно в рамках так называемого суда Божьего. В случае запутанной тяжбы, когда суд не мог определить, кто прав, а кто виноват, дело часто заканчивали «судом Божьим» – считалось, Бог разберется, кто окажется убит, тот и был не прав. Это отнюдь не русское изобретение, а распространенная общеевропейская (в Средневековье) традиция. В Англии случалось, что «суд Божий» определяли и простым крестьянам (лично свободным) – как правило, из-за запутанных земельных споров. Правда, как люди происхождения неблагородного, они дрались не мечами, а заостренными палками (в некотором смысле орудием, не менее убойным, чем меч).

Дуэль в России прописалась во времена Петровских реформ, когда из-за границы перенимали все подряд: и полезное, и не столь уж. Поначалу дуэлировали по старой привычке исключительно офицеры-иностранцы – но очень быстро эту привычку у них переняли и русские дворяне. И понеслось…

Кардинал Ришелье особо завзятым дуэлянтам рубил головы (очень уж много дворян погибало, сплошь и рядом по совершенно пустяковым поводам). Петр I тоже вроде бы с дуэлями боролся не на шутку – при нем законы предусматривали смертную казнь не только для самих дуэлянтов, но и для их секундантов. Однако неизвестно ни одного случая, когда этот закон применялся бы на практике, он попросту не работал. Так обстояло на протяжении всего XVIII столетия.

При Николае I дуэлянтов-военных (пусть и не всегда) лишали чинов, ссылали на Кавказ солдатами (или оставляли в офицерском чине, как это случилось с Лермонтовым, но в тогдашнюю «горячую точку» отправляли). Штатских ссылали за Урал или сажали в крепость. Могли приговорить и к церковному покаянию, как произошло с застрелившим Лермонтова майором Мартыновым. Церковное покаяние – не столь уж легкое наказание. Фактически человека на пару-тройку лет заключали в монастырь, не под замок, но без права выхода за ворота и с обязанностью присутствовать на всех службах. После реформ 1864 года дуэлянтам согласно одной из статей Уголовного уложения полагалось от двух до четырех лет заключения в крепости.

Несмотря на все эти крутые меры, дуэли оставались в самом широком распространении. Дело чести, понимаете ли. Общее состояние умов было таково, что моральному осуждению и форменному изгнанию из «общества» подвергся бы как раз человек, попытавшийся от дуэли уклониться (по меркам того времени – бесчестный поступок). А посему и на протяжении XIX века, что до реформ, что после, то и дело в укромных местах гремели пистолетные выстрелы. Порой дрались по крайне серьезным причинам, но сплошь и рядом – из-за совершеннейших пустяков. Коли уж вызвали – приходилось драться…

Вскоре после Русско-турецкой войны в одном из петербургских ресторанов обедал со знакомым молодой офицер в мундире гвардейской легкой кавалерии, с Георгиевским крестом на груди. Некий подвыпивший штатский рассмеялся ему в лицо:

– Удивляюсь, как можно было получить Георгия в вашем полку, который, сколько известно, нигде храбростью не отличился и никаких побед не одержал?

Полк он назвал точно – люди, понимающие это, определяли легко: у каждого полка мундир чуть отличался от других – цветом, погонами, петлицами, шитьем или отсутствием такового. Офицер потребовал у нахала взять свои слова назад – в ответ последовали новые оскорбления. Защищая честь мундира и честь полка да и свою, офицер тут же вызвал оскорбителя на дуэль – но закончившуюся трагически как раз для него. Была выбрана «американская дуэль» – самая жесткая разновидность, не оставлявшая проигравшему ни единого шанса остаться в живых. Дуэлянты одновременно выдергивали из кулака секунданта два конца носового платка – один был завязан узелком. Тот, кому достался узелок, должен был тут же покончить с собой. Узелок достался оскорбленному офицеру – и он, как человек чести, тут же выстрелил себе в висок…

В похожей ситуации извернулся один из известных французских писателей, чуть ли не сам Дюма. Угодив под «американку» и вытянув роковой узелок, он добросовестно ушел в другую комнату с пистолетом в руке, и там раздался выстрел. Присутствующие опечалились было, но тут же появился мастер пера и весело объявил:

– Промахнулся, не попал!

Смех, аплодисменты… И никакого ущерба для чести. Таковы уж французы: с помощью остроумной фразы частенько можно и из нелегкой ситуации выпутаться, и ущерба для чести не обрести. Измельчали потомки д’Артаньяна, однако… В России (да и в других странах) такие штучки не проходили…

В описанном случае повод был все же серьезным: офицер был обязан защитить честь мундира и честь полка, да и собственную тоже. Другой случай гораздо более нелепый…

В дорогом ресторане ужинала компания великосветской молодежи, военные и штатские. Один из штатских то ли пришел от выпитого в меланхолию (пили изрядно, ужин был без дам), то ли пережил какую-то сердечную драму, после чего разобиделся на всех женщин в мире. Он высказал несколько желчных и язвительных замечаний – именно что в адрес женского пола вообще. Молодой гвардейский офицер за прекрасный пол оскорбился – да вдобавок ему, тоже выпившему немало, показалось, что сосед по столу еще и намекает на какую-то конкретную, близкую офицеру особу. Вызов. Дуэль. Убит был гвардеец…

Тот самый Утин, адвокат, защищавший ревнивую Каирову, стал участником дуэли, считавшейся одной из самых знаменитых и громких из поединков второй половины XIX века. Причины там были сложные, идейно-политически-эротические. Все переплелось самым причудливым образом…

Утин защищал молодого человека «из общества» по фамилии Гончаров, привлеченного к суду за распространение политических прокламаций. К нему пришел Жохов, молодой, но уже достаточно известный журналист, а по совместительству – и чиновник одного из департаментов Сената. И довольно прозрачными намеками попросил провести защиту спустя рукава, так, чтобы Гончарова непременно осудили. Ларчик открывался просто: Жохов состоял любовником Гончаровой, которая по тогдашним законам в случае осуждения мужа развод получала едва ли автоматически – и Жохов мог бы на ней жениться.

Чувства у него были, похоже, настоящие – вот только метод он выбрал не вполне честный. Вообще, репутация у него в обществе была не вполне идеальной – он считался втихомолку человеком беспринципным, способным на любые бесчестные поступки. Каковую репутацию и подтвердил, заявившись с таким предложением.

Утин не просто отказал – не стал держать эту историю в тайне, рассказал не одному знакомому, комментируя личность Жохова и его предложение весьма нелестно. Разозлившийся вызвал его на дуэль – и получил смертельную рану, от которой вскоре умер.

История на этом не закончилась, у нее было продолжение прямо-таки в стиле латиноамериканских мыльных сериалов. Как ни старался Утин, его подзащитного все же осудили – политика… Самого Утина тоже отдали под суд за дуэль и приговорили к заключению в крепости. Правда, сидел он недолго, несколько месяцев, – суровые законы против дуэлей, как я уже говорил, частенько работали не в полную силу, если работали вообще. Кстати, дуэль носит еще и «литературный» оттенок: у обоих участников секундантами были четверо известных тогда писателей.

Гончарова, враз оставшаяся и без мужа, и без любовника, в расстройстве чувств покончила с собой. Ее сестра Александра Лаврова пришла домой к Утину с револьвером и добросовестно выпалила почти в упор. Пуля лишь скользнула по черепу, содрала кожу и оглушила адвоката. Видя кровь, видя, что Утин упал, Лаврова решила, что убила его – и выстрелила себе в висок, на сей раз не промахнувшись: промахнуться, стреляя себе в висок, может только французский литератор…

Опять-таки в ресторане, опять-таки без дам веселилась компания светской молодежи, одни штатские. Выпив изрядно, начали шалить. Один из гуляк высыпал на голову приятелю полную солонку. Тот в ответ схватил за хвост селедку и от души заехал ею шутнику по физиономии. На том бы и закончить – но через пару дней состоялась дуэль, на которой был смертельно ранен шутник с солонкой…

Порой (хотя и редко) от дворян не отставали и купцы – хотя их дуэльные строгие правила, в общем, и не касались. Под Петербургом как-то стрелялись по всем правилам двое молодых купцов. На большом именинном обеде один из них как-то оскорбительно отозвался о семействе другого, и тот назавтра прислал секундантов. Вызванный, не будучи дворянином, мог отклонить вызов без всякого ущерба для чести, но оказался человеком гордым и вызов принял. Убийством не кончилось, но рану один из дуэлянтов получил серьезную…

В 1873 году много шума в Петербурге наделала и стычка между Джоном Шандором, американским подданным и коммерсантом, и остзейским (то есть прибалтийским. – А. Б.) немцем, бароном Шлиппенбахом. Обстоятельства опять-таки были не вполне серьезные.

Шандор медленно ехал на извозчике с сестрой, молодой и красивой незамужней девушкой. По тротуару прогуливались в поисках развлечений двое совсем молодых дворян, Шлиппенбах и его друг Кубе, только что закончившие элитное училище правоведения. Увидев красавицу, молодые повесы воспрянули духом и стали незаметно для брата ей подмигивать и строить глазки. Очаровательная мисс притворилась, будто ничего не видит (женщины это прекрасно умеют). Тут Шандор велел извозчику остановиться у магазина и вошел туда, оставив сестру одну в коляске. Обрадованные молодые люди немедленно подошли к ней и продолжили приставания. Впрочем, они выглядели сущими джентльменами по сравнению с иными уличными приставалами, которые в случае резкого отпора могли и грязно обругать даму, и влепить ей затрещину. Всего-то навсего таращились во все глаза и восклицали:

– Какая хорошенькая!

Согласитесь, поведение развязное, но не особенно все же хамское. В конце концов Кубе взялся за шляпу, намереваясь ее снять и раскланяться с красавицей – а подобные действия в отношении незнакомой дамы в то время считались серьезным нарушением этикета. Шлиппенбах, очевидно, знавший девушку в лицо, его удержал, предупредив:

– Не стоит. Это сестра американца Шандора, а американцы, ты знаешь, любят боксировать…

И как в воду глядел – из магазина выскочил разъяренный брат (судя по фамилии, в его жилах текла горячая мадьярская кровь, хотя вообще-то «Шандор» – это венгерское имя). Ухватил Кубе за грудки и стал немилосердно трясти, приговаривая что-то вроде:

– Я вам покажу, как оскорблять женщин на улице!

Шлиппенбах ринулся на выручку товарищу и огрел американца тростью – получив в ответ два хороших удара по физиономии по всем правилам американского бокса. И в тот же вечер послал к Шандору секундантов (Кубе тоже собирался, но ждал своей очереди). Американец вызов принял моментально. Однако дуэли так и не произошло по не зависевшим от Шандора и Шлиппенбаха причинам. Секундант Шандора (его родственник, тоже американский подданный) оказался человеком благоразумным и решил, что дело все же пустяковое и не стоит людям из-за него подставлять лоб под пули. Пошел в полицию и все рассказал. Полиция прибыла на пригородную станцию (поблизости от которой, в лесочке, дуэлянты и собрались стреляться) и всех повязала. Поскольку дуэли не произошло, участники отделались крайне легко: Шлиппенбаха, хотя он и был зачинщиком, вообще отпустили с миром (видимо, учитывая, что он пару раз получил по физиономии), а Шандора приговорили к дню домашнего ареста.

«Честные убийства» в 1894 году были узаконены. Только что вступивший на престол Николай II отменил прежние законы против дуэлей и ввел новые, по которым вызванный на дуэль офицер обязан был принять вызов либо подать в отставку – а штатские практически освобождались от всякой ответственности. И началось… Но это уже другая история, не имеющая с криминалом ничего общего.

Черт побери, какими же ангелочками без кавычек на фоне разбоев, грабежей, убийств, афер и прочего непотребства выглядят танцовщицы из кафешантанов, порой попадавшие под суд за «оскорбление общественной нравственности»! Прямо-таки белые и пушистые зайки, честное слово…

Необходимые пояснения. В те времена далеко было до будущих сексуальных свобод: не имелось ни стриптиза, ни мужских журналов, ни, естественно, порнофильмов. Правда, французы большими тиражами шлепали «пикантные фотографии» с голенькими красотками (парочка таких у меня есть. В общем, ничего особенного, в «Плейбое» и прочем «респектабельном» мужском глянце попадаются снимочки и откровеннее). Кстати, те же французы очень быстро после изобретения киноаппарата стали снимать самую натуральную порнографию – ну, люди, как уже не раз говорилось, быстренько приспосабливают едва ли не все достижения технического прогресса для целей не вполне благонравных.

Женские трусики и мужские трусы еще не вошли в обиход – вместо них женщины носили панталоны до колен или повыше, те, кто мог себе это позволить, кружевные (мужчины обходились кальсонами). Некоторой отдушиной для любителей «клубнички» был привезенный из Франции танец под названием «канкан». Фишка заключалась в том, что танцовщицы то взметывали ноги выше головы, то с превеликим визгом, повернувшись к зрителям спиной, закидывали платья на голову, демонстрируя кружавчики.

(Порой в отдельных кабинетах ресторанов для подгулявших богатых компаний – любили такое и загулявшие купцы – плясуньи без особых моральных устоев показывали представления, ничуть не отличавшиеся от нынешнего стриптиза. Но все это происходило не на публике, а потому полиция никогда не вмешивалась).

Иногда танцевавшие канкан прелестницы, к восторгу публики, оказывались вовсе без панталон. Именно за подобные танцевальные номера у мирового судьи по обвинению «в бесстыдных, соединенных с соблазном действиях на сцене театра» оказались две француженки, Луиза Филиппо и Бланка по фамилии, уж простите великодушно, Гондон (я не шучу, это и в самом деле была не столь уж редкая французская фамилия – а резиновое изделие, появившееся к тому времени, по имени изобретателя звалось «кондом»).

Очередной известный питерский адвокат Луизу отстоял довольно оригинальным способом: на суде вытащил из портфеля порванные панталончики и, потрясая ими, патетически воскликнул:

– Неправда! Вот в чем она была в «вечер преступления»! Как видите, все дело состоит только в том, что шелк не выдержал и лопнул от усиленного канкана!

Вот и поди теперь установи, в самом деле так было или хитрый адвокат сам панталончики порвал… В общем, судья Луизу оправдал (как выпуталась Бланка, я не доискался, выяснил лишь, что подобных судов было превеликое множество, к чему субъекты мужского пола относились резко отрицательно – канкан был в большой моде).

Самое печальное то, что, несмотря на разгул криминала, суды присяжных грешили поминавшимся не раз либерализмом. По точной статистике того времени в 1875 году, скажем, к каторге приговорили лишь 6 % обвиняемых по уголовным делам, а реально на каторгу отправились 4 %. К ссылке на поселение в Сибирь – 8 %. Лично я как-то не верю, что остальные, соответственно 94 и 92 %, были невиновны – есть, конечно, некий процент угодивших под суд безвинно, но уж, безусловно, не столь высокий…

То же самое и с приговорами по более легким статьям: к тюремному заключению с лишением или ограничением прав состояний приговорены только 42 %, 44 % – к легким исправительным наказаниям без ограничения прав. Уголовное уложение пестрело смягчающими формулировками: «Заслуживает снисхождения», «Был вынужден к преступным действиям крайностью», «Действовал без обдуманного намерения», «Был в состоянии умоисступления»… Одним словом, по моему глубокому убеждению, совершенно неуместный разгул либерализма…

И напоследок – о происхождении двух из самых знаменитых словечек уголовного жаргона.

Слово «мент» родилось не в советское время и вообще не в России. Во второй половине XIX века полицейские в Австро-Венгрии в плохую погоду или в холода носили поверх мундира короткий плащ, скорее накидку без рукавов, подобно форменной куртке гусара, именовавшуюся «ментик». Тамошние уголовнички быстро сделали слово жаргонным, а для удобства сократили до «мент». От них это попало к «польским ворам», действовавшим на подвластных тогда Российской империи польских землях, а уж от них столь же быстро перепорхнуло в саму Россию. Там издавна были в ходу свои словечки: «фараоны», «пауки», «чертова рота», «двадцать шесть» (городовые, вообще обмундированная полиция), «клюй», «фига», «фискал» (сыщик в штатском), «михлютка» (жандарм). Однако, как пишет один из тогдашних исследователей криминала, «когда какой-нибудь термин слишком распространится и станет известным многим, воры, по расчету, спешат заменить его новым». Вот и новехонькое «мент» им пришлось по вкусу и пошло в ход.

Очень легко проследить, откуда произошло слово «малина», обозначающее воровской притон. В Петербурге, в примыкавших к Сенной площади трущобах вроде упоминавшейся «Вяземской лавры», довольно долго процветал немаленький трактир «Малинник», державший печальное первенство среди многочисленных подобных заведений. Кроме сущих оргий и разгула, осуществлявших, по современной терминологии, «с особым цинизмом», неудачливых клиентов там грабили практически открыто – а порой могли и убить случайного человека. Трактирная прислуга не то что не вмешивалась – сама порой спускала с лестницы пьяных гостей, иногда набив предварительно физиономию. Дворник, специально поставленный городскими властями на входе «для предупреждения буйства и даже убийства», ничем подобным и не занимался – просто за пятачок пускал кого угодно. Мировой судья, как-то составлявший с полицией протокол по случаю очередного правонарушения, вспоминал потом: «При составлении протокола был слышен гул от народа, и до ушей присутствовавших долетали бранные слова, смешанные с восклицаниями „Поцелуй!“, „Пойдем спать!“ и т. д.». Рабочие будни преспокойно продолжались и в присутствии правоохранителей – легко представить, что происходило в их отсутствие.

Полиция, для которой это заведение было форменной «горячей точкой», долго добивалась его закрытия и в конце концов добилась. Однако «слава» у трактира была такова, что «малинником» стали называть любой шалман, со временем сократив словечко до «малины». «Малину» еще в двадцатые годы стала теснить «хаза» (термин, завезенный в столицы одесскими уголовничками), сейчас «малина» практически вышла из употребления – а вот «мент» оказался живучим и, смело можно сказать, процветает – причем так сами себя порой именовали и милиционеры, и нынешние полицейские. Один мой старый знакомый, опер уголовного розыска на пенсии (значительная доля его службы пришлась на советские времена), даже разработал собственную систему классификации коллег, имевшую успех в узком кругу: «мент», «ментяра» и «ментовня». «Мент» – «правильный» сотрудник, «ментяра» – тоже, в общем, правильный, но с грешками за душой, «ментовня», по мнению опера, отброс, который следовало бы даже не уволить – вывести во двор и прислонить к стеночке… Положительно, что-то в этом есть.

Ну вот, облегченно вздохнул автор, утирая пот со лба и откладывая перо. Мы с вами пропутешествовали по тысячелетней почти истории отечественного криминала. Изучили тех, кто бегал. А в следующей книге подробно рассмотрим работу тех, кто догонял и ловил: деятельность и историю полиции, особенно сыскной, тюрьму и каторгу. Заверяю: скучно не будет…

Примечания

1

Между прочим, весьма элитная воинская часть, знаменитая тем, что в свое время ею командовал, будучи еще великим князем, будущий император Николай I. Именно этот батальон сорвал попытку декабристов захватить дворец, где находилась семья Николая.

2

Пояснение для читателей помоложе, не заставших советские времена: именно такой формулировкой завершались обширные и скучнейшие газетные отчеты об очередном съезде КПСС – «бурные продолжительные аплодисменты, все встают».


home | my bookshelf | | Оборотни в эполетах. Тысяча лет Российской коррупции |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу