Book: Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15



Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15
Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Коротеев Николай

 По следу УПИЕ

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Было раннее утро. Тишина стояла ясная, хрустальная, как воздух, каким он бывает в глухой тайге в августе после ливня, прошедшего три дня назад. Вода уже подсохла, и лишь запах от полусгнивших колодин, терпкий и вязкий, устойчиво держался у земли. Деревья, даже смолистые кедры, и кустарники уже не пахли, потому что на них созрели плоды, а листья и хвоя стали суховатыми, жесткими. Наискось по склону сопки поднимался неторопливо, но споро таежник с котомкой за плечами. Одет он был в шинель с подрезанными полами, штаны из шинельного сукна, на ногах олочи из сыромятной кожи. Голени оплетены сыромятными ремешками, а из олоч торчала ула — мягкая трава, которая греет не хуже шерстяных носков.

Легко поднявшись на середину склона, человек остановился и осмотрелся.

Меж стволов высоченного, но молодого столетнего кедровника ему стала видна долина, перемежеванная полосами зарослей и леса, с распадками и полянками.

«Где-то здесь искать надобно, — подумал человек. — А не останусь ли я в дураках? Верно ли я понял Ангирчи? Не хвастался ли он, говоря о женьшене, который будто нашел еще его прадед? И вряд ли там лишь один корень… Вдруг целая Плантация?

Рано, рано размечтался, Петро Тарасович, — остановил себя таежник. — Прибыль хорошо считать, когда красненькие в руках. А ну как ошибешься?… Теперь надо смотреть в оба. Затески, хао-шу-хуа [1] — язык панцуев [2] не проглядеть. Ягоды женьшеня очень ярки — их птицы склевать могли… Листья — маралы или лоси объесть. Они великие охотники до женьшеня и прочих растений из семейства аралиевых, как говорит Наташка Протопопова. Верно, оттого в их рогах и копится особая сила, во многом похожая на женьшеневую.

Смышленая девка. Ничего не скажешь. Коли ее отец не был бы участковым инспектором, милиционером, велел бы Леньке жениться на ней. Вот ведь только не та семейка, чтоб родниться. Узнай Самсон Иванович про мои дела — по-хорошему, по-родственному он не поступит. Упекет крепче, чем чужого. Чудак человек, будто кто знает, сколько я корней нашел, а сколько сдал? Тут меня голыми руками не возьмешь. И никогда Самсону не угадать, кто сбывает в городе мои корешки. За столько-то лет не сообразил!

Но теперь — всё. Хватит! Пофартило мне… Пора и тихо пожить. Годы не те, а подыхать в тайге, как Ангирчи собирается, мне совсем не хочется. В городе в свое удовольствие поживу.

Да и надоело слышать у своего затылка дых Протопопова. Совсем на пятки наступать стал. За каждым корнем смотрит, все учитывает…

Ну, где же ты, корешок? Не зверь, не отзовется и следов не оставит… Сидит в земле, помалкивает…

Вот!»

Петро Тарасович Дзюба замер, словно мог спугнуть корень. Даже не сам корень, а затески, особые надрубки на стволах кедров, которые для настоящего таежника — замок покрепче того, что в Государственном банке. Затески свежие, прошлогодние…

Снял с плеч котомку, все так же осторожно и тихо, лишь шевельнув плечами. Сглотнул слюну — горло пересохло от волнения.

Взгляд таежника рыскал по редкой траве меж стволов. И, наконец, наткнулся на то, что искал. Удивление охватило Дзюбу. Хотя он и готовился к негаданному, но увиденное превзошло все надежды.

— Чудо… — шепотом протянул Дзюба. — Чудо…

В нескольких шагах от него, рядом с полусгнившей валежиной, вымахал едва не по грудь Петра Тарасовича толстый, в два пальца, мясистый стебель, увенчанный зонтом ярких красных ягод. Дзюба стал считать листья на стебле — по их количеству можно определить примерный возраст корня, но от удушливого алчного волнения сбился со счета.

— Старый корень — упие. [3] Ясно. Ясно, старый, еще прадедом Ангирчи найден! Ему сто — сто пятьдесят лет! — бормотал Дзюба, по-прежнему стоя на месте, будто не решаясь до конца уверовать в свою воровскую удачу: так точно все разведать! Сколько ж лет ему понадобилось, чтоб втереться в доверие Ангирчи, льстить, подлаживаться к этому старому дураку…

Дзюба постоял еще немного, дав сердцу успокоиться. Потом вытер потные от волнения ладони и, не спуская глаз с яркого красного зонтика, присел, на ощупь отыскал в котомке две костяные палочки, не длинные, с авторучку, шагнул к женьшеню. Двигался Петро Тарасович медленно, крадучись. Он все еще не обвыкся с мыслью, что корень, к которому подбирался столько лет, — вот, перед ним. Подойдя к стеблю почти вплотную, Дзюба протянул руку к плодам и погладил тугие, глянцевые, мясистые ягоды. Затем огляделся;

Ни рядом, ни поодаль стеблей женьшеня не было.

«Жаль, — подумал Дзюба. — Жаль! Одно верно: нашел я именно тот корень, о котором проговорился Ангирчи. Выходит, плантация у него в другом месте…»

Опустившись на колени, Дзюба стал осторожно отгребать от ствола женьшеня опавшие и полусгнившие прошлогодние листья, длинную темную кедровую хвою, веточки. Он делал это без спешки, тщательно и очень осторожно. Заскорузлые, крючковатые пальцы двигались удивительно ловко и плавно. Очистив метра на полтора землю вокруг стебля, Дзюба взял костяные палочки и, став на четвереньки, словно в глубоком молитвенном экстазе, движениями, легкости и точности которых мог бы позавидовать нейрохирург, начал откапывать шейку женьшеня. «Да, работы здесь хватит дня на три… Если не на неделю…»

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Бывают же такие странные дни… Поначалу все вроде бы как надо, а потом вдруг пойдет наперекосяк, комом, будто кто подножку поставил. В домашних нескончаемых мелких хлопотах прошел день. Антонина Александровна, жена участкового, не успела к отлету, чтобы, как повелось, проводить и отправить пассажиров. Самого Самсона Ивановича в селе не было — ушел с инспектором из райотдела в дальний леспромхоз. В таких случаях в «аэропорту» — на выгоне, где приземлялся вертолет, дежурила либо сама Антонина Александровна, либо кто-нибудь из общественников. Чаще всего начальник «аэропорта» — Степан Евдокимович.

Никто из живущих в селе и появляющихся в нем не считал подобную щепетильную заботливость участкового и его помощников ни обременительной, ни навязчивой. Напротив, уходящие в таежные дебри считали долгом сообщить участковому и о своих намерениях, и о маршруте. Мало ли что может случиться в тайге! Не появись они в названный самими срок, участковый организует поиски, придет на помощь. Обычай этот укоренился несколько лет назад. Пропали тогда в тайге двое охотников-любителей. Ушли по чернотропу на кабанов — и сгинули.

Вечером Антонина Александровна пошла в клуб. По средам вертолет доставлял в Спас кинофильмы, и первым обычно крутили самый новый.

Статная, с косами, светлой короной уложенными на голове, жена участкового выглядела много моложе своих сорока лет.

У клуба ее окликнул Степа, или Степан Евдокимович, начальник «аэропорта».

— Что же вы решили предпринять, Антонина Александровна?

— Ты о чем, Степан Евдокимович?

— Как о чем? — Начальник «аэропорта» аж глаза вытаращил. — Разве Леонид вам ничего не сообщал?

— Он бы еще с оркестром в хлев заявился. Дренышул гитарой, Астра подойник опрокинула. Турнула я твоего Леонида со двора.

— Турнула…

— Случилось что?

— Пассажир перед самым отлетом объявился. По реке пришел. На берестянке-самоделке. Сказал: смердит, мол, у Радужного. У водопада, в скалах.

— Что смердит?

— А может, «кто»? — Степан Евдокимович склонил голову набок, как бы желая получше разглядеть, какое впечатление произвел вопрос на жену участкового.

— Так уж и «кто»… Зверь в обвал попал. Чего только не может случиться в этих Чертовых скалах! Недаром их так назвали.

Немолодой уже, краснолицый начальник «аэропорта», с мешочками под глазами, как у всех истых любителей пива, достал папиросу и долго, старательно разминал ее.

— Мое дело сказать. Фамилия его Крутов. Вроде геолог. Рыжий такой. Торопился он.

Около Антонины Александровны и Степана Евдокимовича, стоявших у клуба, задержалось несколько жителей. Прислушались к разговору, переглянулись. Один вмешался.

— Да не столько пассажир торопился, сколько Степа был занят. С летчиками ругался.

— Брось, — махнул рукой Степан Евдокимович.

— Чего уж там — брось. Пива тебе обещанного не привезли, вот ты и ругался. А на геолога тот рыжий не похож. В комбинезоне и без кепки. Скорее пожарник-десантник.

Антонина Александровна разволновалась. Неопределенность, неясность, намеки сильнее всего действуют на воображение. А тут еще Степа явно наплевательски отнесся к важному делу. Так уж всегда — одно к одному.

— Степан Евдокимович, толком расскажи! — взмолилась Антонина Александровна.

— Да все я рассказал… — пожал тот плечами. — Говорит Крутов этот смердит, мол, у Радужного. А что, почему — не знает. Торопился… Ну, хоть Леонида спросите. Он рядом стоял.

Будь Самсон Иванович дома, все было бы просто: он сам бы находился на «аэродроме» и решил бы, как поступить. А Протопопов и инспектор угрозыска из райотдела появятся в Спасе лишь дней через десять. Может быть, у Радужного ничего и не случилось — так, пустяки: зверь попал в каменную осыпь. А может, что и серьезное. Тут еще таинственней то ли геолог, то ли пожарник-десантник… Вдруг и «засмердило» у Радужного после того, как он там побывал? И торопился он, чтоб скрыться? Или видел что-то, а сообщить не захотел: чего, мол, мне не в свое дело вмешиваться?

«Вероятно, Леонид подробнее расскажет», — подумала Антонина Александровна.

Но Леонид в клубе не появился. Идти же в дом к своей бывшей подруге, Дуне Дзюбе, Протопопова не захотела. И не пошла бы, даже если появилась еще большая надобность. Так уж складываются порой отношения между подругами.

Фильм Антонина Александровна видела и не видела. Не до того было. Ждала окончания, чтоб поговорить с председателем сельсовета: больно уж странное дело. Илья Ильич был, кстати, и начальником штаба народной дружины. И еще Протопопова надеялась, что на танцах после кино появится Леонид.

Илья Ильич по своей привычке сначала больше гмыкал да вытирал платком лысину, нежели отвечал. Потом принял соломоново решение.

— Подождем до утра. Вдруг кто из тайги придет?

— Кому прийти-то? Не время, — возразила Антонина Александровна.

— «Не время»… Корневщики месяца не будет, как ушли…

Кородеры тоже. А те, кто пантачил, вернулись. Гм… Гм… Я и говорю — вдруг, — добавил Илья Ильич и вытер платком лысину. Был он полнотел, медлителен в движениях и мыслях.

Возвратившись домой, Антонина Александровна поужинала без вкуса и аппетита. Потом прокрутилась всю ночь с боку на бок, чего с ней никогда не бывало.

Засыпая, решила наконец, что чуть свет, едва выгонит корову, пойдет к Илье Ильичу. Но поутру он пришел сам.

— Гм… Гм… — Откашлявшись то ли от смущения, то ли после первой папиросы, Илья Ильич сказал: — Не спал… Оно таки очень странно. Съездить надо… Дней за пять обернемся.

Полдня ушло на сборы.

Поехали втроем: сам Илья Ильич, Степан Евдокимович и Леонид Дзюба.

Сын старика Дзюбы приехал со стройки, где он шоферил, в отпуск. Тайга парня не манила: наломаешься больше, чем за баранкой. Красивый, чубатый и кареглазый, Леонид пропадал на реке, охотился неподалеку по перу, отдыхал в свое удовольствие. Старый Дзюба держал сына в строгости; но в последний год что-то случилось, после чего Петро Тарасович не возражал, когда сын, как он говорил, дармоедничал.

Прежде чем согласиться, Леонид долго отказывался. Как заметил Илья Ильич, его аж в пот бросило, что придется, может быть, иметь дело с уголовщиной. Но и отказаться Леонид — в отпуске все же. Степана Евдокимовича тоже уломали с трудом. Но экспедиции нужен был радист.

Чтобы скорее добраться до водопада Радужного и вернуться обратно, решили идти на моторке и по ночам.

Река Солнечная, если глянуть на карту, гигантской подковой огибала горный кряж. В том месте, где она прорывалась сквозь солки, и образовался водопад.

Илья Ильич со спутниками добрались до Радужного к концу третьих суток. Ведь шли против течения и без отдыха, даже отсыпались в моторке. Отсюда легкие баты, оморочки или берестянки тащили на себе и спускали в реку уже выше водопада. Но они подниматься по Солнечной не собирались.

Выпрыгнув из лодки первым, Степан Евдокимович долго и тщательно чалился. Илья Ильич гмыкал — первый раз ему доводилось вот так, без Самсона Ивановича, выходить в тайгу на проверку «сигнала». Беспокойство Антонины Александровны, молчаливость Леонида во время пути, мрачность Степана Евдокимовича, твердившего, что погнали его зря и что тот рыжий — геолог ли, пожарник ли — балбес и выдумщиц, настраивали Илью Ильича на тревожный лад.

Наконец они сошли на низкий травянистый берег.

— Тут устроимся, — сам не зная толком почему, сказал Илья Ильич.

С ним молча согласились.

От узкой поймы вверх к скалам, через чернолесье, вела узкая извилистая тропа — волок. Трава и кустарник выглядели нетронутыми, свежими. Лишь приглядевшись, можно было увидеть, что густая розоватая, и белая кипень метелок крупного иван-чая и леспедеция попримята, поломана.

Говорливо трепетали по-августовски звонкие кроны осин, шумели березы, мерцали под ветром листья кленов, а в вершинах лип кое-где светились первые желтые пряди, очень яркие, среди остальной темной зелени. Шуму леса вторил низкий, густой, немолчный гул водопада, доносившийся издалека.

Подъем по просеке был не крут, но и не легок: трава скрывала острые выступы камней. Гул водопада с каждой минутой нарастал. Слева из-за верхушек лиственного леса поднимались причудливые, сильно выветренные, даже на вид непрочные верхушки красных скал. Наконец, скалы взмыли вверх прямо перед ним. И так высоко, что деревья у их подножия выглядели крошечными. А справа, в клубах седой водяной пыли, вспыхнула радуга. Они вышли на площадку перед водопадом.

Никогда раньше Илья Ильич не замечал мрачной красоты этого места. Неуютным оно было, даже опасным. Меж скал виднелись светлые языки каменных осыпей. Но другого, более легкого пути к верховьям Солнечной не существовало. А там, за скалами, начинались самые богатые пушным зверем охотничьи угодья, заросли бархата-пробконоса. Там бродили стада пятнистых оленей, гиганты сохатые и жирные кабаны, рос женьшень. Ниже Радужного река растекалась бесчисленными протоками по болотистой — долине, бедной зверем.

Остановились на краю поляны. — Ерунда, — сказал Леонид. — Где ж тут смердит?

Степан Евдокимович вынул платок, трубно высморкался.

— Не гожусь я в гончие… Ничего не чую.

— Гм… Раз уж мы здесь, надо по порядку…

— «По порядку»… — пробурчал Степан Евдокимович. — Один дурень сбрехнул, другие — поверили…

— Бабий переполох, — поддержал его Леонид.

— Чего ж серчать? Радоваться надо. Ложная тревога — хорошо… Гм… гм… Только что ж вы решили, что вот так посреди поляны и наткнемся?… Давайте всерьез все осмотрим. Придется и в скалах полазить. Осторожно. Там и свою голову оставить пара пустяков.

На поляне то тут, то там валялись серые ошкуренные стволы с торчащими корнями. Их вырвали из земли мощные сели — послеливневые паводки, которые возникали, когда вода в реке от дождей поднималась на несколько метров и горловина водопада не успевала сбросить поток. Река сама создала себе второе русло, смыв часть скал выше обычного уровня. По этому «аварийному руслу», по камням, отполированным тысячами селей, и перебирались в верховья Солнечной. Путь, что и говорить, трудный, но все же это было легче, чем тащить поклажу через горный кряж. Да и самый тяжелый путь — обратно, с добычей — пройти по реке одно удовольствие: сама к дому принесет.

После селей поляна быстро зарастала травой, и лишь огромные валежины с щупальцами корней напоминали о редкой силе наводнения.

Степан Евдокимович и Леонид двинулись за Ильей Ильичом вдоль скал. Они шли от расселины к расселине, старательно принюхивались. Степан Евдокимович ворчал на «собачьи» обязанности, да и в душе Ильи Ильича место тревоги и настороженности заняла досада. Леонид следовал за ними как бы поневоле.

И тут Илья Ильич споткнулся, точно его нога попала в петлю. Кряхтя, поднялся с четверенек и увидел, что он зацепился за ремень валявшегося в траве карабина.

— Это-то… что? — с трудом вымолвил Илья Ильич, поднимая оружие.

— Э-те-те-те! — опешив от изумления, пророкотал Степан Евдокимович. — Находочка! Целый? Дайте-ка я посмотрю.

— Подожди! — отцепляя руки Степана от цевья и дула, воскликнул Илья Ильич. — На номер надо взглянуть.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Леонид, стоявший за спиной Степана Евдокимовича, сказал негромко:

— Отцов, похоже…

— Подожди… Подожди… Очки достану. Дело такое…

— Отцов! Отцов карабин! — закричал Леонид, отстраняя Степана Евдокимовича, но к оружию не притронулся. — По ложе узнал! Отцов!

— Дзюбы? Погодь, паря… погодь. Чего ты сразу так?… Гм… Мало ли что бывает… Гм… Гм… — Кое-как сладив с очками, Илья Ильич прочитал номер. — Точно… А сам-то Дзюба где? — Илья Ильич сдвинул очки на кончик носа и пристально огляделся вокруг, словно надеясь увидеть коренастую фигуру Дзюбы.



— Н-да!.. — покрутил головой Степан Евдокимович. — Не такой Дзюба человек, чтобы живым из рук оружие выпустить. Ишь ты, смердит… Ловко он! И смылся.

— Раскаркался! — одернул его Илья Ильич и двинулся к широкой расселине.

Потоптавшись около карабина, Леонид пошел за ним, а Степан Евдокимович присел на корточки и сам прочитал номер:

— Дзюбы…

— Степан! — послышался крик Ильи Ильича. — Иди сюда!

Подбежав к председателю сельсовета и Леониду, Степан Евдокимович потянул носом: действительно смердило.

— Пахнет, — подтвердил Степан Евдокимович.

Леонид пошел было вперед, но председатель сельсовета удержал его:

— Не лезь… Дело такое…

И тут Илья Ильич увидел торчащую из-под камней страшную, непомерно распухшую фиолетовую руку с почерневшими ногтями.

Обернувшись, Илья Ильич глянул на Леонида: огромные, будто совсем белые, без зрачков глаза; лицо словно без губ, так они были бледны.

— Откопать… Откопать!..

— Он давно умер… Он давно умер… — приблизив губы к уху Леонида, почему-то шепотом твердил Илья Ильич.

— Ну что ты… Ну что ты… — басил растерянно Степан Евдокимович.

— Откопать! Похоронить… дайте!

— Нельзя… Нельзя, — увещевал Илья Ильич.

— Темное… Темное дело… — вторил ему Степан Евдокимович.

Но Леонид не слушал их, вырывался, кричал. Они силком увели его подальше от скал. Когда он немного успокоился, спустились вниз, к лагерю.

Потом Степан Евдокимович развернул рацию, связался с райотделом внутренних дел и сообщил обо всем. Начальник отдела сказал, что завтра, видимо, на место происшествия прибудет вертолетом следователь прокуратуры. По пути, хоть и не совсем, они захватят участкового Протопопова и инспектора уголовного розыска Свечина.

Главное — не трогайте ничего! Пусть все останется, как есть.

Чтобы Леонид не натворил глупостей, Илья Ильич и Степан Евдокимович дежурили по очереди у костра.

Леонид тоже не спал, но и не пытался уйти в скалы.

Свечин вышел к реке первым. Хотелось лечь ничком и прикрыть веки. Но сильнее усталости, сильнее головной боли мучила жажда. Сбросив с плеч котомку, Кузьма подошел к заводи. Сквозь воду виднелись рыжее дно, стебли, поднимающиеся вверх. От воды веяло прохладой.

— Не надо, — раздался позади голос Самсона Ивановича.

— Чуть-чуть… Глоток.

— Не удержишься. Потом совсем сдашь. Чай сварить — минутное дело. Лучше сядь в тени.

У берега стояло гладкоствольное дерево. Ветви его раскинулись, словно пальмовые, и отбрасывали короткую густую тень. Там, в траве, кое-где светились росинки, спрятавшиеся от солнца. Кузьма лег ничком, окунув лицо в зелень, пахучую и влажную. Стылые капли росы смочили губы. Пить захотелось 'Нестерпимо. Он поднял голову и взглянул на заводь, близкую и манящую. Сквозь слепящий отраженный свет он увидел нечто поразившее его. Белые лилии в заводи стали голубыми… Как небо.

Вскочив на ноги, Кузьма шагнул назад. Хмыкнул. Закрыл ладонями глаза, опять глянул на заводь.

— Лотосы… Обычные лотосы, — послышался за спиной Кузьмы голос Самсона Ивановича. — Нелумбий.

Повернувшись в его сторону, Кузьма увидел, что участковый вроде и не смотрел на заводь. Он копался в котомке.

Усталость пропала, даже пить вроде расхотелось. Пожалуй, Кузьма просто не помнил уже, хотел или не хотел он пить.

Кузьма глядел на заводь, и объяснение Самсона Ивановича представилось ему слишком обыденным и отвлеченным: «Лотосы…» Память по ассоциации вытаскивала из своей кладовки: «Древний Египет… Пирамиды… Фараоны… Нил… Священный цветок». Чересчур мало, чтобы объяснить чудо. Не древняя история, не Египет, а вот — наклониться и дотронуться.

Лотос поднялся над водой почти у самого берега. Он очень напоминал пион и был такой же величины. Но лепестки выглядели плотнее, восковатее. Кузьма заглянул в голубую чашу цветка фарфоровой прозрачности. Там карбункулами сияли капли росы.

Время словно пропало. И будто померк солнечный день. Светился только цветок. Неожиданно Кузьма услышал у себя за спиной усердное сопение, и нагой Самсон Иванович, пробежав рядом, плюхнулся в воду. Вынырнул, долго отфыркивался и кряхтел, по-бабьи обхватив руками плечи. Очевидно, вода была холодная.

— Зачем?… — Кузьма сморщился точно от зубной боли. — Забыл ты сухари на заимке, Свечин. Вот я и иду на промысел. — И Самсон Иванович погрузился в воду, ставшую мутной от взбаламученного ила.

«Черт с ними, сухарями! Так бы поели. Купаться-то здесь зачем?» — сердито думал Кузьма.

«Дела нет ему до красоты, — с горечью размышлял Свечин, отойдя от берега и устроившись в тени похожего на пальму дерева. — А может, он просто привык? «Обыкновенные лотосы»…

Не хотелось бы мне заиметь такую привычку и в шестьдесят лет. А Самсону Ивановичу всего-то сорок пять».

Подумал, кстати, Кузьма и о том, что долгое пребывание на одном месте, в одном районе, привычка к людям и обстановке неизменно притупляют восприятие. Так, живя в городе, словно перестаешь слышать шум машин, а тишину начинаешь ощущать как нарушение обычного, заведенного порядка. Засиживаться в этих краях не входило в расчеты Свечина. Работу инспектора уголовного розыска в глубинке он считал своего рода стажировкой для своей будущей деятельности.

Прислонившись спиной к гладкому стволу, Кузьма прикрыл глаза. Вернулась усталость, боль в висках. Теперь она казалась даже сильнее, чем прежде. До слуха долетело фырканье и бульканье купавшегося Самсона Ивановича. Потом кряхтение и трубное сморкание, чавкание ила под ногами участкового. Протопопов вышел на берег. Открыв глаза, Кузьма увидел его тело: поджарое, без единого грамма лишнего веса, хорошо тренированное.

Одевшись, Протопопов вернулся к берегу и поднял из травы целый пук вырванных с корнями лотосов.

«Вот так», — горько усмехнулся про себя Кузьма. Вздохнув, он лег ничком. Не хотелось смотреть ни на заводь, ни на своего спутника.

Голос Самсона Ивановича послышался как бы издалека:

— Сварим корневища. Отлично вместо хлеба сойдут.

Свечин не ответил. Незаметно для себя он словно провалился в сон. Привиделась какая-то ерунда: по Нилу плыли белые крокодилы и пожирали лотосы — яркие, пунцовые, будто канны на городских клумбах. По берегам Нила почему-то стояли пирамиды, а меж ними сфинкс с разбитой мордой мопса оглушительно хохотал, выл.

Вскочив, Кузьма и наяву продолжал слышать вой и треск. Вихрь едва не сбил его с ног. Наконец он понял, что над поляной завис вертолет. Кто-то распахнул дверцу, выбросил веревочный трап, знаками приказал им подняться на борт. В оглушительном треске и урагане от винта Свечин и Протопопов забрались по веревочной лестнице в кабину. Там, к изумлению Свечина, их встретил следователь районной прокуратуры Остап Павлович Твердоступ. Вместо приветствия следователь потрепал их обоих по плечам. Затем он уселся рядом с Самсоном Ивановичем и стал что-то кричать тому на ухо. Кузьма ничего не мог разобрать, хотя и сидел рядом.

По виду Самсона Ивановича он догадался, что стряслось нечто чрезвычайное. Резче обозначились морщины на лице участкового, словно свитом из канатов. Подождав, пока Твердоступ закончит разговор с Самсоном Ивановичем, Кузьма дотронулся до плеча следователя. Тот наклонился к Свечину:

— Нашли труп… У Радужного…

— Убийство? — спросил Кузьма.

— Похоже на несчастный случай. Надо разобраться, — неохотно ответил Твердоступ.

Они летели минут тридцать. Потом машина зависла. В иллюминатор виделись красные скалы, похожие на столбы. Из кабины пилотов вышел плотный человек в кожаной куртке и, открыв дверь, выбросил трап. Твердоступ знаками показал: надо выходить. Ураган от винта мотал веревочную лестницу из стороны в сторону, и приходилось подолгу ловить ногой очередную ступеньку. Свечин спустился первым и сразу же отбежал в сторону. Потом добрались до земли Самсон Иванович и следователь прокуратуры. Вертолет боком отлетел на другой берег реки и сел на длинной косе.

Грохот мотора стих, но в воздухе продолжал слышаться мощный непрерывный гул. Кузьма не понял сначала, откуда он доносится. Взглянув вверх по реке, увидел зеленый, блистающий занавес водопада. Отсюда, издали, занавес казался неподвижным, замершим. И не было видно места, куда обрушивалась лавина. Его загораживали камни. Седыми, будто кисейными, клубами поднималась водяная пыль, и время от времени в ней разгоралась яркая радуга. Она вспыхивала неожиданно, словно кто-то зажигал ее то в глубине ущелья, то над водопадом, и так же быстро пропадала.

Скалы стояли около водопада полукольцом — высокие ржавые столбы с широкой полосой осыпей у подножия.

«Страховидное местечко… — подумал Кузьма. — Каменная мышеловка!.. Надо быть либо совсем неопытным человеком, либо отлично знать этот лабиринт».

Самсон Иванович, стоявший рядом с Кузьмой, тоже глядел на Чертовы скалы, словно увидел их впервые.

— Труп мы оставили на месте, — сказал подошедший вперевалку Твердоступ. — Вы, Самсон Иванович, хорошо знаете погибшего Дзюбу. Нам непонятно, зачем ему понадобилось забираться в эту ловушку.

Из нагромождения камней, перепрыгивая с обломка на обломок, вышел Степан Евдокимович. Кивнув в его сторону, Остап Павлович сказал:

— Не обрати он внимания на слова Крутова, вряд ли бы мы скоро узнали о гибели Дзюбы. Экспертиза теперь еще может более или менее правильно определить причины, повлекшие за собой смерть. А у вас неплохие помощники. Действовали, как надо.

— Дзюбу опознал он? — спросил Протопопов.

— Еще бы мне Петра Тарасовича не знать, — ответил Степан Евдокимович. — Только первым руку его в камнях Илья Ильич увидел. За ним — Леонид. А потом уж я.

— А где же…

— Илья Ильич с Леонидом? Внизу, у реки. Получилось же так! Сын отца опознавать приехал… Тяжко ему… Все-таки отец…

— Котомка Дзюбы цела? — обратился к следователю Самсон Иванович.

Твердоступ кивнул:

— В ней двенадцать корней женьшеня. Отличные экземпляры.

— Жаль, что вы развязали котомку, — раздумчиво проговорил Самсон Иванович.

— Сначала ее сфотографировали, — быстро вставил начальник «аэропорта», увлекшийся расследованием.

Кузьму несколько удивило, с каким уважением Твердоступ относится к замечаниям Самсона Ивановича.

— Спасибо за помощь, товарищ Шматов, — сказал следователь.

Сообразив, что он слишком навязчив, Степан Евдокимович несколько обиженно пожал плечами и отошел.

— У меня такое ощущение, что произошел несчастный случай, — продолжал Твердоступ. — Пока я так думаю.

— Возможно. Карабин здесь… Котомка цела…

— Интересно и другое, Самсон Иванович, — сказал Твердоступ. — Вы, товарищ Свечин, тоже обратите внимание: котомка была завязана и находилась у костра. Она, очевидно, просто осталась лежать у костра, когда потерпевший почему-то вскочил и побежал в скалы.

— Вскочил? — переспросил Кузьма. — Почему вы так думаете?

— Вы сейчас увидите — у него пепел на шнуровке олочи, на голени.

И они вчетвером направились к скалам, в лабиринте которых находился труп.

Прыгать с обломка на обломок оказалось делом нелегким и небезопасным.

— Иди за мной! — бросил Самсон Иванович, поравнявшись со Свечиным. — Здесь торопиться — не доблесть.

Послушался Кузьма безоговорочно: теперь он до конца осознал смысл фразы следователя: «Непонятно, зачем ему понадобилось забираться в эту ловушку».

За поворотом у подножия столба, в осыпи, они увидели обезображенный камнепадом труп.

Эксперт то и дело ослепляюще вспыхивал блицем, чертыхаясь, спотыкался о камни, отыскивая нужные точки для съемки. Молоденькая невысокая докторша стояла поодаль.

— Вот так он и лежал, — проговорил Остап Павлович. — Видимо, обвал настиг его на бегу. А вы как думаете?

— Похоже, — согласился Самсон Иванович. — Карабин валялся от него метрах в двадцати?

— Не больше. Получается так: он выстрелил и опрометью бросился в расселину, на верную гибель. Обвал ведь мог возникнуть от звука выстрела, — сказал Твердоступ.

Обернувшись, Свечин с сомнением осмотрел путь, который пришлось преодолеть Дзюбе после предполагаемого выстрела, и сказал:

— Мы сюда добирались секунд двадцать… Камни обвала рухнули бы раньше…

— Резонно… — заметил Твердоступ. — Но ведь он бежал.

Бежал опрометью, не разбирая дороги. Бежал от костра. Смотрите…

Кузьма пригляделся. На правой ноге Дзюбы трава, вылезшая из задника олочи, обгорела. Прожжен был и суконный чулок. И что самое важное — на закраинах прожженной дырки, небольшой, с пятикопеечную монету, сохранился пепел.

— Сукно еще некоторое время тлело уже после того, как обвал обрушился и придавил его, — сказал Свечин.

— И я так считаю, — кивнул следователь прокуратуры и обратился к Самсону Ивановичу. — А вы?

— Может, и так…

— Что же вас смущает, Самсон Иванович?

— Зачем ему было бежать опрометью в эту ловушку? Стрелять… Ведь он, наверное, стрелял.

— Да, — кивнул Твердоступ, — вот гильза. Ее нашли в двух метрах от валявшегося карабина. Вот план, Самсон Иванович. Здесь все обозначено. Это-то меня и интересует. Вы же очень хорошо знали Дзюбу. Его характер, привычки. Что, к примеру, могло заставить Дзюбу побежать в расселину, несмотря на риск?

— Легкая добыча…

— Интересно. Если так, то можно предположить — дело происходило днем, Дзюба находился у костра. И увидел… легкую добычу.

— В скалах козы, случается, бродят. Их тут много, — заметил Самсон Иванович, — И потом… Науку тайги ни за месяцы, ни за годы до конца не постигнешь. Тут как бывает? Уж, казалось бы, какой опытный таежник-суперохотник. А вдруг на склоне дней такое отчубучит — диву даешься! Мало — сам пострадает, а еще товарищей подведет.

— Он мог испугаться кого-то или чего-то, — заметил Свечин.

Самсон Иванович покачал головой:

— Дзюба? Испугался? Никогда не поверю! К тому же он был вооружен. Чего же бояться?

— Значит, легкая добыча, — констатировал Твердоступ.

— Не вижу ничего другого, — твердо заявил Самсон Иванович.

— Что ж… Если вскрытие и экспертиза не дадут ничего нового… Прекратим дело.

— Пойду в скалы, посмотрю, нет ли там этой легкой добычи, — сказал Самсон Иванович.

— Да, да, — согласился Твердоступ. — И потом… Ни ниже водопада, ни выше его нет лодки.

— Все-таки жаль, Остап Павлович, что вы не захватили нас с собой сразу, — попенял Протопопов.

— Честно: боялся, что общественники набедокурят… — несколько смущенно улыбнулся следователь прокуратуры. — Вы, товарищ Свечин, займитесь осмотром костра и пути от него до расселины.

— Я думаю, товарищ Твердоступ, мне лучше держаться с Самсоном Ивановичем, — пересилив себя, проговорил Кузьма. — Хоть я и год здесь… Но дела вел в райцентре. По-настоящему в тайге впервые. Могу упустить важное.

Часа полтора они лазали в скалах по гибельным каменистым осыпям, рискуя сломать себе если не шею, то ногу или руку наверняка. Но не зря.

Они отыскали полуразложившуюся, полурастащенную зверями и воронами тушу козла. Протопопов обрадовался находке:

— Вот и «легкая добыча»! Дзюба мог только ранить козла. Тот и ушел, да под камнепад попал.

Потом стали осматривать костер и местность вокруг него.

Кострище, у которого лежала котомка Дзюбы, находилось в глубине поляны, далеко от обрыва, где гудел водопад.

— Здесь, как правило, местные останавливаются, — сказал Самсон Иванович. — Ты записывай по ходу, быстрее будет. Кострище старое. Ему уже сколько лет… А вот полено отброшено.

— Ну и что? Головня, может.

— Еловое полено. Такое таежник в костер не положит.

Стреляет еловое полено угольками. Недолго и одежду прожечь.

— И у Дзюбы есть прожог, — напомнил Кузьма.

— Да, но полено то зачем ему было класть в костер? Чтоб выкинуть? Нет, тут новичок был. С кем-то из опытных. Должен здесь был быть новичок. Ага… Банка из-под консервов знакомая. Вот упрямица!

— Кто? Вы о ком, Самсон Иванович?

— О Наташке. О дочке. Она любительница лосося в собственном соку. Обычно рыбных консервов в тайгу не берут. Капризные, портятся. Да и свежей рыбы много. Наловить можно. Может быть, они с напарницей по ошибке сунули в костер еловое полено.

— Еще банки из-под консервов. Две. Мясная тушенка. Семипалатинская. Вымыты дождями начисто.

— Семипалатинская? — переспросил Самсон Иванович.

— Да.

— А открыта как? — Взяв в руки банку, Самсон Иванович принялся рассматривать срез. — Дождь сильный был месяц назад… Срез… Семипалатинские мясные… Их получили метеорологи. Станция здесь неподалеку. Пятьдесят километров. Нож, которым консервы эти открывали, не самодельный, заводской.

Старый. Из отличной стали.

— Вы знаете, чей это нож?

— Да. Телегинский. Метеоролога Телегина. «Шварцмессер».

— Немецкий? — Кузьма так и подался «перед. — В переводе — «Черный нож». — Уральский. В войну уральцы послали на фронт танковую бригаду. На свои деньги полностью укомплектовали, экипировали часть. В комплект входил и нож в черном кожаном футляре. Нашим, уральским, золингеновский знаменитый как палку строгать можно было… Сталь под стать ребятам-танкистам. Их фрицы пуще огня боялись. А за ножи — не было таких в других частях — фашисты и прозвали бригаду «Шварцмессер»… Охотникам нашим все больше кузнец Семен делает. Тоже отличные ножи. Из рессорной стали…



Самсон Иванович присел около банок, стал присматриваться к характерам срезов.

— Одну банку открывал Телегин. Сам. А вот вторую кто-то другой. Телегин, тот воткнул нож, повернул банку — и готово!

А второй пилил. И нож другой. Да и банка не так сильно поржавела, как первая.

Свечин, который записывал в блокнот замечания Протопопова, покусал кончик карандаша:

— Может, первая с прошлого года осталась?

— Нет. Поздней осенью я на всякий случай чищу поляну.

Чтобы не путаться. А зимой охотники консервов с собой не берут. Эти баночки для меня, что карточки визитные. Пришел человек в Спас — назвался, отметился. Я о снаряжении расспрошу, об экипировке… Потом уж тут для меня секретов нет; был тот-то. А вот эта банка… Консервы одни и те же… — Самсон Иванович сравнил выдавленные на крышках цифры и буквы — индекс выпуска… Кто ж ее открывал? Кто тут был?

— Может, этот Крутов? Который тревогу поднял.

— Сомнительно… Крутов из другого района, из другой организации… И чтоб сошелся номер партии, время выпуска…

— Да… Но ведь и в реку пустую тару бросают.

— Редко. Почти никогда… Все успел записать?

— Все.

У трех других кострищ в разных концах поляны ничего существенного обнаружено не было.

— Самсон Иванович, где может быть лодка Дзюбы? — спросил Твердоступ.

— Где ж ей быть? Выше порога. Вот если не будет… — Протопопов поднял палец. — То Дзюбу кто-то сюда привез.

Лодка действительно оказалась за порогом. Она была вытащена высоко в тальник.

— Мог ли Дзюба один вытащить лодку так высоко? — спросил Остап Павлович.

— Дзюба мог, — не задумываясь, ответил участковый.

В лодке были шест и мотор, покрытый брезентом. Все в полной сохранности.

— Экспертизу у нас в больнице будете проводить? — поинтересовался Протопопов. — Тогда уж Матвея Петровича пригласите.

— Само собой, — кивнул Твердоступ. — Сдается мне, что результат будет один — установим одновременность смерти Дзюбы, погибшего под обвалом, и козла, которого он ранил.

— Вроде так… — согласился Протопопов. — Коли корешки в котомке целы.

— Вы знаете, где его дружки корнюют?

Самсон Иванович кивнул:

— Не вовремя он ушел из бригады…

— Заболел… Простыл… — предположил Твердоступ.

— Петр Тарасович?!

— Хоть бы и так. Что, Петр Тарасович слово заветное знал?

— Знал: «женьшень». Таких стариков, как он, ничем не проймешь. Корешки их не только кормят. Они и себе их оставляют. Пользуются.

— И не только государству сдают, но и поторговывают, — в тон Самсону Ивановичу протянул Твердоступ.

— Лицензий на женьшень нет. Корень — не шкурка, клейма на нем не поставишь.

— Вы сказали, — спросил Остап Павлович, — что Дзюба не вовремя ушел из бригады. Как это — не вовремя?

— Сезон в разгаре, середина августа. Если ушел, то или на самом деле совсем лихо ему стало, или, может, подфартило. Скорее всего, последнее. Корень хороший, крупный нашел. Граммов на сто пятьдесят. С таким бродить в тайге опасно.

— Опасно? — спросил Кузьма.

— Для корня. Подпоить, подмочить то есть, можно. Поломать. Половина цены долой. И только. Да… Однако и заболеть мог… Матвей Петрович, помнится, говорил, что печень у Дзюбы шалит. А как ему не верить? Звание заслуженного врача республики ему присвоили небось не только за то, что он безвыездно сорок лет на одном месте проработал. Матвей Петрович — врач замечательный… И научную работу ведет. Говори

ли, что вот-вот доктором наук станет.

— Есть у меня предложение, Самсон Иванович, — сказал следователь. — А не пойти ли вам с инспектором Свечиным к корневщикам? К Храброву и Калиткину…

— Как же… как же… Если что… И если запираться начнут, то как расскажу о Дзюбе… Одно им останется… Либо корни потерять, либо правду сказать. Тем более что намерений-то их мы не знаем — как они хотели корнями распорядиться.

Можно и к ботаникам добраться, и на метеостанцию… Ангирчи увидеть можно.

— Заманчиво… Старик Ангирчи очень наблюдательный, — произнес Твердоступ. — А корешки в котомке вы, Самсон Иванович, посмотрите. И оформим их актом.

— Как же… Как же…

Подойдя к котомке Дзюбы, Самсон Иванович поднял ее за лямки, словно взвесил. Потом стал доставать из нее Лубянки — конверты, сделанные из дубодерины. Сверху они были аккуратно перевязаны лыком, чтоб не раскрылись ненароком. Двенадцать лубянок. Самая большая со сложенную вчетверо газету. В каждом конверте лежал закутанный мхом корень, чем-то похожий на крохотного воскового человечка: один напоминал стоящего на посту солдата, другой выглядел, как моряк на палубе штормующего судна, третий будто заложил ногу за ногу, четвертый — танцевал…

Самсон Иванович осторожно брал корни и взвешивал по одному на аптекарских весах, взятых из котомки Дзюбы… Весы — часть экипировки искателя женьшеня, как и костяные палочки, которыми выкапывают корень.

— Не так уж и велика добыча… — сказал Самсон Иванович, закончив взвешивание. — Из-за такой не стоило торопиться в Заготконтору. Явно не стоило. Дзюбу заставило выйти из тайги что-то другое.

Перед тем как отплыть к искателям женьшеня, Самсон Иванович сказал следователю:

–. Выясним, пропало ли что из котомки, и тут же дадим вам знать Лодку корневщикам оставим — ихняя. Ну а нас, как договорились, вертолетом вывезете. Погода вроде не должна подвести..

— К тому времени и у нас многое станет ясным. А вы, товарищ Свечин, рацию берегите, — улыбнулся Твердоступ стройному лейтенанту, на котором новехонькая форма сидела, словно на магазинном манекене — не обмялась, но и не приладилась.

Кузьма ответил весело, с задором:

— Как зеницу ока!

Движок заработал сразу. Плоскодонка резво отошла от берега.

По-осеннему радужные берега, поднимавшиеся вверх от синей реки, выглядели равнодушными, безжизненными.

Разговаривать с Самсоном Ивановичем, сидевшим на корме у гремящего мотора, было невозможно.

Следователь прокуратуры и Самсон Иванович, должно быть, правы: с Дзюбой произошел несчастный случай. Позарился старый на «легкую» добычу — козла. Выстрелил в него, а тут обвал. Не всегда он начинается лавиной: пока-то камушек по камушку ударит. А Дзюба кинулся в расселину сразу. Вот и угодил в самое пекло. Их же поездка — необходимая формальность, без которой дела не прекратишь.

Но для него лично поездка значит много — у Самсона Ивановича есть чему поучиться. Недаром же он больше двадцати лет проработал в тайге!

Солнце оказывалось то справа от Кузьмы, то слева, то било в глаза, то грело затылок. Высота берегов и гор, вздымавшихся по сторонам, менялась, и Кузьма потерял ориентировку и даже чувство времени, а когда взглянул на часы, понял: плывут они уже шесть часов с лишним.

Самсон Иванович размышлял о своем и по-своему. В глубине души ему как-то не верилось, будто все происшедшее с Дзюбой — несчастный случай. Петр Тарасович был человеком осторожным, осмотрительным.

Похоже, есть сомнения и у следователя, но ощущение — это еще не доказательство.

«Легкая добыча»? Может быть. Плюс ошибка от самоуверенности. Может, может быть.

Они пристали к берегу, когда солнце скрылось за горный хребет. Самсон Иванович достал из котомки моток серебристой нейлоновой лески, из-под подкладки фуражки — крючок и велел Кузьме наловить рыбы на перекате, уху сварить.

— А я пока к Ангирчи схожу.

— Он живет неподалеку? — поинтересовался Свечин.

— Пантовал здесь. Панты теперь сушит. Ждет охоту на реву. А живет… Вся тайга его дом. Он вроде шатуна. С чудинкой человек. Вон его бат в кустах стоит, припрятан.

— Какой бат?

— Лодка большая, долбленная из целого тополя.

— А… — протянул Кузьма, недовольный собой, что не заметил укрытой в прибрежных кустах длинной лодки.

— Посмотри, Кузьма, спички у тебя не подмокли?

— Сухие. Жаль, лопатки нет.

— Зачем тебе?

— Червей накопать. На наживку.

— Мух налови. Шмелей.

— У реки их нет.

— Вон около бата должны быть.

— Откуда они там? — хмыкнул Кузьма.

— Мясо там спрятано. Не за одним же изюбром пришел сюда Ангирчи. Накоптил, поди. И для себя, и на продажу, чтобы припасы на зиму купить. Да леску не режь!

— На одну удочку ловить?

— Хватит, — улыбнулся участковый. — Я скоро. Чуешь, дымком попахивает?

— Нет, — признался Кузьма.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Самсон Иванович ничего не сказал и пошел по галечнику к береговым зарослям, высокий, сутуловатый. Камни под его ногами не скрипели, не постукивали. Вздохнув, Свечин тоже двинулся к зарослям — срезать удилище. Справив снасть, Кузьма с превеликим трудом поймал пяток мух и вышел к перекату. Приглядевшись к прозрачной воде, увидел стоящих против течения рыбин. Сначала одну, потом еще и еще… Различить их на фоне пестрого галечного дна было не так-то просто: веселого цвета, радужный плавник как бы рассекал рыбу надвое. Серо-зеленый хребет и пятнисто-желтая голова довершали мимикрический наряд.

Прочно нацепив на крючок одну из пяти так трудно доставшихся ему мух, Свечин закинул леску. Муха коснулась воды у самого уреза, но стремительное течение подхватило ее и понесло на быстрину, туда, где стояли рыбы. Забрасывая удочку, Кузьма потерял добычу из виду и теперь старался угадать, увидят ли рыбы наживку.

И вдруг меж витых струй выскочила серебристая с радужным отливом рыбина и, описав короткую дугу, исчезла. Леска тут же натянулась, и удилище едва не выскользнуло из рук Кузьмы. Свечин дернул. Рыбина вновь выскользнула из витых струй переката, будто только для того, чтобы глянуть на Кузьму крупным ошалелым глазом, и скрылась. Свечин, вываживая, попятился.

Наконец у берега показалась крупная пятнистая голова. Рыба остервенело билась на гальке, пока Кузьма не исхитрился оглушить ее ударом камня.

Так он поймал еще три рыбины. В меру своего умения Кузьма выпотрошил, почистил их, поставил варить уху.

Хотя солнце давно уже закатилось за сопки, темнело исподволь. Небо меркло медленно. Долина реки выглядела светлой полосой.

Сообразив, что уху надо чем-нибудь заправить, Кузьма полез в котомку Самсона Ивановича за пшеном и наткнулся на перевязанный бечевкой конверт из тополиной коры. Свечин пощупал его, подавил, понюхал. Кора была свежая, лежало в ней что-то упругое, пахло деревом и еще чем-то странным. Из лубяного конверта торчала лохматушка мха, а на ней светилось что-то пестрое, сухое, похожее на крылышко мотылька.

«Откуда это?» Кузьма был готов поручиться, что еще вчера тополиного конверта в котомке не было. Ведь он укладывал продукты, да еще забыл сухари,

Уха получилась на славу, как считал Кузьма, только в юшке оказалось много чешуи, и приходилось то и дело отплевываться. Похвалили уху и участковый с Антирчи. Когда тот вместе с Самсоном Ивановичем вышел из кустов, Свечин поначалу принял его за мальчишку-подростка. Низенький, сухонький, со сморщенным, как печеное яблоко, лицом, старичонка протянул Свечину руку лодочкой и все время улыбался.

Видимо, по дороге участковый неуспел, а вероятнее всего, и не стал говорить с Ангирчи. После ужина, прошедшего в торжественном молчании, старичонка облизал ложку, сунул ее за онучу и сказал:

— Вверх идете…

— К корневщикам, — кивнул Самсон Иванович.

Ангирчи тоже покивал головой:

— Очень Дзюба вниз торопился. Я махал ему, чай пить звал. Не остановился.

— Ночевать пришлось бы ему здесь. Не успел бы к Радужному до темноты.

— Зачем не успел? Рано-рано шел. Солнце над сопками не поднялось. Только свет был. Значит, ночью шел. Луна, как теперь, наполовину была. На рожденья, однако.

— Вы не будете возражать, если я запишу разговор? — спросил Свечин. — На пленку.

— Пиши, начальник. На что хошь пиши.

Прихватив свой рюкзак, Свечин сел позади Ангирчи и Самсона Ивановича и включил магнитофон. Это была его гордость — сам собрал: портативный, на транзисторах. В таких условиях вещь незаменимая. И, кроме магнитофона-самоделки, есть у него оружие и посерьезнее. Но о нем не знают ни следователь, ни Протопопов.

Свечин задал Ангирчи, несколько вопросов, заставив его повторить сказанное. Ведь старик точно назвал срок, когда Дзюба прошел здесь — две недели назад. И время — утро. Выходит, Дзюба пришел к Радужному в полдень. Но Протопопов вроде бы не обратил внимания на слова Ангирчи. Лишь повторил:

— Торопился, наверное. Болел…

— Нет. Большая котомка был. Много корня вез.

— Много?

— Большой-большой котомка был.

— Вы ошиблись, — сказал Свечин.

— Не-ет. Ноги слаб стал, глаз — нет. Большой котомка!

Много корня. Что с ним? Почему на его лодке пришли?

Самсон Иванович рассказал о гибели Дзюбы и заверил Ангирчи, что в котомке у того корней оказалось немного.

— Хунхуз объявился… — Известие о гибели Дзюбы очень взволновало Ангирчи: он, недвижный до того и, казалось, глухой ко всему, зацокал, покачался из стороны в сторону, будто от внезапной боли. — Его ищи, Самсон.

Кузьма подался к старику:

— Кто такой «хунхуз»?

Но ответил Самсон Иванович:

— Хунхузы — бандиты. Грабили золотодобытчиков, искателей женьшеня. Были такие когда-то.

— Хунхуз Дзюбу убил, — настойчиво сказал Ангирчи.

— Почему «хунхуз» этот все корни не взял? — спросил Свечин.

— Чтобы мы думали, что с Дзюбой произошел несчастный случай, — сказал Самсон Иванович. — Котомка-то полупустая, а Ангирчи утверждает — большая котомка. Только откуда и кто мог знать, когда Дзюба будет у Радужного? Ангирчи, -

обратился участковый к удэгейцу, — ты здесь каждый куст знаешь… Мог Петр Тарасович найти необыкновенный корень?

— Нет, однако, можно сказать. — Старичонка стал смотреть в костер. Лицо его будто окаменело. — Да — тоже можно… Если взял он корень… Корень мог и сорок соболей стоить.

— Откуда ты знаешь про такой корень?

— Мой много знай, мало говори… Посмотреть, однако, надо… своими глазами гляди… — И Ангирчи замолк, будто склеил губы.

Свечин задал ему еще несколько вопросов, но Ангирчи будто и не слышал его.

Кузьма выключил магнитофон, поднялся, взял чайник:

— Я за водой…

Он понял: разговор, собственно, окончен.

Подойдя к воде, Кузьма уловил мягкое, редкое и глухое постукивание. Он долго прислушивался, пока не понял, что это камни под водой бьются друг о дружку. Сильное течение тащит гальку по дну.

Когда огонь взвивался особенно высоко, на быстрых струях речки мелькал пляшущий свет костра. Звезды отражались в воде нервными, дергающимися черточками.

«С норовом старичонка, — думал Кузьма. — Но что-то он знает. Или догадывается? Может быть, подозревает, но не хочет говорить? Да, норовистый старик».

Пока Кузьма был у реки, около костра не обронили ни слова. Подвесив чайник над огнем, Свечин глянул на лица сидящих и поразился их окаменелой похожести. Даже мечущиеся отсветы пламени не оживляли их, как это обычно бывает у костра.

Закипал чайник. Кузьма достал из рюкзака заварку, бросил в бившую ключом воду. Крышка запрыгала, пена фыркнула через край. Не успел Свечин сообразить, чем снять чайник с рогульки, как Ангирчи взялся голой рукой за дужку висящего над огнем чайника и поставил его на землю. Пальцы его были точно железные, в движениях не чувствовалось ни тени торопливости, будто дужка была холодна. Ангирчи спросил:

— Зачем вы его лодку взяли?

— Корневщики на ней вернутся, — ответил Самсон Иванович.

«Ведь сейчас Протопопов фактически сообщил Ангирчи, что они попадут в Спас другим путем, другим способом, — подумал Свечин. — Сообщил, что они уже не встретятся больше с ним, Ангирчи… Зачем старичонке это знать?»

Спать Ангирчи улегся в своем бате. Милиционеры устроились на лапнике у кустов. Проснулся Кузьма от холода и сырости. Едва светало. Река приукрылась туманом.

Вскочив, Свечин принялся пританцовывать и хлопать себя ладонями по плечам. Подойдя к бату, Кузьма увидел, что охотника нет. Забыв о холоде, Свечин заспешил к Протопопову:

— Ангирчи ушел!

— Ему некогда — охота, — спокойно ответил Самсон Иванович, — не надо беспокоиться.

— И все-таки я хотел бы знать, почему же…

— Почему отпустил его?

— Я хочу знать…

— Вы хотели бы поступить опрометчиво? Ангирчи непричастен к этому делу.

Потом они сели в лодку, поплыли вверх по реке. Вечером за ужином Самсон Иванович сказал:

— Отдохнем часа два — и пойдем дальше.

— Ночью? В темноте?

— Луна взойдет после полуночи, — ответил Самсон Иванович. Кузьма внимательно посмотрел на участкового. Свечина не в первый раз поражали решения Самсона Ивановича. Так же удивляло его и собрание книг в библиотеке участкового: полка накопленных годами изданий «Роман-газеты», тома «Истории войны на Тихом океане», военные мемуары, комплекты юридических журналов. Все это не вязалось с представлениями Кузьмы об участковом инспекторе в глубинке, самим обликом Протопопова.

Он, Кузьма, конечно, другой. Он-то должен знать очень многое. Но он, Свечин, и не собирается «завязнуть» на своей должности. И потом он и мысли не допускал, что можно провести сравнение между ним, Кузьмой Семеновичем Свечиным, и Протопоповым.

А Самсон Иванович глядел в огонь костра, слишком жаркий и слишком желтый. Понимал — быть завтра грозе, и радовался, что будет гроза, а не пойдет нудный обложной дождь. Поэтому он и решил идти ночью, когда взойдет ущербная, но еще довольно яркая луна. Размышлял Самсон Иванович и о Свечине. Он жалел Кузьму. Он не раз встречал молодых парней, которые, приобретая знания, считают, что проценты от этих знаний прежде всего ложатся ступеньками карьеры, их жизненного успеха.

И можно ли вот так, как Кузьма, мерить жизненный успех, счастье в жизни метрами и сантиметрами служебной лестницы? И потому: где она, мера человеческих способностей? Сам-то человек что Микула Селянинович — кажется ему похвальба правдой… И на чем старухе рыбачке следовало остановиться? На новом корыте, избе, на боярских, на царских хоромах? А? Ведь никто не знает, где предел возможностей его «золотой рыбки» — таланта.

В какой-то книжке, за давностью уже и забыл какой, он читал мудреную и мудрую притчу, как один человек задал дьяволу вопрос: «Кто самый великий полководец на земле во все времена?» А дьявол показал на холодного сапожника, что сидел на углу улицы: «Вот он — самый великий полководец во все времена. Только он не знает об этом».

«Ну а ты? — спросил сам себя Протопопов. — Участковый. Неплохой, если верить начальству, и будь доволен». — Самсон Иванович-Протопопов перевел взгляд с играющего пламени костра на Свечина. Очевидно, Кузьма уже несколько раз обращался к нему и теперь дотронулся до его плеча, чтоб вывести из задумчивости.

— Самсон Иванович, что за конверт из коры у вас в рюкзаке?

— Лубянка. В ней корешок женьшеня.

— Откуда?

— Из котомки Дзюбы. Совсем крошечный корешок. Года два. Не принято такие брать.

— Разве не всякий вырывают?

— Умный корневщик — не подряд. У умных корневщиков свои плантации есть. По десять, по двадцать лет ждут, пока подрастет женьшень. Найдут вот такой, к примеру, корень. Крошечный. Выкопают его, пересадят в тайное место. Ухаживают. Узнают — кто выкопал, могут и убить за такое…

Кузьма подивился спокойствию, с которым участковый проговорил эти слова, спросил:

— И не грабят их плантации?

— Свой, кто наткнется случайно, — не тронет. По свежим затескам на деревьях увидит — небесхозная плантация. По посадке корней увидит, по уходу. Не возьмет. Да и хозяин бывает неподалеку. Плантация, что огород — завел, так и

кормишься с нее. Уж не корни, семена подсаживают.

— Вы знаете таких кладовладельцев? Да и сколько стоит, ну, средняя пчантация? — с интересом спросил Свечин.

— Ни их жены, ни дети не знают, где плантации. Редко когда сыновей посвящают в тайну. Перед кончиной обычно, или уж ноги таскать не станет корневщик. А случись что с хозяином, все в тайге в тайне останется. — Искоса взглянув на Кузьму, Самсон Иванович усмехнулся. — А стоимость… И до десятков тысяч может дойти. Сколько корней смотря, какой возраст… Бывало, натыкались на старые плантации. Фартило… Не при мне, стороной слышал. Оценивали такие плантации в самородок золота с конскую голову величиной.

— Но ведь, Самсон Иванович, иметь плантацию — государственное преступление! — воскликнул Кузьма. — Существует закон, по которому…

— Да Статья сто шестьдесят семь Уголовного кодекса. Но в ней ничего не говорится о женьшене, хотя он дороже золота, металлов и кое-каких камней. «Нарушение отдельными гражданами правил… сдачи государству добытого ими из недр земли золота или других драгоценных металлов или драгоценных камней…» Не относится женьшень и к кладам. Так-то! Ни кто, кроме самого корневщика, не знает, сколько он нашел, сколько сдал государству, сколько себе оставил. И сколько на сторону за хорошие деньги сбыл.

— Не представляю! — нервно передернул плечами Кузьма. — Корешок травы — и такая ценность! Десятки тысяч рублей!..

— Молоды… — проговорил Самсон Иванович. — Молоды! Вот Владимир Клавдиевич…

— Кто?

— Арсеньев. «Дерсу Узала» читали?

— А… Читал.

— Так он писал, что на строительстве железной дороги был найден корень в шестьсот граммов! Редчайший из редких. Его тогда за границу за десять тысяч золотом продали. Это, считай, тысяча соболей. И не в деньгах дело… Когда старость да болезни корежить начнут — никаких денег человек не пожалеет.

— Что ж, он от смерти спасает? Женьшень?

— Как считать… — протянул Самсон Иванович. — Прошлой зимой запоролся я в промоину. По грудь вымок. Дело уж затемно было. До заимки — километров восемнадцать. А мороз. Только к утру до тепла добрался. И хоть бы чихнул.

— Женьшень принимали?

— С осени.

— Случай… — Кузьма даже рукой махнул.

— Больно много случаев… Пора вам… — нахмурившись, бросил Самсон Иванович и добавил, будто про себя: — Такой корень, про который Ангирчи говорил, должен граммов четыреста с гаком весить. Это уже государственная ценность. Таежная реликвия. В музеях таких нет. Слышал я о находке в четыреста граммов. Но если Ангирчи угадал, то Дзюба нашел побольше.

Взяв котелок, чтобы пойти за водой и залить костер, Свечин сказал: — Кто же такой корень купит?

— Государство.

— Я не про то

— А-а… Покупают же «Волги» для удовольствия. А корешок может лет десять жизни подарить. Кто с умом его принимает. Молод ты, здоров. Вот и не веришь.

— Тренировка, — ответил Кузьма и пошел к реке.

Вернувшись, Свечин залил костер, но Самсон Иванович не торопился с отправлением в ночное плавание.

Быстро взошел большой тусклый серп луны. Но, постепенно поднявшись, он делался серебристее, ярче. Стали различимы отдельные кусты, а легкая туманная дымка, пологом проступившая над рекой, еще сильнее рассеивала свет.

Мотор застучал раскатисто и басовито. Ясно зашелестела вода, расталкиваемая тупым носом плоскодонки. Протопопов повел лодку не быстро, но уверенно. Он хорошо знал стрежень реки. В блеклом, неверном свете он без особого труда находил дневные ориентиры.

Долина реки быстро сузилась. Берега взмыли вверх. Если бы не туманная дымка, рассеивавшая свет, то в ущелье, где по-медвежьи урчала вода, было бы совсем темно.

Подавшись вперед, крепко сжав рулевую ручку мотора, Самсон Иванович взглядом и на слух прощупывал реку перед собой.

Потом, к заре уже, берега расступились. Протопопов зажал ручку мотора под мышкой, набил трубочку, закурил.

Устроившись около средней банки, Кузьма спал.

Не мог предполагать тогда Самсон Иванович, что два дня спустя он и Свечин будут едва ли не ползком искать на здешних берегах следы, смытые ливнем.

* * *

Леонид сказал неожиданно и резко:

— Хватит спорить! Чего тут торговаться. Не бросать же лодку здесь. Давайте я спущусь в Спас на лодке…

Твердоступ, Илья Ильич и начальник «аэропорта» переглянулись и почувствовали себя неловко. Настало время отлета, но все еще не было ясно, кто отправится на вертолете, а кто погонит лодку.

— Я серьезно. Доберусь за двое суток до Спаса, — повторил Леонид.

— Гм… Гм… Нехорошо получается.

Остап Павлович подумал, что у Леонида, наверно, обостренное чувство товарищества. Это, конечно, очень хорошо, но Леониду следовало подумать и о своей матери, на которую так внезапно обрушится удар, а рядом не окажется самого родного и близкого человека — сына… И в то же время Степану Шматову надо как можно скорее попасть в Спас — дела. И у Ильи Ильича — тоже.

— Гм… Остап Павлович, — откашлявшись, сказал председатель сельсовета, — дайте листок бумаги. Без справки его ведь не похоронят. И печать со мной…

Степан Евдокимович, горячившийся почему-то больше других, отошел в сторонку.

Махнув рукой, Леонид поморщился, промолвил безразлично: — Как хотите… Мне все равно. По реке погнал лодку Илья Ильич. В Спасе Остап Павлович передал в райотдел внутренних дел, что сигнал Крутова подтвердился, обнаружен труп, и просьбу: выяснить личность этого Крутова, поскольку нужно уточнить обстоятельства, при которых он обратил внимание на то, что у Радужного «смердит».

Ни гостиницы, ни Дома приезжих в селе не было, и Твердоступ по приглашению Антонины Александровны остановился у Протопоповых. Остап Павлович попросил Шматова дать ему список фамилий пассажиров, улетавших из Спаса в последний месяц. Их было немного — всего восемь человек. Твердоступ встретился с ними и поинтересовался целями их отъезда, их отношением к Дзюбе. Второе получалось как бы ненароком. Гибель Дзюбы в Чертовых скалах жители Спаса восприняли так же, как и Самсон Иванович; считали, что погнался Петро Тарасович за легкой добычей. Это никем не оспаривалось. Говоря о Дзюбе, люди даже слово «деньги» употребляли на его манер: «гроши».

— Гроши он любил…

— Где пахнет грошем, тут Дзюбу понукать не надо…

— Он всякий грош до «копицы», до кучи, нес…

— Он все больше по договорам: охота, женьшень, панты, бархат…

— Только на себя мужик надеялся…

— Сбочь от людей шел…

Часу в одиннадцатом вечера в комнату, где расположился Остап Павлович, пришли доктор, выезжавшая на осмотр места происшествия, и местный врач-нанаец Матвей Петрович. Они закончили вскрытие тела Дзюбы.

— Никаких свидетельств, — сказала Анна Ивановна, — что смерть Дзюбы произошла от нанесения ему огнестрельных или ножевых ранений. Однако у Матвея Петровича есть кое-какие сомнения…

— Вы это отметили в заключении? — спросил Твердоступ.

— Да.

— В чем же дело, по-вашему, Матвей Петрович?

— Сомнения — не доказательство, Остап Павлович… — начал доктор. — Тем более состояние трупа… Я считаю, что нужно провести дополнительно тщательную химическую и гистологическую экспертизу. Но в наших условиях это невозможно.

— Вы, Матвей Петрович, предполагаете, что…

— Отравление.

— А вы, Анна Ивановна?

— Здесь у меня нет твердого мнения, хотя согласна, что гистологическую экспертизу провести совершенно необходимо. Это поможет установить более или менее точно время гибели Дзюбы. А также злополучного козла…

— Да… — ответил Твердоступ, подумав: «Не получается, вы ходит, несчастного случая… Впрочем…»

И Остап Павлович обратился к Матвею Петровичу:

— А что-либо о характере отравления можно сказать?

— Об этом может с уверенностью говорить лишь химик.

— А все-таки? Как вы думаете?

— Характер яда — психотропный, действующий на нервную систему. Но не только на нее. Так сказать, яд с широким спектром действия. Обычно такими ядами являются растительные. Характерные признаки указывают на цикуту.

— Съел случайно что-нибудь? — спросил Твердоступ. Матвей Петрович пожал плечами.

— Что ж… — поднялся следователь, а за ним и врачи. — Благодарю. Отправьте все, что нужно, в крайцентр.

Через несколько дней прилетел инспектор краевого управления внутренних дел Виктор Федорович Андронов. С собой он привез результаты гистологической и химической экспертизы. Предположение Матвея Петровича подтвердилось: до того как Дзюба попал в обвал, его отравили. Точнее — Дзюба выпил спирт, в который подмешали яд — цикутотоксин.

* * *

Розовощекий, улыбчивый Виктор Федорович появился в знакомом ему доме Протопоповых, как показалось Остапу Павловичу, уже привыкшему к глуховатой тишине, чуточку шумливо.

Он «подселился» к Твердоступу. Они знали друг друга еще по тому времени, когда Виктор Федорович только что начал после демобилизации свою работу в милиции участковым и был «соседом» Самсона Ивановича.

Чай пили в своей комнате, чтобы не мешать хозяйке, а главное — обсудить дело. Выводы экспертизы, подтвердившие догадку старого врача Матвея Петровича, многое меняли.

— С Крутовым беседовали? — спросил Остап Павлович.

— Сначала его надо найти, — улыбнулся Андронов.

— В бегах?

— Вроде нет. Он действительно десантник-пожарник. И действительно торопился. Крутов пробыл в тайге около двух недель. Вернувшись, в тот же день оформил отпуск и уехал с женой отдыхать. А вот куда — неизвестно. Говорили, будто отправится — ближний свет! — на Черное море. То ли в Сочи, то ли в Ялту. Писать не обещали. Некому. Ищем…

— Может быть, это ловкий ход? — вздохнул Твердоступ.

Не нравилось ему, очень не нравилось, что люди отправляются в вояж за тысячи километров, не сказав куда.

— Вы ведь, наверное, тоже время не теряли, Остап Павлович?

— Поговорил со многими… О. Дзюбе. Ну и с теми, кто последний месяц выезжал из Спаса. Ничего особенного. Но сам покойный был человеком своеобразным, мягко выражаясь.

— Такого типа не забудешь и через пятнадцать лет. Все греб и греб к себе. Так уж руки у него устроены…

— Но сейчас он мертв…

— Да, и умер он все-таки не от отравления. Он был еще жив, когда на него обрушился камнепад. Вот ведь в чем дело, Остап Павлович. Ранения, полученные Дзюбой, погубили его раньше цикуты. Я побывал перед отъездом у ботаников. Они назвали одно-единственное растение, которое содержит цикутотоксин вех. Он распространен по всей России. От Балтийского до Охотского морей.

— Таежники, бывает, долго сидят без еды, — как бы про себя рассуждал Твердоступ. — Однако если ты едешь по реке, можешь остановиться, чаю попить. В котомке сухари, копченое мясо. Отличное, Виктор Федорович. Выходит, Дзюба спешил. Очень. Гнал во все тяжкие, чтобы успеть куда-то, к кому-то. Куда?…

— Может быть, и не к Радужному. Может быть, в Спас.

— Да… Но он был отравлен. Следовательно, есть отравитель. Почему Дзюба отравлен, и кто его отравил? А пока мы не знаем даже, зачем или почему он спешил.

— Я слышал, — заметил Андронов, — что вехом травились дети и туристы. По недоразумению. Один раз какая-то очень уж дотошная хозяйка обвинила пастуха в том, что он, мол, нарочно загнал ее корову в болото, где вех растет. Но чтоб мало-мальски таежный человек наелся веха — не бывало.

— Может быть, не слышали потому, что люди просто-напросто пропадали в тайге?

— Это бывало, — согласился Андронов. — Но ведь Дзюба почти ничего не ел… Смерть от цикутотоксина наступает и через двадцать-тридцать минут, а случается, что и через несколько дней.

— Но признаки отравления появляются уже через пять-десять минут. Недаром вех зовут еще водяной бешеницей. И все же у нас очень мало фактов. Связь со Свечиным и Протопоповым завтра вечером. Возможно, у них есть новости… А пока я думаю продолжить изучение Дзюбы. В деталях восстановить его образ жизни, привычки, склонности, связи. Необходимо знать не только местных пассажиров вертолета, но и тех, кто в это время уходил в тайгу и где был. Непонятным остается, Виктор Федорович, одно немаловажное обстоятельство. Почему все это произошло у Радужного? Случайность? Роковое, так сказать, стечение обстоятельств? Или заранее обдуманные действия? Отравление, стрельба, обвал…

— Мне думается, Остап Павлович, преступник действовал по наитию. Плана, заранее обдуманного, у него не было. Отсюда и этот ералаш в поступках. Неопытный, импульсивный человек, он метался, пытаясь во что бы то ни стало скрыть следы.

— Может быть… Может быть. И все-таки, почему именно у Радужного?

— Обычное место встречи, — заметил Виктор Федорович.

— Тогда следует предположить, что Дзюба был знаком со своим убийцей. Хорошо знаком! И при чем тогда во всей этой истории козел, которого, надо полагать, убил Дзюба? Ведь экспертиза подтвердила, что корневщик мог убить животное. Их смерть, можно сказать, наступила одновременно. По крайней мере, произошла в один и тот же день.

— По-моему, Остап Павлович, надо ждать вестей от Свечина и Протопопова. Если у Дзюбы были еще корни, кроме тех, что остались в котомке, то будет ясен мотив убийства, отравления. Его ограбили. Но забрали не все, а только часть, что бы запутать следствие.

Утром Виктор Федорович решил познакомиться и поговорить с родными погибшего. «Дзюбина хата» — так все и, сам покойный называли крепостину из бревен в обхват — была, не в пример другим домам, огражденным хилыми плетнями, обнесена дощатым забором. На калитке висела жестяная табличка с надписью масляной краской: «Осторожно! Злая собака». Рядом с калиткой проволочка — очевидно, к звонку. Андронов дернул. Раздалось бряцание бубенца. В подворотне сердито, но без лая фыркнула собака. Потом послышались легкие, будто невесомые, шаги. Постукивали один за другим какие-то запоры. Наконец, дверь открылась.

— Совсем забыла, что хозяин помер. Законопатилась на все задвижки, — вместо приветствия пробормотала худенькая сутулая женщина.

— Вы жена Петра Тарасовича? — спросил Виктор Федорович.

— Вдова уже… — И махнула рукой. — Хозяйка теперь, выходит.

— Разве вы раньше ею не были?

— Отмучилась…

Двор, открывшийся Андронову, был, что называется, вылизан. Видимо, каждая вещь имела свое, только ей предназначенное место. Лишь у калитки валялись дубовые засовы, только что брошенные хозяйкой.

В комнатах не ощущалось беспорядка, какой бывает в доме внезапно и трагически погибшего человека. Лишь зеркало было завешено простыней. Тяжеловатая дорогая мебель выглядела, словно сконфуженной среди светлых, медового цвета, выскобленных стен. Мебели явно не хватало света, чтоб, как говорят, «глядеться».

От сутулости, верно, руки Авдотьи Кирилловны казались очень длинными, а ее привычка смотреть исподлобья, напряженно, будто угадывая мысли собеседника, словно гипнотизировала.

— Большое у вас хозяйство… Как управитесь? Трудно будет.

— Трудно, — неопределенно проговорила Авдотья Кирилловна. — Известно. Две коровы, свиньи, овцы, куры… ульи, сад, огород… А работников всего десять. — И женщина вытянула крупные, узловатые руки с широкими, красными, припухшими пальцами.

— Сын поможет.

— Нет. Уедем с ним в город. Покойник все командовал, командовал. В черном теле держал. Оттого сын и на стройку убежал. Пусть теперь вздохнет. Поживет по-людски.

— Ваш сын дома, Авдотья Кирилловна?

— Нет.

— Он в Спасе?

— Тут.

— Мне бы его повидать хотелось.

— Не девка… Чего его видать? А вот лодку нашу угнали.

— Кто?

— Ваши. Самсон и этот… чистенький. Посмотришь на него — прямо с витрины. Из района который. Следствие ведут. А закон — тайга, прокурор — медведь.

— Я тоже когда-то здесь жил.

— Помню. До города уже дослужились. Начальство… А Самсон тут и зачах. Судьба. Она тенью за человеком ходит.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

«Неужели ей всего сорок лет? — с недоумением подумал Андронов. — Так состариться! Дорого же ей досталось хозяйство…»

— Пригонят вашу лодку. Отдадут.

— Калиткин и Храбров? Нет. Скажут, бригадная. Мы, мол, за нее и тем-то и тем-то заплатили.

— Значит, она артельная.

— Петр Тарасович говорил — его. Сам мастерил. Когда ж нам корешки отдадут? — поинтересовалась Авдотья Кирилловна. — Поди, бригадники так поделят, что достанется с гулькин нос.

— У них с Петром Тарасовичем свои расчеты.

— Ясно — не наши.

«Да. Держал ее Дзюба в руках крепко. Тени согласия не терпел. А платье на ней дорогое… Совсем новое, но шила, видно, сама…»

— Баловал вас муж…

Авдотья выпрямилась, будто ее ударили в подбородок, даже сутулость пропала.

— Баловал… — Она подошла к трехстворчатому шифоньеру, распахнула. — Баловал. Вот это двадцать лет назад куплено. А вот — десять висят, по году прибавляйте. А потом отрезы пошли. Все ново, все цело, все лежит. Пять пар туфель я за двадцать лет заработала. Вот. Два костюмчика детских — на шесть и на пятнадцать лет. Все не надевано. Некуда было надевать. Это Петра Тарасовича костюм. Говорил, довоенный.

— Зачем вам все это? — неожиданно сорвалось у Андронова.

— Добро… Нажито. Сыну останется.

— И богат Дзюба?

— Хватит Леониду, чтоб жить не по-нашему. Как мне только во сне снилось.

— Пил Петр Тарасович?

Вдова покосилась на кухонную перегородку, словно и сейчас там мог сидеть хозяин.

— Выпьет стакан самогону, посидит, хлебом занюхает…

Ждет, пока в голову ударит. А потом, что ни подай, трескает. Выпивши, из дому ни на шаг. Никто его в селе никогда не то что пьяным, выпившим не видел.

«Выпьет стакан самогону, посидит, хлебом занюхает. Ждет, пока в голову ударит… — повторял про себя Виктор Федорович. — Самогону… Ведь на спирту настаивают женьшень. Пил ли настойку Дзюба?» И Андронов спросил об этом у вдовы.

— Как же! Такому бугаю еще лет тридцать жить бы да жить. Да дума — за горами, а смерть — за плечами.

— Где же он самогон гнал? Дома?

— У себя на заимке. Тут нельзя — Самсон. И на заимке-то с предосторожностью. Спирт денег больших стоит… «А брюхо добра не помнит», — говорил Петр Тарасович.

— Не болел Дзюба?

— Покатается иной раз с печенью. А так особо не жаловался.

Они вышли из дома. Собака, лежавшая у калитки, понуро поднялась, отошла в сторону.

— А на калитке написано: «Осторожно! Злая собака», — сказал Андронов.

— По хозяину тоскует. Пятый день не жрет. Похоже, сдохнет. Леониду сказать, чтоб к вам зашел? Невесело у нас…

Действительно, выйдя со двора Дзюбы, Виктор Федорович как-то свободнее вдохнул чистый воздух, напоенный и свежестью близкой реки, и ароматами тайги.

«Тяжеленько жилось Авдотье, да, наверное, и Леониду, — подумал он. — А самому Дзюбе? Экий скупой рыцарь двадцатого века. Скупой? Нет, что-то другое. Жене в год по платью, по отрезу. Пять пар туфель. Сыну костюмы «на шесть и на пятнадцать лет». Мебель. «Выпьет стакан самогону. Ждет, пока в голову ударит»… Даже здесь расчет!»

Андронов рассказал следователю прокуратуры о своем посещении вдовы, о привычках и характере Дзюбы.

— Вот и выяснилась весьма существенная деталь, — добавил Виктор Федорович. — Дзюба выпил яд, очевидно, подмешанный в спирт. Но это было чье-то угощение. Вот зафиксированный в протоколе список вещей в котомке. Среди них «фляжка алюминиевая армейского образца. Наполнена жидкостью с запахами самогона и специфическим — женьшеня». Результат химического анализа: «Спирт с большим содержанием сивушных масел — самогон. Настойка корня женьшеня». Вынул же Дзюба из котомки только кружку. Наверное, и еду. Но ее птицы могли растащить… Пил же Дзюба спирт, а не самогон. Таково заключение экспертизы. Спирт!

— А если там никого не было? — Твердоступ прищурил один глаз. — Если отравитель оставил Дзюбе спирт? Тогда все-таки следует предположить, у Дзюбы был тайный сообщник. Доверенный человек. С ним Дзюба, видно, вел дела не один год.

Ливень ударил сразу после полудня, но Самсон Иванович не повернул к берегу. Вымокшие до нитки, уже в сумерках они увидели на яру костер и пристали около отесанного кола, белевшего в полутьме. Он был прочно вбит в расселину каменной стены.

— Может, это не корневщики? — спросил Кузьма.

— Боле некому…

После дождя небо очистилось, а пунцовая заря долго не гасла. Самсон Иванович впотьмах искал тропку наверх, чертыхался, поминал корневщиков недобрым словом за то, что они, заслышав мотор, не спустились навстречу. Наконец они поднялись на яр. Под высокими липами у костра полулежали двое. Над огнем висел парующий котелок. Очевидно, корневщики недавно вернулись и готовили ужин.

— Что не встретили? — молвил Самсон Иванович, выйдя из тени к свету.

Оба корневщика разом обернулись. Было видно, что они ожидали кого угодно, только не участкового. Поднялись, сделали по нескольку шагов навстречу:

— Гость-то, какой! — всплеснул руками заросший по глаза мужичонка и по-бабьи хлопнул себя по бокам. — Да не один! Милости просим!

— Здорово, Терентий, — сказал участковый.

— Соскучился, что ли, Самсон? Чего дома не сидится? — спросил второй корневщик. — Аль запрет какой на корешки вышел?

— Да вот… — Самсон Иванович повел своим длинным носом, — Учуял вкусный запах. Дай, думаю, поужинаем кстати. Решил вот, Серега, к тебе в гости напроситься. А?

— Ангирчи угостил, — улыбнулся конопатый Серега, мужик с редкой клокастой бороденкой. — Еще когда подымались… Добрый человек.

— Чую, чую… — добродушно отозвался участковый. — А это товарищ из района, — кивнув на Кузьму, добавил он.

— Очень… очень… — кланяясь, подскочил к Свечину Терентий, а Серега, кивнув, пробурчал что-то неразборчивое себе под нос и опять улегся у огня.

— Поздравить вас надо, мужики! — улыбнулся Самсон Иванович.

Терентий захихикал: мол, шутит начальство, понимаем. А Серега, скривив губы, цыкнул слюной в костер.

— Неужто сохатых разрешили без лицензий бить?

— С находкой вас… — присаживаясь на валежину у огня, ласково продолжал участковый.

— Ты что, Самсон, белены объелся? — Бойкий мужичонка принялся подпрыгивать, размахивая руками, как-то покуриному, и, квохча, бросать слова, словно они жгли ему рот. — Типун тебе на язык! Едва дорогу оправдаем. А харч? «С находкой»! Да в середине сезона. Тьфу, тьфу!.. Эк шутит! Сам знаешь — люди мы не государственные. На свой страх и риск идем. Ни черта нет! Три сопки обломали — пусто. «С находкой…» Да этот… Дзюба! Туды его… Сутки в таборе провалялся — и вон отсюда. Глаза у него не больные — ясные. Вот те крест — не так что-то! Будто я его не знаю! А потом, у Лысой сопки — дымок…

— Не пыли… — глухо буркнул Серега. — Сколько намельтешил. Не продохнешь. Тебе, Самсон, Дзюба находкой хвастался?

— Нет, Ангирчи сказал.

— Ангирчи? — Серега быстро, не по возрасту, сел, скрестив ноги, плюнул в огонь.

— Х-м, Ангирчи…

— Значит, не находили вы крупного корня?

— Да не смейся, Самсон! — вновь закудахтал Терентий.

— Не пыли… Не пыли, Терентий! Затоковал. Погодь, Самсон. Ангирчи сам у Дзюбы большой корень видел? Какой корень?

Серега подался к участковому, будто готовясь к прыжку. Его темные глаза сузились в щелочки, а клокастая борода как-то странно зашевелилась в разные стороны. И тут же корневщик расхохотался, показав два ряда ослепительных зубов.

— Ловишь, ловишь, участковый! Поклеп на Дзюбу возводишь.

— Погиб Дзюба…

То ли пожав, то ли передернув плечами, Серега точно сказал: — «Все может быть… Все под богом ходим… только, если погиб Дзюба, при чем здесь корень?» Терентий же присел на землю и, схватившись за щеку, постанывал, словно у него разболелся зуб. — Мы на вашей моторке приехали. Можете посмотреть, — сказал Самсон Иванович, будто именно этот факт неопровержимо свидетельствовал и с полной очевидностью доказывал, что Дзюба погиб.

— А корень? Корень цел? А, Самсон Иванович? При вас? — Серега сглотнул нечто застрявшее у него в горле, а вопрос его прозвучал до странности вежливо.

— Нет его… Другие вроде целы. А большого корня нет.

— Хи-хи-хи… И не было. Совсем не было. Сболтнул Ангирчи.

— Не пыли! Кто украл? Наш он! Самсон Иванович, наш ведь? Мы в бригаде с Дзюбой. Что ж… он по дороге мог найти. Остановился отдохнуть — увидел. Он бы обязательно с нами поделился. Старшинка наш. Бригадир и учитель. Какой человек!..

Ангирчи сказал — большой корень?

— Ангирчи сказал — сорок соболей стоит.

— А то и все пятьдесят, — добавил Кузьма.

Удивление и корысть, проступившие на лицах корневщиков, даже позабавили Свечина. Так легко и просто примирились бригадники со смертью своего «старшинки» и так всполошились, узнав, что в «наследство» им достанется корень стоимостью в сорок-пятьдесят соболей.

У костра стояла глухая тишь. Булькало в котелке варево.

— Ах, хи-хи-хи… — запрокинул голову Терентий. — Держи, Серега, карман шире! И найдут, да нам шиш!

— Почему же?… Почему? Нет такого закона! Верно, Самсон Иванович? Не крадено! Найдено! Тогда — в бригаду. Вы не беспокойтесь, Самсон Иванович. — Серега снова подался к участковому, но теперь глаза его были широко открыты, голова чуть склонена набок, а руки прижаты к груди. — Мы по справедливости. И ему, погибшему безвременно… его часть… сполна выделим. По справедливости. Правда, Терентий? Ведь выделим? Вы, Самсон Иванович, не сомневайтесь. Сами знаете. Мы не какие там нибудь. Мы люди.

— Люди, — нахмурившись, протянул Самсон Иванович. — А такое, зачем творите? Из какой корысти?

Участковый, не вставая, протянул длиннющую руку к котомке, пошарил в ней и вынул небольшой, в ладонь, конверт-лубянку из тополиной коры. Раскрыв Лубянку, Протопопов протянул ее Сереге. Кузьма, сидевший рядом с корневщиком, увидел на подстилке из мха крохотный, в полмизинца, тощий корешок, схожий с корешком петрушки, и два хилых листка на стебельке. А меж тенетами мха запутался какой-то светящийся голубовато-серый жучок.

— Не наш панцуй! Не наш! — замотал головой Серега. — Враги мы себе? Его через три года или через пять лет выкопать — другое дело. А это ж погодок. Пестун, можно сказать. Не цвел еще. Не взрослый. Не-ет!

К Сереге подскочил Терентий.

— Хи-хи, — не то посмеялся, не то гмыкнул он, — нет такого мха здесь, Самсон Иванович. Как есть нету! Хоть все тутошние сопки облазайте. Нет! А этот грибок, — Терентий выковырнул то, что Кузьма принял за светлячка, — этот грибок местах в пяти я всего видел. Редкий. Ночью, однако, увидел раз такой пень… весь мерцает, играет, зеленым с желтизной, с голубизной. Ну, думаю, пропал. Крестился, чурался — мерцает и прямо на меня вроде движется. Стрельнул… хи-хи… по привидению. Да кубарем… Утром не утерпел, слазил. Грибочки махонькие облепили пень. Где ж его погибель нашла? — без перехода спросил Терентий о Дзюбе.

— Около Радужного, в скалах. Зашел в эти Чертовы скалы, порешил козла. От выстрела пошел обвал. Вот и засыпало.

Терентий поднялся, затеребил пальцами бороденку.

— От то-то!.. В прошлом годе хотел я там поохотиться… сбоку, издали… Не пустил он меня. «Не дури», — сказал. Однако… Не верил я, что был у Дзюбы большой корень. Теперь уж совсем верю, что был, вот как перед истинным богом говорю вам, Самсон Иванович, был. Существовал обязательно, хоть голову наотрез дам!

— С такой находкой далеко не уйдешь! Серега знает, — сказал о себе в третьем лице Серега. — Куда? Так что, как обнаружите его, — сразу нам. В крае только слово сказать — во всех заготконторах ждать будут. Как миленького! Объявится — тут его и хвать!

Протянув свои длинные ноги, участковый вздохнул.

— Доказать надо, что корень был и что он у Дзюбы украден.

— Это уж ваше дело, Самсон Иванович. Вы — власть, вы и докажите. Как же иначе? Нас ограбили. Шутка ли! Я за двадцать лет корневки столько не заработал. Трудно вам будет. Да назвался груздем — полезай в кузов. Найдено бригадой -

в бригаду и возверните. Серега всегда все по закону, по справедливости. Мы, Самсон Иванович, труженики тайги и прочее. Что потопаем, то и полопаем.

— Так вы, Терентий Савельевич, — обратился Протопопов к пышнобородому, — говорите, что после ухода Дзюбы видели дым костра у Лысой сопки?

— Видел, видел, Самсон Иванович. С левой стороны от вершины. Как от нас смотреть.

— А когда Дзюба ушел?

— На новолунье. Хмарилось, да попусту.

— На новолунье — три недели назад. Находки у вас хорошие. Поэтому заторопился, может? Котомка его цела. Видел ваши корешки.

— Удачлив, удачлив он, Самсон Иванович. Так удачлив, проклятый, царство ему небесное…

— Ты погоди, Терентий… Вот списочек, между прочим, Самсон Иванович. Итого — триста шестьдесят четыре грамма. Все — первый сорт! Серега тут толк знает.

Свечин не сдержал улыбки: до того по-детски наивно скрытничали и простодушнейше признавались бородатые корневщики.

— Все на месте. А сортность в Заготконторе определят.

— Были первосортные, — упрямо проговорил Серега. — Знаем мы, пока из ваших рук в Заготконтору попадет… Дадут за женьшень цену петрушки. Нам жить надо, кормиться.

И мужик лет пятидесяти с гаком, упорно звавшийся Серегой, принялся бубнить, что заработок идет на троих, и даже с большим корнем, который, конечно, найдут, каждому осе равно достанется понемногу. Нельзя, мол, считать, будто эта находка оправдывает «хожение нонешнего года». В прошлом вот нашли кошкины слезы, а три года назад и обувку не оправдали.

Самсон Иванович, по виду, слушал и не слушал сетования Сереги. Он изваянием сидел у огня, как тогда вечером, когда ужинал с Ангирчи. Его сухое лицо, словно сплетенное из канатов, замерло. Крепкие руки его, лежавшие на острых коленях, казались высеченными из камня.

Стараясь не перебивать бормотню Сереги, Терентий подвинулся к Кузьме и тихо сказал:

— Лапнику поди наруби. Спать-то на чем будете?

Кивнув, Кузьма захватил топор и отошел от костра. Несчастный случай на охоте, в который поверили все, теперь, как казалось Свечину, превращался в нечто другое. Тот, кто украл или кому Дзюба передал корень, мог его и убить.

Он вдохнул полной грудью прохладный до остроты, душистый и невесомый воздух, переложил на другое плечо охапку веток и, пройдя еще с десяток шагов, бросил их у костра.

— А, это ты, Кузьма… Догадался, хорошо, — встрепенулся Самсон Иванович.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Свечин хотел сказать, что, мол, догадался-то не он, а Терентий ему подсказал, но решил, что не в этом суть, и достал из-за голенища ложку. Котелок с похлебкой стоял на земле. Терентий и Серега вытащили из своих мешков по сухарю и собирались приняться за еду. Самсон Иванович вынул из мешка буханку, вторую из трех, что передал ему Твердоступ перед отъездом, отрезал всем по ломтю, а остальное убрал. Терентий принялся цыкать зубом от удовольствия, а Серега понюхал хлеб, как цветок, отломил половину и спрятал.

— Ишь, со свежим хлебом ходят… — уписав пол-ломтя, буркнул он. — Как же вы обратно добираться думаете?

Кузьма хотел сказать: «Вертолет вызовем», но сдержался, поперхнулся и зашелся кашлем. Когда, наконец, Свечин успокоился, Самсон Иванович сказал:

— Подбросить бы нас надо. До Черемшаного распадка.

— Начетисто… — ответил Серега.

— А на чем бы вы возвратились? Мы же вас выручили, лодку пригнали.

— Сезон в разгаре. Да и власть должна заботиться о вас. На то она и власть. Нет? Увидел непорядок — исправь. Нет? Плот бы вы связали. Вниз-то за полдня добежите.

Участковый кивнул:

— Ясно…

«Ну и жлобы!» — подумал Кузьма.

— Чего ты, Серега, гоношишься? Дело ведь и наше. Они ж не гуляют — наш корень ищут.

— Должны, вот и ищут. А Сереге шастать туда да обратно резону нет. У Самсона своя посудина есть. Мотор, бензин — государственные. Чего на своем не пришел? Жалко? Сколько нашего бензина спалил!

Кузьма не выдержал:

— Так и Дзюба приехал бы на лодке!

Серега мотнул головой, усмехнулся.

— От… городские!.. Он бы с нами остался, корневая. Добыток в бригаду пошел. Эх, что тебе говорить!..

— Прокачу вас, Самсон Иванович, — закивал Терентий. — Может, пофартит… Не то что корень сам, а хоть местечко, где рос, обнаружите… При таком большом должны быть и помене Серег, может, и нам туда податься?

— Не пыли… Засвербило! Корень от нас не убежит. И место мы найдем. На будущий сезон туда подадимся. А окажется, что Ангирчи сбрехнул, так мы и этот сезон себе испортим. Голова! Только если поедешь с ними, мои находки за то время в общий котел не пойдут.

— Бога побойся, Серега!..

— Умные люди говорят — нету его. — Серега подался к Терентию.

Кузьме показалось, что сейчас он язык покажет своему напарнику, так озорно сверкнули его глаза. А может быть, в это мгновение ярче полыхнул костер.

— Прокатишь? — спросил Самсон Иванович.

— Крепкий человек был Дзюба, — кивая, ответил Терентий, — а все же человек…

Ужин был съеден, чай выпит. Все стали устраиваться на ночь. Кузьма лег навзничь.

«Черт возьми! — думал Кузьма. — Сколько надо терпения, чтоб ладить вот с такими!.. Сколько лет надо потратить, чтоб завоевать их доверие, уважение, чтоб они вот так простодушно признавались во лжи… Или просто надо обладать талантом… Смешно! Талант участкового инспектора районного отдела внутренних дел… Смешно? Нет. Действительно, талант нужен. Талант общения с людьми. А у меня он есть? Может, я как мальчишка, научившийся лишь бренчать на рояле, вообразил себя композитором? Пусть и не великим?»

Где-то над черными и чуть подсвеченными снизу костром купинами ветвей блестели звезды. Меж сучьев беспорядочно метались, мерцая неверным зеленоватым колдовским огнем, крупные светляки. Чуть слышно шипели в огне валежины, и совсем едва-едва доносился легкий, почти призрачный звон воды в камнях. Потом звезды как-то поплыли и растаяли.

— Пора! — ударил в уши голос Самсона Ивановича.

Кузьма вскочил и ощутил, что основательно продрог. Солнце еще не взошло. Согрелся, пока бегал с чайником к реке, да на одном дыхании взбирался обратно на яр. Плотно позавтракали, а потом Терентий со вздохом отправился их «прокатить».

На воде стало теплее. В мягких сумерках паровала река. Пряди змеились по течению, подобно поземке.

Протопопов сел у мотора, а Терентий свернулся клубком и дремал, привалившись к боку Кузьмы. Свечин думал: смогут ли они найти в тайге место, где был якобы вырыт женьшень? Ведь пока они не найдут это место, не установят, что именно здесь и именно крупный корень выкопан, всё узнанное ими — разговоры, пустые разговоры. А как отыскать его? Крупный корень, вернее, большая дубянка-конверт находился якобы в лодке Дзюбы, и видел его только. Ангирчи. Было это седьмого августа. Ушел Дзюба из табора — первого. Спуститься на моторке от лагеря корневщиков до Ангирчи — три дня, может, и четыре. Не больше. Где был Дзюба остальные три?

Дотронувшись до плеча Терентия, Свечин перекричал рокот мотора:

— Терентий Савельич, когда уехал Дзюба?

— Первого, первого!

— Когда?

— Не на ночь же глядя!

«Значит, утром, — подумал Кузьма. — А если мы дойдем до Черемшаного распадка за полдня… За столько же дошел туда и Дзюба. Первого же августа он примерно в два-три часа пополудни остановился. Дела в тайге начинаются с утра. Светает чуть позже четырех. Вот тогда Дзюба отправился в тайгу, к корню… Знал ли он, где растет женьшень? Должен был знать. Не пошел же он наобум? Шел день, полтора… Иначе он не смог бы за то же время вернуться к лодке и седьмого быть у Ангирчи. А если он шел и ночью? Две ночи — пятого и шестого. Седьмого к вечеру… у Радужного. Получается. Если он плыл и по ночам, то ушел от Черемшаного пятого и против обыкновения едва не в сумерках!

Неужели он шел полтора дня, чтоб дойти до места, где рос женьшень! И он знал где! А мы? По следам? После ливня! Смех!..

Да! Сколько времени надо, чтоб выкопать корень? Выкопать… Корешок… Ну, пять, десять минут. Не целый же день!»

— Терентий Савельич, — Свечин вновь наклонился к спутнику и громко спросил: — Долго женьшень выкапывать?

— Какой…

— Большой,

— Два дня.

— Сколько?

— Два дня. Может, и боле.

— Так долго?

— Это скоро. Кто очень хорошо умеет и знает, как надо…

— А самый маленький, самый…

— Смотря какой корень… Можно и день потратить.

Кузьма видел и не видел, как порозовели, а потом стали медовыми облака под солнцем. Из прибрежных кустов вылетали голубые сороки. Надоедливо-ритмично стучал мотор, окружающий мир воспринимался немо.

«Вот так раз! — продолжал думать он. — Два дня выкапывать корень! Как это так? Пошутил старик. А если нет? Тогда место, где рос женьшень-великан, неподалеку от реки. Вероятно, мимо Лысой сопки мы прошли ночью. Я ее не видел. И от табора тоже. Вечерние и утренние сумерки были густы… Два дня выкапывать корень!»

К Черемшаному распадку они подошли после полудня. Терентий Савельич тотчас уехал обратно. Постук мотора долго слышался меж отвесными берегами. Распадок-ущелье разрезало каменную громаду и резким поворотом уходило куда-то в глубь плато. Узкая галечная полоса, грязные полосы на камнях, видневшиеся на уровне двух-трех метров, говорили о том, что во время сильных дождей в верховьях вода здесь поднимается очень высоко и беснующаяся река ревет в узком русле на протяжении нескольких километров. И иного выхода на плато из ущелья, кроме Черемшаного распадка, нет.

— Почему так долго выкапывают корень?

— Ювелирная работа, Кузьма. Доведется — увидишь.

— Вы тоже считаете, что если корень старый, то он рос не один?

— Кто знает… Женьшень — растение таинственное. Остаток древней флоры, которая была здесь то ли миллионы, то ли десятки миллионов лет назад. Реликт. Как тигр, к примеру. А в те времена женьшень, наверное, встречался так же часто, как теперь кошачий корень. Тогда он, может, рос и под Москвой, и на Таймыре, — ответил Самсон Иванович.

— Чего же он там не выжил, этот реликт?

— В третий ледниковый период до нашего края ледники не доползли, не спустились.

«Третий ледниковый период… Что-то знакомое…» — подумал Свечин, но память более ничего не подсказала.

Они неторопливо продвигались по ущелью. Прошедший вчера ливень крепко нахозяйничал в узком и глубоком каньоне. Неожиданно Самсон Иванович повернул обратно к реке.

— Он должен был предусмотреть… Состорожничать… — пробормотал участковый.

— Что, что?

— Надо поискать, где он оставлял лодку. Он знал, что будет гроза. Помнишь, в тот день… Тогда, еще по дороге в леспромхоз, мы с тобой дневали на заимке, прошла гроза?

— Да.

— В тот день он приехал сюда. Он тоже, как и я, по признакам должен был догадаться о ливне. И спрятать лодку. Вытащить ее выше отметок на камнях, оставленных водой.

— Поднять лодку на три метра по такому крутому склону? — удивился Свечин. — Одному?

— Остаться без лодки еще тяжелее.

Они возвратились к горлу каньона.

— Если он прятал лодку, то на правом склоне.

— Конечно… — удовлетворенно заметил Самсон Иванович.

— Там течение спокойнее. В левый же борт вода бьет со всей силой. Она срывается с реки и бьет в левый берег каньона.

— Известно, — поощрил Самсон Иванович.

— Веревка у него была. Сами в лодке видели. Капроновый шнур. Такой и полтонны выдержит…

Кузьма, разговаривая, внимательно осматривал склон, поросший по трещинам и выступам травой. Кое-где за крохи почвы цеплялись и деревья. Корни их наподобие змей обвивали камни и уползали в расселины в поисках земли. Но редко какое дерево вырастало сильным. Большинство засыхало и даже падало, расщепив скалы своими корнями. Лишь метрах в ста от начала каньона на небольшой площадке рос молодой столетний кедр.

— Самсон Иванович, там бат! Такой же, как у Ангирчи!

— Что? Где?

Забыв об осторожности, они оба, приникая телом к скале, цепляясь за выступы и трещины, полезли к густо поросшей кустами верхней террасе. И там они увидели долбленку Ангирчи. Лодка была пуста. Только шест, с помощью которого толкают бат против течения, оказался привязанным к борту.

— Это лодка Ангирчи… — как-то странно, врастяжку проговорил Протопопов. — Что же ему здесь надо?

— Честно говоря, Самсон Иванович, я предполагал что-либо подобное. Помните его странное молчание… Он в конце разговора перестал отвечать на вопросы. Тогда вам это не показалось странным. А жаль!

— Я, Кузьма, и сейчас не верю, что Ангирчи имеет хотя бы малейшее отношение к делу Дзюбы… И мы не нашли места, где оставлял лодку сам Дзюба.

Усмехнувшись про себя, Свечин двинулся по террасе за Самсоном Ивановичем. Ему думалось, что Дзюба здесь мог и не быть. Ангирчи оговорил Петра Тарасовича, сказав, что Дзюба вез «большую котомку». По каким-то причинам старик сам расправился с корневщиком…

Дальнейшее развитие этой версии Кузьме пришлось прервать.

— Вот здесь стояла лодка Дзюбы! — твердо сказал Протопопов. — Но как Ангирчи догадался, что сюда приходил Петр Тарасович?

— А в сговоре они каком-то не могли быть?

— В сговоре?

— Да. Именно в сговоре!

— Сговор… Сговор… О чем, по поводу чего?

— Я высказал предположение вообще… — неловко оправдался Кузьма. — Вот чувствую какую-то связь между Дзюбой и Ангирчи. Сам Ангирчи натолкнул меня на эту мысль. Помните его последние слова? «Мой много знай… Мало говори… Посмотреть, однако, надо… Своими глазами гляди…»

— Ты хочешь сказать, что Ангирчи едва ли не прямо предупреждал нас о своем походе?

— Выходит, что так, Самсон Иванович.

— Что ж, двинемся по их следам. Поглядим, зачем приходил сюда Дзюба и что тут понадобилось Ангирчи.

Они спустились с террасы на дно каньона и пошли по острой щебенке, устилавшей ущелье. Постепенно дно поднималось, и скоро они вошли в густые заросли иван-чая и кустарника. Сюда вода при подъеме не добиралась.

Вдруг что-то в зарослях стукнуло, мелькнуло, и Протопопов, шедший впереди, охнув, завалился на бок. Кузьма бросился к нему и увидел стрелу, настоящую оперенную стрелу, вонзившуюся чуть выше правого локтя Самсона Ивановича.

В тот вечер, когда Леонид Дзюба по приглашению Виктора Федоровича зчшел с ним в дом Протопопова, интересного разговора как-то не получилось. На вопросы об отце он отвечал односложно, очень неохотно. А когда Остап Павлович спросил, хороша ли была охота в Лиственничном, Леонид заверил, что не очень.

— Да вот хоть у Ермила Копылова, Федьки Седых да Васьки с Петькой Ивлевых спросите, — заметил Леонид. — Они тоже палили на кордоне.

— Вы с ними виделись? — поинтересовался Твердоступ.

— Я на них и здесь насмотрелся. А настоящая охота только начинается.

— Снова собираетесь?

— Отсюда не уеду, пока про отца все толком не узнаю, — нахмурился Леонид. «Прямо на вопрос не ответил…» — подумал Андронов.

— Чего ж узнавать?

— Вот товарищ Андронов здесь объявился. И вы, товарищ Твердоступ, не уезжаете. Инспектора — и наши, и из райотдела — в тайге… Не все, значит, просто и ясно. А?

— Ваше присутствие в Спасе ничего не изменит, — сказал Твердоступ. — Отец хорошо знал лесничего Ефима Утробина? Дружили? Он к вам часто заезжал?

— Хотите поохотиться — компанию составлю. А про Ефима не знаю. Батя мне не докладывал.

— Что ж… — Андронов подумал, что надо проверить у лесничего, охотились ли там и кто именно, и о его отношениях с Дзюбой-старшим узнать. — Вот послезавтра и подадимся.

Время было не позднее, и после ухода Леонида Андронов отправился в чайную, своего рода местный мужской клуб. Там Виктор Федорович пробыл допоздна. Из разговоров он узнал обо всех отлучках жителей Спаса за последний месяц: кто, куда и зачем ходил в тайгу, когда ушел и быстро ли вернулся. Не верить было просто невозможно. Тут же в непринужденной беседе это подтверждалось свидетелями, большими знатоками здешних условий.

Когда он вышел из чайной, совсем стемнело. Проходя мимо клуба, Виктор Федорович на минуту задержался в раздумье.

Из широких окон падали на вытоптанную площадку пятна света. Слышался четкий ритм чарльстона. Старательно лягались пары. Улыбнувшись, как ему показалось, удачному сравнению, Андронов направился в сторону больницы.

«Вех… Да его полно около болот, в любой низине встретишь белые зонтичные цветы. А одного пористого, дырчатого, как сыр, корня хватит, чтобы умертвить десяток людей. Но каким образом заставили Дзюбу выпить яд?»

Если верить сообщению Ангирчи, которое передал по радио Свечин, к Радужному Дзюба приехал утром седьмого. Там его кто-то ждал, с кем он мог выпить. Может быть, и выпил с удовольствием. Ведь даром же! Потом… Трудно предположить, как будет действовать человек, отравленный вехом.

Но кто мог отравить Дзюбу? Каковы мотивы? Свечин передал, что есть предположение: у Дзюбы могли быть в котомке еще корни или один большой корень, очень ценный. Но пока это лишь предположение. Надо точно установить, что корни или один крупный женьшень действительно были найдены Дзюбой…

Матвей Петрович жил в небольшом домике на территории больницы. Врач пригласил Андронова в дом — семья ужинала, но Виктор Федорович отговорился и ждал доктора в беседке, у клумбы с душистым табаком.

— Как вы думаете, Матвей Петрович, — начал Андронов, — это сделано местными, если судить по характеру отравления?

— Местные… Они охотники, больше верят в карабин. Сколько живу — не помню случая отравления, тем более исподтишка. Тихой сапой. — На морщинистом лице врача проступило недоумение и брезгливость.

Виктор Федорович в задумчивости барабанил пальцами по перилам. Цветы табака слабо светились в темноте и дурманяще пахли.

— Матвей Петрович, я слышал, вам присуждают степень доктора медицинских наук… И даже без защиты диссертации.

— Да… В здешних местах я проработал тридцать лет. Вел кое-какие научные исследования. Опубликовал около ста работ. Весьма различных. Но последние лет двадцать занимался женьшенем, проверял некоторые выводы по его клиническому применению.

— Удачно?

— Очень! — обрадовано закивал нанаец.

— Самсон Иванович говорил, что женьшень — лекарство для здоровых.

— Совершенно верно.

— Зачем же лекарства здоровым?

— М-м… Вы слышали о дамасской стали? Весь секрет ее крепости в особой закалке. Вот так же женьшень закаляет организм. Человек становится подобен дамасской стали. То, что для другого может грозить гибелью, для него лишь испытание. Трудное, но испытание. Женьшень не дает бессмертия, но может продлить дни жизни. Он не живая вода, человека не воскрешает. Однако помогает саморегуляторам организма держать его в параметрах, которые называются здоровьем. Поэтому женьшенем нужно пользоваться до болезни.

— Как вы думаете, — спросил Андронов, — могли ли из котомки Дзюбы взять лишь часть корней?

— Кто знает, Виктор Федорович, кто кого повстречал в тайге, кто с кем свел счеты… — вздохнул доктор. — Но отравление у Радужного…

— Я думал об этом, Матвей Петрович… Почему не в тайге, в глухомани, где, может, искать пострадавшего пришлось бы годы? Если вообще нашли бы… Почему в таком месте, где за лето и зиму проходит добрая сотня людей?

— Да-да… — закивал доктор. — Так поступают, наверное, «вотще решать на злое дело…».

— Как? Как вы сказали?

— Так мог поступить человек «вотще» — с отчаяния.

— Именно с отчаяния, — повторил Андронов. И поднялся. — Что ж, Матвей Петрович. Извините, что отвлек. Спасибо.

Они расстались. По дороге к дому Андронов размышлял о том, что ему все-таки не совсем ясен этот Дзюба. Страаен, замкнут и Леонид. На селе его не считают нелюдимым. Скорее наоборот. Но при вопросах об отце он отмалчивается, отнекивается, словно тень Петра Тарасовича стоит у него за спиной. Как же складывались отношения между отцом и сыном?

С учительницей из Спасской школы-интерната Виктор Федорович встретился на другой день. Агния Мироновна была в свое время классным руководителем группы, в которой учился Леонид. Седая, подтянутая женщина с глубокими, «профессиональными», как отметил Андронов, морщинами от крыльев носа к углам рта и множеством продольных складок на лбу, несколько удивилась приходу Андронова.

— Дзюбу Леонида? Конечно, помню. Отличник. Но… — Агния Мироновна развела руками. — Неудобно говорить плохо о покойнике… Леонид, видите ли, был отличником поневоле. Раз я ему поставила тройку. До сих пор не могу забыть его лица отчаянного, молящего… Спросила на перемене: «Что с тобой?» — «Не пойду домой… Отец…» — «Он тебя бьет?» — «Нет, — отвечает — есть не даст. И страшно». Попыталась поговорить с Петром Тарасовичем. Как вы думаете, что он мне сказал?… «Вы учите, а воспитываю его я сам…»

— А потом?

— Леонид получал отличные оценки. Но любви к знаниям, к труду у него, по-моему, не было. И нет.

— Больше вы со стариком Дзюбой не говорили?

— Пробовала. В ответ — вопрос: «Леня плохо учится?» — «Нет». — «Вот и спасибочки». И весь разговор. Для Леонида учеба была изнурительней рабского труда.

На кордон Андронов с Леонидом уехали на следующее утро. До избы лесничего на берегу озера добрались к заходу солнца. Семейство Ефима Утробина обрадовалось приезду гостей, словно это был праздник в их бирючьей жизни.

— Осень нонче, слышь, ранняя. Сентябрь вон когда придет, а глухари токовать пошли. Вчера слышал.

— Спутал, поди, Ефим, — улыбнулся Леонид. — Обрадовать хочешь. Рано осеннему току быть. Перелетные — другое дело.

— Рано! Сам знаю, рано! — Достав коробок спичек, Ефим спрятал его под столом. — А вот вышел заутро и…

Тут лесничий защелкал ногтем по коробку, точь-в-точь как токующий каменный глухарь.

Рассмеялись и гости, и дорожная лесничиха, и их двое детей: подростково вытянувшаяся дочка и круглолицый мальчишка лет десяти.

— Затемно отправимся, — продолжал лесничий. — На лодке дойдем до лиственничного бора. Там они токуют. Собак не надо. В бору сушь, а свету и прозрачности столько, что воробья на другой опушке увидите.

Леонид сам очень осторожно завел разговор о своем пребывании здесь. Взрослые разговорились, а детишки отправились спать.

— Да, Ефим, а когда мы с тобой тигрицу слышали, помнишь, в скалах ревела? — спросил Леонид.

— Как когда? — удивился Ефим. — Я тогда к таксаторам подался, а ты у озера ночевал. Вот когда.

— День, число какое? — спросил настойчиво Леонид.

— Число. Да третье число. На другой день ты домой отправился. Озерко на лодке переплыл, а там пеше. Лодку я потом взял. На обратном пути от таксаторов…

Как и договорились, Ефим отвез их еще задолго до рассвета к лиственничному бору. Они быстро поставили палатку, но костра не разводили. Изредка с озера доносилось мягкое, но четкое в чуткой тишине всплескивание рыбы.

— Слышь, глухарь играет! — шепотом проговорил Ефим и присел на корточки, словно так было лучше слышно.

Подражая Ефиму, Андронов тоже присел и услышал далекое-далекое постукивание, действительно напоминающее щелчок ногтем по спичечному коробку.

— Недалече… В километре… — снова прошептал взволнованно Ефим.

Они пошли в ряд. Бор был чист от подлеска, устлан мягчайшей хвоей и тонкими хрупкими веточками, которые ломались под сапогами бесшумно.

Пощелкивание слышалось все ближе. Ефим и Леонид пригнулись и перебежками начали приближаться к подернутой тонкой туманной пеленой мари. Передвигались они теперь только в то время, пока токовал глухарь. Выйдя на опушку, они не сразу обнаружили его. Так уж получилось, что Виктор Федорович первым догадался поднять голову и увидел на белой вершине лиственницы крупную черную птицу. Она сидела, вытянув шею и низко опустив как бы безвольно повисшие крылья. Андронов выстрелил из карабина навскидку. Глухарь дернулся, вроде стал падать, однако тут же вскинул крылья, звучно защелкал при взмахах крыльями. Но полет птицы был неуверенным. Она быстро теряла высоту и силы, потом врезалась в гущу ветвей, с шумом, кувыркаясь, начала падать и тяжело ударилась о землю.

— Н-да!.. — протянул Ефим. — С вами я хошь на кабана, хошь на медведя пойду.

Подстрелили еще двух глухарей. Ефим заторопился:

— Вам счастливой охоты, а мне — домой. С подполом возиться. Продукты надо впрок закладывать, а мышей из тайги понабежало видимо-невидимо. Нужно потравить вехом.

— Вехом? — переспросил Андронов.

— Ну да, — кивнул Ефим. — Соку из корней нажмем да и польем крупу. Крупу в подпол, дохлых мышей — вон.

— Вех-то, поди, подсох, — заметил Леонид.

— Да у нас есть, — ответил Ефим. — Только вот задевала жена куда-то бутылочку. Хоть и приметная — треугольная, из-под уксусной эссенции, да запропастилась.

— Как же вы так неосторожно? — посетовал Андронов. — У вас же дети.

— Они знают. Нечего за них бояться. Жена недавно мышей

морила. И месяца не прошло. А этих тварей опять полно.

— Что ж, бутылочка-то из-под эссенции недавно пропала?

— Я ж и говорю — месяца не прошло.

— Странно… — сказал Андронов и подумал: «Ничего себе для начала!»

— Чего ж странного? — пожал плечами Ефим. — Сама хозяйка и поставила, да забыла куда. Она у меня может сковороду день-деньской искать.

Утробин ушел. Леонид и Андронов решили остаться до следующего утра. Ефим обещал заехать за ними.

Часам к десяти каждый добыл по пятку крупных, тяжелых птиц. Хранить глухарей было негде, и пальбу решили прекратить. Вернувшись к палатке, плотно то ли позавтракали, то ли-пообедали, выпотрошили птиц. Леонид забил тушки какими-то травами, чтобы мясо сохранилось подольше.

«Дело ветвится, — несколько лихорадочно размышлял Андронов. — Только перед отъездом сюда мы с Остапом Павловичем прикидывали, кто был и кто мог быть у Радужного в начале августа. Список получился небольшой: Крутое, Телегин, ботанички… Предположительно, у водопада мог появиться Леонид. Он охотился на Лиственничном. А этот кордон хоть и немного в стороне, но на полпути между Спасом и Радужным. Получается же, что не только Леонид, но и Утробин, вместо того чтоб пойти к таксаторам, мог завернуть к Радужному с бутылочкой из-под эссенции. Но бутылочку действительно могли и стащить… Кто? Леонид? Не слишком я разошелся?» — остановил себя Андронов.

Он покосился в сторону Дзюбы-младшего. Тот лежал неподалеку от костра и глядел на серое, под стать небу, озеро. Погода так и не разгулялась. Еще с рассветом небо затянули тучи, низкие, тяжелые, с набрякшими днищами, из которых того гляди посыплет нудная невесомая морось.

Словно почувствовав на себе взгляд, Леонид полуобернулся к Андронову и мечтательно протянул:

— Жизнь в городе вольготная!..

— Это как смотреть… — Андронову вспомнились слова учительницы Леонида: «Но любви к знаниям, к труду у него не было. И нет», и добавил: — Вы любили отца?

— Гм… Люби, не люби… Куда денешься — отец.

— Вы когда вернулись в Спас после охоты здесь?

— Десятого.

— Ваш отец, говорят, скопидомом был?…

— Как гроши наживаются, я знаю. Теперь тратить поучусь…

Леонид поднялся и пошел вдоль берега озера. Ветер дул ему в спину и уродливо косматил волосы на его голове.

До слуха Андронова доносилось быстрое и злое хлюпанье маленьких торопливых волн.

Участковый вскочил на ноги так быстро, что Кузьма не успел отстраниться, и оперенье стрелы мазнуло его по щеке. И, пожалуй, именно это прикосновение убедило его, что виденное им не сон. Самсон Иванович выдернул стрелу из предплечья, охнул и присел от боли.

— Достань бинт, Кузьма, — бросил он Свечину. — В котомке, в кармашке.

Кузьма подивился его ровному голосу, умению владеть собой. Пока Свечин непослушными пальцами рылся в рюкзаке, Самсон Иванович положил стрелу на землю и, зажав рану левой рукой, шагнул в кусты, откуда несколько мгновений назад раздался щелчок. Разрывая вощанку, в которую был обернут перевязочный пакет, Кузьма шагнул за участковым и остановился, увидев в кустах нечто похожее на средневековый арбалет.

— Что за черт… — проговорил Самсон Иванович. Он был бледен, посеревшие губы нервно кривились.

— Кто? — спросил Кузьма, помогая снять китель и заворачивая рукав рубахи участкового. — Кто это сделал?

— Значит, точно вышли на след. Подожди… Что за черт…

Самсон Иванович рванулся, было в кусты, но Свечин удержал его.

— Дайте перевязать. Дело паршивое… Стрела. Наконечник наверняка ржавый. Вертолет срочно вызвать нужно.

— Места мы не нашли, где корень выкопан.

— Самсон Иванович…

— А вот ты ушел бы? А, Кузьма?

— Ржавый, старый наконечник. Заражение крови может быть.

— Ты мне не ответил.

— Я молодой. Обошлось бы.

— Э-э, да ты дипломат, — постарался рассмеяться Самсон Иванович. — Нет уж. Будем считать, что у нас сутки в запасе.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Участковый посмотрел на повязку: сквозь ватный тампон и бинт проступала кровь.

— На фронте не такие «пчелы» жалили. Обходилось. Ты думаешь, сталь снарядов стерильная? Только вот «визитная карточка» мне не нравится. Вон, Кузьма, подними. Под кустом нож валяется.

Нагнувшись, Кузьма увидел на земле финку в черных кожаных ножнах.

— «Шварцмессер»? — Кузьма быстро глянул на участкового.

— Он, — кивнул тот и, взяв оружие, стал пристально его разглядывать. — «Шварцмессер» Телегина, метеоролога. Только странно… Как эта штука здесь оказалась?

— Получается, Телегин здесь был.

— Получается-то получается… — неопределенно проговорил Самсон Иванович.

Последний раз Протопопов видел «шварцмессер» у Ивана Телегина два месяца назад, когда по пути в стойбище он ночевал в домике метеорологов. Участковый знал, что Телегин очень дорожил ножом — единственной памятью об отце.

И тут он почувствовал головокружение, покачнулся. Кузьма поддержал его.

— Отвык… — сказал Самсон Иванович, словно извиняясь. — Очень уж неожиданно ударило.

— Надо срочно вызвать вертолет.

— Нам нужны сутки… Поговори со мной, Кузьма… Как-то мне не по себе. Давай, Кузьма, чаю попьем.

— Самсон Иванович, вы можете руку потерять. И вообще…

— Вот попьем чаю, найдем место, где выкопан корень… По том подумаем «вообще».

По просьбе участкового Свечин заварил очень крепкий чай. Самсон Иванович, обливаясь потом, выпил четыре кружки. Затем они снова пошли к Лысой сопке, которая виднелась уж совсем неподалеку. Самострел и стрелу взяли с собой. Чтобы не стереть отпечатки пальцев, которые, возможно, на них были, Кузьма обложил оружие огромными, в зонт, сочными листьями белокопытника.

— Самострел, я помню, принадлежал Ангирчи… Нож — метеорологу Телегину…

— Я как чувствовал, Самсон Иванович… Как чувствовал — не обошлось это дело без Ангирчи.

— Подумать надо. Не торопись. Ангирчи ведь здесь после Дзюбы был.

— А если он и в первый раз с Дзюбой приходил? Потом еще… И нигде нет следов человека, — сказал Кузьма.

— Появятся, — уверил участковый. — Они есть.

— Где?

— Ты не заметил — кора с плавуна срезана. Молодое деревце смыло, занесло в распадок во время ливневого паводка. А кора с него сорвана. На подметки пошла.

— Что же вы мне не сказали? — упрекнул участкового Свечин.

— Я тоже не до всего сразу додумываюсь. Только теперь и сообразил.

— Вам в больницу надо…

— Вот найдем место, где корень выкопан, тогда…

Они снова пошли по звериной тропе в сторону Лысой сопки. Она на самом деле оправдывала свое название. По склонам темнела тайга, выше виднелась кайма стланика, а сама вершина была вроде бы совсем белой и даже поблескивала на солнце.

Настал полдень. Под пологом леса было душно. Однако в подлеске все еще держалась обильная роса. Стоило притронуться к стволу, задеть плечом ветки, как сверху сыпался сверкающий дождь, звонко ударявший по жестким августовским листьям.

— Вот и следы, — остановился Самсон Иванович.

Кузьма подошел и взглянул из-за плеча Протопопова. Почва в неглубокой лощинке, которую пересекали участковый и Свечин, была вязкой, и среди толстых, крепких стволов высоченного дудника и белокопытника Кузьма увидел сломанный кусок коры, а чуть дальше четко отпечатавшийся след сапога с окованным каблуком.

— На Дзюбе были олочи, — припомнил Свечин.

— Следы сапог Телегина, метеоролога. Отдохнем давай, Кузьма. Кровь не остановилась. Повязка намокла. В голове стучит. Да и подумать надо.

— Ведь все ясно…

— Не совсем, Кузьма. — Протопопов присел на валежину.

Свечин очень тщательно сделал несколько снимков, с ориентирами и масштабом, потом снял слепок со следов Телегина.

— Что же не ясно, Самсон Иванович? — спросил он, подходя к участковому.

Выглядел тот очень усталым, глаза запали, лоб покрыла крупная испарина.

— Не нравится мне это, Кузьма. Неужели их было здесь трое?

— Во всяком случае, есть кого подозревать.

— «Подозревать»… Тяжело. Люди жили бок о бок со мною. Здоровались, смотрели в глаза, не отводя взгляда.

— Чем же объяснить столько совпадений? Тайга не похожа на улицу, по тротуару которой проходят тысячи неизвестных людей, — проговорил Кузьма.

— Пока неизвестных нет. Крутова ищут и найдут. А совпадения… Если сочинять, то можно объяснить всe совпадения. Но их должны объяснить они — Ангирчи, Телегин, Дзюба. А обстоятельства… Корень — женьшень. Видимо, и за двадцать лет я не все узнал об этих местах. Что-то осталось секретом, который, похоже, разгадал другой. Дзюба, например.

Свечин глянул на участкового искоса — не бредит ли? — и напомнил:

— Дзюба мертв. А Ангирчи, конечно, все свалит на него.

— Мертв… Но в данном случае говорить будут дела… Слова — что? И еще надо доказать, что самострел поставил Ангирчи. А Телегин… Не знаю… Ума не приложу, почему он тут оказался!

Пока Кузьма укладывал фотоаппарат и прочие вещи в рюкзак, Самсон Иванович осматривался, будто только сию секунду пришел сюда. Когда Свечин был готов отправиться в путь, участковый посоветовал:

— Иди по следам Телегина. Ангирчи шел за Дзюбой.

— Нам, по-моему, лучше держаться вместе. Вы не дойдете.

— Потом, потом. А то не успеем… Я не успею.

— Иду, иду, Самсон Иванович, — заторопился Кузьма, поняв, что Протопопов держится из последних сил, а дел у них еще много.

Главное, пусть участковый убедится, как Ангирчи провел его, воспользовался доверчивостью Самсона Ивановича.

Самострел — старое запрещенное оружие охоты, это Свечин знал. А кто, кроме Ангирчи, мог воспользоваться им?

Войдя в низинку, Кузьма двинулся сбочь от цепочки следов. Судя по отпечаткам, Телегин шел спокойно, ровно, не останавливаясь, — очевидно, твердо уверенный в правильности направления. Время от времени он преодолевал завалы, но и тогда Свечин без труда находил царапины и обдиры на трухлявой древесине. А в густом подлеске, где палые листья толстым слоем покрывали землю, стоило лишь точно сохранять взятое Телегиным направление — и Свечин снова выходил на след.

И вдруг следы пропали. Напрасно Кузьма кругами обходил заросли какого-то колючего, широко разросшегося кустарника.

— О-го-го!.. — донеслось сверху. — Кузьма-а!

Свечин чертыхнулся про себя. Надо же было Протопопову окликнуть его в тот момент, когда он потерял следы!

— О-го-го!.. О-го-го!.. Кузьма-а!..

— Да-да-а!

— Сделай затеску, где стоишь! Давай ко мне! Я выше тебя! Бери левее! Перед тобой стена! Левее иди — там расселина!

— Иду! Иду! — откликнулся Кузьма, поражаясь, что Протопопов знает, где он. Свечин взял левее и действительно вскоре в стороне увидел стену сброса, по которой ему было бы не подняться. А прямо перед ним зияла расселина, и он быстро взобрался наверх. Тайга здесь была совсем непохожа на ту, которую он только что оставил.

Высоченные кедры стояли не часто. Их темной меди стволы в два обхвата походили на исполинские колонны. Меж ними весело пестрели березняк, нежные липки и клены. Сквозь опавшую хвою кое-где пробивалась трава. Место было довольно сухое и теплое, приятное.

В этом сквозном радостном лесу Кузьма издали увидел Самсона Ивановича. Тот колдовал около молодого кедра, едва поднявшего крону над подлеском. Заглядевшись на участкового, стараясь понять, что это делает Протопопов, Кузьма споткнулся и затрещал сухими сучьями валежника.

— Иди смотри! — крикнул Протопопов.

Недалеко, от Самсона Ивановича Свечин увидел большую продолговатую яму. Земля, насыпанная по краям, выглядела так, будто ее просеяли сквозь мелкое сито.

— Что это?

— Здесь рос большой корень. Очень большой.

— Вот такой — метра два длиной?

Самсон Иванович поглядел на удивленно вскинутые под козы-рек брови Кузьмы и едва сдержал улыбку:

— Нет. Корень сантиметров в сорок. Гигант! Чуть ли не восьмое чудо света. Раз в полвека находят такие. А то и реже. Больше четырехсот граммов вес. Может, и больше.

Глядя в пустую глубокую яму — цель их утомительного путешествия, Кузьма присел на валежину и почувствовал усталость. Семь суток они мчались, недосыпая, недоедая, — и вот яма, откуда выкопан корень-гигант, «чуть ли не восьмое чудо света».

— Ты сюда смотри, Кузьма.

Свечин вскинул глаза и увидел на стволе молодого кедра большой белый прямоугольник — след содранной коры.

— Лубодерина-то какая огромная! — воскликнул Протопопов. — Еще одно подтверждение. Лубянку из такого куска в лодке действительно трудно не заметить. Прав Ангирчи!

— Я след этого метеоролога потерял, Самсон Иванович.

— Он вел не сюда. Телегина здесь не было. А вот Ангирчи… Смотри, сколько его следов! Бесновался прямо-таки старик… Неспроста. Похоже… ограбил его Дзюба.

— Замешан Ангирчи в этом деле! Я же говорил! Дзюба ограбил его, а Ангирчи убил Дзюбу. Вот так. Вот так, Самсон Иванович.

— После разговора с нами Ангирчи пошел проверить корень, а он-то выкопан. Однако на сопке следы не только Дзюбы, но и Телегина. Вот почему мы не встретились здесь с Ангирчи. Он, наверное, отправился на метеостанцию. Старик решил поговорить и с Телегиным.

— Логично, Самсон Иванович. Интересная версия.

Глядя на воспаленное лицо участкового, на его горячечно блестевшие глаза, Кузьма подумал, что ранение Протопопова дает о себе знать. Самсон Иванович попросил Свечина очень тщательно сфотографировать и яму, и лубодерину, а сам принялся измерять задир на стволе кедра.

— И получается, Дзюба — вор. Вот зарубки Ангирчи на стволах. Это был его корень… Точно его, Я знаю его метки.

— А настороженный самострел? Нож, наконец…

— Они у нас. Экспертиза определит, отпечатки чьих пальцев на них остались. Если остались. И живы их владельцы — Телегип, Ангирчи. Им еще предстоит нам ответить.

Увидев, что Кузьма хочет его перебить, Самсон Иванович поднял левую руку, попросил помолчать.

— Ангирчи таких тонкостей не знает, чтобы ставить самострел в перчатках, Дзюба… может знать. Телегин тоже мог бы сообразить.

— Самсон Иванович! Если Дзюба вырыл маленький, никудышный корень, то… тогда он знал: не вернется больше в тайгу. Никогда!

— Ты молодец! Я ждал, когда ты додумаешься до этого. — Самсон Иванович, забывшись, поднял руку и заскрипел зубами от боли. — А вот Телегин в каньоне у реки не был. Он шел с метеостанции мимо Радужного. Лодки у него нет. Не было…

Да и у Радужного — помнишь? — банка из-под семипалатинских консервов. Отметился он там.

— Но ведь нет второй банки, открытой «шварцмессером»! Вторая вскрыта другим ножом!

— Не знаю, что тебе ответить. Надо спросить Телегина, если он на метеостанции.

Они работали долго. Кузьма не обнаружил поблизости ни одного следа, похожего на телегинский. У ямы были лишь следы Дзюбы. И беспорядочные, путаные следы взволнованного, ошеломленного потерей Ангирчи.

Смеркалось. Становилось свежевато, но, присмотревшись к Протопопову, Кузьма увидел крупные капли пота у него на лбу. Участковый окончил дотошный осмотр лубодерины и, наконец, словно решившись, сделал надрезы на коре по сторонам от задира и отделил вырез. Теперь у них была как бы форма, точно соответствовавшая размерам и приметам лубодерины, в которой находился выкопанный здесь и исчезнувший женьшень.

Взглянув на часы, Кузьма отметил, что до выхода в эфир осталось четверть часа, и заторопился. Он дал себе слово обязательно сообщить о ранении Протопопова, о том, что необходима медицинская помощь.

В установленное время на связь неожиданно вышел радист краевого управления. Прежде чем передать новости, Кузьма, стараясь не смотреть в сторону Протопопова, потребовал срочной присылки вертолета за раненым. Самсон Иванович вскочил и стал над рацией: участковому стоило большого труда сдержаться и не разбить ее вдребезги. Но в следующую минуту Самсон Иванович почувствовал сильную слабость от потери крови, подскочившей температуры и отошел в сторону. Кузьма передал все о результатах поездки, о корне, в существовании которого уже не приходилось сомневаться, о вещественных доказательствах, требовавших немедленной экспертизы.

Участковый хмурился, но молчал.

Кузьма, пока еще было светло, отправился собирать валежник на костер.

Вернувшись с вязанкой хвороста, он увидел, что участковый сидит, прислонившись к стволу кедра и запахнувшись в плащ. Его, видимо, сильно знобило. Однако при Свечине он старался казаться бодрым, засуетился, разжигая костер.

Потом Свечин пошел за водой к ручью, который звенел где-то внизу.

Вернулся задумчивый.

— Мы так и не проследили до конца, куда ходил Телегин- Самсон Иванович поежился под плащом:

— Зато другое установили наверняка… Что чайник в руках держишь? Так он до утра не вскипит. А поставишь — вон туда пройди шагов двадцать. И глянь к вершине сопки.

Кузьма отошел в сторону и замер от неожиданности.

Во тьме, выше по склону и будто вдали, обозначился четкий квадрат глубокого фосфорического свечения. Он горел сначала манящим слабо-зеленым огнем, потом желтым, почти солнечного оттенка, а затем засквозил голубым сиянием. В темноте казалось, что свет исходит из глубины.

Непреодолимая оторопь на некоторое время одолела Свечина. Холодок в груди мешал дышать. Рядом зашуршала палая листва под чьими-то легкими лапами. Кузьма вздрогнул. И, наконец, заставил себя пошутить:

— Что это?… Лаз в преисподнюю? Маловат…

Пересилив оторопь, он двинулся к ночному чуду, которое будто вело в недра. И едва не натолкнулся на него в глубоком обманчивом мраке. С инстинктивной осторожностью Кузьма протянул руку к мириадам сросшихся «светлячков». Пальцы нащупали сухую и холодную коросту, плотно облепившую пень. Свечин отломил кусочек и зажал в ладони.

У костра молодой инспектор разглядел крошечные, невзрачные, сероватые грибки с бурой окантовкой. Они, словно две капли воды, походили на тот, из лубодерины с крошечным корнем, найденным в котомке Дзюбы.

— Эти грибки-корнолюсы — редкость в тайге, — заметил Самсон Иванович. — Я знаю наперечет такие места. Другого поблизости нет.

Значит, у нас есть неоспоримое доказательство, что Дзюба был здесь, — сказал Свечин. — Иначе откуда в котомке у него взялся мох с таким грибком?

Вертолет должен был вылететь с первым светом и к полудню приземлиться на вершине Лысой сопки.

Узнав об этом, Самсон Иванович еще вечером забеспокоился, что им не удастся закончить дела: осмотреть местность вокруг находки Дзюбы, узнать, куда ведут следы Телегина. Но ночью он начал бредить, а утром не смог подняться, метался в забытьи. Рука у локтя сильно распухла. Одутловатость поднялась к плечу, пальцы стали холодными, ногти посинели.

Кузьму он перестал узнавать и поминутно просил пить. Вода кончилась давно, еще перед рассветом. Ночью, пока Свечин ходил к далекому ручью, Протопопов в ознобе подкатился к костру, и на нем затлел ватник. Подоспевший Кузьма едва успел уберечь Самсона Ивановича от сильных ожогов. Теперь он боялся оставить Протопопова одного, томился, слушая его сбивчивый бред:

— …Пить, Тоня. Капельку!

Достать воды было не самым трудным. Предстояло втащить Протопопова на вершину, где только и мог совершить посадку вертолет. Но предварительно пришлось привязать бредящего участкового к кедру и пройти на вершину одному — отыскать удобный путь. Двести пятьдесят метров подъема — не так уж много, однако напрямик идти было невозможно. То здесь, то там вздымались неприступные отвесные скалы.

Разведав более или менее доступный подход, Кузьма соорудил волокушу из жердей, старательно привязал к ней Самсона Ивановича. Подъем занял добрых три часа. Несколько раз Кузьма валился с ног от усталости. Камни и щебень плыли под ногами вниз, и каждый метр высоты он брал по нескольку раз. Руки и колени его были сбиты и расцарапаны, а форма превратилась в лохмотья, словно ею хлестали по бороне.

Взойдя на вершину и не давая себе отдыха, Свечин набрал дров на сигнальный костер.

Потом он спустился к лагерю забрать вещи и тут впервые задумался над тем, как ему поступить дальше. Остаться в тайге на доразведку, улететь с Самсоном Ивановичем или попросить подбросить его на метеостанцию, к Телегину? Остаться в тайге для поиска возможных улик — не так уж и безрассудно. Однако много ли он сможет сделать без опытного помощника-следопыта? Нет, пребывание на Лысой сопке бесполезно. Нужно продолжать маршрут — встретиться с Телегиным, с ботаниками… Главное — с Телегиным. Нож его, конечно, с собой не возьмешь. Его нужно отправить вместе со слепками следов, вырезкой коры в форме лубодерины, самострелом и стрелой, пленкой со снимками. Надо, прежде всего, выяснить цель появления Телегина на Лысой сопке. А вдруг он все-таки сообщник Дзюбы? Задержать его и на вертолете доставить в Спас? Ведь там следователь, и, наверное, приехал инспектор угрозыска из край-управления. Пожалуй…

Собрав вещи, Кузьма поднялся на вершину встречать вертолет. По дороге он клял на чем свет стоит того, кто насторожил самострел. Ранение Самсона Ивановича смешало все планы.

За полчаса до назначенного времени Свечин зажег костер. Погода стояла тихая, дым под мягким нажимом муссона поднимался косой полосой. Вертолет прибыл, словно по расписанию. Крохотный старик нанаец, назвавшийся доктором, осмотрел Протопопова и отругал Свечина: следовало вызвать машину тотчас же после ранения.

Кузьма не оправдывался. Он понимал: у врача были основания опасаться за жизнь Самсона Ивановича.

Подойдя к пилоту, Свечин попросил высадить его на метеостанции, тем более это как раз по пути.

Но ему ответил доктор:

— Для вас вертолет — не такси. Машина в моем распоряжении.

— Я туда не на прогулку. Возможно, там скрывается человек, по чьей вине ранен Протопопов. Старичонка искоса посмотрел на Свечина.

— Сколько времени вам нужно?

— Только взять на борт Телегина. — И подумал: «Если он там…»

— Хорошо, — быстро закивал доктор и крикнул пилоту: — Полетели, полетели!

Андронов вернулся в Спас недовольный собой. Много хлопот задала ему трехгранная бутылочка из-под уксусной эссенции, в которой жена лесничего Утробина надумала хранить сок веха. Очень мешал Леонид. При нем нельзя было проявлять особого интереса к исчезновению этой треклятой склянки. Сыну Петра Дзюбы пока совсем ни к чему знать, что его отец отравлен.

С другой стороны, уж очень настойчивое желание Леонида поскорее вернуться в Спас тоже настораживало. Парень горяч. Наломает дров, коли подвернется случай, себя под удар поставит. Плохой ли, хороший ли характер имел Петр Дзюба — он отец Леонида. Этим все сказано. Рассуждать парень, по молодости, долго не станет, а охотничье ружье бьет наповал не только зверя…

И, словно догадываясь о мыслях. следователя, Леонид, вернувшись с охогы, принял в поисках злополучной посудины самое деятельное участие.

— Да при тебе ж, Леня, мы тогда мышей травили! — восклицала лесничиха.

— Я видел — на полочку вы бутылочку ставили, — отвечал Леонид. — И не один я у вас был. Ивлевы заходили. Потом этот продавец из леспромхозовского магазина. Может, бутылочку-то детишки ваши разбили?

Лесничиха с пристрастием допросила своих чад. Не обошлось при этом и без недозволенных приемов — увесистых материнских подзатыльников, а также клятвенных заверений применить еще более строгие меры для выяснения истины. Однако ребята дружно, без рева, но с искренней обидой стояли на своем: пу-

зырька не разбивали, даже не видели. Пусть мать сама хорошенько подумает и вспомнит, куда могла его припрятать. Утробин старался успокоить жену:

— А черт с ней, с этой бутылкой! Пришла тебе охота пошуметь! Нет — и ладно.

— Сам знаешь, сколько у нас народу бывает. А бутылка-то с уксусной этикеткой. Плеснет кто, не спросясь, — греха не оберешься…

— Ефим, — неожиданно обратился к лесничему Андронов, — вы тогда, ну, когда Леонид в первый раз приезжал, с таксаторами виделись? Застали их?

— Не… Понапрасну ходил. Не застал их на таборе, на стоянке, значит. Ушли.

— Это какой же вы крюк сделали?

— Почитай, до Радужного добрался, — вроде простодушно ответил лесничий.

«Простодушно ли?… — подумал Андронов. — Ведь кто-то помогал Дзюбе сбывать «левые» корни…» И спросил:

— В город часто ездите?

— Бывает. А осенью так обязательно.

«Как охотно Утробин идет навстречу расспросам, — размышлял Виктор Федорович. — Лесничий мог быть у Радужного. И именно у него в доме пропала склянка с ядом — соком веха. Нет у Утробина и алиби. С таксаторами он не виделся. Или таксаторы — просто отговорка? Но алиби нет и у Леонида. Он охотился на кордоне, когда Утробин уходил, и никто не знает, действительно ли он оставался здесь. Да еще какой/го продавец из леспромхозовского магазина…»

Леонид и лесничий вышли из дома: Утробин попросил молодого Дзюбу помочь ему сменить столбы в изгороди.

— Давно у вас Петра Тарасовича не было? — обратился Андронов к жене лесничего.

— Какой еще Петр Тарасович? — удивилась та.

— Да Дзюба, отец Леонида.

— Не бывал. Видно, не любитель ходить по перу… Ведь тут у нас серьезного зверя нет. Это выше Радужного. Там понастоящему охотятся. Тут — так, балуются.

— Когда вы спохватились, что пропала склянка? — как будто между прочим спросил Виктор Федорович. — Ведь если не поошибке, а сознательно кто-то взял бутылку с соком веха…

Утробина посмотрела на Андронова широко открытыми глазами:

— Да вы знаете, товарищ инспектор, что может случиться?

— Я-то знаю… А вам такая мысль не приходила?

— Н-нет… Кто же на такое решится? Может, я по забывчивости бутылочку на чердак или в чулан убрала? Дом переверну, а найду. Ведь я и сама могу ошибиться. Мой-то все перченое-переперченое да маринованное любит…

Только Андронов с Леонидом появились в селе, как Степан Евдокимович Шматов сообщил, что ждет прибытия спецрейса, которым доставят раненного в тайге из самострела Протопопова и арестованного метеоролога Телегина.

— Телегина арестовали! — взвился Леонид, прежде чем Андронов успел что-либо сообразить.

Как хотелось Виктору Федоровичу отчитать этого болтуна Шматова! Ведь еще ни ему, ни Твердоступу не были известны причины, которые заставили Свечина задержать Телегина. Виктор Федорович только что возвратился в Спас с кордона, а Твердоступ находился в райцентре. Он счел необходимым ознакомиться с корнями, сданными в этот сезон, и с формулярами находок. При сдаче женьшеня корневщики обычно на специальных бланках точно указывают место своей находки.

— Арестовали гада! Ясно!..

— Прекрати истерику! — прикрикнул Андронов.

Но Дзюба-младший, что называется, закусил удила. Он грозился пристрелить Телегина, едва того выведут из вертолета.

На аэродроме прилетевших встретил Андронов. Самсона Ивановича, который был без сознания, бережно перенесли на телегу и под наблюдением Матвея Петровича отправили в больницу. Едва телега с раненым отъехала, как со стороны села донесся женский крик. Андронов и Кузьма, оглянувшись, увидели на крыльце протопоповского дома Антонину Александровну, а у плетня Леонида с карабином в руках. Андронов сделал два шага к Телегину и стал так, чтобы закрыть его собой. Метеоролог, видимо, понял, в чем дело, и побледнел.

— Задержанный, зайдите в помещение. — Андронов кивнул на избушку-«аэровокзал».

Просить дважды не пришлось. Телегин рванул дверь и скрылся в убежище.

— Не прячьте — все равно убью гада! — прокричал подбежавший Леонид.

— Успокойся! — приказал Андронов.

— Сказал — сделаю!

— Я тоже сказал и тоже сделаю. Что ты с карабином носишься? Придется отобрать. А тебя привлечь к ответственности.

— Давай! И меня арестовывай. Ну! Ни черта не можете! — тяжело дыша, кричал Леонид.

Андронов взял его за плечо.

— Успокойся. Не маленький.

— Мне молчать? — Леонид вырвался.

И вдруг сел на траву и пьяно заплакал. Через несколько минут Леонид понемногу успокоился. Поднялся. Возможно, он почувствовал, что вел себя уж слишком нелепо, и ему стало неловко.

— Виктор Федорович, — обратился он к Андронову, шмыгая носом и по-мальчишески беспомощно вытирая рукавом слезы. — Может, мне уехать из Спаса? Побродить по тайге… В себя прийти…

— Разве ты не поедешь в город?

— Нет. Пока убийцу не отыщете — не поеду.

— Следствие может затянуться.

— Буду ждать, — упрямо проговорил Леонид.

— Вот что, зайди ко мне через час. Тогда и поговорим. Подписки о невыезде я вам не давал.

Положив руку на плечо Леонида, Андронов сказал сдержанно и спокойно:

— Я просто прошу тебя, понимаешь? Зайди в кабинет Протопопова через час. Дело есть.

— Для меня? У вас?

— Да.

Пожав плечами, Леонид направился в село.

— Истерика… — проговорил Андронов, когда Леонид отошел на почтительное расстояние. — Он совсем раскис. А ведь по началу как держался! Вести следствие при нем трудно. И у нас есть повод послать его в тайгу. Нам нужно выяснить два обстоятельства: где находится или где появится Кочетов, продавец из леспромхоза, и не встречали ли ботанички Дзюбу. По этому надо побывать у них, а Леонида взять проводником. Проводником — и только. Он не должен ни в коем случае получить каких-либо сведений. Ни в коем случае!

— Понятно, — сказал Свечин.

— Говоря откровенно, — задумчиво произнес Андронов, — когда с Леонидом приключилась истерика, я подумал, что это неспроста. Теперь, чтобы успокоиться, он хочет на время уйти из Спаса в тайгу. Но только ли для этого?…

— Виктор Федорович, — сказал Свечин. — Может, эти «переживания» и нужны ему для мотивировки отъезда? Мне кажется, не ради одной охоты явился Леонид в Спас именно сейчас, когда идет корневка. Возможно, у него был сговор с отцом?

— Это и я хотел бы знать. Пока нет никаких доказательств, что найденный Дзюбой крупный корень женьшеня в Спасе или в городе. Женьшень спрятан где-то в тайге. Но его надо высушить или законсервировать в водке. Такой корень во фляжку

не сунешь, на солнышке не провялишь. Разрезанный на части, он потеряет в глазах знатоков до девяноста процентов стоимости. Оставить его в тайге в сыром, как говорится, виде нельзя. Испортится.

— Виктор Федорович… Вы в чем-то подозреваете Леонида?

— Если бы я сказал «нет», я бы солгал. Он может знать, где находится корень. Но не говорит, так как боится, что бригадники отца потребуют доли. А Леонид тоже «гроши» очень уважает.

— Интересно… Что ж, от меня он, естественно, ничего нового для себя не узнает. Но ботанички…

— Строго предупредите, если будет особая необходимость. Кстати, прибор ночного видения при вас?

— У меня и магнитофон есть. Свой, самодельный.

— Записывали беседы?

— С Ангирчи.

— Оставьте мне эту пленку. Если ботанички не станут возражать, то и их сообщения запишите. С Леонидом будьте осторожны. Не давайте ему понять, будто мы догадываемся о возможных причинах его страсти к перемене мест.

— Постараюсь, Виктор Федорович.

— Не тяжело в тайге? У вас едва не пуд аппаратуры.

— Откуда — пуд? Все портативное: рация, магнитофон, прибор, фотоаппарат. Самое необходимое. А своя ноша не тянет.

— Держите со мной связь. Когда понадобится — вышлем вертолет. С Телегиным побеседовали?

— Нет… А задержал я его потому, что он единственный, кто мог сообщить нам о происшедшем у Лысой сопки. Ведь там рядом с настороженным самострелом найден его нож.

— Что ж, резонно. Пройдем в кабинет Самсона Ивановича, там с Телегиным и потолкуем.

В комнате участкового инспектора, как всегда хорошо прибранной, у стола сидел Телегин.

Кузьма лишь теперь по-настоящему смог разглядеть метеоролога — нестарого, сутулого, на вид усталого человека.

После первых вопросов, которые задал Андронов, метеоролог странно выпрямился на стуле.

«Неестественная, нарочитая поза…» — отметил Свечин.

— Скажите, каким образом ваш нож оказался около самострела?

— Не знаю, понятия не имею. Я очень уважаю Самсона Ивановича.

— Не отдавали ли вы свой нож?

«Да это просто подсказка!» — Свечин удивился неудачному, как ему показалось, вопросу Андронова.

— Отдал, — кивнул Телегин.

— Реликвию… Единственную память об отце? Кому вы отдали нож?

— Ангирчи.

— Ангирчи? — переспросил Андронов.

Телегин кивнул.

— Когда?

— Весной. Нет, в конце мая.

— И тогда вы шли мимо Радужного? Открывали банку консервов?

Телегин оторопело посмотрел на инспектора.

— Точно…

— А три недели назад?

— Я не был у Радужного. Ведь табор Ангирчи находится на левом берегу.

— Значит, вторую банку…

— Я завтракал у Радужного на обратном пути от Ангирчи. Летом, в июне. Открыл банку простым охотничьим ножом. Вот этим. — И Телегин положил на стол нож, какой можно купить в любом магазине.

— Вы продали свой нож? Или подарили?

— М-м… можно сказать, продал.

— Продали или обменяли? — настойчиво спросил Андронов.

— Обменял.

— На что?

— На корень. На женьшень.

— Большой?

Телегин замешкался, несколько угловато повернулся на стуле, ударился коленями об стол. Потом, словно догадавшись о чем-то, показал на средний палец андроновской руки:

— Вот такой.

— Вы знаете, сколько стоит подобный корень?

— Дорого…

Кузьме очень захотелось спросить: «Не продал ли Телегин в таком случае свой нож вместе с памятью об отце-танкисте?» — но сдержался,

— Вы ведь обманули Ангирчи. Корень стоит намного дороже ножа.

— Ангирчи сказал: «Бери, дарю». Подаркам-то совсем не обязательно быть равноценными… — несколько обиделся Телегин.

— Куда вы пошли потом, после встречи с Ангирчи? Ведь на метеостанцию вы вернулись позавчера, через три недели после встречи со стариком.

— Ходил к ботаникам, — ответил Телегин.

— Ходили к ботаникам?! — Свечин не сдержал недоуменного восклицания.

— Минуточку, минуточку! — прервал его Андронов. — Где вы виделись с Ангирчи? Когда?

Телегин ответил, что спустился к Ангирчи от метеостанции, и точно назвал день.

Свечин быстро достал блокнот.

«Получается, — прикинул Кузьма, — что он вышел за два дня до того, как у Радужного был убит и, видимо, ограблен Дзюба. Если Телегин не спешил, он не мог; никак не мог дойти до Радужного, а потом, совершив преступление, добраться пешком до Ангирчи. Да и зачем? Для алиби? Берега убдоль уреза воды непроходимы. Сам видел. Остается один путь — по сопкам. Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого…»

Вопрос, который задал Андронов, был как бы продолжением мыслей Свечина:

— От кого вы узнали о месте лагеря ботаников?

— Ангирчи сказал. Они за два дня до меня поднимались выше по реке. Останавливались у Ангирчи. Чаевали.

«Так, — продолжал рассуждать Свечин. — Ангирчи видел Дзюбу пятнадцатого. Девятнадцатого к удэгейцу пришел Телегин, а за два дня до этого — ботанички. Значит, семнадцатого…

Но Ангирчи ничего не рассказывал! Хотя… Разве не мог он перекинуться несколькими фразами с Самсоном Ивановичем, пока они шли к костру, а я удил рыбу? К тому же о том, что ботанички и Телегин были у Радужного, мы знали. Просто не знали дня!»

— И еще, — продолжил Андронов, — зачем вы ходили к ботаничкам? Ведь путь неблизкий — десять дней. Может быть, хотели проверить — настоящий корень дал вам Ангирчи или обманул?

— Нет! — запротестовал Телегин. — Ангирчи не обманет! Я не сомневался, что корень настоящий. А нож… Ангирчи сказал, что хотел вернуть его. И отдал Дзюбе для передачи мне, но я не встретил Петра Тарасовича.

— Минуточку, минуточку! Дзюба же останавливался у Ангирчи.

— Да, когда шел на корневку. Он-то и рассказал Ангирчи о том, что это за нож. То есть почему он мне дорог. И Ангирчи решил его вернуть через Дзюбу.

— Никак не вяжется. Ведь вы должны были встретиться с Ангирчи?

— Да, — согласно кивнул Телегин. — Но Дзюба обещал занести нож. Он предполагал корневать неподалеку от метеостанции. А корень мне Ангирчи и так обещал дать. В подарок.

— Обещал занести, а вместо того… Что вместо?… Оставил у настороженного самострела? Черт знает что!.. — скорее не проговорил, а подумал вслух Виктор Федорович.

— Подождите, товарищи! — вдруг воскликнул Свечин. — Так Дзюба… — и замолчал, с трудом пересилив себя: «Телегин и мог рассчитывать, что своими ответами вызовет именно такое впечатление. Ведь на сопке и около нее были трое: Дзюба, Телегин и Ангирчи! Только трое! Важно понять, кто и на кого мог насторожить самострел… Самострел, как утверждал Самсон Иванович, принадлежит Ангирчи. Нож — Телегину… Но телегинский нож находился в то время у Дзюбы. Так утверждает

метеоролог. Не верится, что Ангирчи, оставив лодку в распадке у реки, пошел настораживать самострел. Однако почему он после разговора с нами вдруг отправляется в Черемшаный? Чем объяснить это «вдруг»?!»

— А вы, товарищ Телегин, на обратном пути от ботаников виделись с Ангирчи? Ведь вы проходили там… пять дней назад.

— Сам удивлен. Не встретил. Он мне тропку кратчайшую показал. Говорил, что будет ждать охоты на реву. Пришел я на его стоянку, а там пусто. В хибарке — хоть шаром покати.

— Хм… — неопределенно заметил Андронов. — Как вы думаете, что же могло случиться с таким обязательным человеком?

— Понятия не имею! — Телегин пожал сутулыми плечами.

— И все-таки, зачем вы ходили к ботаникам?

— Как зачем? Об элеутерококке узнать. Есть такой куст в тайге. Его еще нетронником, чертовым кустом, зовут. И даже диким перцем. Этот вот нетронник исследовали ученые и считают, что он действует на человека так же, как женьшень. Наталья Самсоновна, дочь Протопопова, сказала: помогает организму бороться со всякими болезнями. А в тайге этого нетронника — пруд пруди, — радостно закончил Телегин.

С самого раннего утра летали они над тайгой вдоль реки, пытаясь найти Ангирчи. Но старик удэгеец, который одиноко жил на берегу, как сквозь землю провалился. Он, и только он, мог бы ответить почти на все вопросы, возникшие в ходе расследования.

Вернувшись в село, они собрались в кабинете Протопопова. Андронов, хмуря густые брови, сидел на лавке у открытого окна, а Свечин, чтобы скрыть заплаты на своей еще недавно новехонькой форме, поместился поближе к столу следователя районной прокуратуры.

— Ну вот, — не поднимаясь со стула, начал Твердоступ. — Теперь можно подвести некоторые итоги… Начнем с вас, Кузьма Семенович.

— Сегодня мы получили из крайцентра данные экспертизы, — заговорил Свечин. — Нож, «шварцмессер», самострел и стрела чисты, как стеклышко. Очень заботливо протерты. Лубянка для женьшеня-гиганта вырезана «шварцмессером»… И нужно точно установить, у кого был в то время нож. Его перебил Андронов, посоветовал:

— Кузьма, вы по порядку. С самого начала.

— Сначала мы встретились с Ангирчи. Запись разговора с ним вы слышали. Последняя фраза настораживает: «Надо пойти посмотреть…» Тогда мы не обратили на нее внимания. Считали, что он имеет в виду нас. После разговора со стариком мы отправились к корневщикам. Те напрочь отрицали, что нашли нечто необыкновенное. И вообще считали, что корневка не удалась, а Дзюба покинул лагерь по болезни. Однако они видели дым костра на Лысой сопке и почему-то решили, что там Дзюба. Но мы, когда добрались до ямы от выкопанного корня, точно установили: костра Дзюба не жег. Дзюба…

— Не сбивайтесь, не сбивайтесь, Кузьма Семенович. Излагай те в хронологическом порядке, пожалуйста. И не волнуйтесь, — заметил Твердоступ.

— После встречи с корневщиками мы спустились на их лодке до Черемшаного распадка. По нему двинулись к Лысой сопке. Самсон Иванович шел впереди. И тут из кустов и вылетела стрела, которая ранила участкового. Будь Протопопов чуть пониже ростом, она угодила бы ему в шею или в голову…

По тому, как одобрительно кивнул Твердоступ, Кузьма понял, что ненароком он высказал очень интересную мысль. Из тех, кто побывал на сопке, ниже всех ростом был Ангирчи.

— Нам необходимо найти старика. Без него для нас многое останется неясным. И конечно, побывать у ботаников…

Кузьме и поручили отработку версии, что корень-гигант вырыл Дзюба и он же насторожил самострел. Андронову предстояло отыскать Кочетова, того самого продавца из леспромхозовского магазина, который охотился на кордоне Лиственничном, а потом, как говорят, подался к Радужному.

К табору ботаников на берегу ручья Тигрового вертолет доставил Свечина и Леонида уже перед заходом солнца. Они запалили костер, поставили варить кашу, подвесили над огнем чайник. Потом нарубили сосновых веток и прилегли у огня.

— И зачем нам нужны эти ботаники? — раздраженно произнес Леонид. — Разгадку, кто моего батю под осыпь загнал, они в своих папках для гербария не принесут. А вот Ангирчи — крепкий орешек. Самострелом охотники уж сколько лет не пользуются. Он только у Ангирчи и сохранился.

— Тебе виднее… — Кузьма пожал плечами.

— С Ангирчи этот Телегин и мог сговориться, — подался к Свечину Леонид.

— Для чего?

— «Для чего, для чего»!..

— Смотри — гости! — раздался женский голос. — Я же говорила!..

Кузьма поднялся навстречу хозяйкам. В ватниках, одинакового роста, одна в юбке армейского образца, другая в джинсах, ботанички были и некрасивы к тому же. Как бы желая пресечь обычные вежливые вопросы о здравии домочадцев, Леонид сказал:

— Я — проводник. У товарища Свечина к вам дело.

— Дело? — удивилась младшая. — Вот интересно! Вы знаете, с какого времени мы в тайге? Едва не полтора месяца.

— Иди, Наташа, умойся, — негромко проговорила старшая.

Она присела на валежину у костра, закурила, глубоко и со вкусом затянулась.

Только сейчас Кузьма, хоть ему и самому себе было стыдно в этом признаться, осознал, что младшая ботаничка, в джинсах, — дочь Самсона Ивановича! И ему, Свечину, придется сказать ей о несчастье, которое случилось с ее отцом!

— Наташа, — продолжила старшая, — в зеркало на себя посмотри. Я еще у реки говорила тебе: умойся. А ты: «Потом, потом».

Выхватив из внутреннего кармана ватника зеркальце, девушка всплеснула руками и, продолжая что-то бормотать, быстро пошла вниз, к воде.

Провожая ее взглядом, Свечин про себя, отметил, что Леонид с появлением ботаничек как-то стушевался, а Наташа с самого начала подчеркнуто не замечала молодого Дзюбу.

«А ведь они из одного села…» — подумал Свечин.

— Первое время, — сказала Полина Евгеньевна, — Наташа прямо-таки не могла нарадоваться всему, что встречала в тайге. Стоило нам остановиться, она тут же шла бродить. Думала, сейчас же найдет нечто сверхинтересное. Может, даже увековечит свое имя в науке, обнаружив какой-нибудь если и не вид, то разновидность растения, неизвестного миру. Она хоть и местная, но здесь не бывала. Сюда лишь кондовые таежники добираются.

От палатки к костру направлялась Наташа, и Свечин с тоской подумал, что обе женщины заговорят его до озлобления. Кузьме при словоохотливости ботаничек не хватило бы и километра пленки, а у него осталась всего одна кассета. Подняв глаза на Протопопову, Кузьма не узнал ее. Она оказалась очень красивой: большеглазая, с высоким лбом и волной медных волос.

«Неужели расческа, губная помада и пудра способны сделать такое чудо?» — подумал Свечин и сказал несколько робко:

— Мне нужно поговорить с вами…

Полина Евгеньевна поднялась:

— Леонид, пойдем нарубим еще лапнику, пока светло.

Когда они ушли, Наташа, сразу посерьезневшая, неожиданно спросила:

— Что случилось с отцом?

— С… с Самсоном Ивановичем?

— Говорите прямо.

Не ожидавший такого поворота, Кузьма опустил взгляд:

— Мы с ним вместе шли…

— Что случилось?

— Ранен в руку… Из самострела… Но сейчас ему легче.

— Сердце — вещун… Как вас с Леонидом увидела, так и подумала: что-то стряслось с отцом. Мы с мамой всегда очень беспокоимся, когда он уходит в тайгу. Даже теперь… А ведь прошло пятнадцать лет, как его едва не убили в перестрелке браконьеры… — И встрепенулась: — Вы спрашивайте… Спрашивайте. Ведь вы по делу приехали.

Подняв глаза, Кузьма увидел непроницаемое лицо девушки, очень похожей в эту минуту на Самсона Ивановича.

«Никак не мог предполагать, что она так мужественно, совсем по-мужски примет тяжелую весть. Отцовский характер!»- подумал Свечин.

— Спрашивайте.

— Вы не будете возражать, если я запишу наш разговор на магнитофон?

— Пожалуйста.

— В первых числах вы были у Радужного?

— Мы ушли оттуда семнадцатого, утром. Находились… Собственно, переночевали.

«Так, — прикинул Свечин. — Они пришли, когда Дзюба уже был мертв». И спросил:

— По дороге вы никого не встречали?

— Нет. На реке ниже водопада много проток. Можно разминуться.

— А после?

— Тем более. Правда, завернули к Ангирчи. Потом сюда к нам приходил Телегин. Пробыл два дня. Он очень интересовался нашей работой.

— А у самого Радужного вы не приметили ничего необычного?

— Необычного?… Нет. А что считать необычным? Для меня — я впервые была там — все необычное. Водопад. Грива белой пены и радуга над ним. Розовые скалы, прекрасные и дряхлые. Удивительные. Согласитесь: все это — необычное.

— Да… — протянул Кузьма. — Но, может быть, какая-то деталь…

— Нет. Хотя… Когда мы подошли к волоку, то там, в кустах перед водопадом, увидели кепку. Старую. Нет. Дождем прибитую. На нее уже упало несколько листьев.

— Давайте нарисуем план. Где она лежала?

— Пожалуйста.

На то время, пока Наташа рисовала в блокноте схему, Свечин выключил магнитофон. Потом беседа возобновилась.

— Отец действительно выздоравливает?

— Да. Он у вас сильный, смелый… отличный человек.

— А не секрет, что произошло?

— В скалах у Радужного погиб Дзюба.

— Погиб? А когда ранили отца?

— Большего я вам сказать не могу.

— Значит, Леонид поэтому не уехал в город на работу?

— А вы почему задерживаетесь?

— Для нас важен именно сентябрь. Тема такая. Мне разрешили задержаться.

— Вы, Наташа, хорошо знаете Леонида?

— Когда-то дружили…

— Поссорились?

— Нет. Компании разные.

— Как это?

— Так… Поехал он в город учиться, а больше лоботрясничал. Вырвался из-под опеки отца и загулял. Потом бросил учебу. «Шоферю», — говорит.

— Чье-то влияние, видимо.

— Ах уж это влияние!.. Как все просто — влияние. Слабая душа… Не верю я в слабые души, которые поддаются влиянию. Леонид не телок. Нужна, по-моему, одинаковая сила воли, чтоб поддаться дурному влиянию или хорошему. «Ах, идти по хорошему пути трудно — будни, одно и то же!» Ведь говорят так? Говорят. А что — «будни»? Что — «одно и то же»? Мне, например, интересно узнавать новое. И я каждый день узнаю. В науке. Просто в прочитанной книге. В фильме. Что может быть разнообразнее? Шалопайство? Гулянки? Вот уж где все абсолютно одно и то же!

— Вы так говорите…

— Как будто видела? Знаю? Да. Мне хватило двух недель. Это произошло два года назад. Деньги у Леонида появились. Говорил, отец дает. И тут же у него дружки завелись. Две недели посмотрела я на эту «разнообразную» жизнь. Так можно жить, если ничего не любишь, даже себя.

— Эге-гей! — послышался из-за кустов голос Леонида.

Кузьме жаль было прерывать разговор с дочерью Самсона

Ивановича, но еще нужно было поговорить с Полиной Евгеньевной.

— Ждем! — крикнул Свечин и добавил, обратившись к Наташе: — О нашем разговоре не надо никому рассказывать. И если что вспомните, то скажите потом.

— Конечно.

Выйдя к свету, Полина Евгеньевна и Леонид бросили у костра лапник. Наташа поднялась и ушла в палатку.

— Теперь я один прогуляюсь, — постарался бодро сказать Леонид.

Запись беседы с Полиной Евгеньевной инспектор начал с вопроса, не заметила ли она у Радужного чего-нибудь необычного, не присущего этому месту.

— Вроде бы нет.

— «Вроде бы»?… Или нет?

— Нет. Конечно, нет.

Ничего нового из беседы с Полиной Евгеньевной инспектор не узнал. Но, заканчивая разговор с нею, Кузьма не мог отделаться от ощущения, что она не то что умалчивает о чем-то, а просто еще не решила, действительно ли та деталь, которую она припомнила, заслуживает внимания.

Ночью Кузьма, спавший, как и Леонид, у костра, проснулся оттого, что его теребили за плечо. Спросонья он не сразу понял, что его будит Полина Евгеньевна.

— В чем дело? — Он машинально достал папиросу, закурил.

— Скажите, товарищ Свечин…, Дзюба случайно не отравился?

— ЧTO? — Кузьма поперхнулся дымом и надолго закашлялся.

Леонид проснулся, посмотрел на них настороженно.

— Отойдем, — сказал Свечин, Поднялся, прихватил магнитофон.

Они отошли подальше от костра и остановились у ствола какого-то дерева.

— Почему вы так решили, Полина Евгеньевна? Откуда это вам известно? — сипло спросил Кузьма.

— Я до сих пор сомневаюсь: не ошибка ли мое предположение?

Попробовав затянуться, Свечин вновь закашлялся и отбросил папироску:

— Выскажите ваши предположения. Там подумаем, ошибка или нет.

— Я не могу ручаться на все сто процентов. Поэтому отнеситесь к тому, что я скажу, очень осторожно.

— Хорошо, хорошо… Так что вы хотите сказать? — поторопил ее Свечин.

— Там, у Радужного… Когда Наташа пошла за вещами, я осталась одна на пятачке, окруженном скалами. Я люблю смотреть на водопады. Так засматриваюсь, что у меня голова начинает кружиться.

— Хорошо, хорошо, — снова поторопил ее Кузьма.

— Да… Вот я и пошла к водопаду… И тут неподалеку от обрыва увидела бутылку. Вернее, склянку. Знаете, в таких хранят уксусную эссенцию. Ее специально в таких бутылках выпускают — трехгранных, чтоб не спутать. А знаете, как пресное в тайге надоедает? Соль да черемша вместо лука. И то не всегда ее найдешь. А склянка эта наполовину заполнена.

«Эх, — думаю, — дурак, бросил. Возьму-ка ее на всякий случай».

— Да-да…

— Бутылка была заткнута. Я по привычке на свет поглядела. Жидкость по цвету показалась странной. Открыла я склянкy, палец смочила чуть-чуть — и на язык. Не эссенция. Запах петрушки. Ну, в общем, разобралась. В склянке из-под уксусной эссенции — сок веха. Яд.

— Вех? Что за вех?

— Цикута.

— Цикута?

— Да-да, та самая цикута, которой отравили Сократа, приговорив его к смерти. Та самая. Еще вех зовут мутником. У тех, кто его съест, мутится сознание. Или «гориголова» — при отравлении горит голова. А еще — водяной бешеницей называют. Пострадавшие становятся очень беспокойными, как бы с ума сходят.

— Что вы сделали с бутылкой? — совсем негромко спросил Кузьма.

— Выбросила. Выбросила в водопад.

— А… Черт возьми! Вот ведь не везет!

— Я предупреждала вас, товарищ Свечин, что могла ошибиться. Все это мне могло просто показаться. У меня и в мыслях не было анализировать содержимое. Решила, что дрянь какая-то в бутылке, и выкинула. То, что это был вех, я окончательно поняла только через час. Голова у меня раскалывалась. А ведь лизнула-то всего чуть-чуть. Наташе я не сказала…

— Плохо, очень плохо… — бормотал Свечин. — Вы точно помните, что брошенная в водопад бутылка разбилась?

Вопрос был более чем наивен, и, задав его с ходу, Свечин почувствовал себя неловко.

Остаток ночи он не спал. А когда с первым светом в лагере поднялись, он спросил у начальницы ботанической экспедиции Полины Евгеньевны:

— Вы когда думаете сниматься?

— Через неделю. Примерно.

— Я договорюсь, и за вами придет вертолет.

— Не можем. У нас по смете нет таких расходов.

— Если вы не возражаете, мы возьмем вашу лодку, — сказал Кузьма. — А вы воспользуетесь нашим транспортом.

— Что ж… Если так нужно… — Полина Евгеньевна развела руками.

Утро споро набирало силу.

Туман еще не оторвался от воды, когда Кузьма и Леонид распрощались с ботаничками и столкнули лодку в ручей.

По Тигровому шли, держа мотор на весу: ручей был мелковат, с частыми перекатами. Едва выскочили в Солнечную и ходко двинулись на моторе, как время тоже словно ускорило бег, пелена над рекой быстро поредела. Из узких ущелий-распадков и ключей, мимо которых они проезжали, вытягивало скопившийся ночной туман. На речном просторе его быстро растаскивало ветерком с верховьев.

К полудню впереди засветились буруны порога. Кузьма инстинктивно сжался, даже затаил дыхание. Словно догадавшись о его состоянии, Леонид, сидевший на руле, ободряюще похлопал инспектора по плечу.

Лодка будто выскочила на донельзя разбитую дорогу. Ее мотало из стороны в сторону, она бухала днищем, поднимая каскады брызг, вертко съезжала со вспучившихся бурунов, черпала бортами. Плоскодонка наполнилась почти до половины. Кузьма ни за что на свете не смог бы оторвать своих пальцев от обшивки, чтобы вычерпать воду.

Наконец их вынесло в спокойный плес.

Свечин заставил себя разжать одеревеневшие пальцы и долго растирал их, прежде чем взять черпак.

А впереди виднелись буруны следующего порога.

Кузьма поднялся, чтоб посмотреть, не намок ли его рюкзак. Как и все другие вещи, он был завернут в брезент, но лодка начерпала слишком много воды, а влага, попади она в рацию или в магнитофон, могла вывести их из строя.

— Сядь! — закричал Леонид. — Сядь! Сядь!

И тут Кузьма почувствовал, что у него то ли закружилась голова, то ли Дзюба-младший качнул лодку. Он протянул руку, чтоб схватиться за борт, промахнулся и упал в реку. Порог был уже в метрах ста. Кузьму подхватило течением и понесло к порогу, в серединную его часть, где подобно клыкам торчали из воды камни.

Оглянувшись, Кузьма понял, что Леонид не сможет сразу же прийти ему на помощь. Лодку разнесло бы в щепы. Более спокойный боковой проход, куда правил Леонид, находился от Кузьмы в стороне.

Порог стремительно приближался. Вытянув вперед руки, Свечин смягчил удар грудью о камень, выступавший из пенной струи рядом с другим, гладким, похожим на плешивый череп. Через него то и дело перехлестывала вода. Обрадовавшись, что ему удалось выбраться из стремнины, Кузьма прильнул телом к камню и на мгновение забыл даже о холоде воды, о сведенной судорогой ноге. Лишь вздохнув всей грудью, он почувствовал, что ребра как бы сжаты ледяным корсетом. Он осознал, что секундная задержка у клыка лишь передышка. Не передышка даже — насмешка. Ему подарено еще одно мгновение жизни, только для того, чтоб он до глубины своего существа понял, какая именно грозит ему гибель, ужаснулся бы, сдался и прекратил борьбу.

Меж камнем, похожим на гладкий череп, и клыком вода бурлила и ревела. Она низвергалась с оглушительным шипением, и там, внизу, в разъяренных вихрях, из ослепительной пены выскакивали блестящие зубья скальных обломков. Он увидел и осознал это гут же — для такой крохотной доли, наверное, и не существовало меры времени. Ноги его стало затягивать между камнями.

Все возмутилось в нем.

Неимоверным, рыбьим изворотом он подтянул ноги, сгруппировался, отпустил клык и, оттолкнувшись, выскочил из воды больше, чем по пояс, перевернулся и упал животом на едва омываемый гладкий камень. Он не почувствовал, что ударился лицом, грудью со всего маха. В глаза бросилась сверкающая витая гладь мчавшейся к нему воды.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

— …и-ись!.. — донеслось откуда-то.

Подняв взгляд, Кузьма с трудом уловил поодаль на искрящейся грани воды размытый блеском силуэт Леонида, стоявшего в лодке.

Он хотел ответить ему, но горло пересохло. Вскочив на колени, Кузьма зачерпнул пригоршнями и выпил, вернее, протолкнул в себя стылую до зубной боли воду. Затем, основательно освоившись, он стал на ноги и заорал торжествующе:

— Держусь!

Теперь, когда он стоял на камне, окружающее в его видении стало обычным: река, освещенная солнцем, синяя вода в длинной и косой тени яра, желтые березы, пылающие багряные клены, лиловая черемуха, изумрудная ольха и иссиня-зеленая ель, поднявшаяся над всеми деревьями; и лодка — совсем недалеко, ближе, чем казалось секунду назад. Она шла к солнечному берегу.

— Держи-ись!..

Свечин огляделся. Ему хотелось немедленно начать действовать, как-то выбраться из ловушки, в которой он оказался. Кузьма находился посредине реки, у края низвергавшейся грохочущей лавины. Выбраться отсюда самому нечего было и думать. Однако Свечин не представлял себе другого пути спасения.

«Как Леонид поможет мне?» — подумал он и до боли сжал зубы, чтобы унять неприятное клацание. Озноб колотил его. Мокрая одежда, пронизываемая ветром, не грела. Кузьма увидел, как, выйдя на берег, Леонид принялся рубить ель, ближе других высоких деревьев стоявшую к воде. Леонид махал топором как одержимый. Кузьма сообразил, в чем состоял план Дзюбы-младшего: срубить дерево, столкнуть в воду и завести так, чтоб образовался «мост» меж камнями и берегом. Но тут же отказался от своего предположения: поток в одно мгновение переломил бы ствол, как спичку. И потом Леониду понадобилось бы столько усилий и столько сноровки, что требовать подобного от одного человека просто невозможно.

И только тогда, когда вершина ели ухнула на середину галечной косы, Свечин понял, что Леонид хочет воспользоваться срубленным деревом как якорем. А тот снял мотор и разгрузил лодку. Затем закрепил один конец веревки на ели, а другой на носу лодки. Все это сооружение находилось прямо против Свечина. Потом Леонид еще раз перехлестнул веревку через ствол и, столкнув лодку в воду, стал стравливать бечеву.

Пустую плоскодонку, конечно, снесло на стрежень. Но когда она дошла почти до самого порога, Леонид намертво закрепил конец веревки за ель. Теперь плоскодонка была надежно подстрахована. Леонид раз двадцать подводил лодку к порогу, но она оказывалась слишком далеко от Свечина. Только часа два спустя она вплотную подошла к камням, и Кузьма перебрался в нее. Закоченевшие руки и ноги почти не слушались его.

Наконец Леонид выволок лодку на косу и, крикнув, чтоб Кузьма раздевался, бросился в затишье меж береговыми скалами, быстро запалил там огромный костер. Леонид ухаживал за Кузьмой, словно за малым ребенком: растер его шерстяным свитером, спиртом, одел во все сухое, снятое с себя, а одежду повесил сушить, плотно накормил Свечина и уложил спать.

Ощущая приятную теплоту и хмельную радость, Кузьма после пережитых волнений быстро уснул, едва успев с благодарностью подумать о Леониде. Ведь он спас его. Спас!..

Открыв глаза, Кузьма встретился с устремленным на него взглядом Леонида.

— Как ты? Не ломает? Оклемался?

— Будто ничего и не было.

— Нормально! — восторженно воскликнул Леонид и вздохнул с облегчением. — Очень я за тебя беспокоился. Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась.

— Обошлось, — поднимаясь, сказал Кузьма.

Настроение было отличное, и все, что он увидел, представилось ему прекрасным. Туман бисером мелкой росы вышил паутину меж веток ближнего куста. На рыжих листьях висели крупные капли. В них крохотными серпиками светилось утро. Седой дым от влажных дров припахивал пожарищем. Шум порога, скрытого пеленой, слышался глухо, утробно.

— Ну, сегодня я дежурный, — продолжил Свечин. — Завтрак такой сварганю…

— Уже готов. Ешь — и поехали. Я лодку приготовлю.

— Ее же волоком надо перетаскивать…

— Уже. — И, встретив удивленный взгляд Кузьмы, Леонид пояснил: — Ты спал двенадцать часов. Спустить лодку Под уклон не так уж трудно. Тем более пустую. А вещи я потом перетаскал. Не знал, сможешь ли ты подняться.

Кузьме стало неловко и тревожно, Леонид проделал воловью работу. И все из-за его оплошности. Оплошности ли?… Он мог погибнуть, ничего не узнав. Однако он жив, черт возьми! Значит, по-прежнему будет действовать.

А что мог сделать Леонид, пока Свечин спал?

Прослушать магнитофонную запись! Леонид слишком настойчиво интересуется ходом расследования. Но он и виду не подает, что теперь знает и об отравлении своего отца, и о кепке ниже водопада, у волока. Почему?…

Какие у него причины молчать? Соучастие в отравлении?…

Чушь!.. Чушь?…

«С ним надо быть очень осторожным. Очень!..»

Завтрак, приготовленный Леонидом, оказался действительно вкусным. После еды Кузьма глянул на часы, приложил к уху: — Все. Отработали. Сколько времени?

— Восемь…

— Пора выходить на связь.

— Так ты обычно выходил на связь вечером.

— Ты не знаешь расписания связи. Сегодня — утром.

— Твое дело. Чего объяснять.

Миновав берегом порог, Кузьма и Леонид прошли к лодке. Она уже была на плаву.

Взяв рюкзак, Кузьма придирчиво оглядел застежки, узел. Все выглядело вроде бы нетронутым. Но, осматривая магнитофон, он обратил внимание, что единица, показывающая метраж, не дошла до места в смотровом окошечке. А он хорошо помнил: она занимала иное положение. Кузьма заклеил клавиши управления особой пленкой. Под ней оставались в неприкосновенности следы пальцев Леонида в том случае, если он касался клавиш и не оборачивал палец тряпкой.

Леонид возился в лодке и всем своим видом старался показать, что копание Свечина в рюкзаке его не интересует. Коробку с прибором ночного видения Леонид, по всей вероятности, не мог открыть. А передатчик почему-то не работал. Сколько Свечин ни ломал голову, выискивая поломку все было тщетно.

— Мы скоро пойдем? — послышался голос Леонида.

Свечин решил заняться рацией во время вечернего привала. На связь ему действительно нужно выйти в двадцать один тридцать, а к берегу можно пристать раньше. На первый взгляд видимых повреждений в передатчике он не обнаружил. Винить Леонида в поломке не приходилось.

— Ну, Кузьма, — сказал Леонид, — теперь дорога гладкая. К мотору садись ты. А я посплю.

Так и просидел Кузьма весь день на корме у мотора.

Вечерний сеанс связи пришлось пропустить. Поломки Свечин не нашел, но передатчик молчал. Оставалось думать одно — «сели» батареи.

К вечеру следующего дня они прошли мимо яра, где еще неделю назад находился табор корневщиков. У воды белел свежеотесанный кол. Лодки не было. То ли Калиткин и Храбров подались ниже, то ли, заботясь о судьбе корней, доверенных Дзюбе, а главное — корня-гиганта, спустились в Спас.

Все это время Свечин думал о человеке, с которым он плыл в одной лодке, сидел у одного костра. Зачем Леониду понадобилось прослушивать записи?

Пока Кузьма копался в передатчике, Леонид предавался любимому занятию — строгал веточки. Возьмет одну и аккуратненько, будто карандаш, очиняет, стругает ее, пока не останется огрызок. Затем берет новую веточку, и все повторяется сначала.

Ну прослушал он записи, а дальше? Он узнал, что кто-то отравил его отца. Или он ищет другое, интересуется другим — драгоценным корнем? Это деньги, которые не придется делить ни с кем. Но для того, чтобы искать, где спрятан гигантский женьшень, надо наперед знать — он непременно существует. Откуда Леониду это известно?

От отца?

А ведь может быть! Тогда понятна двойная заинтересованность Леонида в поисках убийцы. Убийца — он же и похититель корня. Однако откуда убийца знает о редком женьшене? Почему убийца встречал Петра Дзюбу? Непонятно… Как и то, откуда Леонид брал деньги на «веселую жизнь» в городе. Возможно, в сговоре с отцом он сбывал женьшень и раньше. Хотя бы в последние два года.

Вывод, пожалуй, один. Я и Леонид знаем: у Дзюбы был корень, Дзюбу отравили, а корень похитили — вернее, спрятали. Если бы отец передал корень сыну, тот не стал бы сидеть в Спасе. Он бы уехал и продал женьшень. В Заготконтору? Такой корень — не иголка в стоге сена. Но если и до этого Леонид получал от отца корешки, то у сына есть свои каналы связан с покупателями. Сбыть корень «втихую» для него не проблема. «Покупают же «Волги» ради удовольствия», как говорит Самсон Иванович.

Что ж, Кузьме тогда понятны и слова Леонида: «Не хватало только, чтоб с тобой какая-нибудь ерунда приключилась». Ведь так было сказано. Но кто убийца? Телегин? Крутое? Или человек, на след которого еще не напали?

Снова они шли целый день. Леонид словно забыл подменять Кузьму у мотора. На этот раз Свечин почувствовал, что основательно выдохся.

Наконец Леонид сказал:

— Глуши!

Мотор смолк. Лодка стала поворачивать к берегу.

— Заночуем в Черемшаном распадке. Самое удобное место. Как ты думаешь?

— Наверное, — неопределенно пожал плечами Свечин.

Он окинул взглядом будто бы знакомые очертания берегов, уже тонувшие в глубоких сумерках.

— Вы на обратном пути тоже здесь ночевали?

— Мы… Вроде…

Высадились. Кузьма огляделся и вдруг понял, что попал в совсем незнакомое ему место, хотя еще минуту назад Свечину казалось, что именно тут они причалили с участковым инспектором Самсоном Ивановичем перед тем, как идти к Лысой сопке, где и нашли яму от вырытого корня-гиганта. Кузьма решил не выяснять, почему Леонид лгал. Пока не выяснять. В конце концов ему все равно, где они заночуют, а чего хочет добиться таким ходом Дзюба-младший, станет ясно из его дальнейших поступков.

«Стоп! Кузьма! Стоп!..

Сегодня мы первый день идем по тому отрезку пути к Радужному, по которому Дзюба двигался уже с корнем. С женьшенем в Лубянке!

Дзюба был отравлен и погиб при странных обстоятельствах в скалах у водопада. Но корень он мог оставить в условном месте. Ведь по моей версии отец и сын находились в сговоре.

Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15

Рано тревожишься, Кузьма. Лубянку видел старик удэгеец Ангирчи. Самсон Иванович ему верил.

А где та коса, на которой мы встретились со стариком? Если я не узнаю Черемшаного распадка, то коса, наверное, нами уже пройдена. На карте я не делал отметок ни тогда, ни теперь. Спросить у Леонида, далеко ли до Радужного?»

Тот ответил:

— Часов восемь. Ты что, места не узнаешь? Ничего, бывает.

— А против течения сюда за сколько времени можно дойти?

— Смотря какое течение. После дождя… В долгое ведро…

По-разному. Потом — какая лодка, какой мотор…

«Почему Леонид уходит от прямого ответа? — подумал Свечин. — Можно, конечно, попросить его, чтоб указал на карте, где остановились. Но поступить так — уверить его в том, что я догадался и о сговоре, и о существовании тайника, где спрятан женьшень-великан… Придется не спать».

Принять решение было куда легче, чем выполнить его. Тем более приходилось делать вид, будто спишь.

Снова и снова в мыслях Свечин возвращался к возможной причине отказа рации, разбирал самые сложные варианты. И вдруг его осенило: он не проверил, не разъединены ли каким-либо образом контакты между элементами, питающими рацию. Достаточно было Леониду просунуть между стыками сухих элементов клочок бумаги — и рация бы вышла из строя.

С первым светом Кузьма проверил это предположение и убедился, что оно правильно. Теперь у него не осталось никаких сомнений: Леонид должен знать, где находится тайник. К моменту убийства в котомке старика Дзюбы сокровища уже не было.

«Вот почему Леонид изматывает меня днем, держа на руле! — подумал Свечин. — Ему надо, чтобы я спал мертвым сном. Ему надо, чтобы я не мог сообщить в Спас о нашем точном местонахождении и вообще не знал его. Что ж, поборемся! До Радужного нам осталось идти часов десять. Если я воспользуюсь рацией, то Леонид поймет, что его подлость обнаружена, и к тайнику уже не пойдет. Придется сделать вид, что я ни о чем не догадываюсь, и наблюдать за ним».

Когда Свечин разбудил Леонида, тот, протирая глаза, сказал, что всю ночь очень плохо спал, — живот разболелся.

— Режет, сил нет!

Пришлось устроить дневку. А Кузьма не мог позволить себе спать и следующую ночь. Выдержать пытку бессонницей на вторые сутки было очень трудно. Мысли мешались, путались, темнота убаюкивала. Иногда Свечину казалось, будто он спит с открытыми глазами.

Если бы можно было двигаться, хотя бы сидеть, глядя в костер! Кузьма лежал, отвернувшись от огня, чтоб случайно брошенный Леонидом взгляд не застал его врасплох.

А днем Свечину снова пришлось занять место у руля.

Только на другой вечер они вошли в заводь у скал. В ту самую, откуда полторы недели назад Кузьма и Самсон Иванович на лодке Дзюбы отправились к его напарникам-корневщикам. Было еще достаточно светло. В заводи серо отражалось затянутое облаками небо. Чертовы скалы — высоченные, сильно выветренные — вздымались от самого уреза и опрокинутыми рисовались на глади воды.

Все осталось по-прежнему.

— Чего гнали? Было ж ясно — к вечеру придем, — раздраженно бросил Кузьма.

Две бессонные ночи доконали его. От звуков, цвета, запахов его отделила стена усталости.

— Погода могла испортиться… — отговорился Леонид.

При одной мысли, что и третью ночь — хоть она и решающая — придется не спать, к горлу Свечина подкатывал ком тошноты.

Леонид принялся похрапывать. Потом повернулся на другой бок и затих.

А Кузьма, загородившись от света костра рюкзаком, думал о том, что с легкостью перенес бы любую боль, лишь бы ему сомкнуть глаза. Ему казалось, что тогда жги его, режь — он не проснется.

Леонид проворчал что-то во сне, повернулся. Потом сел, потряс головой, словно отгоняя тяжелый сон.

Из полутьмы, из-за рюкзака, которым Кузьма загородился от света костра, он видел, как Дзюба-младший, немного посидев, потянулся, похлопал себя ладонями по плечам и, крякнув, поднялся.

Прошла минута, другая. Сквозь мерный шум водопада до слуха Кузьмы донесся хруст ломаемых сучьев. Свечин глянул в сторону зарослей у спуска к реке. Опять оттуда послышался треск. Явственный, даже нарочитый.

Кузьма затаил дыхание. Потом медленно протянул руку к рюкзаку. Развязал его. Вытащил плоскую коробку с прибором ночного видения, достал аппарат, похожий на старинный неуклюжий пистолет с широким дулом.

«Пистолет», голову и руки Свечина по-прежнему скрывала густая тень от рюкзака. Кузьма на ощупь поставил наводку прибора, прильнул к окуляру, нажал кнопку и вздрогнул: в ярком салатовом свете перед ним возникла фигура Леонида. Он был как будто рядом. Вероятно, Леонид шел от костра по прямой, поэтому Свечин сразу наткнулся на него.

Чуть тронув виньер настройки, Кузьма «отдалил» от себя Леонида. Стали обрисовываться ветки кустов, в которых стоял Дзюба-младший. Он не скрывался, но все-таки выглядывал из-за листьев осторожно, будто догадывался о возможностях Кузьмы. Наконец изображение в окуляре, похожее на вирированное фото, шевельнулось. Свечин услышал треск ветвей. Не оставалось сомнений, что Леонид проверял: спит ли инспектор или только притворяется.

— Долго быть у больного нельзя, — нахмурившись, проговорил Матвей Петрович.

Андронов впервые видел доктора в его рабочей обстановке, и крохотный старик в белом халате и белой шапочке показался ему внушительнее и даже выше ростом. Обычная мягкость в обращении, которая порой казалась едва ли не приторной, куда-то исчезла. Перед инспектором стоял словно другой человек.

— Хорошо. То есть мне надо кое-что рассказать Самсону Ивановичу, посоветоваться с ним, кое о чем спросить.

— Это его не очень взволнует?

— М-м… Не думаю, — ответил Андронов, хотя и знал, что это было неправдой. Но обсудить с участковым ход расследования было просто необходимо.

Андронов подошел к двери палаты, в которой после операции лежал Протопопов, приоткрыл ее. Самсон Иванович был один. Вторая койка пустовала. Участковый быстро повернул голову в сторону вошедшего и постарался улыбнуться. Подойдя к нему, Андронов привычно протянул руку, но участковый, тоже привычно попытавшись поднять правую руку, болезненно поморщился.

— Извини, извини, Самсон Иванович… — скороговоркой проговорил Андронов, смущенно опустив взгляд.

— Я сам то и дело забываю, что здороваться мне пока надо левой.

Времени у Виктора Федоровича было мало, и он сразу перешел к делу.

— Ни в одной Заготконторе края такого крупного корня не принимали.

— И не примут, — заверил Самсон Иванович.

— Выходит, почти безнадежное дело. Не найти нам уплывший корень… — промолвил Андронов.

— Не похоже, чтобы он «уплывал» из тайги. Думаю, даже в Спасе корня того нет. «Рыжего» геолога, или пожарника, нашли?

— Крутова? Нашли. Действительно, спешил человек. Решил: смердит, так смердит. Доложу — и баста!

— Расскажите мне обо всем, что произошло за эти пять дней, — попросил Самсон Иванович.

— Телегин твердит, что самострел и нож у Ангирчи взял Дзюба, по дороге на корневку. Пристыдил, мол, старика, что нехорошо выменивать такой нож на корень. А самострелом его он и раньше пользовался.

— Да, не уследил я…

— Вот и я не уследил. Пропал Ангирчи. Да и тот ли он человек?

— Я верю Ангирчи. Это хороший человек, Виктор Федорович.

— А вот Твердоступ говорит, что нет. Много мелких грехов за Ангирчи… Дзюбу покрывал. Самострел ему одолжил. Хорош свидетель обвинения! Может, поэтому и скрывается старик?

— Нет. Он не стал бы скрываться. Здесь что-то другое…

— Вы уверены?

— Твердо, Виктор Федорович.

— Кстати, что там с продавцом из леспромхоза стряслось? Вы же это выясняли со Свечиным?

— Проворовался, пропился.

— А какие отношения были между Дзюбой и этим Кочетовым?

— Дзюба был человек скрытный и ловкий… — помрачнел Самсон Иванович. — Осторожный. Может, и сплавлял корень- другой. Знал бы я наверняка — другое дело… Что случилось, Виктор Федорович?

— Странное совпадение… — откашлялся Андронов. — Без особой надежды на успех я связался по радио с леспромхозом. Оказалось, Кочетов наконец-то там объявился. Сейчас находится в больнице. Его нашел в тайге, говорит, что случайно, Утробин — лесничий с кордона Лиственничного. Еле живого, побитого, с легким огнестрельным ранением. И что самое важное — продавец хоть и несильно, но отравлен вехом.

— И что они за эту траву принялись?!

— Тут другое. Из дома Утробина, как я узнал, пропала склянка из-под уксусной эссенции. В ней хранился сок веха. Им жена Утробина мышей травила. А накануне гибели Дзюбы Кочетов заходил на кордон… Кстати, большая была у него недостача?

— Три тысячи с лишним.

— И это в таком магазинчике?

— Да там сейчас целый универмаг.

— А мог ли, Самсон Иванович, такой человек, как Кочетов, если бы узнал о редком корне, на преступление пойти?

— Мог. Этот мог.

Андронов встал. И, не протягивая руки, легонько дотронулся до здорового плеча участкового:

— Поправляйтесь. Эх, если бы не ваше ранение, давно бы дело закончили!

Самсон Иванович заметно смутился:

— Да будет вам, Виктор Федорович… Вам-то что прибедняться? А как Свечин?

— Пожалуй, выйдет из него толк. Цепкий парень…

Полет занял немного времени. Вскоре машина приземлилась около поселка лесодобытчиков. Андронов разыскал больницу — новый дом, сложенный из еще не потемневших, медового цвета бревен, вошел в приемную и представился врачу — средних лет женщине с крупными карими глазами.

— Вас проводить к больному?

— Давайте прежде поговорим, — предложил Андронов.

Его интересовало многое: состояние больного, характер ранений и их примерная давность.

— Сейчас Кочетов чувствует себя вполне удовлетворительно, — ответила врач. — Огнестрельная рана в области грудной клетки — касательная, легкая. Характер ранений и ушибов… Впечатление такое, что он либо скатился с горы, либо… его краем задел камнепад. Так, каменная мелочь. Но местами ранения глубокие, ушибы были сильные. Ведь он почти две недели пробыл в тайге.

— Не больше?

— Я говорю — в тайге. А потом еще на кордоне Лиственничном.

«Итак, — прикинул Андронов, — лесничий доставил Кочетова на кордон едва ли не сразу после моего отъезда оттуда. Сообщить нам об этом по своей наивности не догадался: мало ли что, мол, может случиться в тайге».

— Что ж, проводите меня, пожалуйста, к пострадавшему.

То, что Андронову пришлось выслушать от взволнованного,

испуганного продавца, было одновременно и просто и сложно, как это и бывает в жизни.

А началось все с шанежек — кушанья удивительно вкусного даже в холодном виде. Отправляясь в город, где он думал достать денег для погашения растраты, Кочетов взял с собой из дома всяких печеностей. По дороге он зашел на кордон и случайно узнал у Леонида, что у Радужного должен появиться Дзюба-старший. Так у кого же и попросить денег, как не у старого приятеля, которого сам выручал в делах куда посерьезней?!

С этой мыслью Кочетов и пошел на поиски Дзюбы. Утром перед уходом он взял с кухонной полки бутылку с уксусной эссенцией — знал, как приедается в тайге пресное. Бутылку со спиртом он загодя положил в котомку еще дома.

Дзюбу он застал у водопада и очень обрадовался. Приди он туда сутками позже — и считай: зря бил ноги. Петр Тарасович был не в духе. Позарился на козла — больно уж тот удобно стоял в скалах неподалеку — и убил, но услышал, как шуршат, осыпаясь со склонов, камни, и побоялся идти в каменный лабиринт. За ужином, прежде чем заговорить о делах, Кочетов и предложил Дзюбе домашних шанежек да еще с уксусом. Петр Тарасович подобрел, поглядывал ласково. А когда продавец достал и бутылку спирта, совсем оживился. Махнул в мясо, запеченное в тесто, солидную порцию «уксуса» да еще пожаловался: мол, сильно развел, не жжет… Кочетов от приправы отказался: давно уж желудком страдает. Уж и по второй собрались выпить, когда Дзюба побагровел и зло спросил, какой это отравой напоил его Кочетов. Тот взял «уксус», лизнул слегка, почувствовал «что-то не то» и, закрыв склянку, отставил ее в сторону. А полуобезумевший Дзюба уже «пер медведем». Кричал, что Кочетов, мол, пришел его ограбить, схватился за карабин. Тут продавцу стало не до объяснений, он бросился «куда глаза глядят» — к скалам. Едва добежал до расселины, раздался выстрел, и ему обожгло бок. Он продолжал бежать опрометью, и в это время сверху посыпались камни…

Очнулся Кочетов утром. Все тело было избито, изранено. К тому же его «выворачивало наизнанку». Еле-еле выбрался на поляну, но Дзюбы не нашел. С трудом передвигаясь, взял свои вещи и пошел прочь. Внизу, у начала волока, связал кое-как «плоток из валежин». Кепку, ватник потерял.

— А накануне как переправились?

— Так Дзюба и перевез.

— А если бы его не застали?

— На том берегу и заночевал бы. Дело привычное.

Когда тщедушный, исхудавший Кочетов узнал о смерти Дзюбы, отравленного вехом и засыпанного камнями, он заплакал. Шумно, взахлеб…

В окуляре прибора ночного видения мелькали салатовые очертания скал и кустов. В прогалах меж ними быстро двигалась человеческая фигурка. Против ожиданий Кузьмы, считавшего, что Леонид пойдет вниз, к реке, тот пробирался по опушке к Чертовым скалам.

Цепь кустов оборвалась. Леонид стоял у подножия высоких скал, пристально глядя в направлении костра. Кузьма не шелохнулся. Конечно, Дзюба-младший мог дойти до скал проще, напрямик, а не тащиться по кустам. Только ему, очевидно, нужно было идти так, чтоб в любую минуту сделать вид, что собирался он не туда.

Шло время. Леонид не отводил взгляда от костра.

Скрывшись пo плечи в тени рюкзака, Кузьма лежал неподвижно, боясь спугнуть Леонида, хотя тот находился метрах в трехстах и едва ли бы заметил, шевелится его спутник или нет.

Неожиданно фигура Дзюбы-младшего исчезла за скалами. Вновь появилась. Он карабкался вверх. Было просто удивительно, как он умудрялся ориентироваться в темноте. Наверное, отлично знал, куда шел, и не раз туда ходил. Причем риск был громадный: каждый шаг мог стать последним…

Кузьме приходилось теперь не только следить за Леонидом. Время от времени он вскидывал «пистолет» и по зубцам «привязывал» его путь к скалам, чтоб не потерять ориентировку. Иначе потом он не смог бы найти это место.

Поднявшись метров на двадцать вверх, Дзюба-младший остановился. Он снова долго и пристально смотрел в сторону костра.

«Похоже, еще раз хочет убедиться, не проснулся ли я, не спохватился ли, что его нет, не пошел ли искать, — понял Кузьма. — Значит, тайник там».

В следующее мгновение Леонид юркнул за скалу и пропал из виду.

И тут Кузьма едва не вскочил на ноги и не заорал во все горло: метрах в двух выше, как бы заглядывая, да, именно заглядывая в расселину, в которой скрылся Леонид, появился человек, по пояс высунувшийся из-за скал. Переведя виньер прибора на самое сильное увеличение, Кузьма узнал в этом человеке… Ангирчи.

Свечин протер глаза. Может, с усталости померещилось? Но нет. Облик Ангирчи он узнал бы из тысячи других. И старик, видимо, следил за тем, что делает Леонид.

«Вот что, Кузьма, — обратился он к самому себе. — Подожди. Подожди с выводами, заключениями и даже предположениями. Наблюдай! Внимательно наблюдай! Не упускай ни одного движения ни Леонида, ни Ангирчи!»

Сколько времени прошло, пока появился Леонид, Кузьма не знал. Но едва тот стал спускаться на поляну, как Ангирчи легко перелез через груду камней и бесшумно скрылся в расселине, откуда только что вышел Дзюба-младший.

Снова Кузьме, чтобы одновременно наблюдать за Леонидом и Ангирчи, пришлось уменьшить увеличение.

Леонид преодолел уже половину спуска, когда Ангирчи появился над камнем, похожим на голову орла в профиль. Он-то и прикрывал расселину. В руках у него было нечто похожее на большого формата книгу, атлас, что ли, — длиной в полметра, а шириной немного поменьше.

«Лубянка? Лубянка! С корнем!»

Кузьма опять усилил увеличение и увидел, что створки лубянки распахнуты. Значит, она пуста.

Ангирчи с ловкостью барса взобрался на скалы и скрылся за ними.

Кузьма перевел объектив прибора к подножию. Леонид еще не закончил спуска. Он двигался очень расчетливо, придерживаясь за камни одной рукой, а вторую не отрывал от груди. Видимо, что-то прятал под ватником. И снова, оказавшись на поляне, он не пошел к костру напрямик, а двинулся вдоль опушки.

Свечин не спеша, убрал аппарат в коробку и, увидев, что Леонид направился к костру, задвинул ее под рюкзак. Через несколько минут Дзюба, покашливая, подошел к огню. Присел. Закурил. Неторопливо, с чувством, и лишь затяжки его — глубокие, прерывистые — свидетельствовали о том, что он только что закончил трудное и опасное дело, потребовавшее от него напряжения всех сил.

Глядя сквозь чуть приоткрытые ресницы, Кузьма понял: у Леонида под ватником что-то есть.

Убедившись, что Свечин спит, а тот, поежившись, преспокойно повернулся на другой бок, почмокал губами и затих, Леонид повернулся спиной к костру, переложил спрятанное за пазухой в свою котомку. Потом бросил окурок в огонь, подложил дров и лег.

Раздумывая над происшедшим, Кузьма сообразил, что перед рассветом на поляну непременно поползет с реки туман. Тогда он сможет. незаметно пробраться в скалы. Вряд ли туман поднимется выше вершин.

Решив так, Свечин стал думать о том, правильно ли он вел себя и так ли, как надо, поступил. Первый вопрос, который он себе задал, был: «Почему ты не задержал обоих на месте преступления?» И тут же ответил: «Но разве нельзя предположить такое: я просыпаюсь, а Леонид смеется и говорит: «Пока ты спал, инспектор-салага, я корень нашел. Вот он!!!»

Леонид достаточно честолюбив, чтоб поступить именно так. Но зачем ан ирчи Лубянка? И почему Леонид не взял ее? В том-то и дело! Если бы Ангирчи был в сговоре с Леонидом, то не стал бы тайком утаскивать Лубянку, когда корень женьшеня из нее уже взят. А Дзюбе, куда ее девать? Корень, правда, пострадает, но и упустить то, во имя чего совершалось преступление…

«А ты, Кузьма, сам-то уверен, что его совершил он?»

«Я не сказал еще — Леонид… Не назвал убийцу. Но ведь, убийство совершено для того, чтобы завладеть женьшенем…»

И тут Кузьма увидел, что к свету костра из ночного мрака выходит Ангирчи с Лубянкой в руках. Он шел неторопливо и уверенно.

Свечин сел и вытаращил глаза на старика. Он был поражен тем, сколько в фигуре на вид хрупкого удэгейца было достоинства и силы. Поднявшись, Кузьма сказал:

— Здравствуй, Ангирчи. Я рад тебя видеть. Где ты пропадал, Ангирчи? — Уголком глаза инспектор наблюдал за Леонидом.

Тот словно окаменел, скрючившись на земле.

— Кузьма… — Ангирчи заговорил совсем негромко, но в ночи его слова не заглушались даже шумом водопада, — Кузьма, у костра твоего — вор и сын вора…

— Может быть, и убийца?…

— Нет! Я не убивал отца! — закричал, не поднимаясь, а только ощерившись, Леонид. — Нет!..

— Твой отец украл у меня корень… Ты скрывал место, где он спрятан. Ангирчи догадался. Он две недели ждал тебя. Только это не мой женьшень. Ангирчи стар. Ему немного осталось жить на земле. И я хотел отдать корень людям.

Неуловимым, мягким, но неожиданно сильным движением Ангирчи оказался около Леонида. Достал из его котомки корень, очень похожий на индийского танцовщика, изваянного из слоновой кости. Отсветы костра играли на нем; и казалось, что фигурка живая.

Старик бережно, словно ребенка в колыбель, уложил женьшень в Лубянку и передал ее Свечину.

— Держи его. Это чудо не для грязных рук. Храни и передай людям…

Николай Пахомов

Следствием установлено

СЛЕДСТВИЕМ УСТАНОВЛЕНО

ПРОЛОГ

Доброе и человечное надо заботливо взращивать веками, проходя сквозь тернии ошибок и неудач. Дурное же, как и сорная трава, не требует особых усилий. Стоит только начать человеку ли, как отдельному индивиду, или же государству, как сообществу индивидов, дальше все пойдет само собой, автоматически, да так, что и не остановить, не удержать…


Вслед за распадом на самостийные государства Советского Союза под радостное потирание рук и умильное щемление сердец западных «друзей» и доморощенных демократов, метко окрещенных народной молвой «дерьмократами», к чему самым непосредственным образом приложил свою руку первый президент России, трещала по швам и сама Российская Федерация. А почему бы ей и не трещать — дурной пример заразителен. Чем же национальные вожди, князья, цари и самопровозглашенные президенты хуже «батьки» их Ельцина, призвавшего, чтобы удержаться самому у кормила верховной власти, им же узурпированной, хватать на местах власти столько, сколько каждый сможет проглотить. Вот они и стали глотать, напрочь отключив инстинкт самосохранения и забыв, что во время глотательного процесса, при всеобщей спешке можно и поперхнуться, а то и подавиться со-всем.

Не успели глазом моргнуть, как все русские стали не только для Западной Европы, но и для всех остальных народов, даже братьев-украинцев, не говоря уже о прибалтах и поляках, оккупантами и врагами, колонизаторами и притеснителями национальной культуры, уклада и религии. В одночасье все враз позабыли, что это Россия, отрывая от себя, ущемляя себя и своё собственное население, спешила поднять национальные окраины до мирового уровня, направляя туда не только средства, но и свой интеллектуальный потенциал. Впрочем, где и когда добро помнили?.. Ибо добро — это такая субстанция, что ее никто не видит и не ощущает, даже когда оно есть, ни молекул тебе, ни ато-мов… Где уж тут его запомнить! Вот и заурчали глухой злобой окраины, зашипели по-змеиному, залаяли по-звериному, закаркали черными воронами. И вот уже пылает Кавказ, умело подожженный рукой враждебных спецслужб (правда, рядившихся в овечью шкуру миротворцев и проповедников демократии) на этническом и религиозном топливе. И покатились русскоязычные беженцы с окраин бывшего Союза (да и собственных) в серединную Россию, в ту Россию, которую еще за две тысячи лет до новой эры Русской Землей называли (если не верите, то в «Книгу Велеса» загляните), в ту Россию, частью которой всегда была наша Курщина.

Но не только побежали сюда русские, но и те, кто их же и изгонял: представители местных национальностей. Передравшись между собой за «лакомые куски национального богатства», которых во все времена для всех не хватает, оставшись, как лиса из басен И.А. Крылова «не солоно хлебавши», пустились в поиски пристанища и пропитания в серединной России. Они как-то быстро позабыли, что русские — это враги и притеснители, а Россия — поработитель народов, о чем еще совсем недавно кричали на всех углах. Причём они не только пришли, прихватив с собой со своих гор и ущелий национальные традиции и верования, что вполне естественно и понятно, но еще не забыли «захватить» завидующие глаза и вороватые руки, с чем мириться никак не хочется. Данного дерьма, чего греха таить, и у самих русичей испокон веков хватает, отчего в стране во все времена тюрем больше чем театров настроено, и только у русских могла возникнуть такая поговорка: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Так зачем же нам еще и чужое, инородное, независимое и самостийное дерьмо?.. Но нет, приплыло — не отгорнуть в сторону, не изничтожить!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Старший следователь ОМ-6 УВД города Курска майор юстиции Паромов, мужчина лет сорока, среднего роста, с начинающими покрываться паутиной седины волосами, добирался на работу в переполненном троллейбусе седьмого маршрута. Чтобы меньше поддаваться стихии качки транспортного средства на неровностях местных дорог, свободной левой рукой, так как в правой находился тонкий, видавший виды, черный «дипломат» с различными бумагами и прочими принадлежностями канцелярской продукции, он держался за поручни, прикрепленные под крышей сало-на.

Наполнявшие салон люди, среди которых было до-вольно много знакомых, порой вполголоса, а порой — и в полный о чем-то беседовали. Возможно, обсуждали бытовые проблемы со случайно встретившимся знакомым. Но по большей части, согласно чисто российской традиции, сложившейся с незапамятных времен, ругали правительство, президента и своих начальников, приведших их к безденежью и безработице, не обращая никакого внимания на человека в милицейской форме. Отчего в салоне стоял густой гул, словно в растревоженном пчелином улье. Впрочем, Паромов, занятый своими мыслями, на этот гул и люд-скую тесноту старался не реагировать. Его мысли витали не под крышей салона старенького троллейбуса, тихо катившего по проспекту Кулакова, а во чревах полутора десятка уголовных дел, находившихся у него в производстве. Паромов каждый раз ругал себя за такую манеру характера, пытаясь отучиться мыслить о работе и рабочих делах вне пределов служебного кабинета, и не мог. Мало того, что работа неотвязно следовала за ним во время поездки, она и спать-то спокойно не давала. Вползет под черепную коробку — и, как какой-либо садист, спать не дает, заставляя в десятый раз анализировать то один, то другой, то третий эпизод какого-нибудь уголовного дела, крутиться в кровати и мешать сну супруги. Чтобы отогнать прочь мысли о ра-боте, Паромов, вычитав в какой-то книге о мысленном счете слонов или овец, принимался считать воображаемых слоников, но ни слоники, ни ослики, ни невинные овечки ему не помогали: мыслительный процесс всякий раз напрочь изгонял из головной коробки весь животный мир и вновь возвращал его к текущим уголовным делам. Поэтому довольно часто по утрам вставал невыспавшийся, с неостывшей от размышлений головой, и только умывание и холодный душ на некоторое время придавали бодрость телу и голове, а также мыслительным процессам в ней. Да еще супруга, если была не на работе в утреннюю смену, своими вопросами и призывами к завтраку на какое-то время отвлекала его от производственных раз-мышлений.

«Так недолго и свихнуться, — укорял Паромов себя, — и так от постоянных головных болей таблетки пенталгина чуть ли не пригоршнями глотаешь»! — Но поделать с этим уже ничего не мог. Вот и «прокручивал в голове то одно, то другое дело или же отдельные фрагменты из них.

И в этот раз мысли старшего следователя вращались вокруг дел, находившихся в производстве, вокруг планов и версий, вокруг следственной и милицейской кутерьмы, вокруг событий, связанных с военными действиями в Чечне и блокпостами, выставленными на перекрестках дорог при въездах в город.

Реформы и контрреформы, проходившие в стране во всех сферах человеческой деятельности, не оставили в стороне и курскую милицию. До марта 1993 года на территории города Курска действовали три районных отдела внутренних дел: Ленинский, Кировский и Промышленный, в соответствии с новым административно-территориальным делением областного центра, — образованные еще в 1962 году, после того как в Курске были упразднены Сталинский и Дзержинский районы и городские отделения милиции в них. С 1 марта 1994 года приказом начальника УВД Курской области генерал-майора милиции Пронина Владимира Васильевича за № 150 от 28 февраля 1994 г. «Об утверждении штата УВД г. Курска» в связи с постановлением главы администрации города Курска Мальцева С. И. от 4 февраля 1994 г за № 78 «О реорганизации общей схему управления г. Курска» в Курске было образовано городское управление внутренних дел, начальником которого стал Колаев Михаил Николаевич, полковник милиции. Погова-ривали, что Колаев — «выходец» из совпарторганов, а не из низов милицейской среды. Но так ли это было или же нет, на самом деле на «земле» не знали — в личное дело, хранившееся за семью замками и под грифом «Секретно», простым смертным было не заглянуть. Возможно, это были всего лишь досужие сплетни завистников, но то, что Колаев мог часами красиво говорить на любые темы, как настоящий совпартработник, причем с азартом, с искоркой в гла-зах, так это было сущей правдой.

В соответствии с данным приказом генерал-майора Пронина В.В. три прежних районных городских отдела упразднялись и вместо них образовывались десять территориальных отделов милиции (ОМ) и один специальный, специализирующийся на охране и поддержании правопорядка в гостиницах и рынках города.

После благополучно почившего в бозе Промышленного РОВД, на территории его обслуживания появилось четыре ОМ с порядковыми номерами 6, 7, 8 и 9. И в штаты только что «народившегося» ОМ-6, в зону обслуживания которого входил поселок Магистральный вместе с жилым и промышленным секторами, был переведен и зачислен старший следователь Паромов, тогда еще капитан юстиции, который, как мы уже знаем, покачиваясь в людской массе пассажиров переполненного троллейбуса, спешил на работу. Сказать, что Паромов был «откомандирован» в ОМ-6 волевым решением руководства управления, — значит, погрешить против истины. Он сам — как никак в стране дули демократические ветры, которые затронули даже такую консервативную структуру, как МВД — пожелал туда пойти, так как начальником этого отдела был назначен подполковник Павлов Александр Дмитриевич, его заместителем по оперативной работе — майор Василенко Геннадий Георгиевич, начальником следственного отделения — майор Махов Виктор Дмитриевич — все хорошо знакомые Паромову профессионалы, с которыми он фактически начинал свою служебную деятельность в органах и с которыми не только пуд соли был совместно съеден, но и не одна бутылка водки или вина «раздавлена». Хотя и в седьмом отделе, сформированном на базе Промышленного РОВД, оставались друзья и соратники, с которыми не меньше, если не больше, довелось служебную лямку тянуть, но личная порядочность Павлова склонила чашу весов в сторону ОМ-6 при выборе Паромовым места службы.

Расширение количества отделов милиции и штатной численности сотрудников по замыслу городского и милицейского руководства должно было не только сами отделы ближе к «человеку» приблизить, но и все нарастающий вал криминала остановить и погнать вспять. Ведь столько средств городской казны вгрохать только в одни здания — их надо было уже не прежних три, а уже двенадцать, так как к прежним трем добавилось новых восемь, не говоря обо всем остальном: автотранспорт, мебель, ремонтные работы — дело не шуточное. Однако, несмотря на все эти «расширения», «укрепления» и «усиления», что-то заметно не было, чтобы криминальный вал, начавшийся с «дрязгами» в стране, начал сбавлять обороты и пятиться назад. Наоборот, он все больше и больше разрастался, принимая ранее невиданные масштабы. Итоги 1994 года показали, что рост преступности в области и в городе резко пошел вверх, переплюнув прошлые показатели в разы, а если взять за основу советское время, середину восьмидесятых, то, вообще, на порядок.

Паромов, начинавший свою деятельность с должности простого участкового инспектора милиции, проработал в органах уже достаточно долго, поэтому мог судить и о прошлом и о настоящем, и суждения его были не в пользу настоящего. И тогда хватало криминальных заморочек, и тогда были жулики и хулиганы, убийцы и насильники, но уж с наступлением «ельцинской демократии» все черные силы настолько активизировались, словно и в самом деле разверзлись врата преисподней и вся нечисть хлынула оттуда нескончаемым потоком.

Троллейбус мягко, не останавливаясь перед светофором, «вписавшись» в его разрешительный сигнал, с улицы Магистральной, начинавшейся сразу же за виадуком, переброшенным через железнодорожные пути, свернул на Магистральный проезд — центральную улицу поселка, громко названную проездом, и остановился на остановке «Пивзавод». Распахнулись двери, впустив внутрь свежий морозный воздух: март хоть и походил к концу, и снега почти не было, но мороз по утрам еще как ощущался, и из его чрева, то извинясь, то чертыхаясь, густо сыпанул трудовой люд, спеша в конторы и к станкам, чтобы очередные восемь часов отработать задарма: по полгода задерживали с зарплатой. С зарплатой были перебои, зато всевозможных фирм и фирмочек, всяких там ЗАО, ООО, дочерних и сестринских филиалов, учрежденных руководителями основных предприятий, растаскивающих, разворовывающих, переводящих в металлолом производственные мощности — не пере-честь. Выросли за годы перехода к рыночной экономике, как грибы-мухоморы после дождя.

«Осталась одна остановка, — машинально отметил Паромов, почувствовав, что пространство вокруг него после выхода большой массы людей заметно освободилось и расширилось. — Скоро и нам выходить. Пора приготовиться…».


Здание шестого отдела милиции располагалось почти сразу же за углом девяносто второго магазина, самого большого и самого известного на Магистральном, являющегося своеобразным центром притяжения люда со всей магистраловской округи. Это было переоборудованное в большой спешке бывшее общежитие «химиков», два этажа которого были отданы под кабинеты и служебные помещения отдела милиции. На остальных трех этажах планировались одно- и двухкомнатные квартиры семейного общежития для сотрудников городского УВД, а также гостиница для прикомандированных из МВД или проверяющих, с сауной и небольшой столовой, на первом этаже, которая при необходимости легко бы превращалась в банкетный зал для вип-персон. Если в ОМ-7 гордились своим под-вальным тиром, то сотрудники шестого отдела могли гордиться столовой, которую время от времени посещали во время обеденного перерыва, и сауной, в которую вход им был запрещен. Демократия демократией, но не «со свиным рылом да в калашный ряд»…

По укоренившейся привычке еще со времен работы участковым инспектором Паромов на службу приходил одним из первых: во-первых, не любил опаздывать, и, во-вторых, можно было не спеша приготовиться к работе, пролистать уголовные дела, достать из шкафа и положить на край стола бланки постановлений и протоколов.

Во дворе, почти у крыльца стояли черная «шестерка» начальника, милицейская принадлежность которой угадывалась только по специальным государственным номерным знакам, и старенькая «таблетка» дежурного автомобиля, имеющая полную боевую раскраску.

«Начальник отдела, как всегда, уже на месте, — отметил про себя старший следователь, — и дежурный наряд, кажется, тоже… в полном составе… Значит, ничего сверхординарного не произошло… Возможно, день задастся спокойный…»

Проходя мимо дежурной части, поздоровался с оперативным дежурным майором Соколовым Валерием Михайловичем, когда-то, как и Паромов, начинавшим службу с участкового инспектора, подготавливавшим документацию для передачи заступающему наряду, и его помощником старшиной Ивановым Сергеем, явно скучающим в ожидании пересмены за пультом управления.

— Как обстановка? — Вопрос был традиционный и ритуальный, почти такой же, как ежедневное утреннее приветствие.

— Управляема, — также привычно и однотонно отозвался Соколов, поглаживая черные холеные усы, а помощник лениво добавил:

— Мелочевка всю ночь спать не давала, от серьезного пока Бог миловал.

«Мелочевкой» на милицейском жаргоне называли всевозможные бытовые и семейные конфликты, как правило, не выходящие за рамки административного кодекса и потому разбираемые или же на месте, или же в отделе, но без особых затрат сил и средств, хотя и здесь всевозможной писанины хватало.

День обещал быть рядовым и спокойным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Начальник ОМ-6, подполковник милиции Павлов Александр Дмитриевич, жилистый и подтянутый мужчина спортивного вида лет сорока пяти с густыми почти смоляными, хоть и коротко стриженными волосами, свое назначение на новую должность принял с внутренним удовлетворением, хотя из-за нее ни с кем не бился и никому «не подмазывал». Предложили — согласился, так как не привык от трудностей увиливать и прятаться за чужими спинами. В милицию он пришел по собственному желанию, сразу же после службы на флоте, и милицейскую работу любил, несмотря на всевозможные трудности и бытовую неустроенность. Начинал с инспектора по физической подготовке личного состава, потом был оперативным дежурным Промышленного РОВД города Курска, затем старшим участковым инспектором, начальником службы участковых и заместителем начальника отдела милиции. Почти все время проводил на службе, независимо от того, работал ли оперативным дежурным, старшим ли участковым или, вот, начальником отдела милиции. Дома только ночевал да и то не всегда. Но в семье его понимали и поддерживали, особенно супруга, и это придавало новых сил. Сам работал с «огоньком» и от подчиненных того же требовал. Несмотря на то, что личный счетчик уже отмечал приближение соро-капятилетия, оставался по-юношески стройным и подвижным, никакого намека на солидность животика, так называемый «трудовой мозоль», каким к этому времени обзавелись многие его одногодки из числа знакомых и находящихся на руководящих должностях. По-видимому, сказывалась физическая подготовка и занятие спортом, привитые с юного возраста.

Новая работа поначалу увлекала, даже такое обстоятельство, как одновременное строительство здания отдела, выполнение правоохранительной и оперативно-розыскной деятельности — основы всей работы отдела, формирование единого коллектива, его не смущали. И если раньше приходилось поспать семь — восемь часов в сутки, то с новым назначением сон был сокращен еще на пару часов. За год функционирования отдела костяк коллектива определился, рабочий ритм наладился, была осуществлена и некоторая благоустроенность служебных кабинетов сотрудников: отремонтированы помещения, завезена новая мебель. Правда, все приходилось «выбивать», выпрашивать. Ни денег, ни материалов в «родном» городском УВД не давали, открыто понуждали искать спонсоров.

На территории обслуживания отдела милиции было несколько десятков всевозможных организации и предприятий, но за годы экономических реформ, а точнее экономического регресса, они еле дышали на ладан. Даже те, которые еще три-четыре года тому назад ходили в «флагманах» местной промышленности и экономики. Поэтому руководители этих предприятий несчастные копейки, и те давали с трудом. Впрочем, не это беспокоило Павлова, а то, что отдельные чины городского УВД, в основном те, что отвечали за тыловое и материальное обеспечение, заставляя его вести строительные работы не только отдела, но и сауны, и гостиницы, по его мнению, что-то химичили как со стройматериалами, так и с документацией на них. Без его ведома к отделу что-то привозилось, что-то складировалось, а что-то, наоборот, бралось и увозилось. Зачем привозилось, зачем увозилось и, главное, куда увозилось, было не понятно. Когда же он пытался выяснить, что завозится и что увозится и по чьему распоряжению, его обрывали: «Не твое это дело! Не лезь, куда не просят. Своими делами занимайся — жуликов да хулиганов лови». Но вскоре эти же чины приходили с актами о списании материальных ценностей, в том числе и стройматериалов, и требовали, чтобы он завизировал его своей подписью.

«Не стану», — твердо заявлял он высокопоставленным визитерам.

«Станешь, если должность дорога…», — ухмылялись те и вновь подсовывали бумаги.

«Нет, не стану»! — отрезал он с всегда присущей ему категоричностью.

«Пожалеешь»! — многозначительно, с затаенной угрозой в голосе обещали чины и укатывали к себе в «высокие» кабинеты.

Вскоре в отдел зачастили «контролеры» из вышестоящих структур со всевозможными проверками и разборками, особенно усердствовали представители тыловых и штабных служб. На всех собраниях и совещаниях, проводимых в УВД города, он стал чуть ли не штатным ответчиком и докладчиком, даже если позиции по данной линии работы в отделе были не только средними, но и лучшими среди 11 городских отделов милиции. Слом, стал притчей во языцах.

Первоначальный радостный настрой и азарт в работе пропал. Приходилось только честно тянуть лямку старого милицейского служаки, да скрупулезно актировать каждую копейку, каждый кирпич, каждый мешок цемента, каждый метр доски или линолеума, чтобы однажды с подачи милицейских же «друзей» не оказаться под следствием, а то и на скамье подсудимых. И в черных глазах его навечно застыла горькая усмешка.


Павлов, выяснив у оперативного дежурного об обстановке на территории обслуживания отдела, пройдя в кабинет, принялся изучать материалы, поступившие как от секретаря из канцелярии, так и от руководителей подразделений, которые вчера из-за загруженности так и не успел рассмотреть. Под руку попался отказной материал, подготовленный оперативным уполномоченным ОБЭП капитаном Сениным.

«Что-то знакомое», — увидев собственную резолюцию на фирменном бланке заявления, подумал он и решил внимательно изучить все материалы проверки, а не механически «подмахивать» постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Тем более что Сенин, прибывший из областного аппарата, профессионального удовлетворения не вызывал. Много болтал, пытался «отираться» возле руководства отдела, разглагольствуя о своих прежних заслугах, а толку в практических делах от него пока было мало. На «земле» «словесного поноса» не любили, тут надо было «укалывать» от темна и до темна. Причем ежедневно! А Сенин, обращавшийся в «высоких сферах», «укалывать» явно не любил, зато болтать, переливать из пустого в порожнее — пожалуйста!

«Скользкая личность, не вызывает доверия», — неприязненно подумал об исполнителе Павлов, принимаясь за изучение материала и углубился в чтение.

Руководство дочерней фирмы АО «Курскглавснабсбыта», сокращенно КГСС — «Слово и дело» просило органы милиции разыскать фирму «Дефис», получившую у них в феврале месяце 1995 года стройматериалы на сумму 45 млн. рублей и не оплатившей товар. К письму-заявлению прилагались экземпляр ТТН — товарно-транспортной накладной и ксерокопия оригинала бланка, так называемой «платёжки», о якобы состоявшемся перечислении денег в банк на счет ООО «Слово и дело».

«Жулик у жулика» дубину украл, — неприязненно подумал подполковник, вспомнив суть заявления. — И как же наш шустрый суперопер разобрался? — Задал он мысленно вопрос, хотя мог и не задавать, раз в материалах проверки имелось постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. — Интересно, интересно… чем же он мотивировал отказ? — подумал Павлов в продолжении своего прежнего вопроса и бегло, по диагонали, просмотрев бланки объяснений опрошенных сотрудников фирмы «Слово и дело», стал изучать постановляющую часть постановления. — Ага, усмотрел наш опер в деянии неустановленных лиц наличие гражданско-правовых отношений, а не мошенничества. Вот так-то… — подумал с внутренней иронической усмешкой. — Ай да молодец! Наш пострел везде поспел… Чистейшее укрывательство преступления, или, во всяком случае, своей бездеятельности… Не стал утруждать себя наш опер лишней работой, собрал пару объяснений и — тяп-ляп постановление об отказе на основании пункта второго статьи пятой УПК РСФСР, за отсутствием состава преступления. Сразу видать — управленец… не с земли человек… А срок проверки весь угробил, все десять суток! Ладно, разберемся…».

Тут мысли Павлова радикально изменили свое течение и направление: «Не зря говорят, что Россия — страна парадоксов. И впрямь: живем вроде бы в одной стране — рыночно-капиталистической России, а законами пользуемся уже несуществующей республики — РСФСР, то есть Российской Советской Федеративной Социалистической Республики — одной из составляющих и образующих СССР. Да… — мысленно растягивая слово, подумал он, — есть у нас деятели и похлестче Сенина, куда как похлестче…».


Как и все честные и порядочные люди, Павлов не очень жаловал новый строй и «гаранта» этого строя, развалившего великую страну, действовавшего словно по указке ЦРУ. Ему как-то на досуге довелось полистать книгу Николая Яковлева «ЦРУ против СССР», в которой автор показывал не только методы работы американских спецслужб, но и рассказал о некоторых планах ЦРУ по развалу СССР, называемого там «империй зла». И вот теперь эти планы осуществлялись на практике, причем руками самих россиян во главе с правительством и президентом-царем; причем такими темпами, о которых даже прожженные цейрушники и думать не смели.

На Святой Руси были всякие правители: умные и не очень, тихие и грозные, правившие десятилетиями или только несколько лет, а то и месяцев… Были всякие, но среди них не было только откровенных разбазаривателей русских земель. Больше было собирателей.

Среди первых собирателей Земель Русских был легендарный князь Бус, живший в четвертом веке новой эры и княживший в Русколани, раскинувшейся на просторах степей и лесостепей от гор Кавказских и берегов Азовского и Черного морей на Юге, до Посемья и Подесенья на Севере в междуречье Волги и Днепра. Держал он тогда союз с аланами, предками современных осетин. Вместе с ними держал в повиновении ванов и адыгов, племена воинственных горцев, вклинившихся между колхами и русколанами на тех же самых территориях, на которых сейчас проживают чеченцы, ингуши и адыгейцы. Не зря же чеченцы и ингуши называют себя вайнахами, по-видимому, потомками тех ванов или вайнов. Но нахлынули готские и гуннские орды и пала Русколань, разделившись на мелкие княжества и родоплеменные союзы полян, древлян, северян, вятичей, радимичей и прочих русичей. К десятому веку отпали от Руси Северные Прикавказье и Причерноморье, отошли к иноплеменникам степные просторы в междуречье Волги и Дона, и сами эти реки в своих средних и нижних течениях перестали быть русскими, подпав под хазарскую зависимость. На исконно русских землях образовалась Дикая Степь, откуда волна за волной нака-тывали новые враги, степняки-кочевники, воинственные и вороватые, с которыми надо было ухо держать востро.

Но память народная и через века напоминала о том, что часть Земли Русской находится под пятой врагов, под копытами вражеских коней и призывает к освобождению. Не с того ли Олег Вещий, а также Игорь Старый и Святослав Игоревич из колена Рюриковичей походы в Степь учиняли, мечом раздвигая пределы Отечества, возвращая в родные пенаты отобранное врагами. Радели о родной земле и Владимир Креститель, более известный как Владимир Красное Солнышко, и его сын Ярослав, прозванный Мудрым.

К XI веку Киевская Русь, объединенная с Новгород-ской Русью, уже твердо стояла на юге на землях, ранее входивших в Русколань. И Дон-батюшка, и Волга-матушка вновь стали почти на всем своем течении русскими реками, как и Днепр Славутич.

Последовавшие затем княжеские смуты и распри не только разорвали единую Русь более чем на 50 удельных княжеств, но привели к тому, что Русь чуть ли не потеряла свою независимость и национальный суверенитет, подпав под власть монголо-татарских орд. Вновь русская степь стала не просто степью, а Дикой Степью и Диким Полем. И только Дмитрий Донской на Куликовом поле в 1380 году вновь напомнил всем, что Русь жива и что Руси быть единой.

Царь Иван Грозный, последний властелин из династии Рюриковичей, правил уже не Русью, а единой Россией, простершей свои владения далеко на восток, за Волгу и Урал, и к Балтийскому морю. Только Русское Поднепровье — колыбель Киевской Руси — вместе с Киевом все еще находилось вне лона Земли Русской, «прихваченное» во время монголо-татарского владычества Литвой и Польшей. Кстати, какое-то время под польско-литовской юрисдикцией находилось и Курское Посемье вместе с Курском, но в самом начале 16 века сначала Рыльск, а затем и Курск вновь вошли в лоно Русской земли, русского государства. Царь Иван Васильевич был жесток и деспотичен, кровушку люд-скую лил как водицу, но Землю Русскую не разбрасывал, а собирал. Правда, потом и кровью простого русского мужика, но собирал…

Собиранием земель Российских занимались и цари из рода Романовых, сменившие после долгой смуты на российском троне династию Рюриковичей. Так, царь Алексей Михайлович, прозванный в народе Тишайшим, на самом деле тихим никогда не был, но, действуя больше политически и дипломатически, а не пушками и штыками, присоединил к России не только Левобережную Украину, но и Киев, как известно, находящийся на правом берегу Днепра, и часть Правобережья.

Дело, начатое отцом, продолжил царь Петр, создав могучую Российскую Империю, простиравшуюся от Балтики на севере до Азовского моря на юге и от границ Речи Посполитой на западе до Тихого океана на востоке.

Внесла свой вклад в строительство России и собирание земель под российской короной и императрица Екатерина Великая, присоединив к Российской Империи Крым на юге и территории Речи Посполитой, ранее входившие в Киевскую Русь, на западе, а также далекую заокеанскую Аляску, расположенную не только на другом континенте, но и в другой части света. И ее внук — Александр I был собирателем земель, присоединив к Империи Закавка-зье.

Кто же отдавал соседям российские земли и почему? Вполне уместно возникал такой вопрос не только у начальника ОМ-6, но и у любого россиянина, хоть немного интересующегося историей своего Отече-ства.

В 1846 году американскую Аляску, в освоение которой немало приложил сил и труда наш земляк Шелихов Григорий Иванович, уроженец города Рыльска, потомственный купец, путешественник, мореплаватель и промышленник, император Николай I продал американскому правительству. Продал, или, как сообщает народная молва, сдал в аренду сроком на 200 лет, в связи с тем, что не хватало экономических, политических, дипломатических, а главное, военных ресурсов, чтобы удержать ее в составе российской короны, как утверждают большинство историков. Возможно, и так, а, возможно, просто не хватило русскому императору Николаю I здравомыслия и практической дальновидности, так необходимых всем правителям и во все времена.

По итогам проигранной русско-японской войны другой император России, Николай II вынужден был отдать японцам половину острова Сахалин, возвратить которую удалось только в 1945 году.

После Октябрьской революции 1917 года, гражданской войны и интервенции, при правительстве, возглавляемом Лениным, из России вышли Финляндия и прибалтийские республики. Советская Россия лишилась часть земель на западе, отошедших к Польше и Румынии.

Но в 1939–1940 годах советскому правительству, возглавляемому Иосифом Виссарионовичем Сталиным (Джугашвили) удалось большинство отошедших от России в годы революции, гражданской войны и интервенции территорий, за исключением Финляндии, возвратить в лоно России, переименованной по политическим и идеологическим соображениям в СССР — Союз Советских Социалистических Республик. Сталин, конечно, не был «голубем» и кровушку людскую лил похлестче царей Ивана Грозного и Петра Первого, которых, кстати, он почитал и считал при-мером для любого государственного деятеля, но страну собрал и земли Отечества не разбазаривал.

Зато земляк курян — Никита Сергеевич Хрущев — в 1954 году одним росчерком пера перевел Крымскую область из юрисдикции РСФСР, считай, Российской Федерации, под юрисдикцию братской Украине, или УССР, как в то время она сокращенно именовалась. Вот такой барственный жест он сделал в честь дня рождения своей жены Нины Петровны — уроженки Украины. Правда, обставлено это было как благородный жест Российской Федерации в отношении «братской Украинской Советской Социалистической Республики в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией и как «свидетельство безграничного доверия великого русского народа украинскому».

У земляка не хватило государственной прозорливости, когда он «добровольно и безвозмездно» отдавал Крым Украине. Но мог ли он даже в кошмарном сне увидеть такое, что единое государство, СССР, вдруг расползется на его составные — союзные республики, да еще как расползется?! Не мог, но был обязан! Ведь он был не какой-то пастух из Калиновки, а первое лицо государства. Чего не мог он знать, чего не мог предвидеть, так это того, что какой-то полупьяный «государственный муж», называющий себя россиянином Ельциным, в белорусской Беловежской Пуще легко откажется и от Крыма, добытого в российскую корону русскими солдатами, и от других российских земель, которые никогда не собирал. Этого, он, конечно, предвидеть не мог, ибо был простым смертным.

Таким образом, последователь Никиты Хрущева, а также демократ и «мировой благодетель», Ельцин не только земли российские направо и налево разбазаривал, причем не виртуально, как сделал это Хрущев, а конкретно, официально и бесповоротно. Не побоялся Ельцин, этот самый демократичный демократ всех времен и народов, народной молвы, то есть молвы демоса, не побоялся, что будет «ославлен» на «весь мир» и на века. Впрочем, что ему народная молва, когда он, как уже говорили, крови людской не боялся. Еще бы ему какой-то молвы бояться. Это своя кровь дорога, а чужая же — водица…

В стране миллионы, десятки миллионов были недо-вольны действиями Ельцина, но эти десятки миллионов были разобщены, и их голос и их боль никто из власть предержащих даже слышать не хотел. Зато голоса «демократических» прихвостней и лизоблюдов, подхалимов всех мастей и званий, целыми сутками трещали с экранов телевизоров, из динамиков радиоприемников. Это прикупленные долларами журналисты взахлеб пели хвалебные дифирамбы Ельцину и его разрушительной политике, без зазрения совести черное называя белым, а белое черным. Какое дело им было до великой страны и до его народа — тут бы успеть «бабки», зеленую «капусту», как на их же собственном сленге именовались доллары, рубить… Время от времени к ним присоединялись деятели отечественной эстрады, также понимающие толк в приятном шелесте и хрусте зеленых банкнот, а потому на все лады расхваливавшие свободу слова и избавление от «совковости». И только большинство ученых, писателей, классиков театра и кино, то есть, людей думающих, совестливых, так и не научившихся «путать» белое с черным, не поддавшихся «вирусу «политического дальтонизма, хранили молчание. Возможно, они бы его не хранили, ибо умели и могли что сказать, но им никто доступа к СМИ не давал. А если отдельным и удавалось прорваться к микрофону, то киселеподобные, сванидообразные и иные прочие, на них похожие, сразу же «выливали» на их головы ушаты помоев. Эти журналисты присвоили себе право «ничтоже сумняше» по любому вопросу давать «единственно верный» ответ и суждение.

С подачи строителей «демократического общества на рельсах рыночной экономики», при всеобщей правовом нигилизме и анархии в стране, извращенном понятии добра и зла, как грибы после дождя возникали мошеннические пирамиды, подобные МММ, «Властелине», «Хопру», «Русскому дому Селенга» и другим, открыто, при благословении государства, грабившие народ. Главный козырь рыночников — частный хозяйственник, который во всем мире двигал экономику вперед, — в условиях коррумпированной сверху донизу России этих надежд не оправдывал, так как был вороват, хамоват, нечист на руку, не блистал умом, а уж о духовном потенциале и говорить не приходится. Впрочем, большинство лидеров частного капитала и бизнеса стали завсегдатаями культовых учреждений, посещая православные церкви и храмы, мусульманские мечети, иудейские синагоги. Обдирая как липку доставшиеся при «прихватизации» предприятия — спешно отмаливали грехи и катили за бугор, оставляя после себе «разбитое корыто» и рабочий люд у этого корыта. В мутной водице псевдодемократии, как «рыбы в воде», чувствовали себя только жулики всех мастей и рангов, ничего не создающие, но умело расхищающими то, что было создано прежними поколениями. Это было время «поля чудес» в стране непуганых идиотов.

«Видать, за грехи наши нам такое наказание и испытание Всевышний посылает, — окончил мысленное историческое обозрение отечественной истории и деяний ее видных государственных деятелей начальник ОМ-6, тяжело вздохнув. — Надо земными делами за-ниматься».


Возвратясь от глобальных дел к текущим, он вынул из не прошитого, как полагается при сдаче на проверку или же утверждение, материала, а скрепленного лишь канцелярской скрепкой в верхнем уголке постановление оперативника. И вновь отметил отрицательное качество сотрудника: «Лодырь! Сшить дело — и то не удосужился… — Тут же поймал себя на двусмысленном понятии «сшить дело» и улыбнулся. Улыбка у подполковника милиции Павлова была доброй и как всегда немного грустной. Затем прямо на заявлении, чуть ниже своей первой резолюции о проверке, наложил вторую: «Тов. Махову В.Д. Для возбуждения уголовного дела и расследования. Павлов».

Он поставил под новой резолюцией новую дату, мельком взглянув на командирские часы — подарок руководства областного УВД за успехи в работе. Когда-то знаки благодарности получал довольно часто, не так как при начальственной должности, когда одни только взыскания и нарекания. Да и поощрительные ценные подарки в последнее время, вручаемые его подчиненным за успехи в работе по случаю какой-либо важной даты, связанной с профессиональной милицейской деятельностью, все больше напоминают времена гражданской войны, когда красных бойцов награждали «красными революционными шароварами или галифе». О чем не раз сообщали советские фильмы о том героическом, трагическом и смутном времени — это, смотря с какой точки зрения подходить… Теперь, конечно, «красных революционных шаровар» не выдают по причине отсутствия таковых на складах ХОЗО, зато время от времени премируют сотрудников спортивными костюмами, чайниками, кофеварками и утюгами, то есть всем тем, чем с УВД области и города проводится взаимозачет.

«Новый вариант натуроплаты, — иронически скривил губы начальник ОМ-6, — ну и дает наше правительство: из социализма с «нечеловеческим лицом» шагнули так глубоко назад, что проскочили капитализм с «человеческим лицом» и попали то ли в «дикий» капитализм, то ли в феодализм, то ли, вообще, в первобытнообщинный строй. Денежные знаки, конечно, существуют, да еще с таким количеством нулей после первой цифры, что в стране чуть ли не все миллионеры, однако заработной платы в виде денежных знаков по полгода, а то и более, не платят или же вы-дают ее эквивалент продукцией данного производства. Работаешь на обувной фабрике, теперь, конечно, какое-нибудь АО, ООО или иное «О» — получи зарплату туфельками, ботиночками, сапожками; работаешь в трикотажной промышленности — зарплата трикотажем, платьями, свитерами, спортивными костюмами. А если кто работает в системе ассенизации, так что, ему зарплату выдавать дерьмом что ли?!».

Не только на предприятиях, но и в милиции зарплату задерживали по несколько месяцев, объясняя этот феномен отечественной экономики и социальной политики российских демократов во главе с самым демократическим демократом Ельциным отсутствием денежной массы и слабостью бюджета, галопирующей инфляцией, неконкурентноспособностью выпускаемых товаров на мировом рынке, потерей рынков сбыта. Что в то же самое не мешало немалому числу так называемых олигархов «гнать» за бугор эти же самые неконкурентноспособные товары и получать миллионные барыши в долларовом эквиваленте.

Рабочие могли бастовать, устраивать митинги, объявлять голодовку, в конце концов, хоть и так уже были полуголодные вместе со своими семьями. «Демократическая» власть это милостиво разрешала. И они бастовали, митинговали, дурея от крика и гама. Но правительство на все это — «ноль внимания». В «свободной» стране (а Россия провозглашена была свободной и демократической, а также и социальным государством, о чем даже в ельцинской Конституции записано) каждый был волен и свободен поступать так, как считает нужным.

Сотрудникам же правоохранительных органов заба-стовки и демонстрации были запрещены законом — подобные общественно-политические действия неповиновения приравнивались к открытому вооруженному мятежу со всеми вытекающими отсюда последствиями. Объявлять голодовку на рабочем месте вроде было можно, но смысл от этого какой — и так с подтянутым брюхом ходили, а тут и до увольнения недолго…

«Хоть на церковную паперть иди, или в подземный переход с протянутой рукой, — горько шутили сотрудники. — И с плакатами: «Подайте милостыню, Христа ради, честному менту — жертве перестройки и рыночной экономики»!

Ельцинская власть, казалось, все делала для того, чтобы из правоохранительной системы «выбить» профессиональные кадры, понудив их перейти в частные структуры, чтобы в стране рос криминал, в том числе и на почве коррупции. Воровство, мошенничество, кумовство, взятничество, коррупция расцвели как никогда ранее. Честный труд был девальвирован настолько, что становился смешон и противоестественен. Зато авантюристы и мошенники чувствовали себя как рыба в воде. Был золотой век российского криминала. Начальник ОМ-6 чувствовал и видел все это, как и десятки его подчиненных, но что он, какой-то маленький провинциальный подполковник, мог сделать с целой системой и прогнившей государственной машиной? Да ничего! Оставалось только самому честно выполнять свой профессиональный долг, да требовать того же от подчи-ненных, от участковых и оперов, от следователей и экспертов-криминалистов, от инспекторов иных служб и подразделений.

«Следствие разберется»! — Еще раз повторил про себя Павлов, откладывая таким образом отмененный им отказной в папку следственного отделения и принимаясь за изучение других бумаг.

Вспомнив о следствии, зримо увидел перед собой все следственное отделение: начальника и следователей. Первоначально в следственном отделении было всего три следователя: капитан Паромов, старший лейтенант Карих да старший лейтенант Титов. Потом удалось «пробить» еще одну единицу, и теперь в подчинении у начальника следствия было четверо следаков, как любили они сами себя называть. Двое мужчин: Паромов, успевший получить уже майора, и Карих, составляющие уже профессиональный костяк, а также две дамы — Подаркова Марина и Сергеева Ирина, недавно пришедшие в следствие, но уже поднабравшиеся кое-какого опыта. Титов же не выдержал тягот службы и сбежал в частную фирму в погоне за «длинным рублем» и спокойной жизнью, чтобы к пятидесяти годам не иметь такого капитала, как клубок сосудисто-сердечных и желудочно-кишечных заболеваний да вконец расшатанную нервную систему.

«Попрошу Виктора Дмитриевича Махова, чтобы расследование по данному делу поручил Паромову — мысленно поставил он точку на отмененном отказном. — А начальнику ОБЭП Кононову Сергею Михайловичу прикажу выделить для оперативного сопровождения молодого оперуполномоченного Кулешова; он хоть и молод, но шустр и ухватист. Сам когда-то был таким, — улыбнулся, вспомнив свою милицейскую молодость, Павлов. — Сенину же предложу возвратиться опять в управление… наверное, там ему место, а не на «земле». Хотя, по большому счету, гнать бы его в шею из милиции… Да не мне это решать.

Почему начальник ОМ-6 решил остановить свой выбор на старшем следователе Паромове, в производстве у которого и так находилось не менее двух десятков уголовных дел — трудно сказать. Наверное, потому, что знал его еще с первого дня службы в органах. Тогда он был оперативным дежурным, а Паромов пришел на работу в милицию, как говорили, «с улицы» на должность участкового инспектора Промышленного РОВД. Потом оба были старшими участковыми: он на поселке «Волокно», Паромов — на поселке резинщиков, или сокращенно РТИ. И постоянно находились в соревновательном процессе, как за лучшую подготовку и работу участковых инспекторов, так и за лучший общественный пункт милиции в районе и городе. В 1989 году Паромов неожиданно для всех уволился, и он, Павлов, тогда искренне переживал по данному поводу, так как знал Паромова как честного и добросовестного работника, как и сам, настоящего фанатика своего дела и трудоголика, профессионала, прошедшего школу полковника милиции Михаила Егоровича Воробьева — уже легендарного начальника Промышленного РОВД. Это теперь в курской милиции полковников как «собак нерезаных» — со счету собьешься, а тогда их можно было по пальцам одной руки перечесть, и среди них был полковник милиции Воробьев. Кругом девальвация, даже в званиях.

Он искренне обрадовался, когда Паромов вновь вос-становился в органах и стал работать сначала участковым инспектором, потом старшим участковым, а в суматошном от криминального роста девяносто третьем — следователем. Не потому ли и настаивал на переводе Паромова в свое отдел, когда формировал штаты. И теперь нисколько о своем решении не жалел: Паромов тянет лямку — будь здоров, почти сутками пропадая на работе, как и он сам.

«Не перевелись, видать, на Руси дураки, на которых она и держится…».


Майор милиции Махов Виктор Дмитриевич, как говорили в милиции, на следствии работал уже прилично. Не менее пяти лет. До следственной работы он был участковым и старшим участковым — с этой должности многие тогда, в восьмидесятых годах, начинали, а до этого успел некоторое время поработать учителем в школе. Заочно окончил Белгородскую высшую школу милиции, после чего сначала работал следователем, а затем и старшим следователем в Промышленном РОВД города Курска. Когда же образовался шестой отдел милиции и Павлов стал набирать кадры, то он принял предложение Павлова быть начальником следственного отделения в новом отделе и уже сам формировал свое отделение, приглашая к себе знакомых по прежней работе следова-телей.

В свои тридцать пять был он строен и подтянут, что полностью соответствовало в данном случае шаблонной фразе служебной и аттестационной характеристике, светло-рус, сероглаз и улыбчив, с правильными и приятными славянскими чертами лица. Обладал деловыми и организаторскими способностями, некоторой веселостью нрава, ироничным складом характера и ума, природным тактом и завидной коммуникабельностью. Был заводилой в любой компании и ее душой, что особенно ценилось женщинами. Он никогда не распространялся как некоторые своими любовными похождениями и победами, но по тому, как вел себя с женщинами, и по тому, как они относились к нему, вывод был однозначен — он не принадлежал к категории однолюбов и женоненавистников.

Возглавляемое им отделение было самым маленьким по численности среди городских следственных отделений: четыре следователя и он — их начальник. Руководство городского УВД считало, что поселок Магистральный — небольшой поселок, чуть ли не сельский, что жители там все друг друга знают, и что преступность на поселке не должна быть высокой, а, значит, и таким коллективом справятся. Как всегда, гладко было на бумаге, да забыли про овраги: ведь следователям надо было и после суточного дежурства отдыхать, и в очередные отпуска ходить, выходные иметь. В конце концов, они и болеть, как все люди, могли. Но кого это волновало. Руководству, как известно, со своей колокольни любые проблемы лучше видать… на то оно и руководство.

Даже начальник следственного отдела, одновременно с этим выполнявший и обязанность заместителя начальника УВД города Курска, подполковник юстиции Озеров Юрий Владимирович, сам отработавший на «земле», в Промышленном РОВД, несколько лет и потому лучше остальных понимавший проблемы следствия, в том числе и маленького коллектива, и тот на все просьбы и требования Махова о дополнительной следственной единице отделывался лишь иронической усмешкой и обещанием помощь при случае.

«При первой же возможности. А пока… пока, товарищ майор, придется обходиться тем, что имеете. Мне тоже бы хотелось следственные штаты видеть не только многочисленней, но и в профессиональном плане более крепкими, чем они есть на самом деле. Сам понимаешь, что бюджет не резиновый, — «ставил на место» Махова Озеров, хотя они и дружили между собой не только лично, но и семьями.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Получив от Павлова материалы проверки по заявле-нию руководства фирмы «Слово и дело», по уже сложившейся традиции по прибытию в свой кабинет, состоящий из довольно просторного зала и почти незаметной пристройки — закутка, в котором можно было не только переодеться, но и хранить некоторые вещи, а также во время ночных дежурств «перекемарить» на принесенной из дома раскладушке, если, конечно, оперативная обстановка позволяла, Махов решил сразу же их изучить, не откладывая в долгий ящик.

«Ну, что ж, — отодвинув в глубину чистой, не заваленной бумагами и делами столешницы двухтумбового канцелярского стола изученный материал, со специфическим привкусом следственной процессуальной лексики подумал начальник СО, — дело ясное: классическое мошенничество, совершенное группой неустановленных по делу лиц, возможно, кавказцев, с использованием подложных документов. Задача посильная не только Паромову, на котором настаивает Павлов, но и Карих Сергею, и Подарковой Марине, вместе с мужем «выжатой» националистами из солнечного Узбекистана, где также работала в органах МВД. Любой из них справится без особого труда. Только закавыка в одном: где теперь искать самих мошенников, если в момента самого факта завладения до настоящего, — он взглянул на электронные часы, показывающие не только время, но и дату, — прошло уже целях тринадцать суток. Считай, две недели… Да за две недели можно не то что из Курска уехать, но и земной шар облететь не один раз. Причем, вместе с похищенными стройматериалами. Видать, на фирме все денежки ждали да гадали, а потом опер из ОБЭП волокитил, а следствие теперь эту бодягу расхлебывай. Впрочем, чего напрасно пар пускать… этим делу уже не поможешь. Стопроцентный «глухарь».

Махов достал из внутреннего кармана черного гражданского пиджака (следственным работникам, как, впрочем, и оперативникам, разрешалось выходить на службу в гражданской одежде по причине недостачи форменной для наружных служб) авторучку с золотым пером. Махов даже в мелочах проявлял педантизм с завидным упорством и постоянством. И на отрывном листке быстро набросал краткое указание старшему следователю Паромову о возбуждении уголовного дела по признакам части третьей статьи 147 УК РСФСР.

Уголовного кодекса Российской Федерации еще не было, он только находился на стадии разработки, поэтому пользовались уголовным кодексом еще Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, правда, изрядно «модернизированном» в 1994 году, из которого был убран раздел о хищении и уничтожении государственной и социалистической собственности и введен термин о хищении «чужой» собственности.

Окончив таким образом процедуру руководящего наставления для следователя, Махов подколол листок с указанием скрепкой к материалу и улыбнулся иронически: «То-то Паромов обрадуется такому подарку…». По всему было видно, что намечался очередной «висяк», «висун» или «глухарь», к которым ни один следователь особой радости не испытывал: работы было много, а результат — нулевой.


Паромов между тем находился в своем служебном кабинете, разделяя его с коллегой Карих Сергеем, и в поте лица допрашивал цыганку Розу Ивашевич, изрядно поколоченную ее мужем Саввой Ивашевич. Налицо были признаки части первой статьи 108 УК, и дело уже шло к финальному завершению. Но потерпевшая Роза под нажимом всего цыганского сообщества (только самих братьев Ивашевич было семь, не считая их жен, детей и прочих родственников, проживающих не только на поселке Магистральном по улице Веселой, но и на территории всего города) подала встречное заявление о примирении с мужем и требовала прекращение уголовного дела.

Цыгане, почти сплошь малограмотные (по крайней мере те, с которыми приходилось сталкиваться Паромову), официальных органов власти, в том числе и милиции, побаиваются — видно, жизнь к тому приучила — при общении с сотрудниками милиции наедине, без поддержки своих соплеменников и сородичей, они враз теряют природную сметку и понятливость, как, впрочем, и остатки грамотности, но только не уп-рямство.

— Да не могу я, уважаемая Роза Ивановна, по вашему заявлению уголовное дело прекратить, — пытался уже, по-видимому, в десятый, а то и двадцатый раз объяснить свой отказ Паромов. — Русским языком говорю вам, что не могу. Понимаете — не могу, — растягивал он слова по слогам. — Рад бы помочь, но не могу. Не имею права!

— Я понимаю, — вроде бы соглашалась с доводами старшего следователя потерпевшая Ивашевич, устремив на него свои большущие черные глаза, — но и ты, гражданин начальник пойми: никакого дела не должно быть! Я тогда вгорячах поддалась на ваши уговоры…

— Я вас ни в чем не уговаривал…

— Пусть не на твои, а на уговоры твоих сотрудников, — поправилась Ивашевич, — написала сдуру заявление, а теперь с мужем помирилась и сажать его в тюрьму не желаю. Не желаю, понятно! Поэтому или отдайте мне то заявление и порвите все дело, или же сожгите его, так как я мужа сажать не желаю. А если его посадят, то меня же цыгане живой со света белого сведут. И так никакого прохода от них нет. Даже детишки, и те попрекают.

— Роза Ивановна, я вас понимаю, но сделать ничего не могу: закон не позволяет…

— Неправда, гражданин начальник, милиция все может. Конечно, если захочет… Это мы, цыгане, народ темный, законов не знаем… А милиция все может! В милиции грамотные люди поставлены, не нам чета. Они все законы знают: и как посадить, и как отпустить человека. Так и я тебя Христом Богом прошу: не сажай мужа.

— Честное слово, не могу, — терял терпение Паромов, который действительно не мог ничем помочь женщине в данной ситуации: умышленное причинение тяжкого вреда здоровью человека не подлежало прекращению уголовного дела как на основании примирения сторон, так и по иным мотивам. Этого не смог бы сделать и суд. И заявление потерпевшей ни в первом, ни в последнем случае никакой существенного значения не играло: по обстоятельствам умышленного причинения тяжкого вреда здоровья уголовное дело возбуждалось без заявления, просто по наличию самого факта и прекращению не подлежало. Только суд мог каким-то образом повлиять на ситуацию: при назначении наказания, смягчить это наказание до «ниже низшего» предела. Только суд. Но Роза Ивашевич и слышать об этом не хотела. Твердила как заведенная: «Порви, да сожги».

Сидевший за противоположным столом от Паромова старший лейтенант юстиции и старший следователь Карих Сергей Васильевич, весело наблюдая за диалогом своего коллеги и потерпевшей, откровенно скалил в ухмылке зубы. Он сам, уже не раз на служебной ниве «вкусивший» плоды общения с цыганами, теперь беззлобно «радовался», что на этот раз мучается не он, а его товарищ. И потому на реплику потерпевшей, что милиция все может, ехидно заметил вполголоса: «Это точно, милиция все может, даже жить и работать по нескольку месяцев без зарплаты!»

Ивашевич в сути иронического высказывания не разобралась, зато за слово «может» ухватилась и вновь стала «атаковывать» своего следователя.

Сменивший Соколова оперативный дежурный стар-ший лейтенант милиции Сонин Иван дал «маху», пропу-стил цыганский табор в помещение отдела милиции, и теперь коридор был заполнен не только людской галдящей массой, но и топотом цыганят, носившихся как угорелые по лестничным маршам и длиннющему коридору, что не менее потерпевшей Розы Ивановны раздражало Паромова.

По-видимому, шум, поднятый в коридоре цыганами, достал не только старшего следователя, но и начальника отдела, так как оттуда послышался начальственный рык Павлова: «Это что еще за цыганский цирк? Я, вроде бы, не заказывал…».

Дверь кабинета следователей открылась, и, возникший на пороге начальник отдела спросил Паромова, рвавшего нервы с цыганкой Ивашевич, не «его ли цыгане» табор устроили в коридоре отдела и работать спокойно не дают.

— Его, его, — засмеялся Карих — не только старший следователь, но и первый в отделе зубоскал, — не дав Паромову ответить на вопрос начальника. — Вызывал одну, а пришли все. Круговая порука похлестче, чем в мафии. Иной раз, когда позарез нужны, не дозовешься, не докличешься, хоть с собаками ищи, а сегодня вот всем семейством приперли. Цыгане — что с них возьмешь…

— Я серьезно, — нахмурился пуще прежнего Павлов. — Если вызвали, то успокойте, а если не вызывали, то очистите коридор.

Паромов, встав со стула, как того требовал этикет и субординация, игривого тона своего соседа не принял:

— Вообще-то, товарищ подполковник, цыгане не мои, а… скорее, «наши», поселковские, с улицы Веселой. Я их не вызывал… Карих прав — сами пришли. По всей видимости, дежурный пропустил.

— Значит, дежурный, — довольно резко сказал Павлов и прошел внутрь кабинета к составленным друг к другу столам следователей, на которых стояли телефоны внешней и внутренней связи. Поднял трубку внутреннего телефона.

— Дежурный, спишь что ли? Соответствуешь фамилии своей сонной? Я спрашиваю: кто пропустил табор?!

Тут следует сделать небольшое отступление от описания рабочей ситуации, сложившейся мартовским утром в кабинете следователей ОМ-6, и хотя бы в нескольких словах рассказать о личности оперативного дежурного Сонина Ивана Макаровича. К этому времени ему давно уже исполнилось сорок пять лет, из которых только милицейских было не менее двадцати. Долгое время он служил постовым в звании сержанта, но потом заочно окончил какой-то гражданский техникум и был переведен на офицерскую должность. В ОМ-6 он появился сразу же как только отдел был сформирован. И если Промышленный РОВД был известен оперативным дежурным Смеховым, в силу своего характера довольно часто попадавшим в смешные и казусные ситуации, то ОМ-6 в этом плане мог похвастаться Сониным. Так уж, видимо, устроен мир, что одни люди до самой смерти проживут, и останутся незаметны, а другие — не успеют шаг шагнуть, как тут же в какую-нибудь историю влипнут. К таковым относился и Сопин Иван, которого больше всего в глаза и за глаза величали по отчеству, Макарычем. И старые сотрудники, и молодые, совсем зеленые.

Макарыч, по-видимому, как одел на себя милицейскую форму двадцать лет назад, так никогда больше с ней не расставался, даже на рыбалку и охоту в ней ходил, точнее, ездил на стареньком мотоцикле «Днепр» с коляской.

Однажды, еще в бытность постовым, находясь на охоте в Медвенском районе, случайно наткнулся на труп мужчины. Ничего лучше не придумав, но, будучи от природы смелым и небрезгливым человеком, погрузил труп в коляску своего мотоцикла. И доставил, куда бы вы думали… да, в Промышленный отдел, к дежурному Цупрову Петру Петровичу, вызвав у последнего сначала шок и оторопь, а потом — гнев и целый квартал пятиэтажной матерщины. А Макарыч только глазками хлопает — не понимает: почему такая буря. Правда, пришлось Макарычу труп отвезти на место, но уже в сопровождении оперативной группы и прокурорского работника Медвенского района.

Произойди подобное с кем-нибудь другим — житья бы не стало от смешков и подначек коллег, а Макарычу хоть бы хны, все, как с гуся вода, только глазками недоуменно хлопает. Мол, что за странные люди, не понимаю, что тут такого…

Или взять другой случай. Макарыч водку с детства не уважал и слыл непьющим. Но когда ему присвоили первое офицерское звание, и по традиции он должен был достать звездочку зубами со дна стакана, до краев заполненного водкой, выпить пришлось. Обмывали звание на природе, и до дома каждый добирался как мог. Макарыча же доставили в целости и сохранности под двери его частного дома и по его же просьбе, оставили на лавочке протрезветь.

Что случилось дальше, никто толком объяснить так и не смог. Макарыч, первый раз бывший без форменной одежды (знал, что выпить водки придется и не хотел таким занятием позорить форму), каким-то образом оказался в морге. Под утро сильно промерз и, проснувшись, обнаружил себя под белой простыней по соседству с такими же прикрытыми простынями соседями. Помозговав малость в потемках, пришел к выводу, что он к стыду своему находится в медвытрезвителе. Но не расстроился, надеясь на милицейскую солидарность — не сдадут начальству — что утро вечера мудренее и что все разрешится само собой. Только потеплей укрыться решил и стал собирать простыни с «товарищей по несчастью», благо, что последние даже и не думали возражать против этого. И только когда рассвело, он обнаружил, что находится в морге среди трупов. Но не испугался, а стал стучать в дверь, чтобы вызвать сторожа и освободиться из царства мертвых.

Перепуганная до полусмерти старушка-сторож выпустила его, а сама потом еще долго, крестясь, рассказывала соседкам о чудном воскрешении неизвестного мужчины. А Макарычу опять хоть бы хны, он и ухом не ведет.

Были на его «счету» и более мелкие чудачества, о которых знали многие сотрудники. Так, работая участковым инспектором, а точнее, участковым уполномоченным (был период, когда участковых инспекторов уполномоченными величали) в Курском РОВД, чтобы иметь показатели по одной из линий работы, а конкретно, по борьбе с антисанитарией и сорными растениями в жилых массивах, он составил административный протокол на собственную жену.

«Ну, Макарыч, ты и даешь! — зубоскалили коллеги. — Если так дальше пойдет, то и себя когда-нибудь арестуешь и на пятнадцать суток отправишь, а то — прямо в тюрьму!..».

«А что, — вполне серьезно отвечал на это невозмутимый Макарыч, — пусть не сорит и сорняки своевременно убирает».

Успел он отличиться и в ОМ-6. Как-то осенней ночью, один из заместителей начальника городского УВД, чтобы проверить бдительность дежурного наряда, тайно проник на территорию отдела, завел дежурный автомобиль и отъехал на нем за угол здания. Сонин, дежуривший в ту злополучную ночь, хоть и с опозданием, но заметил это и тут же на всю область дал «циркуляр» об угоне служебного милицейского автомобиля этим не в меру выслуживающимся заместителем, чем привел сначала в недоумение, а потом в смех всю милицию, а сам получил очередной выговоряшник.

Вот такую славу имел оперативный дежурный Сонин, с которым постоянно происходили курьезы и ЧП и которого распекал теперь рассерженный начальник отдела.

Было понятно, что дежурный пытается оправдаться, так как Павлов некоторое время молчал, слегка отстранив телефонную трубку от уха. Потом произнес:

— Оправдываться будешь потом, у меня в кабинете. А пока немедленно очистите от посторонних здание отдела!

Отчитав оперативного дежурного, спросил Паромова, не получил ли тот материалы по фирме «Слово и дело».

— Нет, — сразу же отозвался Паромов. И добавил, не скрывая возмущения: — Сколько еще можно, и так более двух десятков и почти все с лицами. Одни романе-цыгане чего стоят, — кивнул он в сторону чуть притихшей Ивашевич. — Сплошная головная боль и расстройство нервной системы! Только за работу с ними одними надо, как на вредном производстве, молоко выдавать…

Во времена, когда начальником Промышленного РОВД был полковник милиции Воробьев Михаил Егоро-вич, ни он, Паромов, ни кто-либо иной вот так запросто перечить начальнику не посмел бы. Даже на ум им бы такое не пришло… Но время менялось, и требования субординации изменялись в духе времени, становились демократичнее что ли, а то и, вообще, анархичнее.

— Ничего, одним делом больше, одним меньше, — скривил губы в легкой усмешке Павлов, — тем более что там пока без лиц.

— А без лиц еще хуже, чем с лицами, — не сдавался Паромов. — С лицами — хоть результат можно увидеть, а без лиц — одно перелопачивание бумаги и пустая трата времени…

— И нервов, — вновь усмехнувшись, добавил Карих, словно на него в это утро напал словесно-ёрнический зуд.

— Вот ты и найди этих лиц, и привлеки их в соответ-ствии с законом! А с лицами — любой дурак сможет… — пропустив реплику Карих мимо ушей, сказал Павлов с чуть заметным раздражением — ему явно не понравился тон следователя. Однако дать волю гневу и учинить «разнос» подчиненному при посторонних он не позволил, хоть и у него нервы были не железные, развернулся и ушел.

Как только дверь за ним захлопнулась, Ивашевич, какое-то время молчавшая в присутствии начальника отдела, словно очнувшись, приступила вновь канючить, но уже без поддержки из коридора: нахлобучка Павлова возымела действие — Сонин удалил из здания расшумевшихся цыган.

— Я буду жаловаться, — возмущалась Ивашевич, — я до самого главного прокурора дойду, я на тебя управу найду. Не думайте, что если цыганка, то совсем дура и ничего не знает, не понимает… Да я…

— Слушайте, Ивашевич, ухватился за предпоследнюю реплику потерпевшей Паромов, чтобы хоть как-то отделаться от назойливой и настырной цыганки. — А ведь вы правы: только прокурор сможет вам помочь. Адрес прокуратуры знаете, или вам его назвать?..

— Знаю.

— Вот и хорошо. А теперь идите с богом. Дело я как-нибудь уже без вас окончу и направлю в суд. А об ознакомлении с материалами дела уведомлю в официальном порядке, по почте. И вам решать: приходить сюда и читать его, или не приходить и не знакомиться. Закон в данном случае, к вашему сведению, позволяет так поступать.

Отправляя потерпевшую к прокурору, Паромов применял недозволенный прием: прокурор не любил, как, впрочем, и все высокие чины, будь то прокурорские, милицейские, партийные либо административно-распорядительные и государственные, когда жалобщиков вот так запросто отфутболивали к нему, и тем более, если это делали следователи. Но лучше было вынести прокурорский разнос, чем бесконечное канючинье Розы Ивановны.

Затараторив что-то по-цыгански, по-видимому, не очень лестное по отношению к следователю, Ивашевич покинула кабинет.

— Фу! — облегченно выдохнул Паромов, — можно чуток расслабиться. Ну что за тупой народ — мертвого из себя выведут. — Посетовал он на непонятливость ушедшей потерпевшей.

— Не скажи, не скажи, — не согласился с ним Карих, — это они только нам «дурку» включают: «Не знаю, не понимаю…» — а на рынке или в ином другом месте они тебя враз обставят; и моргнуть не успеешь, как в дураках окажешься»!

Расслабиться на этот раз старшему следователю не довелось: пришел начальник СО Махов и подал новое дело.

— Изучи, возбуди и приступай к расследованию. — Был как всегда лаконичен и краток Махов. — Интересное будет дело, уж поверь мне.

— Хоть поверьте, хоть проверьте, — засмеявшись, пропел Карих строки из популярной детской песенки.

— Вот-вот, — улыбнулся Махов. — С песней оно и работается лучше, не зря же поется, что «нам песня строить и жить помогает…»!

— «С песней весело шагать по просторам», — тут же подхватил Карих, на ходу переделывая песенную строфу на свой лад, — и папашу проще бить, если хором!..

— Кстати о хоре, — скривил уголки губ в иронической усмешке начальник следственного отделения, — в областном УВД намечается смотр художественной самодеятельности, так не желаете ли блеснуть?

— Нет, нет, нет! — дружно ответили следователи. — Уж лучше с жуликами возиться… привычней, по крайней мере…

— Я если и умею на чем-то играть, то только на нервах, — добавил Карих, сияя белозубой улыбкой.

— А я уже свое в сводном милицейском хоре отпел, — напомнил своему начальнику Паромов, — и, кажется, вместе с тобой, шеф. Помнишь, как замполит Проворный еще в Промышленном РОВД нас в драмтеатр на сцену загнал петь «Наша служба и опасна, и трудна»? То ли под день, то ли в день милиции… А народу полный зал… А слов никто не знает… Позори-ще!

— Как же, — вспомнил и Махов ту несуразную ситуа-цию и стал рассказывать об этом Карих под смех и шуточки.

Только Паромову что-то не хотелось улыбаться, ему было не до песен и шуток — новое дело красноречиво напоминало о новых заботах и волнениях.

Остаток дня прошел в соответствии с ранее запланированными мероприятиями: Паромов почти без отдыха, только смоля одну за другой сигареты, отчего кабинет погрузился к неудовольствию некурящего Карих в сизую дымку. И только после 18 часов, когда можно было оканчивать трудовой день и отправляться домой, чего в милиции по древней традиции никогда не делалось, так как постоянно не хватало времени, старший следователь приступил к изучению полученного материала.

Первое, что понял Паромов, это было то, что дочерняя фирма «Слово и дело» состояла из тех же самых сотрудников, что и основная, так сказать, материнская организация КГСС, на тех же самых должностях, с теми же самыми производственно-служебными обязанностями, но уже с новой и другой зарплатой. Дочерняя фирма брала у материнской стройматериалы как бы в кредит с небольшой наценкой, не платя реальных денег, лишь совершив необходимую операцию с документами, тут же «накручивала 15–20, а то и все 30 процентов стоимости. И сбывала их по уже своей «вновь образованной» цене потребителям или же еще одним перекупщикам. Полученный таким образом «навар» делился между членами «Слово и дело», перепадало и руководству КГСС.

Создание подобных схем хозяйствования позволяло не только уходить от налогообложения, но и служила личному обогащению верхушки «пирамиды». В самой этой схеме взаимодействия основной и дочерних предприятий заведомо был заложен механизм мошенничества и разбазаривания, любой здравомыслящий человек не мог не видеть этого, но с точки действовавшего закона все было вполне уместно и вполне укладывалось в цепь рыночных, до нельзя извращенных, отношений.

Вся эта возня с растаскиванием общенациональной собственности по отдельным частным кормушкам Паромову, воспитанному на принципах другой морали, не только претила, но и раздражала до невозможности. Но куда денешься, возня эта была государственной линией перехода «на рельсы рыночной экономики», органы милиции были также частью государственной машины, а старший следователь, раз остался работать в них, — винтиком. Тут, как говорится, раз взялся за гуж, то не кричи, что не дюж. Поэтому приходилось молча расследовать дела подобного плана, помогая одним жуликам и изобличая других.

Способ мошеннических действий неизвестных лиц — а то, что в преступных действиях участвовал не один человек, а несколько, было видно не только из объяснений работников «Слова и дела», но и по почерку, и по характеру — был до банального прост. В фирму приходит человек и спрашивает у ведущего менеджера, какие стройматериалы в приличной партии и по какой цене он может тут приобрести. Обрадованный «везению» ведущий менеджер, не вы-ясняя ничего о потенциальном клиенте, отправляет его к другому менеджеру, чтобы тот, в свою очередь, показал заинтересованному лицу весь спектр товара и услуг и договорился о стоимости. Потенциальный клиент, ознакомившись не только с перечнем каталога о предлагаемых услугах и материалах, но и с их наличием при непосредственном посещении складов, а заодно и со всем порядком работы фирмы, радостно потирает руки. И, конечно же, говорит, что выбор товара его устраивает, что за ценой он не постоит, чем окончательно приводит в эйфорическое состояние не только ведущего менеджера и его ближайших помощников, но и всю фирму вместе с ее бухгалтерскими и финансово-экономическими службами. Да кто тут будет всматриваться в лицо переговорщика, кто замыслит поинтересоваться существованием фирмы контрагента? Никто. Все в радостном ожидании, все в предвкушении хорошего куша и премиальных. А «клиент» уходит, пообещав в ближайшее же время осуществить перевод денег наложным платежом на понравившийся товар. Потом, как правило, в пятницу и под конец рабочего дня «клиент» появляется с очаровательной улыбкой на устах и коробкой конфет в руках. Радостно со всеми, как со старинными знакомыми, здоровается, а, поздоровавшись, извиняется за свое опоздание: «транспорт долго искал, оттого и задержался». Вынув из солидной папки, или еще лучше — из поблескивающего свежей лакировкой «дипломата» — банковскую платежку, деловито спрашивает: «Денежки наверное уже поступили?» — и протягивает ее ведущему специалисту. Тот, не всматриваясь в необходимые в таких случаях банковские атрибуты, всякие там штампы и печати, завороженный простав-ленной суммой, накладывает соответствующую визу и отправляет к следующему специалисту по сбыту и маркетингу. А кто-то уже суетится и включает чайник, чтобы попить чайку и отведать коллективно принесенных конфет по поводу столь удачной сделки. Вечно занятые директора и их замы не глядя подмахивают документу — и вот уже грузчики, в свою очередь «подмазанные» хрустящей купюрой или же литровкой водки — самой стабильной отечественной ва-люты — потея, грузят фуру. Еще час — и ни о клиенте, ни о товаре никто уже не думает. Отрезвление приходит позднее, дня через три- четыре, когда на счет фирмы так и не поступает обозначенной фирмы. Вот тут и выясняется, что фирмы контрагента (в данном случае «Дефис») в подлунном мире никогда не существовало. Тогда поднимается вой и плач, а всеми нелюбимая милиции остается последней надеждой.

Примерно по такой схеме была «нагрета» фирма «Слово и дело», отгрузившая за воздух, пачку шоколадных конфет и льстивый голосок с кавказским акцентом фуру линолеума и рубероида на сорок пять миллионов рубликов.

Второе, к чему привело скрупулезное изучение со-бранных материалов, было то, что Паромов «вляпался» в стопроцентный «глухарь», но с громким резонансом — сумма ущерба постоянно будет «подстегивать» потерпевшую сторону к жалобам и заявлениям в различные вышестоящие органы. А потому спокойной жизни, которой и так было не много, теперь совсем не будет. «Забьют, как мамонта», — вздохнул грустно старший следователь, уяснив для себя суть и подоплёку нового дела.

Было уже довольно поздно, когда Паромов при свете единственной лампочки, изрядно загаженной мухами и свисавшей на жилах электропровода из центра потолка (на оснащение кабинетов люстрами средств не хватало), с карандашом в руке и листком бумаги окончил изучение полученного материала, одновременно набрасывая себе план первоочередных следственных и оперативных действий. Потом пододвинул к себе портативную печатную машинку «Москва», им же купленную по случаю на Центральном рынке, так как жизнь заставляла отбросить надежды на отделовскую печатную технику и рассчитывать только на свои силы, и, вложив в каретку пару чистых листков, переложенных копиркой (бланков опять же не было), принялся стучать постановление о возбуждении уголовного дела. Место. Дата. И далее по уже привычному до автоматизма порядку: «Ст. следователь ОМ-6 УВД гор. Курска, майор юстиции Паромов, рассмотрев материалы проверки, установил…».

«Следствием установлено, что …никого не установлено, — грустно подумал Паромов, оканчивая печатать постановление. — Никого не установлено, но придется установить! — Он потянулся на стуле, расправляя занывшую спину. — Теперь можно и домой отправляться, — мелькнула очередная мысль. — Друг Карих уже как полчаса назад ушел, и мне пора».

Но тут в кабинет вошел Махов, по-видимому, привлеченный стуком печатной машинки.

— Что домой не идешь? Там теперь, наверное, заждались…

— А сам? — Вопросом на вопрос ответил Паромов.

— Сам бы рад, да начальство не отпускает. Взяли моду до двадцати трех…, а то и до двадцати четырех часов сидеть: «кабы чего не случилось». Словно от того, что мы будем находиться тут, а не дома, зависит криминальная составляющая нашего общества. Смешно!

— Смешно, — согласился Паромов.

А разве не смешно людей до полуночи маёрить, шельмовать… В отделе таковых вместе с начальником, его заместителями и начальниками ведущих подразделений (следствие, ОУР, ОБЭП, ГАИ, паспортно-визовая служба) до десятка приходилось.

— Впрочем, я сегодня отпросился у шефа, — Махов имел в виду Павлова, — пораньше. Тут и без меня сидельцев достаточно: Василенко, Кононов, начальник розыска — Лукьянчиков, замполит Иванов, начальник МОБ — Калмыков. Два наших отделения наберется… Закругляйся и поехали. А то дети наши без отцовского надзора растут… и вырастут, пока мы тут будем без особого толка штаны протирать.

— Я, в принципе, уже готов… к отправке. Осталось только документы со стола в сейф убрать — и можно от-правляться, — отозвался на предложение своего начальника Паромов, которому после довольно тяжелого и муторного дня, честно говоря, не хотелось толкаться в переполненном общественном транспорте да и мерзнуть еще в ожидании его. На Магистральный поселок общественный транспорт не так уж часто и ходил, особенно вечерами.

— Собирай и выходи, а я пойду, прогрею свою «лошадку», — «закруглил» начальник следственного отделения разговор, покидая кабинет.

У Махова Виктора Дмитриевича была личная «шестерочка» голубого цвета из ВАЗовского «стойла» — подарок родителей, так как на милицейскую зарплату нельзя было купить ни «шестерочки», ни «копеечки», то есть первой модели ВАЗ, ни даже более дешевого и мало пристижного «Москвичика». И он никогда не отказывался подвезти по пути своих сотрудников, чем последние при каждой возможности и пользовались…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Допрос свидетелей из числа работников фирмы «Слово и дело» Паромов назначил на субботу. Приходилось в очередной раз жертвовать собственным выходным и лишать выходного людей, но старший следователь ОМ-6 пошел на это, рассудив, что в отделе будет более спокойная обстановка, что должно позволить более подробно и более обстоятельно допросить вызванных по повесткам лиц.

Тут следует пояснить, что материалы по мошенничеству в фирме «Слово и дело» Паромов получил в четверг, а в пятницу уже был подготовлен проект приказа начальника ОМ-6 о создании оперативно-следственной группы, в которую наряду со следователем вошли оперативники из ОБЭП и ОУР — Кулешов Александр и Сидоров Андрей, а также эксперт-криминалист Попов Олег. Оперативники и криминалист были молоды, горячи и, несмотря на постоянную загруженность, рвались в бой. Особенно активен был лейтенант Кулешов, жизнерадостный и улыбчивый паренек двадцати трех лет со смазливым смугловатым личиком и умными, вдумчивыми глазами и хорошо подвешенным языком — явная погибель девичьих сердец. Впрочем, и остальные парни ему в данной области ни в чем не уступали. Паромов искренне радовался, что в опергруппу вошел молодой сотрудник Кулешов, а не «опытный» по стажу службы капитан милиции Сенин, пустобрех, горлопан и лодырь, каких поискать.

Кулешову, как наиболее заинтересованному лицу — мошенничество в сфере экономики всегда относилось к прерогативе ОБЭП — поручили вызвать повестками сотрудников фирмы для допроса в качестве свидетелей. Время в повестках было расписано не только по часам, но и по минутам: старшему следователю не терпелось как можно больше свидетелей допросить.

Майор милиции Василенко Геннадий Георгиевич, на которого, как на заместителя начальника по оперативной работе было возложено общее руководство оперативно-следственной группой, подводя итог первому совместному совещанию по данному преступлению, направляя Кулешова в фирму, иронически напутствовал:

— Ты у нас самый молодой, а, значит, самый рьяный — тебе — флаг в руки. Не мне же или Паромову, на самом деле, повестки разносить… У нас кроме этого других дел по самую завязку, — делал он понятливый жест рукой у своего горла. — А с эти первым поручением не справишься — знать, быть тебе на гражданке. Красный трактор давно ждет…

Присказка о «красном тракторе» стала неотъемлемой частью милицейского юмора заместителя начальника. Когда-то, по молодости, когда и он был еще зеленым оперком, и ему что-то подобное не раз говорили. Но тогда на гражданке действительно тракторов, в том числе и окрашенных яркой красной краской, было предостаточно. Теперь же, в эпоху всеобщей растащиловки и падением производства, сократилось и количество тракторов. Но присказка о «красном тракторе» по-прежнему была жива.

С той поры, когда Паромов и Василенко, работая в Промышленном РОВД, познакомились, прошло немало лет. Василенко заметно посолиднел. Он и в молодости был коренаст, а теперь стал еще более кряжист и матер, раздавшись не только в плечах, но и в поясе, выработав с годами уверенную, вразвалочку, как у моряков, походку, а в голосе — постоянный иронический подтекст. Его лобные залысины проявились еще внятней, но глаза смотрели по-прежнему молодо и задиристо, как и в годы юности. И как в юности он был скор и остр на язык. Причем, его остроты и колкости стали еще острей и язвительнее. Впрочем, все это, а также разница в служебном положении, не мешала ему и Паромову даже при соблюдении субординации оста-ваться друзьями.

«Отеческое» напутствие заместителя начальника по оперативной работе возымело действие: Кулешов не только вручил повестки, то есть выполнил чисто механическую работу, но и проявил инициативу. Проведя разведопрос среди работников фирмы «Слово и дело», а также ряда окружающих ее организаций и предприятий, он выяснил, что аналогичная попытка, только на овладение товарно-материальными ценностями на сумму в пятьдесят миллионов, имела место и на соседнем предприятии АО «Курсктара». Там также мошенники попытались действовать под прикрытием мифической фирмы «Дефис» и подложного платежного поручения с атрибутами все того же Курского филиала Бизнесбанка. Однако, менеджмент «Курсктары» оказался более профессионален, в эйфорию от выгодной сделки не впал, а решил проверить по телефону факт поступления в банк на счет «Курсктара» обозначенной суммы.

— Ну-ка, Галя, — забирая у «представителя» фирмы «Дефис» бланк платежного поручения и обращаясь к молодой сотруднице, приведшей в бухгалтерию «солидного клиента» и оттого сияющую румяным личиком, сказала бухгалтер Людмила Ивановна, проработавшая пару десятков лет в данной должности, — позвони-ка в банк, проверь, поступили ли деньги и перечислены ли они на наш счет. Знаю я этих банкиров, не напомнишь, месяц будут прокручивать, чтобы «пенки» себе снять…

В словах бухгалтера не было подвоха, только выработавшаяся за годы «перестройки» устойчивая недоверчивость к банкам. Действительно, банковские служащие не раз и не два «баловались» прокруткой чужих денег. Но речь Людмилы Ивановны, произнесенная обыкновенным деловым речитативом, заставили «клиента» быстренько ретироваться из помещения бухгалтерии под предлогом срочной нужды в туалете. Он еще, извинясь и конфузливо улыбнувшись, с явным кавказским акцентом, на который все присутствующие в бухгалтерии дамы обратили внимание, поинтересовался, где туалет. Ему объяснили, как отыскать мужской туалет, и «клиент» спешно вышел. А, выйдя, так больше и не возвратился в помещение бухгалтерии… Младший менеджер Галя, или, точнее, Галина Семеновна Верстакова, дозвонившись до филиала банка, выяснила, что никаких денег они от фирмы «Дефис» на их счет не получали и не перечисляли. И, вообще, такого клиента как фирма «Дефис» никогда не видели и не слышали. После этого на лице Гали какое-то время не было заметно жизнерадостного румянца, а все сотрудники бухгалтерии АО «Курсктара» облегченно вздохнули. Товар фирмы на сумму в пятьдесят млн. рублей был цел и находился на своем месте, в складских помещениях, а не в руках жуликов. Кроме того, в качестве трофея в бухгалтерии остался и «подлинный» бланк подложного поручения, а не его ксерокопия, как это случилось у их коллег из фирмы «Слово и дело». Работники бухгалтерии сразу в милицию о данном факте не сооб-щили (по-видимому, не только из-за того, что на радостях от благополучного окончания вражеской аферы забыли, сколько из-за все нарастающего вала правового нигилизма и стремления держаться от правоохранительных органов как можно дальше — у каждого в ту пору было, что скрывать от глаз милиции). А по истечению некоторого времени вообще забыли о самом факте за другими ответственными делами. Только, слава Богу, бланк подложного платежного поручения удосужились сохранить. Его-то Кулешов, недолго раздумывая, и изъял при полном соблюдении необходимых процессуальных норм, в присутствии понятых и в оставлении руководству АО «Курсктара» копии протокола выемки. А также не поленился допросить пару сотрудниц бухгалтерии АО «Курсктара» в качестве свидетелей, помня не только наставление начальника КМ ОМ-6 Василенко, но и устное поручение следователя, давшего указание на сбор любой информации по делу и ее докумен-тирование.

Впрочем, в милиции инициатива всегда наказуема. Когда Кулешов принес «добытые» им документы на «стол» своего непосредственного начальника — старшего лейтенанта милиции Кононова, то тут же получил от него нагоняй.

— Понимаешь ли ты, садовая голова, что втягиваешь отделение и отдел в очередной «глушняк»? — Повысив голос, багровел Кононов. — У нас закрытие квартала на носу, а ты с очередным «глухариком» пожаловал: «Здрасьте, я ваша тетя!» Тут за тот, что имеем, драть будут хлестче сидоровой козы, так нет же, ты еще с одним лезешь. Причем, сам, по собственной воле и инициативе. Ведь не тебе отдуваться придется, а мне… Или ты уже начинаешь «копать» под меня, так тебе еще рано…»

Потом, чуть успокоившись, понимая несерьезность своего разноса, учиненного подчиненному, посоветовал: «Деваться некуда. Неси собранные материалы и эту про-клятую «платежку» следаку, да попроси его, чтобы новый эпизод отдельным делом не возбуждался, а рассматривался в рамках уже возбужденного «висяка». Иначе быть нашему отделению в попе по самую макушку по итогам квартала».


— Шурик, что ты такой смурной, — встретил недоумевающим вопросом Паромов молодого оперативника в пятницу вечером, когда тот пришел в его кабинет, чтобы передать собранную им информацию, вещественное доказательство и составленные им протоколы. — А ведь с утра был таким живчиком… жизнерадостным, веселым…

Оперу ОБЭП пришлось вкратце передать «монолог» своего руководителя.

— Выручай, — конфузливо окончил грустный рассказ Кулешов, — а то шеф мой мне житья не даст. Я уже слышал, что в милиции инициатива наказуема, но никак не предполагал, что это на самом деле так, думал, что очередная милицейская байка. Впрочем, «индюк тоже думал, да в ощип попал…», — печально добавил он.

В соответствии с законом и нормами УПК РСФСР, в том числе пунктом 6 статьи 108 УПК, специально регламентирующей поводы и основания к возбуждению уголовного дела, по каждому новому факту, содержащему в себе признаки преступных деяний и ставшему известным правоохранительным органам, в том числе следствию, подлежало незамедлительно возбуждать отдельные уголовные дела и производить их расследование.

— Знаешь, лейтенант, — усмехнулся Паромов, — по большому счету он должен был бы тебе спасибо сказать за то, что ты раздобыл что-то существенное по мошенничеству, а не устраивать головомойку из-за подпорченной статистики. — До появления у нас настоящего поддельного бланка платежки, с этими вот отпечатками штампа и печати, выполненными голубым красителем, даже экспертизу назначить было нельзя, так как по имевшейся у нас в распоряжении ксерокопии платежного поручения наши криминалисты за отсутствием методик проведения экспертиз по ксерокопиям проводить криминалистические исследо-вания отказались бы. А теперь можно несколько трассологических и химических экспертиз назначить и провести, что поможет нам разобраться как в механизме, так и в способе изготовления подложных документов. В технической оснащенности преступников. Раздобытый тобой бланк подложной платежки — это уже что-то существенное и осязаемое, а не мертвая ксерокопия. Спасибо тебе, дружище. Копай и дальше в том же духе! Что же касается очередного нераскрытого дела, то мы поступим следующим образом: пока не будем возбуждать нового дела по покушению на мошенничество, а общее расследование будем проводить в рамках одного дела. Вот найдем преступников, тогда и возбудим, и соединим в единое производство, как того требует часть первая статьи 26 УПК. А пока… пока и так сойдет. Только немного подстрахуемся, чтобы ни у кого не вызывало сомнений по поводу законности производства выемки обнаруженной тобой платежки.

Говоря это, Паромов пододвинул поближе к себе свою пишущую машинку и стал печатать на ней отдельное поручение органу дознания, каковым являлась и служба ОБЭП, на производство отдельных поручений.

«…Следствием установлено, — выстукивал он двумя пальцами по довольно стертым клавишам печатной машинки, — что неизвестные лица в целях мошеннического завладения чужим имуществом с помощью ими же изготовленного (неустановленным способом) подложного платежного поручения, вошли в доверие к работникам фирмы «Слово и дело», расположенной на улице Строительной, 7 города Курска в здании КГСС, и завладели товарно-материальными ценностями, — дальше шло перечисление квадратных метров линолеума и рубероида, — …на общую сумму… Следствие имеет веские основания предполагать, что мошенническая группа могла совершить аналогичные преступления и в других фирмах и организациях города Курска. В связи с чем, а также в целях обеспечения полноты, всесторонности и объективности расследования насто-ящего уголовного дела, руководствуясь статьей 127 УПК РСФСР, прошу вас поручить сотрудникам ОБЭП отработать промышленные объекты на территории города и особенно в районе уже совершенного преступление на предмет выявления таких фактов. При обнаружении любых документальных подтверждений версии следствия (платежных поручений, доверенностей, договоров с фирмой «Дефис» и тому подобное) незамедлительно производить выемку таких документов — вещественных доказательств, а очевидцев сделок допросить в качестве свидетелей…».

Поручение следователя было не только важным основанием для сотрудников дознания для проведения оперативно-следственных мероприятий, но и обязательным к исполнению процессуальным докумен-том.

— Лейтенант Кулешов, — оторвался Паромов от печатания поручения, — пока я стучу как дятел на машинке, готовя тебе процессуальное прикрытие от твоего начальника, ты время даром не теряй, а напиши-ка мне в дело рапорт, только не на мое имя, — я пока до этого не дорос, — а на имя начальника отдела, что ты, оперуполномоченный ОБЭП ОМ-6, лейтенант такой-то, выполняя отдельное поручение следователя по уголовному делу номер 6125, сделал то-то и то-то… И опиши поподробнее, что, как, где и при каких обстоятельствах тобой сделано. Понятно?

– Понятно.

– Тогда приступай. Бумага и ручка…

– Чистая бумага у меня всегда имеется, как и ручка, — оживился опер. Достал из своей папки стандартный лист бумаги, шариковую ручку, и стал быстро строчить рапорт. Почерк у Кулешова был бисерный, но разборчивый и аккуратный, со специфическим наклоном в левую сторону, про-тивоположную общепринятому наклону.

Окончив печатать, старший следователь взял оба эк-земпляра отдельного поручения и направился в кабинет Василенко, чтобы тот наложил на первом экземпляре свою визу, поручив исполнение непосредственно Кулешову.

— Ты и вправду, друг Паромыч, не подсунь нам еще одного «глухаря», так сказать, инициативного, — накладывая резолюцию, не удержался от реплики Василенко. — «Глухарей» у нас и так предостаточно… За те, что уже имеются, на оперативном совещании порвут, как Тузик шапку! Так что, смотри, еще одного не добавь… чтобы уж совсем на радость другим не гоняли, как кота помойного…

— Одним «глухарем» больше, одним меньше — какая разница, товарищ начальник, — пошутил Паромов.

— Никакой, — флегматично согласился начальник криминальной милиции, — кроме того, что одна дает, а другая дразнится…».

— Ну, если так… тогда будем стараться, чтобы все давали, а не только дразнились.

— Сразу видно, — не остался в долгу Василенко, — слова мужа, а не ребенка.

— А учителя кто был? — напомнил Паромов о днях юности и юношеских шалостях, когда они, тогда еще молодые опер и участковый, не только вместе притоны и прочие злачные места шерстили да в засадах ночами просиживали, но и грамм по пятьдесят водочки могли выпить да и «слабый» пол своим вниманием не обходили.

— Ха-ха-ха! — Засмеялся Василенко. — Что было, то быльем поросло. Теперь-то мы, надеюсь, люди солидные и вести будем себя по солидному.

— Это точно, раньше всех подряд, а теперь по выбо-ру…

— Ха-ха-ха, — еще раз прыснул, покраснев от смеха, Василенко — давленьице уже начинало давать о себе знать — но тут же посерьезнел и спросил с интересом: — Как думаешь, поднимем? И не причастны ли к мошенничеству сами фирмачи? А? — Взглянул он пристально на старшего следователя. — Слишком все просто получилось: пришел, увидел и …наследил на сорок с лишним миллионов.

Начальник КМ имел в виду, будет ли раскрыто мо-шенничество, или так и останется «глухарем», а также причастны к этому некоторые сотрудники фирмы или же нет.

— Должны раскрыть, — также серьезно отозвался Паромов. — Куда тут денешься, ведь жить спокойно не дадут… Сумма-то о-го-го! Что же касается причастности ко всему этому отдельных специалистов «Слова и дела» или же самого КГСС, то как говорят в таких случаях: следствие установит… Одно пока видно, жить спокойно ни тебе, ни мне, ни в целом отделу не придется, просто-напросто не дадут!

— Уже не дают, — не сказал, скорее, буркнул себе под нос Василенко.

Возвратившись от Василенко в свой кабинет, Паромов вручил под роспись на своем экземпляре оригинал отдельного поручения с визой руководства:

— Держи!

Написанный опером рапорт, быстро пробежав глазами, тут же приобщил к делу:

— Сойдет. Резолюцию руководства потом получу, — пояснил он Кулешову еще одну тонкость процессуальной тягомотины: каждый рапорт сотрудника должен был быть рассмотрен руководством и на нем должна была «красоваться» соответствующая виза. — Часто маячить на глазах у руководства не стоит. Это только лишнее раздражение вызывает.

Вот таким «макаром» развивались события до субботы, то есть до начала массового допроса следователем сотрудников потерпевшей фирмы.


Сотрудники «Слова и дела», начиная с директора Ганиной Валентины Юрьевны и оканчивая пожилым грузчиком Осадчих Иваном Васильевичем, хоть и вызвались на разное время, но пришли все вместе к девяти часам.

— Вижу, коллектив у вас дружный, — не стал скрывать иронии в голосе Паромов после того как поздоровался с выстроившимися в коридоре напротив его служебного кабинета сотрудниками «Слова и дела», — раз в одно время пришли. Но предупреждаю, что у меня всего одна пара рук и одна голова, поэтому я смогу работать только с одним человеком. Кстати, того же требует и закон. Так что не обижайтесь за напрасную трату своего времени.

— А сразу со всеми беседовать разве нельзя? — спросила смугленькая и довольно бойкая молодая женщина, с еще не забывшей о прежней стройности фигурой, упругим бюстом и черными лукавыми глазами, как потом Паромов выяснил, заместитель директора фирмы — Козаченко Валентина Михайловна.

— Беседовать, конечно, можно, — снисходительно улыбнулся Паромов, возясь ключом в замке двери. — Только у нас, к сожалению, будет не дружеская беседа, а процессуальное действие — допрос. А эта уголовно-процессуальная процедура предусматривает только работу следователя один на один с допрашиваемым, так сказать, своеобразный интим…

Он открыл дверь кабинета.

— Начнем, пожалуй, с директора. Кто тут директор? — И когда выступила вперед Ганина, продолжил: — Милости прошу к нашему шалашу.

Длившиеся подолгу допросы свидетелей — Паромов начинал выяснять обстоятельства дела издалека, с функциональных обязанностей не только допрашиваемых, но и их коллег, с психологического климата внутри коллектива — замотали не только допрашиваемых, но и старшего следователя. Но он, как и его допрашиваемые, терпел — иначе было нельзя. Необходимо было выжать из допросов как можно больше информации, чтобы досконально изучить весь механизм работы фирмы, начиная с момента приобре-тения товара и до его реализации. И при этом не упустить профессиональные, деловые и моральные качества всех сотрудников, находящихся на данной цепочке, чтобы понять, где мог произойти или неумышленный «прокол» по тем или иным причинам, или имело место умышленное преступное действие.

Если не злой умысел, то признаки халатности у всех руководящих работников и специалистов были налицо. Это видел и понимал не только Паромов, но и Ганина, и Козаченко, и остальные лица, так или иначе имевшие отношение к оформлению документов на отгрузку со склада стройматериалов, беседовавшие с мошенником и державшие в своих руках фальшивую платежку, а потом позволившие даже ее, эту поддельную платежку, сняв с нее ксерокопию, возвратить преступнику.

— Халатность, сплошная халатность, — раскачиваясь всем телом на и без того шатком и скрипучем стуле, — печалились они. — Всех, словно бес попутал, словно массовый гипноз какой-то… — И тут же спрашивали: — А что нам будет за халатность? Пожалуйста, покажите статью.

Статья 172 УК РСФСР — халатность — невыполнение или ненадлежащее выполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие небрежного или недобросовестного к ним отношения, причинившее существенный вред государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан, — влекло за собой наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет, или исправительные работы на срок до года, или увольнение от должности.

Это, конечно, не статья за убийство или разбой, но и ее санкции впечатляли сотрудников фирмы, которых одно лишь упоминание о лишении свободы заставляло бледнеть, краснеть и тихонько дрожать всеми частями тела.

Однако дело было в том, что эта статья уже никаким боком не клеилась к допрашиваемым сотрудникам частной коммерческой фирмы, каковыми они являлись в соответствии их устава и статуса, какие бы они важные должности там не занимали. Как бы не звучали их должности в фирме — это были всего лишь категории специалистов коммерческой фирмы, а не должностные лица государственных предприятий, как то предусматривал законодатель. Изменение хозяйственного статута предприятия автоматически ограждало субъектов от действия данного закона.

Но допрашиваемые сотрудники фирмы «Слово и дело» об этом не знали, а допрашивающий их старший следователь не спешил их в том просвещать, добросовестно по их же просьбам открывая уголовный кодекс на нужной статье. К тому же он добавлял, что со временем встанет вопрос о возмещении убытков фирме. Это хоть не уголовное, а гражданское судопроизводство, но сумма-то внушительная, даже если отбросить процентную накрутку самой фирмы, а взять только ту, по которой им в кредит был отпущен товар базовым предприятием «Курскглавснабсбыт».

«Руководящие работники, а ими являлись как на подбор только женщины различных возрастов и телосложений, сникли, но зато мужчины-грузчики, всю свою жизнь считавшиеся самой низшей кастой в сфере хозяйственной деятельности подобных фирм, выглядели молодцами. Наконец-то фортуна хоть раз повернулась к ним лицом, а не задом. Они не были должностными лицами, а потому не особо печалились о своей будущей участи. Что им было приказано сделать, то они и сделали. А пара «пузырей» вина, полученная ими от грузополучателя — лишь небольшой стимул к работе. И за этот стимул, как известно, на Святой Руси еще никого к уголовной ответственности не привлекали.

Больше всего грехов падало на менеджера фирмы, а по простому, старшего специалиста по сбыту и маркетингу Несмелову Тамару Борисовну, молодую блондинку двадцати семи лет, разведенную, бездетную, имевшую высшее экономическое образование и трехлетний стаж работы в подобной должности, в том числе один год в фирме «Слово и дело», которую сотрудники фирмы между собой называли просто Томой.

— Во всем виновата Тома, — твердила время от времени в ходе длительного допроса директриса Ганина, весьма представительная при других обстоятельствах женщина лет тридцати пяти с пышной прической каштановых волос и аккуратным макияжем. Ей перевалило за тридцать пять, но выглядела она для этого возраста достойно — холеное лицо, стройная фигура, приятная осанка. — Это она ввела меня и всех остальных сотрудников фирмы в обман и заблуждение, когда я визировала то проклятое распоряжение на от-грузку товара… Это она сама не убедилась в существовании фирмы «Дефис» и реальном перечислении банком денег… А должна была… ведь это входит в ее прямые обязанности…

— Может у вашей Томы не все «дома», — чуть фривольно пошутил Паромов, проверяя «реакцию» свидетеля на новое обстоятельство, в какой-то мере способное пролить свет на личность Тамары Борисовны и ее роли во всей этой суматохе.

— Да нет, что вы! Вполне нормальный человек и не-плохой специалист.

— Тогда плохо инструктировали, не контролировали. Ваше упущение.

— Наверное… Хотя инструктаж они каждый день получают. Но… А контроль? Так мы привыкли доверять друг другу. Вот и додоверялись…

Подобное заявляла и главный бухгалтер, а по совместительству еще и заместитель директора — Козаченко Валентина Михайловна, добавляя при этом, что Тома «прямо цвела» рядом с мошенником-клиентом.

— Мы тогда еще все подумали, что Томка, по-видимому, «окольцевала» богатого Буратино — дело ведь молодое, а Тома — разведенка, так чего бы и не «захомутать» молодца, хоть и имевшего небольшой акцент.

— Смотрю, фирма у вас не только на снабжении и сбыте специализируется, но и охотой на отдельные мужские особи, находящиеся в свободном парении или плавании средь житейского моря, полного подводных течений и рифов. Прямо не торговая фирма, а предприятие широкого профиля. Раньше только колхозные механизаторы были широкого профиля. Теперь ваша фирма у них эстафету перехватила?

— А что, нельзя? — задиристо спросила Козаченко. — Тогда скажите, где бедным незамужним женщинам себе спутников жизни или, на крайний случай, «бойфрэндов» искать?!.

— И часто в расставленные вами сети улов попадает? — улыбнулся Паромов, которому Козаченко все больше и больше нравилась за веселый нрав и легкий склад характера.

— Увы! — засмеялась та, показывая обручальное кольцо на левой руке. — А вашего я что-то не вижу.

— Дома храню.

— Как и верность? — И черные глаза допрашиваемой лукаво засияли.

— Верность долгу или узам Гименея? — с особым вниманием обвел Паромов взглядом ладно скроенную фигурку свидетеля. Красноречивый взгляд следователя не укрылся от глаз допрашиваемой.

— Узам Гименея, — уточнила Козаченко все с той же лукавой улыбкой.

— Ну, здесь особых проблем не существует…

— Тогда я попробую тебя «захомутать»!

— Должен разочаровать вас — опоздали: жена и работа уже «захомутали». Третьего хомута на одной шее я просто не выдержу. Другие предложения имеются?..

— Да, трудный вопрос… Как я понимаю, с «окольцеванием» и соваться не стоит…

— Верно.

— Тогда остается только дружеский вечер при свечах на нейтральной территории. — Она подразумевала территорию, не входящую в отдел и фирму.

— Подходит.

— Тем более что я живу недалеко от вашего отдела.

— Тем более!

— Тогда, может сегодня?.. Зачем хорошее дело в долгий ящик откладывать…

— Сегодня вряд ли, сами видите, много работы.

— А вы ее перенесите… на понедельник.

— Не могу: долг!

— Тогда…

— Тогда продолжим допрос, а обо всем договоримся, созвонившись по телефону.

И допрос свидетеля Козаченко продолжился вновь.

Остальные ведущие специалисты фирмы, обеляя себя, снимая с себя естественные подозрения, также валили всю вину на Тому — первое звено во всей этой цепочке легкомыслия и преступной доверчивости. Впрочем, никто из них так и не сказал, что Несмелова Тома была в преступном сговоре с лицами, осуществившими мошенническое завладение имуществом фирмы.

Сама Несмелова Тамара Борисовна признавала за собой должностную халатность, однако, на прямой вопрос следователя: не является ли она соучастником преступления отвечала твердо: «Нет!». И попросила приобщить к делу сделанные ее по памяти карандашные наброски лица лжеклиента:

— Я на досуге постаралась воспроизвести лицо мошенника, что-то схожее есть… во взгляде глаз и …очертании подбородка, — поясняла она. — Может, это вам поможет в его розыске. А то, что подруги, — она на мгновение задумалась, — теперь уже бывшие, — уточнила скорее для себя чем для следователя, — вам трещат, что он мой хахаль, то это вранье и бабьи домыслы.

К глубокому вечеру все свидетели были допрошены, а возникшие при допросах некоторые небольшие неточности и шероховатости в их показаниях были устранены путем дополнительных допросов, благо, что все вызванные свидетели так и простояли весь день под дверью кабинета следователя. На устранение неточностей даже очных ставок не потребовалось — просто те или иные моменты и нюансы люди подзабыли или сочли не столь важными, чтобы их обнажать. Когда же им указывалось на эти упущения, то они их тут же вспоминали и называли, чем и устраняли первоначальные пробелы в показаниях. Ничего нового, кроме уточняющих деталей к портрету мошенника и некоторого предположения о существовании еще одного фигуранта, помогавшего мошеннику, добыто не было. Да и об этом таинственном подельнике говорилось вскользь: кто-то будто бы видел какого-то мужчину в коридорах административного здания фирмы, кто-то вроде бы слышал, как мошенник с кем-то парой слов на родном языке перебросился, но даже этих «кто-то» все допрошенные Паромовым свидетели точно назвать не могли. Что было новым в деле, так это выданная ими копия товарно-транспортной накладной на вывезенный товар, в которой имелись данные о марке автомобиля «МАЗ», его старый регистрационный номер (в стране происходила перерегистрация автотранспортных средств с заменой государственных номерных знаков на новые с цифровым указателем регионов), а также с фамилией водителя и его инициалами. Все это при проверке могло оказаться как истинным, так и фальшивым. Следовало дождаться понедельника и заняться проверкой, так как в выходные дни картотека ГАИ не функционировала. Самое большое, что смог сделать в данной ситуации старший следователь, так это через начальника ОМ объявить данный автомобиль в розыск в надежде на то, что он еще в Курске и находится в рабочем режиме, а не стоит где-нибудь в гараже или боксе, что, впрочем, и было сделано.

— Вот видишь, — не скрыл своей радостной заинтересованности Павлов, когда Паромов по внутреннему телефону связался с ним по данному поводу, — только начал заниматься — и кое-какие результаты уже имеются. А почему ты на работе, — вдруг спохватился он. — Тебе же завтра по графику суточное дежурство в оперативной группе. Что, опять без выходных? Ты это брось. Прекращай. Дела никуда не денутся, их на нашу жизнь будет еще столько… За-кругляйся — и марш домой! Если же автомобиль будет обнаружен, то дежурный наряд и сам как-нибудь разбе-рется.

«Мои дела за меня никто делать не будет», — отметил мысленно Паромов, но возражать Павлову не стал. Что толку в этих возражениях, когда выходной день полностью уже убит.

В отличие от следователя, утолявшего голод сигаретным дымом, свидетели хоть всухомятку, но поели, купив продукты питания в девяносто втором магазине, расположенном, как уже говорилось, рядом с отделом. Поэтому, когда после всех допросов и уточнений в кабинете следователя собрались все его участники за исключением разве что грузчиков, отпущенных Паромовым домой после проведенных с ними следственных действий, директриса Ганина, выражая общую мысль, спросила:

— Вот так каждый день работаете, без выходных и проходных, или для нас сделали исключение?

— Не каждый, но приходится, — неопределенно ответил следователь. Впрочем, он бы и не покривил душой и истиной, если бы ответил, что почти каждый день приходилось работать в таком ритме. Это досужие ученые где-то и когда-то пришли к выводу, что ежемесячная нагрузка на следователя должна была быть в количестве трех уголовных дел. На практике же получалось, что ежемесячно в производстве милицейских следователей находилось не менее двух десятков дел разной сложности и разной квалификации составов преступлений.

— И каждый день без обеда? На одних сигаретах?..

— А что делать? — вопросом на вопрос ответил Паромов. — Хорош бы я был, если бы заставил вас стоять в коридоре, а сам отправился обедать…

— Жена, семья как? — Не скрыл удивления кто-то из менеджеров фирмы.

— Да вот так.

— А что, бабы, — тут же нашлась самая неунывающая из них, Козаченко Валентина, — возьмем шефство над нашим следователем, чтобы он с голоду не умер тут или от сигаретного дыма не задохнулся при расследовании нашего дела. Кто обедом накормит, кто ужином угостит. Кто — за! Поднять руки.

— А кто и в постель уложит, — усмехнулся Паромов игриво.

— А что, — вмешалась Ганина, впервые за все время общения улыбнувшись, — у нас много женщин свободных. Я, возможно, старовата, но, вот, Козочка наша, — кивнула она в сторону Козаченко, — или опять же Тома, надеюсь, подойдут… Впрочем, найдутся и другие… Выбирай любую.

Что только не сделаешь, чтобы нависшую угрозу хоть как-то отодвинуть, отвести от себя. В другое время Ганина, возможно, в сторону Паромова и глазом бы не повела, а теперь приходится таким способом искать его благосклонность.

— Нечего, нечего прибедняться, — напустилась в шутку на директрису Козаченко, — какая же вы старая? Да вы всем нам можете фору дать… с вашим опытом-то…

Получилось как-то двусмысленно, словно Ганина прожженная жрица свободной любви. Все конфузливо примолкли. Стульев всем не хватало, поэтому женщины стояли перед столом следователя, который также встал, соблюдая элементарный такт общения.

— Тебе все бы шутки шутить да смешками перебрасываться, — прерывая неловкость, продолжила Ганина, — а дело серьезное. Как бы не пришлось сухари нам, милые женщины, сушить за свою халатность. А если кто всерьез жаждет помочь нашему следствию, то давайте хоть стульев в кабинет свежих подбросим из наших запасников да люстру какую-никакую, или, вот, машинку печатную взамен допотопной. Неужели милиция так нищенствует? — искренне удивилась она. — Никогда бы не подумала, если бы сама не увидела. Считала по своей наивности, что у вас везде ком-пьютеры, другая техника…

— Теперь сами видите, что ничего подобного нет. Работаем по старинке: пером да топором, — скаламбурил Паромов, — чтобы меньше было головной боли. Говорят, что топор пока единственное средство от этого…

— Слышите, Валентина Михайловна, как суров наш следователь, — попеняла Ганина своему заму. — А вы все со своими неуместными шуточками да намеками.

— Да я, Валентина Юрьевна, уже давно поняла, — подмигнув тайком Паромову, ответила Козаченко. — Я разве против того, чтобы с мебелью помочь? Я только — за. Думаю, что следователь на мою шутку не обиделся. Верно, господин следователь? — Она игриво посмотрела в сторону следователя, но тот промолчал, словно не расслышал обращения. — Ну, а если и на нары нас отправит, то и сидя на них, не будем терять бодрости и духа и споем на всю камеру: «Сижу на нарах, как король на именинах…». Верно, господин следователь?

— Верно, — скептически усмехнулся Паромов, — только нам до господ, — сделал он красноречивый жест руками, — как земле до неба. Вроде бы и видать, но никогда не достать. Что же касается всего остального, то уважаемые господа свидетели уголовного дела, немного обождем. Вот установим виновных лиц, призовем их к ответу, — тогда, пожалуй, можно и вспомнить о всех ваших заманчивых предложениях. А пока… пока все оставим как есть.

— Вы считаете, что найдете настоящих преступников? — с надеждой в голосе спросила Ганина.

— По крайней мере, постараемся, — за себя и за своих товарищей по отделу милиции ответил Паромов. В его голосе не было былой шутливости. — Попрошу из города никуда не выезжать без моего разрешения. Можете понадобиться следствию в любую минуту.

— Вы только найдите хотя бы стройматериалы, а мы, честное слово, о вас не забудем.

— Поживем — увидим… А пока спасибо за содействие следствию, и можете быть свободны.

Следственные действия на этот день были окончены. Зато дома самого следователя ждал допрос с пристрастием:

— Выходной день, а ты опять до темна на работе пропадаешь!

— От темна, до темна… — пропел Паромов пару слов из популярной когда-то песенки, изменив окончание, — нам не платят ни хрена…

— Точно, какую-нибудь «юбку» нашел. Никак рас-статься не мог…

— Почему одну, — усмехнулся Паромов, — целый десяток. Одна другой лучше…

— То-то тебя домой не тянет. Может, и ужином уже накормили?.. Или только одной любовью?

— Одной любовью…

Ссориться не хотелось, но супруга уже завелась и остановить ее было не так-то просто. А когда-то в молодости все сотрудники, побывав у Паромова дома, откровенно завидовали ему: такая спокойная и понимающая жена досталась.

— Значит, нашел себе молодку… — не думала останавливаться супруга, запуская очередной пробный камень.

— Еще — нет, но будешь доставать — найду!

— Кобель! Парковой ему было мало, теперь на Магистральный перебрался. Хоть бы дочь постеснялся…

— Отстань. Не неси чушь. Не делай из меня полового гиганта. Честное слово, я таковым не являюсь. Против других — я святой, и мне надо памятник при жизни ставить за супружескую верность.

— Не отстану. Я еще к твоему начальству пойду.

— Сходи, у него до тебя дур достаточно побывало, так если станет одной больше, думаю, ничего с ним не случится. — Прокомментировал Паромов последние слова рассерженной супруги, а про себя подумал: «Ну, как тут не принять заманчивое предложение козы-дерезы, как мысленно он уже называл Козаченко. По крайней мере, занудства не придется слушать… и свежесть ощущений…».

Хоть жена и приготовила ужин, есть его расхотелось. Нервно скурив пару сигарет, Паромов лег спать на пустой желудок.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Когда же во вторник после суточного дежурства и причитающегося после него отдыха Паромов как обычно рано прибыл на службу, то первое, на что он обратил внимание, когда поднимался по ступеням крыльца подъезда отдела, это стоявший во дворе автомобиль МАЗ с металлическим фургоном и знакомыми по материалам дела номерными знаками.

«Все-таки автомобиль такой на самом деле существует и уже найден. Молодцы ребята», — отметил данный факт старший следователь.

Для него было несущественным, кто из «ребят», а именно: гаишники или же опера, а может, участковые обнаружили разыскиваемый автомобиль и пригнали его к отделу милиции. Важно было то, что обнаружили и пригнали.

«А как с водителем? — вслед за внутренним удовлетворением по поводу успешного розыска автомобиля пришла тревога по розыску водителя. — Найден или нет?»

Конечно, автомобиль мог «рассказать» следствию многое, если произвести его тщательный обыск и осмотр, но водитель автомобиля мог поведать еще больше, конечно, если суметь его «разговорить». Но о том, что он один или же вместе с оперативниками сумеет «разговорить» водителя, старший следователь даже намека на сомнения не допускал. Еще не родились на свет такие «молчуны», которые не начинали бы говорить после недолгого, но «тесного» общения с операми.

Не успел Паромов войти в фойе, как оперативный дежурный Соколов через стеклянную перегородку крикнул, чтобы он зашел в дежурную часть.

— Зайди, дело есть.

Поздоровавшись, протянул Паромову, вошедшему в помещение дежурной части, два листочка бумаги.

— Вот рапорта о вчерашнем обнаружении автомобиля и одного водителя, а также о том, что второго водителя, грузина по национальности, дома не застали и доставить в отдел не смогли. Наш же, русский водитель, — уточнил национальную принадлежность установленного водителя оперативный дежурный, — должен подойти с минуты на минуту. Вызвали его по повестке на твое имя к девяти часам. Кулешов с ним вчера полдня разбирался и пришел к выводу, что он не при чем.

— Спасибо и на этом, — забирая рапорта, поблагодарил коллег Паромов. — Следствие покажет, кто при чем, а кто не при чем. Следствие — это как вскрытие трупа в медицине патологоанатомом — дает самый верный ответ на все вопросы, — пошутил он.

— Каждый кулик свое болото хвалит, — усмехнулся Соколов. — Кстати, о Кулике, — теперь он, как понял Паромов, повел речь о дознавателе Куликове Владимире. — Опять хохму учинил.

— Какую? — коротко поинтересовался Паромов.

— Ночью выезжал на подрез в дом 24 по Магистральному проезду, там один собутыльник другому, хозяину квартиры, не поделив водку, по-видимому, в живот кухонным ножом пырнул, после чего сам в окошко выпрыгнул со второго этажа… И что ты думаешь?

— Вещдоки не изъял или помощь потерпевшему не оказал?

— Не угадал. И вещдоки — нож изъял, и «скорая» была, как положено, даже подозреваемого установили…

— Тогда что?

— Понимаешь, на месте преступления после его осмотра свою папку со всеми документами забыл. Только сейчас, когда я потребовал подготовить для доклада начальнику отдела все материалы, он спохватился, стал искать и не смог. Нас всех огулом обвинил в неуместной шутке над ним, пока водитель Игорь не вспомнил, что он с осмотра места происшествия без папки возвращался. Поехали за папкой. Правда не знаю, как в комнату попадут, ведь заперли ее, а ключи потерпевшему отдали, когда того скорая забирала. Придется, по-видимому, дверь вы-бивать…

— Опять незаконное проникновение в жилище граждан, — усмехнулся Паромов. — Статья 136 УК РСФСР — год лишения свободы.

— Нас статьею не возьмешь, — отозвался Соколов, — не первый год в ментуре служим. Обойдется как-нибудь…

Пока они так мило беседовали, на дежурном автомобиле возвратился дознаватель Куликов, причем, не один, а с каким-то мужчиной с помятым от похмелья и сна лицом и в такой же изрядно помятой и неопрятной одежде.

— Не только свою папку нашел, — смеясь, и будучи доволен собой, стал рассказывать Куликов, передавая доставленного субъекта помощнику дежурного, — но и подозреваемого. Вхожу в комнату, включаю свет, а он дрыхнет, как сурок на койке потерпевшего… Еле разбудил… Видать, после того, как я с опергруппой оттуда отчалил, он и причалил. Выбил дверь — и улегся спать. Хитро придумал. Не забудь я там своей папки, никто бы его и не додумался в комнате потерпевшего искать!

— Да он там, наверное, и спал, когда ты осмотр места происшествия с сонных глаз проводил, — с серьезным видом на лице подколол Соколов дознавателя, — ты его просто не заметил… Со сна, как и сослепу, оно всякое бывает…

— Ты еще скажи, — перестал смеяться Куликов, — что я его специально в комнате оставил, чтобы он выспался сам и вам выспаться как следует дал.

— Может, — ухмыльнулся оперативный дежурный, — ведь портфель с документами ты там оставил? Оставил!

— То портфель, вещь малая, незаметная, а то человек, да к тому же подозреваемый, — серьезно оправдывался Куликов, — понимать надо…

— Ладно, не оправдывайся, друг Кулик, — вмешался до сей поры молчавший и часто позевывавший помощник оперативного дежурного, старшина милиции Сидорчук, которого в шутку называли Чингачгук из-за созвучности его фамилии с именем литературного героя. — Наверное, напару с подозреваемым допили остававшуюся там после вечерней попойки водяру, вот ты и уложил его в комнате подремать, чтобы он нам тут до утра не мешался, а потом съездил и забрал. Так шефу и доложим.

— Хотя бы ты, Чингачгук, Змеиный глаз, помолчал, — огрызнулся Куликов, назвав помощника не Соколиным глазом, как у Фенимора Купера, а Змеиным, — сидишь себе, так и сиди, молча штаны протирай.

— Я, вообще-то не сижу, а стою и доставленного до-сматриваю, — отреагировал Сидорчук.

— Вот и досматривай, а не лезь, куда тебя не просят, — почему-то взъярился дознаватель, ранее довольно простодушно относившийся на подобные приколы товарищей.

— Да успокойся ты, Куликов, — вмешался Паромов. — Ребята просто шутят. Пойдем отсюда, а то начальник уже идет. Нечего нам ему очи начальствующие мозолить. Пошли к себе.

К подъезду отдела действительно торопливой походкой приближался Павлов. Паромов и Куликов, не дожидаясь прихода руководства, тихонько ретировались из помещения дежурной части.


На оперативке — ежедневном ритуале перед началом рабочего дня следователей — проводимой начальником следственного отделения, в кабинете которого собрались все следователи, чинно рассевшись за большим лакированным столом, Махов поинтересовался, как продвигается расследование мошенничества в фирме «Слово и дело».

— Потихоньку, — доложил, не вставая со стула, Паромов. — Допрошено с десяток свидетелей, назначены трассологические и почерковедческие экспертизы. Вот вчера по нашему циркуляру о розыске был обнаружен автомобиль. Один водитель, кажется, Барышников, ждет возле кабинета, когда его допросят. Но подозреваемых по-прежнему нет…

Находившиеся в кабинете Махова следователи, осо-бенно Сергеева Ирина и Подаркова Марина, недавно влившиеся в следственный коллектив маленького отделения, обе ухоженные и красивые дамы с короткими, деловыми стрижками-прическами крашенных под «блондинку» волос, внимательно прислушивались к диалогу начальника и старшего следователя. Не пройдет и десяток минут, как им самим придется давать отчет о проделанной работе и планах на текущий день. Таков уж был своеобразный ритуал: начальник спрашивал, подчиненные отвечали.

Кабинет начальника следственного отделения Махова Виктора Дмитриевича, в отличие от кабинетов следователей, был добротно отремонтирован: стены оклеены свежими обоями светлых тонов, пол устлан новым линолеумом раскрашенным под паркет, с потолка свисала пятирожковая люстра-светильник с шарообразными матовыми плафонами. Мебель в кабинете была недорогой, но новой, в том числе и стулья, чинно расставленные у стены и возле сове-щательного стола. В дополнении к этому, в кабинете Махова имелась небольшая комнатушка для отдыха, отгороженная от остального помещения легкой перегородкой, снабженной плотно закрывающейся дверью. В этой комнатушке находилась кровать-раскладушка, а также небольшой холодильник. Умел педантичный начальник следственного отделения ОМ-6 УВД города Курска не только украсить скромный быт служебного кабинета, но и организовать все это. Его кабинет мало чем уступал кабинетам начальника отдела и его заместителей.

— Что планируешь делать? — продолжил между тем расспрашивать Махов о планах предстоящей работы старшего следователя Паромова.

— Допрошу водителя Барышникова. Потом с его участием и с участием нашего эксперта-криминалиста произведу осмотр МАЗа. Возможно, в кузове что-то и найдем. С рулонов линолеума вряд что-либо осталось, а вот от рубероида что-то должно остаться…

— Водителя планируешь задержать?

— Еще не определился. Все покажет его поведение во время допроса в качестве свидетеля. Будет врать и юлить — быть ему задержанному в порядке статьи 122 УПК РСФСР. Даст правдивый расклад — на что мне дополнительная головная боль…

— Имей в виду, дело находится на контроле у начальника УВД города и само собой — у Озерова Юрия Владимировича, — предостерег Махов. — Оперативное сопровождение со стороны ОБЭП имеется? — тут же поинтересовался он.

— Пока — да, а там — посмотрим… Оперуполномоченный Кулешов приказом начальник отдела в оперативно-следственную группу закреплен. Вроде старается… Также закреплены опер уголовного розыска Сидоров Андрей и участковый инспектор Клыков Александр…

— Этот не разгонится, — услышав фамилию участкового инспектора, перебил Махов доклад старшего следователя короткой, но многозначительной репликой, — слишком спокоен, флегматичен.

— …и криминалист Попов Олег, — окончил перечисление членов оперативно-следственной группы Паромов, не отреагировав на реплику Махова.

— Ладно, иди, занимайся, — отпустил Махов Паромова с оперативки. — А ты, Карих, кажется, сегодня дежурный следователь? — продолжил он.

— Да, — однозначно отозвался Карих.

— Вот и хорошо, принимай материал по подрезу Хомякова его же соседом и собутыльником Гнилых. Гнилых задержан и сидит в КАЗ, окончательно трезвеет и дозревает до допросов, — продолжил давать ЦУ — ценные указания — Махов Виктор Дмитриевич.

Последние слова начальника СО ОМ-6 Паромов услышал, направляясь к двери кабинета Махова.


Барышников был типичной водилой: немного хамоватый, немножко нагловатый, немного пошловатый в суждениях о женщинах. Словом, довольно разбитной парень лет тридцати, с черными, как у цыган, курчавыми волосами и такими же черными глазами. На пальцах и кистях рук виднелись татуировки. Это говорило, что он успел побывать за что-то на зоне и знает вкус тюремной баланды.

Отмалчивался Барышников недолго — кому охота за чужие грехи отвечать, тем более, что с ним до этого уже успел опер Кулешов пообщаться, который тут же молча присутствовал, не вмешиваясь в процесс допроса, лишь что-то помечая в своей записной книжечке.

И вскоре кое-какие сведения об использовании закрепленного за ним и за его напарником — грузином Чавадзе Милитоном — автомобиле в день мошеннического похищения имущества «Слово и дело» у следователя и оперативника отделения БЭП уже имелись. Кроме этого, Паромову удалось выяснить, что фирма, которой принадлежал автомобиль и в которой работали водителями Барышников и его напарник Чавадзе, располагавшаяся на месте развалившейся автобазы грузового предприятия на улице Бойцов 9-ой дивизии, возглавлялась также лицом грузинской нацио-нальности Закарая Отари Харитоновичем. Вырисовыва-лась интересная «мозаика» из представителей солнечного Закавказья.

На вопрос следователя, судим ли этот бизнесмен Закарая, Барышников, помявшись, ответил, что, скорее всего, когда-то был судим.

— Он на эту тему не распространяется, однако многих ребят, топтавших зону, привечает, к себе на работу принимает. А еще он хоть и старается держать себя солидно и интеллигентно, однако время от времени нет-нет, а грешит тюремным жаргоном. Понимающие люди, услышав подобное, враз определят, кто он такой есть.

— И где же он живет? — задал очередной вопрос Паромов, считая своим долгом как можно больше узнать о грузинском предпринимателе, обосновавшемся в Курске, так как попытки пробить его по КАБ не увенчались успехом.

— Вообще-то он прописан в каком-то селе Белгород-ской области, как-то об этом упоминал в разговоре, — ответил, чуть подумав, Барышников. — А в Курске строит частный дом. Время от времени кантуется на Полуновского, то ли у сожительницы, то ли у любов-ницы.

— Откуда такие сведения?

— Да доводилось подвозить…

— Какие у Отари Харитоновича отношения с Милитоном?

— С минтоном, — осклабился Барышников, называя Милитона милицейской дразнилкой и тут же картинно и демонстративно извиняясь и поправляясь (даже находясь в кабинете следователя не мог удержаться от подковырки в адрес милиции), — с Милитоном… да никаких. Милитон служит у него не за страх, а за совесть. У него семья — одних ребятишек человек семь, а еще жена… не работает, мать больная… Ни кола, ни двора. Временами Отари Харитонович бросит ему, как голодному псу, какую-нибудь подачку, Милитон и рад. Потом отрабатывает. Милитон как-то раз обмолвился, что его паспорт у Отари Харитоновича до сих пор вместе с трудовой лежит. Одними водительскими правами обходится. Вот вам и весь сказ об их отноше-ниях…

— Понятно. А другие кавказцы, в том числе и грузины к Закарая обращаются?

— Как понимаете, гражданин следователь…

— Товарищ следователь, — поправил Паромов. — Вы же не подследственный и не подсудимый, так что — товарищ следователь или по имени-отчеству.

— Хорошо, товарищ следователь, — тут же поправился Барышников, — я за своим начальством не приглядываю, не состою по вашему ведомству в сексотах…

— А все-таки? — настаивал Паромов.

— Пару раз с чужими кавказцами видел. Он с ними на своем языке базар вел. Но кто они: грузины, азербайджанцы, абхазцы или еще какие, не скажу. Не знаю… для меня они все на одно лицо…

— Как вы считаете, Владимир Иванович, — назвал Паромов свидетеля по имени-отчеству, — не мог ли Закарая организовать мошенничество?

— А сейчас весь бизнес на мошенничестве и воровстве построен, — уклонился Барышников от прямого ответа. — Лично я уже в сомнительных делах не участвую. Жена, дети. Скажут съездить туда-то и туда-то, взять то-то и то-то. Поеду, возьму, куда следует отвезу. Я свое уже у хозяина отбарабанил. Больше нет охоты. Пусть другие, если ума палата или, наоборот, не хватает, попробуют, а я уж нет…

— Что ж, и на том спасибо… — стал закругляться с допросом Паромов, — только на последний вопрос ответь: Закарая в курсе, что МАЗ в милиции находится?

— В курсе. Я ему об этом сказал, — не стал врать и тут Барышников. — Говорю, по подозрению в ДТП, как, кстати, мне самому гаишники о причине задержания и аресте автомобиля сказали. Это для вас Закарая, возможно, какой-нибудь подозреваемый… А для меня он начальник, и я обязан уведомить его о случившемся. Или вы свое руководство не ставите в известность о каком-нибудь ЧП? — с нескрываемым вызовом ответил Барышников. — К тому же у меня никто подписки о неразглашении тайны следствия не отбирал… Кстати, Отари Харитонович собирался к вам подъехать, чтобы выяснить лично о дальнейшей судьбе автомобиля. Ему простой машины в копеечку обойдется. И мне тоже…


После допроса Паромов, а также подошедшие к нему оперуполномоченный ОБЭП Кулешов и эксперт-криминалист Попов, в присутствии понятых — перехваченных возле отдела прохожих — и водителя Барышникова произвели досмотр автомобиля. И в его кузове обнаружили не только песок и мелкий гравий, служащие в качестве предохранительно-прослоечного материала, чтобы рубероид при сворачивании его в рулоны не склеивался, но и небольшие кусочки рубероида. Кроме того обнаружили почти целую, из грубой бумаги серого цвета, бирку с указанными на ней номером партии и датой изготовления.

«Отлично, — резюмировал про себя Паромов, — данные находки сравним с остатками, оставшимися на складе фирмы — вот и стопроцентное доказательство нахождения похищенного, а не какого-нибудь иного стройматериала в кузове данного автомобиля». Однако вслух об этом не сказал, лишь обратил внимание присутствующих на данный факт и скрупулезно внес его в протокол осмотра.

Не успели они окончить осмотр МАЗа, как к отделу на черной «Волге» с белгородскими номерами подкатил сам Закарая.

«На ловца и зверь бежит», — удовлетворенно хмыкнул Паромов, когда Закарая подошел к группе сотрудников милиции, производивших осмотр МАЗа и, выяснив, кто тут старший, представился сам. И, не откладывая дело в долгий ящик, старший следователь тут же попросил Кулешова допросить Закарая в качестве свидетеля по обстоятельствам дела.

— Я пока осмотр автомобиля закончу, а ты побеседуй и допроси, — напутствовал старший следователь оперативника, на какое-то время оторвавшись от осмотра и ведения протокола.

— Да какой я вам свидетель, — почти без акцента по-пробовал возмутиться Закарая. — Я тут насчет вот этого МАЗа… производственный процесс останавливается.

— Все мы когда-нибудь, где-нибудь и чему-нибудь свидетели, — отреагировал на это не только цепкий, но и острый на язык опер Кулешов. — Пройдемте, пожалуйста, гражданин Закарая, — мягко, но настойчиво попросил оперативник. — Не будем время отнимать ни у себя, ни у других.

Еще и двенадцати часов не наступило, как Паромов покончил с осмотром автомобиля и, поблагодарив понятых и всех присутствующих, возвратился в свой кабинет, где в гордом одиночестве трудился Карих. Закончил допрос Закарая и опер.

— Ну, что там новенького у нас, — спросил следователь Кулешова, когда тот принес к нему протокол допроса свидетеля Закарая.

— Я — ни я, и хата не моя, — поговоркой ответил опер, давая понять, что Закарая избрал тактику слепого и глухонемого. — Божится, что ни сном, ни духом. Что будем с ним делать? Словно японская миниатюра — нэцкэ, обозначающая ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу». Он в кабинете пока с Кононовым беседует.

— Пока сойдет и то, что имеем с него, — ответил Паромов. — Но, вообще-то, необходим обыск в его занюханной конторе. Может там какие документы с печатью фирмы «Дефис» удастся обнаружить… опять же паспорт водителя Чавадзе, регистрация местонахождения МАЗа в день хищения стройматериалов, график работы на нем водителей. Кстати, если показания Барышникова подтвердятся, то претензий к нему у нас больше не будет. Но до того времени он пусть-ка побродит возле отдела, — на всякий случай решил «придержать» возле себя, под рукой, важного свидетеля старший следователь. — Не возмущается, что не отпускаем домой? — тут же поинтересовался он поведением этого фигуранта.

— Нет.

— А если станет возмущаться, то в КАЗ.

— Так что делать с Отари Харионовичем? — соглашаясь со следователем в действиях по отношению к Барышникову, спросил опер, желая иметь определенность и в дальнейшей судьбе Закарая.

— В КАЗ до того времени, пока я не возьму у прокурора на обыск в его конторе. Но перед этим мне еще надо постановление подготовить… Потом еще где-то транспорт искать надо, так как на общественном, да еще с пересадками на Льговском повороте — долго вошкаться придется…

— А мы на «Волге» Закарая, — ничуть не смутился Кулешов. — Он мне уже всяческое содействие обещал. Так пусть свои обещания и держит… на практике.

— Да как-то неудобно, ведь он может стать подозреваемым, а я не люблю любого одолжения со стороны подозреваемых лиц.

— Ничего страшного, — остался при своем мнении опер. — Я ему сейчас небольшое предложение сделаю, от которого он не сможет отказаться.

— Это еще что за предложение? — насторожился Паромов.

— Или он у нас в клетке сидит, то есть в КАЗе, — усмехнулся Кулешов, — пока мы за санкцией к прокурору на общественном транспорте будем добираться, или дает команду своему водителю, чтобы тот нас возил — и тогда пусть продолжает беседовать с нашими ребятами в кабинете. Думаю, что такая сделка нас всех устроит, и что она вполне законна…

В эту минуту оперативник ОБЭП напоминал Паромову его же милицейскую молодость и его друга — опера уголовного розыска Промышленного РОВД Черняева Виктора Петровича, такого же шустрого и находчивого, как Кулешов.

— Была, не была, — махнул рукой Паромов, — валяй. Я же позвоню в прокуратуру, узнаю на месте ли прокурор или нет, чтобы в пустой след не мотаться туда-сюда.

Кулешов вышел из кабинета следователя, а Паромов, придвинув поближе к себе телефонный аппарат, стал набирать номер секретаря прокуратуры. Короткие гудки сообщили, что абонент занят. Пахомов достал сигарету, закурил и стал ждать, когда телефон прокуратуры освободится.

Следователь Карих, в поте лица трудившийся между двумя выездами на мелкие происшествия над материалом о порезе, не удержался от короткой реплики, высказанной вполне серьезно, что трудно было ожидать от такого пересмешника:

— Чувствуется оперская хватка в этом сотруднике ОБЭП. Из молодых — да ранний. Шустрит не по возрасту, вполне по-взрослому. Думаю, что если не спотыкнется на наших ухабах, то далеко пойдет.

— Согласен, шустрый оперок, — отозвался Паромов, — не чета бездельнику Сенину.

— О чем речь, — теперь усмехнулся Карих. — Всякий, кто носит милицейские погоны в городе Курске, знает про лодыря Сенина. Кто с ним в опергруппе дежурит, тот пропащий человек.

— Я смотрю, ты сегодня в запарке, — сменил тему Паромов.

— В запарке, — не скрыл раздражения Карих, — да еще какой… Все планы коту под хвост пошли. А нам еще на каждом совещании все уши этими планами прожужжали. Вот и планируй тут… Их бы на наше место, когда новые дела чуть ли не каждый день валом валятся. Хорошо планировать, когда их у тебя три — четыре, — возмущался он, — а не двадцать — тридцать. Я вчера спланировал одно, а делаю совсем другое.

Такова «се ля ви», — скривил в иронической улыбке уголки губ Паромов, в очередной раз набирая нужный номер. На этот раз номер секретаря прокуратуры оказался не занят.

«Прокуратура слушает», — раздался мелодичный голосок секретарши Танечки.

— Здравствуйте, Татьяна, — поздоровался Паромов. — Прокурор на месте? Мне санкция на обыск нужна.

— Прокурор в отпуске, — пропела секретарша. — Нина Иосифовна Деменкова обязанности прокурора исполняет. Соединить?

— Обязательно, — обрадовался Паромов, так как кроме сухого и короткого разговора с вечно занятым прокурором Сеймского округа, старшим советником юстиции Резниковым Валентином Александровичем, с его заместителем, а теперь еще и исполняющей обязанности прокурора советником юстиции Деменковой Ниной Иосифовной можно было более подробно и детально обговорить все нюансы как данного дела, так и других дел, находящихся в его про-изводстве.

Заместителя прокурора Промышленного района, а затем и Сеймского округа, когда в ходе очередной пустопорожней реформы городские районы были переименованы в округа в угоду модных западных течений, Паромов знал еще с того времени, когда пришел зеленым и романтическим юнцом на работу в Промышленный РОВД на должность участкового инспектора. И тогда Нина Иосифовна была заместителем прокурора, правда, на звание ниже — только младшим советником юстиции, но с таким же непререкаемым авторитетом, с той же властной напористостью, что и сегодня. Ее побаивались из-за ее непоколебимого принципиализма и дотошности, нетерпимости к любым отклонениям от норм закона и порядка. Ее любили и уважали за высокий уровень профессионализма, порядочность, ту же самую принципиальность и готовность в любой момент оказать каждому, кто в том нуждается, помощь, в том числе и юридическую. Она могла в запальчивости на тех, к кому испытывала приязнь и дружеские чувства, повысить голос, даже по-мужски стукнуть кулаком по столу, но в спорах и дискуссиях на юридические темы этого нико-гда не делала. Наоборот, ее речь становилась спокойной и размеренной, хотя каждое сказанное ею слово звенело металлом.

Танечка соединила, и Паромов, поздоровавшись, стал докладывать причину своего беспокойства, а заодно, вводя зам прокурора в курс дела и первых данных начала расследования.

— Мог бы и без санкции обыск провести, — донесся наконец из трубки ни с чем не сравнимый голос Нины Иосифовны, его характерный нажим на важных словах, дикцию даже старенькая мембрана телефонной трубки не могла изменить. — Раз такая неотложность, то чего время терять. Статья 168 УПК РСФСР такое право следователю в случаях, не терпящих отлагательства, дает. А у тебя, как раз такой случай. Но раз решил действовать с санкцией, то приезжай. Я еще около часа побуду на месте, потом в областную прокуратуру поеду. Приезжай, пообстоятельнее поговорим… не телефонные это беседы.

Переговорив с Деменковой, Паромов вновь закурил, делая энергичные затяжки и одновременно с этим заполняя бланк постановления на проведение обыска.

— И охота вам, курцам, легкие травить, — недовольно пробурчал Карих, сам не куривший и не любивший, чтобы его окуривали сигаретным дымом, но вынуждали дышать сигаретным дымом из-за своих курящих коллег, в том числе и Паромова..

— Охота — пуще неволи… — отозвался неопределенно Паромов.

Но тут наметившийся между двумя старшими следователями диалог был нарушен вторжением опера Кулешова.

— Все готово, — скороговоркой выпалил он, весело поблескивая бесенятами глаз, — Закарая не возражает, наоборот, полон желания сам везде с нами следовать.

— Ну, уж нет, — отозвался Паромов, отклоняя данное предложение, — в прокуратуре ему пока делать нечего. Тут подождет. А вот как к нему в контору поедем, тогда пусть и следует.

Задержки с получением санкции, как и следовало ожидать, не было.

— Кажется, Нина Иосифовна, столкнулись в этом деле с этнической преступной группой, — делился своими размышлениями и сомнениями Паромов с ИО прокурора. — Расследование только начато, как видите, но основания предполагать такой поворот событий уже имеются. Тут своего дерьма — прошу извинить меня за грубость — свыше крыши, так еще и кавказское до на-шего берега плывет.

— Паромов, выбирай выражения, — недовольно повела головой Деменкова, поморщившись, как при пробе вкусить зеленое незрелое яблоко, — или других слов не знаешь. А с жуликами, какой бы они национальности не были, особо не миндальничай. Нужна будет санкция на арест — приходи! Получишь. И задерживать в порядке статьи 122 УПК не стесняйся, особенно, если будут гости с Кавказа, без прописки и постоянного места жительства. Главное, чтобы ос-нования для того имелись. Я всех лиц, находящихся не в ладах с законом, не жалую, а тех, кто сначала наших русских с нажитых мест выжил, потом и у нас пробует свои воровские порядки устанавливать, подавно жаловать не собираюсь. В любом вопросе поддержу. Так что, давай, раскручивай дело.

Поддержка прокурора многого стоит, особенно в деле экономической направленности, Паромов это понимал и ценил. Теперь, заручившись такой поддержкой, можно было «крутить», не оглядываясь по сторонам.

Передав санкционированное постановление на обыск Кулешову, и дав ему необходимые наставления, Паромов стал оформлять документы о признании автомобиля МАЗ вещественным доказательством по уголовному делу, вынося по этому поводу соответствующее постановление. Вынести постановление на готовом, отпечатанном на поли-графическом предприятии бланке, было делом нескольких минут. Хуже обстоял вопрос с хранением этого вещественного доказательства.

Статья 84 УПК регламентировала порядок хранения вещественных доказательств, в том числе и таких громоздких, как автомобиль, предварительно сфотографировав и опечатав его.

Сфотографирован автомобиль уже был в ходе осмотра, и тут проблем не было. Хранить его до решения дела по существу в отделе милиции хоть и в опечатанном виде — было безумием: обязательно что-нибудь в нем отломают или сопрут. Передать на ответственное хранение владельцу Закарая также было опасно, а вдруг Закарая один из участников преступной группы… Он тогда быстренько избавится не только от улики, но и от носителя материальной ценности, который может быть впоследствии использован судом в качестве средства возмещения ущерба. Кроме того, на всякий случай необходимо было провести опознание этого автомобиля свидетелями — сотрудниками фирмы «Слово и дело», охранниками на выездных воротах, заведующей складом, грузчиками. Впрочем, этот вопрос тоже можно было решить, как говорится, не отходя от кассы.

Паромов набрал номер телефона директрисе Ганиной, и когда та подняла трубку, попросил ее немедленно организовать прибытие нужных лиц в отдел для опознания транспорта, на котором вывозился по-хищенный груз.

— Вы уже машину нашли? — искренне удивилась Ганина, не ожидавшая от милиции такой расторопности. — А груз? — Задала она с затаенной надеждой очередной вопрос.

— К сожалению, пока найден автомобиль, на котором предположительно вывезли похищенные стройматериалы, — отделался неопределенностью Паромов. — Но надежду терять не стоит… Будем работать…

Ганина пообещала всех из вызываемых лиц, кого найдет на рабочем месте, немедленно направить в отдел, и слово свое сдержала. Буквально через несколько минут в коридоре послышались голоса, а потом осторожный стук в дверь кабинета.

Прибывшие еще при входе в здание отдела милиции увидели МАЗ и опознали в нем тот самый автомобиль, на котором был в тот злополучный февральский день осуществлен вывоз стройматериалов, так что составление протоколов опознания вещей много времени не заняло. Правда, по УПК следователю необходимо было поставить рядом с опознаваемым МАЗом еще пару подобных автомобилей с такими же металлическими кузовами-фурами. Но где их было искать? Поэтому сгодились стоявший в соседнем дворе КАМАЗ-самосвал, который по просьбе следователя его хозяин подогнал к отделу, и личный ГАЗ-52, правда, с будочкой, старшины отдела.

«Юстиции меня простит, — решил Паромов, — иначе выбраться из такого юридического тупика никак не удастся».


Вскоре прибыл с обыска Кулешов и не один, как стоило того ожидать, а с Закарая.

«Значит, что-то наш оперок раскопал, раз Закарая в своих владениях не оставил, а в отдел доставил», — удовлетворился в своих ожиданиях Паромов, увидев в окно, как из «Волги» выходят Кулешов и Отари Харитнович. И не ошибся в умозаключениях: Кулешов не только паспорт водителя Чавадзе Милитона обнаружил и изъял, но и несколько заполненных доверенностей от фирмы «Дефис» на имя некоего Шаматава Зифрида Карловича с уже знакомыми Паромову оттисками круглой печати фирмы, исполнен-ными все той же голубой мастикой. Кроме того, по соб-ственной инициативе он изъял из конторы Закарая не-сколько паспортов на лиц грузинской национальности, имевших абхазскую прописку.

«Надо срочно вынести постановления о назначении дополнительных судебно-криминалистических экспертизы на предмет идентификации прежних оттисков печати со вновь обнаруженными, — решил старший следователь. — Теперь понятно, почему Кулешов опять «прихватил» с собой «бизнесмена» Закарая, которому необходимо вновь ответить на кон-кретные вопросы».

— Молодчина, — искренне поблагодарил старший следователь сияющего от проделанной работы и удачи опера ОБЭП. — Действуй в том же духе, и результат будет!

— Рад стараться, товарищ майор, — шутливо щелкнул тот каблуками модных полусапожек, передавая старшему следователю бланк аккуратно заполненного протокола обыска. Лицо опера светилось от осознания своей удачи и азарта охотника, вставшего на след зверя. — Думаю, что на этот раз моя инициатива, — подразумевались изъятые им паспорта, — наказуема не будет…

— Не будет, — подтвердил Паромов. — Кстати, — бегло просматривая паспорта, — где их хозяева? — поинтересовался он.

— Назавтра повестками к нам вызвал.

— И Чавадзе? — чуть повысив голос, иронично спросил старший следователь, приготовившись отчитать опера за упущение.

— Чавадзе не было, наверно в бега бросился… Если бы я его там обнаружил, то, конечно бы, притащил сюда.

— Тогда извини, — принес свои извинения следователь молодому оперу, — а то я уж грешным делом подумал, что тут ты «прокололся».

— Чего уж там… — снисходительно улыбнулся опер.

Изучение графика работы водителей на автомашине МАЗ, в настоящее время находившейся в отделе милиции, подтвердило правдивость показаний Барышникова: в день хищения стройматериалов автомобилем управлял не он, а Чавадзе. Это же нашло свое подтверждение и во время «оперативного» опознания сотрудниками «Слово и дело» самого Барышникова, которые в «один голос» заявили, что не Барышников был за рулем, а другой человек, «молчали-вый и темноволосый». Барышников же был светло-рус и охоч до всяких шуток и прибауток.

— Барышникова придется отпускать… — словно советуясь с опером, сказал задумчиво Паромов. — На этот раз, кажется, он чист…

— И я так думаю, — отозвался опер вопреки общему правилу оперативников, особенно уголовного розыска, «пропускать» всех мало-мальски причастных к делу через ИВС. — Пусть себе с Богом идет… до следующего раза. Сейчас скажу, что может быть свободен, как муха в полете.

— Пусть, — поддержал опера старший следователь, — а мы займемся Отари Харитоновичем. Теперь с ним можно вести предметный разговор. Желаешь присутствовать?

— Я не против присутствия во время допроса, но хотел бы еще одно дельце провернуть, если вы не будете возражать.

— Какое? — Поднял на опера чуть прищуренные глаза старший следователь Паромов.

— Да так, пустяшное. Разрешите временно взять пас-порт Чавадзе, хочу его одному человеку показать… Даже не паспорт, а фотокарточку владельца.

— Не работникам ли фирмы? — насторожился Паромов. — Если им, то надо это сделать в соответствии с нормами УПК. Но это долгая работа: сначала переснять надо фото, потом полученный снимок еще с двумя похожими приклеить на бланк протокола опознания и только после этого в присутствии понятых, предупредив опознающего об уголовной ответственности по статьям 181 и 182 УК за заведомо ложные показания и отказ или уклонение от показаний. Тут одним часом не решишь. У нашего уважаемого эксперта очень жесткий лимит с фотопленкой. Поэтому он сначала отснимет все пленку, потом приступит к ее проявлению — а нам прикажешь его ждать?..

— Нет, я имел ввиду совсем другое дело, — чуть сконфузился опер.

— Какое? — Уже был более настойчив Паромов.

Старший следователь Карих до этого момента погруженный в допрос своего подозреваемого Гнилых, услышав пикировку своего коллеги с оперативником, прервал собственный допрос и прислушался более внимательно к диалогу Паромова и Кулешова, также не понимая, для какой такой надобности оперу нужен паспорт возможного подозреваемого.

— А, правда, на что тебе, Шурик, чужой паспорт, не в бега же ты с ним собираешься? Так у вас, как я понимаю, уже есть один бегун на длинные дистанции…

Как всегда, Карих был в своем репертуаре — жить не мог без приколов и подначек. И, вообще, на взгляд Паромова, старший следователь Карих даже на изматывающей следственной работе был довольно жизнерадостен и оптимистичен, то ли от молодости это еще оставалось в нем, то ли действительно мать-природа постаралась, жизнерадостных красок не пожалела.

— Ладно, так и быть, я скажу, — заалел лицом Кулешов. — Вы, наверное, скептически относитесь к разного рода прорицателям, экстрасенсам?!!

— Угадал! — Чуть ли не в один голос сказали следователи. — Мы народ такой, что только фактам верим. Работа такая…

— Особенно после того, как под телевизионными пассами Анатолия Кашпировского у некоторых дам зарубцевались не только инородные рубцы на теле, но и тот, который самой природой предназначен им, — усмехнулся Паромов.

— А от заряженной Чумаком воды даже мужчины забеременели, — откровенно заржал Карих, поддержав Паромова и прогоняя своим смехом накопившуюся усталость.

— Вот, я так и полагал… — смущенно улыбнулся Кулешов, не думая, впрочем, уступать. — Однако вы можете верить или не верить, дело, конечно, хозяйское, но у меня есть одна знакомая, которая многое может рассказать по фотографии человека… Уже не раз было проверено… Так что, товарищ старший следователь, разрешите мне взять паспорт Чавадзе и «поколдовать» с ним. Проведем своеобразный опыт и посмотрим, правда это или чушь. Думаю, что против такого эксперимента вы возражать не станете. Следственные эксперименты даже рекомендуются УПК. К тому же паспорт я долго не задержу. Самое большее через полчаса верну.

— Ты лучше сам этого Чавадзе сюда притащи, и мы, как-нибудь все о нем и его друзьях-товарищах сами узнаем, без всякой там чертовщины и сверхъестественных сил. Если самим не удастся, то коллег из ОУР попросим… Говорят, у них и мумии, если к ним попадут, становятся разговорчивыми…

— Однако, — стоял на своем опер, — раз Чавадзе пока нет, то разрешите провести эксперимент… Что мы на самом деле теряем?

Теперь к словам оперативника прислушивался не только Карих, но и допрашиваемый им подозреваемый Гнилых, выпучив глаза и разинув рот. Вот, мол, как… на вооружении оперативных служб не только резиновые палки имеются, но и колдуны состоят.

— Была, не была, — засмеялся Паромов, которому импонировала настойчивость опера, его стремление любыми путями выйти на мошенников, — действуй. Думаю, что в любом случае хуже не будет…

Кулешов схватил паспорт Чавадзе и убежал стремглав, словно боясь, что Паромов передумает и прикажет паспорт фигуранта возвратить на место.

— Ну и опер, — покачал головой Карих. — Такой шустрый, что как шило, без мыла в любую щелку влезет. Молодец!

— Особенно в половую щель, — усмехнулся Паромов, закуривая к неудовольствию Карих очередную сигарету «Родопи», — это на его хитрой и смазливой мордашке явно написано.

Он встал и пошел за Отари Харитоновичем, на этот раз находившемся не в коридоре или в кабинете оперативников, а в КАЗе отдела, куда его успел определить шустрый оперативник ОБЭП, не мало не смущаясь, что совсем недавно пользовался его же услугами и транспортом. «В наказание за ложь, — так объяснил он Отари Харитоновичу свои действия. — И чтобы лучше думалось перед следующим допросом…»

— А ты что тут уши развесил, — прикрикнул Карих на своего подозреваемого, — лучше язык свой подвесь, да все как на духу выкладывай, пока тебя к экстрасенсам из уголовного розыска не отправил. Те быстро разговорчивым сделают…

— А я что? Я — ничего… — заерзал тощим задом на стуле Гнилых. — Я и так все, как было, рассказываю, конечно, что помню…

— Вот и рассказывай, чтобы срочных мер от временной амнезии из-за алкогольного опьянения к тебе применять не пришлось. Какие еще за тобой художества имеются. Облегчи душу, исповедуйся. Следователи, они как священнослужители, им не то, что можно, но и нужно исповедоваться… А я уже вижу, что за тобой подобных грешков хватает, слишком легко ты за ножичек хватаешься. Признавайся, имеются? Лучше сразу одним махом все грехи побивахом, чем потом они всплывут и довеском к уже имеющемуся сроку прилипнут, присосутся… Так будем сознаваться, или к операм на сеанс «правдотерапии» желаем? Тогда не жа-луйся, что был глуп и не видел собственный пуп…

В те годы можно было еще допрос подозреваемого проводить без адвоката, и следователи этим обстоятель-ством пользовались без зазрения совести. Разъяснил подозреваемому его права и обязанности, дал комментарии по поводу платного адвоката, и все — клиент от услуг адвоката на весь период предварительного следствия отказывается, о чем пишет собственноручное заявление.

— Ладно, ваша взяла, — начинает «вспоминать» про-шлые грехи подозреваемый, — был еще случай подреза примерно в середине зимы… — теперь уже по настоящему задумывается он, — кажется, на перекрестке улиц Степной и Кислинской одну телку подрезал… Место точно не помню, но смогу показать… я у нее попросил… это самое… — Гнилых похотливо хихикнул. — Она не дала… и стала обзываться, вот я ее пырнул ее ножичком, чтобы много своим язычком не болтала. Не хотел, а пришлось… Правду говорю, только дайте мне возможность явку с повинной написать.

— Само собой, — без особых эмоций пододвигает Карих к нему чистый лист бумаги. — Пиши.

За этим занятием и застали их Паромов и пришедший, считай, под его конвоем Закарая.

— Вот, явку с повинной еще об одном подрезе пишет, — объяснил Карих. — Решил чистосердечным раскаянием свою душу облегчить. Кажется, у тебя то преступление пока висуном значится…

— Не кажется, а значится, — тут же вспомнил Паромов о двух пока еще не раскрытых подрезах в районе улицы Степной, но вслух комментировать этот факт не стал.

— Тогда приготовься, — хитровато заулыбался Карих, — к своему делу мое дело принимать. — Твое-то раньше возбуждено… — объяснил он свое решение.

Как правило, более позднее дело присоединялось к тому, которое возбуждалось ранее, чтобы тем самым проще было отслеживать сроки следствия и содержания под стражей.

— Серега, побойся Бога, — возмутился Паромов. — Разве не видишь, что у меня творится?..

— А у меня не то ли самое?!! — Не очень-то смутился Серега Карих, также по самую макушку загруженный уголовными делами и материалами доследственной проверки.

Пока следователи беззлобно препирались, в конце концов, придя к соломонову решению отдать все на рас-смотрение своего начальника Махова, Закарая наблюдал за тем, как Гнилых пишет собственноручную явку с повинной.

— Неужели сам добровольно сознается в преступлении? — спросил он Паромова, когда тот прекратил пикировку с Карих и принялся за дополнительный допрос самого Закарая.

— А что? — Пожал плечами Паромов. — Что тут необычного? Вполне нормальное явление.

Теперь плечами стал пожимать Отари Харитонович, который никак не мог взять в толк, что люди могут добровольно сознаваться в своих преступлениях.

— Как подключат к процессу допроса колдунов-колунов или своих экстрасенсов из розыска, так и ты, друг мой, соловьем запоешь, — прервав явку с повинной, отозвался Гнилых, обнажив в усмешке щербатый род и травя воздух свежим перегаром. Он после того, как сознался в очередном преступлении, даже почувствовал себя свободней духом, что ли, почему и стал вдруг разговорчивым, даже чувство иронии в себе обнаружил.

— Какой я тебе друг? — набычился Закарая. — Таких друзей… — лишь в музей, — привел он в сокращенном варианте русскую пословицу, что лишний раз подчеркивало его знание российского фольклора. — Горный ишак тебе друг…

— А ты, кацо, или, может, ара, не задирай нос, — не отставал от него Гнилых, — смотри, как бы тебя на самом деле не скрутило. В другом месте и при других обстоятельствах ты бы у меня уже по своей лощеной кавказской тыковке получил… сполна, но, видно, с этим придется обождать… Так что своим жалом не води, пока я добрый и тебе добра желаю… Я тут слышал, как оперок собирался по твою душу к колдуну, чтобы на тебя порчу напустить… Следак твой долго не хотел на то идти, видать, с понятием человек, хоть и мент, но опер его уговорил. Так что жди, вот-вот крутить тебя начнет, понятно? А друг ты мне хотя бы по общему несчастью — в ментуре сидим, не в ресторане…

Паромов и Карих молча слушали необыкновенные сентенции разговорившегося Гнилых, а у Закарая Отари Харитоновича глаза округлились от такого необычного способа психологического воздействия следственных органов на своих клиентов. Он, атеист с рождения, успевший познать вкус баланды и повидавший на своем веку всякое, не боявшийся ни Бога, ни черта, пытался не верить во всю эту белиберду, которую нес пропитавшийся перегаром и мочой полубомж. Да, он не верил, но червь сомнения уже закрался в его душу и потихоньку шевелился в ней: «Вранье враньем, а если…».

Но тут Паромов настойчиво так попросил Гнилых заняться своим делом и не лезть с советами туда, куда его не просят, и приступил к допросу Закарая.

Через полтора часа на столе следователя лежали показания Отари Харитоновича не только на Чавадзе и Шаматаву, но и на Биндилиани Мураба и Квирая Мираби, которые по глубокому убеждению Отари Харитоновича, вставшего по его же образному и пылкому выражению на путь сотрудничества со следствием, могли организовать и совершить данное мошенничество. От него же Паромов получил информацию о наличии автомобиля марки ВАЗ у Шаматава и об участии Шаматава и Биндилиани в военных действиях во время грузино-абхазского кон-фликта.

— Думаю, что мой водитель Чавадзе к мошенничеству не имеет отношения, — пояснял Закарая. — Телок на веревочке, ни украсть, ни покараулить… Скорее всего, его просто использовали вслепую, не открывая карт. И он не мог отказать землякам — закон гор того требует…

— Если не при делах, так чего от нас бегает? — усмехнулся скептически Паромов, не очень-то веря словам Закарая о непричастности Чавадзе.

— Боится. Чтобы там не говорили, но милицию все боятся. Даже я — и то побаиваюсь, хоть у меня связи и в УВД и в КГБ, или как теперь называют сей уважаемый орган — ФСБ…

— Ладно, не надо заливать… — выразил вслух сомнения Паромов. — Как говорится, свежо придание, да верится с трудом… — А про себя подумал: «Эх, тут не врет, пожалуй, наш бизнесмен грузинского разлива. Все так. Слишком иного стало в последнее время «высоких» чинов, забывших про честь и достоинство, ради карьеры и собственного обогащения. Это нас, грешных, все шпыняют: «Не будьте коррумпированными, не берите взяток, не связывайтесь с криминалом. А сами — по уши в криминале, взятки отхватывают миллионами долларов, и коррумпированы свыше крыши».

— Дело хозяйское, верить или не верить, — не стал переубеждать следователя Закарая. — Я тебе только одно скажу: когда водка, вино халявные, когда банька да девочки-стрелочки при ней — тогда друзей всяких много… Но, клянусь мамой, завтра же Чавадзе тут будет! — возвратился он к насущной теме. — Только не арестовывайте его. Меня можете арестовать, если вам надо кого-то посадить за решетку. Я уже привычный. Только поверьте, потом извиняться придется, так как я к мошенничеству никаким боком не причастен. А Чавадзе арестовывать никак нельзя: на нем больная мать, жена, которая нигде не работает, и куча ребятишек.

— Он, по-видимому, вам родственник? — «закинул удочку» Паромов, — Вон как вы о нем заботитесь…

— Какой такой родственник, — стал пояснять Закарая, почти переходя с чистейшего русского на кавказский заискивающе сюсюкающий сленг, — просто земляк. А у нас, я уже говорил, заведено землякам помо-гать.

«У вас — да, — подумал про себя Паромов, — только у одних русаков такой традиции взаимовыручки нет. Все стараются друг другу подгадить… То ли от того, что нас много, то ли от природной дурости, то ли от огромных просторов и ощущения себя частицей этих просторов, частью вселенной. Вот и гадят друг дружке. Ну, если и не подгадят, то и помочь не спешат… Только водку хлестать коллективно любят — это точно! Впрочем, бог с ними. Важно, что новые фигуранты появились. Как говорится, на «золотую жилу» напали, с утра и копейки не было, а к вечеру уже целый алтын».

Не видел старший следователь после подробного и обстоятельного допроса Закарая необходимости в изоляции его от общества, оснований к тому не было. Отпустил он Закарая, взяв с него подписку о неразглашении данных следствия, а еще расписку о хранении автомобиля МАЗ, как важного вещественного доказательства, в целости и сохранности до решения суда.

— Ладно, идите, — напутствовал Паромов бизнесмена, — к своей сожительнице, да не забудьте завтра Чавадзе в отдел, как договорились, доставить.

— А с арестом как? Не хотелось бы высокие структуры подключать… уважаемых людей от работы отрывать…

— Посмотрим… А о структурах и «уважаемых» людях лучше вообще не заикайтесь… Не они дело ведут, а я… Для вас они, возможно, и уважаемые, но для меня… уважаем только закон.

Закарая сел в ожидавшую его «Волгу», а его водитель — в МАЗ, получив на руки справку следователя, что розыск с автомобиля МАЗ снят.

Следом за Закарая кабинет покинули Карих и его подозреваемый — на дежурном автомобиле, прихватив с собой пару свидетелей и криминалиста Попова Олега с видеокамерой, они направились на проведение следственного эксперимента, или, точнее сказать, на проверку показаний подозреваемого на месте совершения им пореза женщины. Правда, перед этим Карих хоть и быстро, но внимательно просмотрел оба дела с нераскрытыми подрезами женщин в районе улицы Степной. Особенно внимательно он изучил протоколы осмотра места происшествия и схемы к ним, при этом что-то хмыкая себе под нос.

Вскоре после того, как Закарая, Карих и его подозреваемый Гнилых покинули кабинет следователя, там оказался опер. Хоть и не через полчаса, как обещал, а всего лишь через два часа, но прибыл все таким же жизнерадостным живчиком.

— Пришлось подождать, — начал он с извинения за долгое отсутствие. — Но полученная от нее информация стоит того…

— Неужели? — Сделал скептическую гримасу Паромов, впрочем, больше из-за того, чтобы подразнить опера.

— Уж поверьте!

— Что-то не хочется…

Но скепсис старшего следователя не смутил оперативника и не повлиял на его радужный настрой.

— Перво-наперво, моя знакомая экстрасенс начала с того, что описала вас, товарищ следователь, — улыбнулся опер многозначительно и с внутренним подтекстом, — точнее, вашу внешность, заявив, что вы в ее возможности не верите и, вообще, скептически относитесь к экстрасенсам… и прочим прорицателям.

— Хорошо, что хоть просто описала, а не описала, — играя в смену ударений на слогах слова, скаламбурил Паромов, но опер пропустил шутку между ушей.

— Потом, работая с фотографией Чавадзе, пояснила, что в мошенничестве участвовало не менее четырех-пяти человек грузинской национальности. Она также не исключает, что им помогал кто-то из сотрудниц фирмы.

— За этим не стоило к бабке ходить, — вновь перебил опера Паромов. — Это и без экстрасенса можно предположить… Кстати, мы и предположили… в том числе и ты… И теперь даже знаем, что помогли, если не умышленно, то по собственной глупости.

Но опера не так-то просто было сбить с толка.

— Похищенное совсем недавно вывезли за город Курск в сторону Золотухино! — выложил он свой козырь, полученный от экстрасенса.

— А более точного адреса твоя ворожея не указала? — иронично поинтересовался старший следователь. — Видишь ли, друг Горацио, мы и сами о таком пути вывоза похищенного подозревали, так как на фатежском направлении у нас пост ГАИ, на щигровском, тимском и льговском — тоже. Вот и остаются дороги без стационарных постов милиции, где проще незаметно проскочить… Но рассказывай дальше.

— А дальше, — ни капли не смущаясь, продолжил опер, — она предсказала, что в течение ближайшей недели будет совершено покушение на менеджера Тому, которая больше всех «завязана» в этом деле, будет сделано покушение на черном автомобиле, похожем на «Волгу». И в салоне этого автомобиля бу-дут находиться четверо кавказцев, по-видимому, грузин, которые и попытаются совершить наезд на нее. Причем, это будут новые грузины, не те, что совершали мошенничество. Вот так-то!

— Да, сплошные страсти-мордасти. Только все вилами по воде писано, ибо ничего конкретного твоя колдунья не могла нагадать: ни день, ни час, ни само место… Такое и я смогу запросто наворожить, исходя из принципа: то ли будет, то ли нет…

— Что смогла, то и сказала, пояснив, что вы, товарищ следователь, все равно ничему не поверите, — чуть смутился Кулешов, видя, что старший следователь не склонен разделять его оптимизма.

— Вот тут она точно в точку попала, — усмехнулся Паромов.

— Смейтесь, смейтесь, — не сдавался Кулешов. — Вот собьют Тому, тогда будет не до смеха — на вашей совести ее труп окажется. А ведь совсем молодая женщина!

— Молодая-то, она молодая, но уже успела и замужем побывать и с мужем развестись… И опять же в дерьмо с мошенничеством вляпаться.

— Ну, это случается, — как-то уж чересчур по-взрослому, по-житейски рассудил молодой опер.

— Все?

— Все.

— Не густо… Прямо скажем — не густо. Более того, что мы имели и имеем, добыть от твоего хваленого экстрасенса не удалось. Все, что она назвала, мы и так уже знали, а ее намеки и догадки, как и наши, остались всего лишь намеками и догадками. Впрочем, товарищ лейтенант, могу вас немного успокоить. Хоть и косвенно, но экстрасенс помог нашему отделу одно преступление раскрыть.

— Не одно, а два, — войдя в кабинет, сказал Карих, раскрасневшийся от свежего воздуха и ходьбы. Он только что возвратился с места происшествия, где проверял показания подозреваемого Гнилых, данные тем в явке с повинной. По-видимому, Карих, входя в родные пенаты, услышал последнюю фразу своего коллеги и отреагировал на нее. — Да, да, два! Криминалист Попов до сих пор от смеха отойти не может.

Сказал и засмеялся звонко и весело.

— Что-то я не пойму, — глядя недоверчиво то на одного, то на другого следователя, сказал настороженно Кулешов. — Наверное, разыграть хотите?

— И я никак не врублюсь, — был не менее опера озадачен Паромов, услышав от Карих о двух раскрытых преступлениях, ведь Карих выезжал на один подрез.

— Поехали проводить следственный эксперимент по одному подрезу, там, где потерпевшая Лутская, о чем он написал в своей явке с повинной и о чем я его коротко допросил… — начал пояснять Карих.

— Понимаю, — подтвердил Паромов. — Но…

— Так слушайте, — не стал держать театральную паузу Карих, чтобы ещё глубже заинтриговать коллег. — Приехали, значит, мы с Гнилых на улицу Степную, так он мне, понятым и остальным присутствующим под видеокамеру про порез Дериглазовой стал рассказывать и место то показывать. Разница лишь в одном переулке, но преступление уже другое!

— А ты? — поняв суть и повеселев от такого забавного случая в милицейской практике расследования, спросил Паромов.

— А я? Я — ничего. Вида не подаю, все протоколирую. Когда надо было ставить точку, тогда и говорю под видеокамеру, что сейчас подозреваемый Гнилых рассказал нам не о том преступлении совершенном им, про которое он явку с повинной написал, а о более позднем, по-видимому, им также совершенном и по эту самую минуту остававшемся нераскрытым. Тут Гнилых ничего не оставалось делать, как сознаться еще в одном подрезе. И пришлось мне еще одно место преступления вместе с ним осматривать и еще один следственный эксперимент проводить. Но нисколько об этом не жалею. Думаю даже все эти дела к своему производству взять и окончить… по ним теперь, считай, только техническая работа осталась…

— Вот удача, так удача, — порадовался за товарища и за свой отдел Паромов. — Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. А то бы так и зависли «глухарями» эти подрезы. То-то Василенко и Павлов обрадуются… Премии тебе не миновать, товарищ старший следователь, революционными штанами на-градят, — пошутил он.

— Это точно, догонят — добавят… — не поверил в возможность премии Карих. — Отошли те времена, когда премии давали.

— А экстрасенс мой при чем тут? — Все еще недоумевал Кулешов.

— А при том, — принялся пояснять Карих, — что когда ты убеждал Паромова обратиться за помощью к экстрасенсу, то сам этот факт обращения милиции к экстрасенсам так психологически подействовал на моего подозреваемого, которого (я в тот момент допрашивал его), что он решил сознаться в совершенном им в феврале месяце преступлении — подрезе Лутской. Кроме того, твоей связью с экстра-сенсом так повлиял на Закарая, что и тот стал более откровенным, чем предполагал быть. Верно, старшой?

— Верно, — подтвердил, улыбнувшись, Паромов.

— Вон оно как! — Схватившись руками за живот, заржал Кулешов. — Прямо чудеса в решете… Одним махом семерых побивахом. Скажи кому-нибудь про такое — не поверят. И правильно сделают. Я и то с тру-дом в это верю.

— Что тут у вас происходит, — держа дымящуюся сигарету в руке, между точеными пальцами, заглянула в приоткрытую дверь кабинета Подаркова. — А то мы с Сергеевой, слушая через стенку ваш гомерический смех, ненароком подумали: они случайно умом не тронулись от ежедневного напряга и непомерной нагрузки?

Подаркова, как всегда, была элегантно и эффектно одета в гражданское платье, которое намного ярче, чем форменная одежда, подчеркивало ее фигурку и женские достоинства. Карих не однажды «зуб точил» на Марину, и только наличие у нее мужа — такого же следователя, только в ОМ-1, сдерживало донжуанские наклонности коллеги. Впрочем, в подобных помыслах он был не одинок. Чего греха таить, на Подаркову заглядывались многие. Но железный закон старых чекистов: «Не люби жену брата и сотрудниц аппарата» — действовал непоколебимо.

— Проходи, — пригласил Паромов ее в кабинет. — Нечего сиротой казанской у порога стоять. Милостыни не жди — у нас сегодня не подают… сами, пожалуй, четвертый месяц без зарплаты перебиваемся. Лучше послушай историю, произошедшую с Карих, возможно и самой смешно станет.

— Так я не одна. Сергеева со мной… за дверью прячется. Выходи, тут все свои, — шутливо позвала Марина Сергееву, и из-за двери показалась улыбающаяся Ирина. В отличие от худощавой и стройной Подарковой, Сергеева была приятной пышечкой, румянощекой и блондинистой. К тому же еще незамужней.

— Проходите, девчушки-хохотушки, и чувствуйте себя как дома, — поддержал Паромова Карих, — только не забывайте, что в гостях. Это я к тому, что можно и не курить тут, а то Паромов так надымил, что хоть убегай или топор вешай…

— Не боись, я не в затяг, — засмеялась Подаркова, поднося сигарету к ярко накрашенным чувственным губам и делая энергичную затяжку. — Так что у вас тут случилось?..

Психологическая разрядка в виде легкого трепа и минутного смеха была нелишней, следователи время от времени таким образом снимали напряжение и усталость.

Женщины, изобразив на своих личиках глубокую за-интересованность, вошли. И Карих вновь стал рассказывать забавный случай, только что произошедший с ним при выезде на место происшествия для проведения там следственного эксперимента. Но уже рассказывал не просто, подавая слушателям рисунок события, а, стараясь, как искусный актер, передать его в лицах, с новыми, смешными подробностями, по-видимому, им тут же придуманны-ми.

Заключительным аккордом рассказа и лицедейства Карих стал глухой мужской хохот, часто перебиваемый высоким звонким женским повизгиванием, что так или иначе настораживало находящееся в своих кабинетах или же проходящее по коридору руководство отдела. Впрочем, замечаний никто не делал — не часто следователям приходилось смеяться. Совсем не часто…

— Это что, — вволю отсмеявшись и убирая платочком выступившие слезинки, чтобы тушь не размазалась по лицу, сказала Подаркова, — во втором отделе милиции во время следственного эксперимента содержавшийся под стражей обвиняемый сбежал. Молодая девушка следователь приказала конвоирующему его оперативнику снять наручники, чтобы для записи на видеокамеру все естественней было, а он, не будь дураком, удрал. Вот это случай, так случай! И на кой хрен ей было лезть не в свои сани? Каждый баран должен быть за свою ногу подвешен. Тогда пользы для дела будет больше.

Такой факт действительно имел место, о нем все знали, так как руководство следственного отдела УВД города всем «мозжечок» пробило, напоминая о нем и о печальных последствиях для следователя, которому пришлось после этого уволится.

«Пусть благодарит судьбу, что к уголовной ответ-ственности за халатность и превышение должностных обязанностей не привлекли, — не раз говорили начальник СО Озеров Юрий Владимирович и его первый заместитель Крюков Александр Николаевич, подполковник юстиции. — Еще легко отделалась». Впрочем, многие следователи знали, что, несмотря на такие слова, и Озеров, и Крюков сделали довольно много, чтобы этот конфуз с незадачливым следователем был спущен «на тормозах», а не стал очередным уголовным делом.

Про этот случай все слышали, но Подаркову выслушали внимательно — не принято было у следователей шестого отдела милиции перебивать друг друга. Конечно, если не шел спор по поводу какого-нибудь юридического нюанса или казуса. Тогда уж было не до этики и этикета.

— Девчонки, — улыбнулся хитровато Карих, дождав-шись окончания монолога Подарковой, — раз у нас тут речь зашла про то, кто за что должен был подвешен и кто в какие сани сел, то в развитие данной темы предлагаю вам отгадать загадку: почему у Бабы-Яги не было детей? А?

Так как вопрос предназначался обеим женщинам, то они, переглянувшись, дружно проскандировали:

— Не на ту палку садилась! — И вновь залились веселым смехом. Анекдотец был, как говорится, с «бородой», давно и всем известный.

— Что, Серега, съел? — усмехнулся Паромов, но Карих не так-то просто было смутить:

— Что поделаешь, профессионалки, — выделил он голосом последнее слово. — Все знают, все умеют, а я по своей наивности думал, что они только УПК и УК читают, что только с ними дружбу водят. Видать, ошибался… Все умеют, везде успевают… даже как садиться на палку знают…

— Вот мы сейчас тебя УПК по твоей башке прехитренной и отпроцессуалим, — смеясь, схватила со стола довольно увесистый томик комментированного УПК Сергеева. — Верно, Марина Юрьевна?

— Верно! — поддержала подругу Подаркова и в свою очередь взяла со стола увесистый томик комментированного УК. — Заодно и статью пропишем!

— Сдаюсь, сдаюсь, — дурашливо поднял вверх руки Карих. — Сдаюсь и прошу прощения!

— Простим? — еще ярче улыбнулась Сергеева. — Не будем паршивца процессуалить?

— Простим, — возвращая УК на место, охотно проявила солидарность с Сергеевой Подаркова. — На первый раз…

— Коллеги, хотите, я про случай из своей следственной практике расскажу, — обратился к присутствующим Паромов, когда страсти в кабинете чуть улеглись.

— Про какой? — тут же поинтересовался Карих. — Их у тебя ведь не один… Ты у нас, как динозавр… доисторический. С эпохи мезолита, пожалуй, всякие истории помнишь… — не удержался он от очередной хохмы.

— Рассказывай, рассказывай, — уже наседали девчата, шутливо погрозив Сергею Васильевичу пальчиками, как строгие учительницы начальных классов шкодливому ученику.

— В моем производстве находилось уголовное дело по грабежу пожилого человека, назовем его для примера Сидоровым Павлом Ивановичем… ни имя, ни фамилия роли тут не играют, — начал свой рассказ Паромов. — Случилось это также ранней весной на проспекте Кулакова недалеко от сбербанка и почтового отделения номер восемнадцать.

— Место прекрасно известное, — вставила свою реплику Подаркова. — Приходилось бывать… и не раз.

— Так вот, — продолжал Паромов, — дело было вечером. Получил этот Сидоров пенсию, зашел в продуктовую палатку, там же находившуюся, купил винца и кое-что из продуктов. Словом, как любят говорить наши опера, «засветил» наличие у себя денег. Потом направился с покупкой домой. Не успел он к арке подойти, как на него сзади напал какой-то мужчина или парень — Сидоров его не видел — повалили его лицом в снег, дал по затылку тумака — и быстренько обчистив карманы, растворился в сумраке. Словом, стопроцентный «глухарь», так как ни свидетелей, ни толку от самого потерпевшего, который честно сказал, что опознать никого не сможет, если даже ему и предоставят обидчика. Кого искать, как искать — неизвестно…

— Это точно, — вполне серьезно поддержал коллегу Карих, — глухой «глухарь»!

— Прошло полгода, — рассказывал Паромов, почти не реагируя на реплики товарищей. — Дело давно было приостановлено и пылилось в архиве. И вот снимается группа квартирных воров, среди которых находится некто Саломатов Григорий, «мужичок» лет так двадцати пяти, хлюпенький, особо ничем не приметный. Даже не судимый. Опера берут всю группу в жесткую разработку, и от Саломатова пошла информация, в том числе и о его нападении на пожилого человека в районе площади имени маршала Рокоссовского. Понятное дело, что уголовное дело производством возобновляется и работа по нему начинается. Словом, допрашиваю я этого Саломатова в присутствии адвоката Кулика Михаила Юрьевича, надеюсь вы его все знаете…

— Еще бы! — чуть не в один голос ответили слушатели. — Тезка Лермонтова и ведущий адвокат Сеймского округа.

— Вот, вот… Значит, допрашиваю Саломатова при ведущем адвокате, и подозреваемый, все чин-чинарём, даёт точный расклад. Все в цвет! Но как крепиться, возникает вопрос: деньги он давно растратил, кошелек выбросил. Потерпевший его ни в жисть не опознает! А его слова… всего лишь слова. Как утренняя роса в ясный день… Заявит в суде, что под давлением милиции оговорил себя — и баста, развалился эпизод…

— Ну и что? — проявила нетерпение и явный интерес Подаркова.

— Да, как закончилось? — поддержала ее Сергеева.

Кулешов и Карих вопросов не задавали, но по их лицам было видно, что они не менее своих коллег-женщин заинтересованы дальнейшим развитием события.

— Так я произвел опознание обвиняемым потерпевшего в присутствии адвоката и понятых… под видеозапись, а потом, чтобы лучше закрепиться, провел очную ставку с подробным и детальным уточнением всех моментов грабежа, — не стал мучить долгой паузой товарищей Паромов. — Этот эпизод в суде полностью прошел, — завершил он свой рассказ. — Только судья долго — как мне потом передавали — смеялся над необычным следственным действием.

— Повезло… с обвиняемым, — отметили единогласно слушатели. — Иногда случается…

Вскоре женщины ушли, а Паромов и Карих погрузи-лись в свои дела. Делу — время, а потехе — миг. Впрочем, дело не в потехе, а в необходимой психологической разгрузке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Около двадцати часов вся оперативно-следственная группа, задействованная по раскрытию и расследованию мошенничества в фирме «Слово и дело», собралась в кабинете начальника отдела. Присутствовали тут и руководители служб.

Когда Паромов доложил первые итоги расследования и обозначил кратко наиболее перспективные версии, отметив инициативную работу оперуполномоченного ОБЭП Кулешова, Павлов попросил остальных вносить свои предложения, чтобы окончательно выработать план совместных действий.

— Проверить по КАБ, имеется ли прописка в Курске или Курской области фигурантов дела, фамилии и другие паспортные данные которых нам стали известны: Шаматава, Бендилиани и прочие, — предложил начальник ОУР, капитан милиции Лукьянчиков Вадим, парень разбитной и верткий, как вьюн, с неизменной ироничной, если вообще не ехидной, ухмылочкой в уголках глаз и губ, с которой он, по-видимому, и во время сна никогда не расставался.

— Принимается, — поддержал его Павлов. — Вот ты и займешься это со своими оперативниками.

— Есть.

— МАЗ мы отыскали, теперь надо «шестерку» Шаматавы разыскать, — внес свое предложение оперуполномоченный Сидоров. — Из показаний Закарая видно, что они могут на этой «шестерке» передви-гаться…

— Тоже верно, — согласился Павлов. — Бери, Андрей, этот вопрос на себя и еще подключи наших сотрудников ГАИ, нечего им в кабинетах отсиживаться да водителей при техосмотре пугать, пусть живой розыскной работой займутся. Понял?

— Понял.

— У нас, как я понимаю, ни госномер этой «шестерки», ни цвет ее не установлены? — посмотрел он на Паромова, как самого информированного сотрудника по данному делу.

— Цвет, скорее всего, серый, — ответил на вопрос начальника Паромов, — по крайней мере, так говорит Отари Харитонович… а регистрационный номерной знак точно не известен. Можно, конечно, обратиться в ГАИ с запросом: не привлекался ли водитель Шаматава к административной ответственности за нарушении правил дорожного движения, но вероятность положительного ответа нулевая, да и исполнять наш запрос там будут месяц.

— Что ж, попытка — не пытка, — тут же отреагировал начальник отдела. — Ты, Паромов, подготовь запрос за моей подписью, да обстоятельства дела распиши как положено, а я поручу исполнение начальнику отделения ГАИ. Он и ускорит срок исполнение.

— Хорошо, — согласился старший следователь, — не проблема.

— Александр Дмитриевич, — обратился к Павлову Василенко, до этого момента не вмешивавшийся в ход совещания, — я еще предлагаю не дожидаться, когда кто-то из грузин к следователю по повестке придет, а самим весь город прочистить, так сказать, «густым бреднем» прошерстить, чтобы никого не упустить. И всех выявленных кавказцев, не взирая на этническую принадлежность, в наш отдел свозить. Тут и разберемся, кто свой, а кто чужой…. Сами сразу нужных фигурантов выловим — отлично! Сразу не выловим, так поднимем «волну» в мутном болоте незаконной и бесконтрольной миграции. Поднимем волну — шум пойдет, шум пойдет — информация потечет. А, имея информацию, проще будет всех жуликов на чистую воду вывести. Как вы на это смотрите?

— Положительно. Только смотрите, с «бреднем» своим не переборщите… Все делайте в рамках закона. Ясно?

— Ясно, товарищ подполковник, — продолжил Василенко, хитровато улыбаясь и косясь в сторону начальника МОБ, майора милиции Калмыкова Владимира Александровича, плотнотелого (бывший боксёр), начинающего лысеть крепыша, — только одних оперативников на это не хватит. Необходимо еще участковых подключить.

— Подключайте, только не надолго, у них и своей работы хватает. Не забывайте и про блокпосты, чтоб они были неладны, — поддержал своего первого зама Павлов.

— Вечно, где тонко, там участковые нужны, — пробурчал себе под нос Калмыков, но акцентировать внимание начальника отдела на этом не стал. Имея старую, еще советскую закалку, понимал, что одно дело делают. И тут, хоть служба участковых имеет свою специфику работы, и с нее спрашивают за другие показатели, отсиживаться в сторонке не приходится.

От блокпоста, выставленного в связи с военными событиями в Чечне на перекрестке улиц Магистральной и Магистрального проезда, никакого толку не было. Но ежедневно этот блокпост отрывал от работы четверых сотрудников: двое дежурили, двое отдыхали после дежурства. Но никуда от этого денешься — приказ самого министра МВД. И как всегда в таких случаях вся деятельность, связанная с блокпостом, исполнялась только за счет участковых инспекторов милиции. Именно ими, а не кем иным, «затыкали» как в случае с блокпостами, так и в подобных ситуациях все «дыры и прорехи» в необъятной милицейской деятельности. Не был тут исключением и начальник ОМ-6, подполковник Павлов. Поэтому он и отреагировал таким образом на предложение своего заместителя: «бредень бреднем», а работа остается работой, и никакой ее участок не должен быть оголен.

— Учтем! — заверил Василенко, который, как второе лицо в отделе милиции, также отвечал за «перекрытие» всех линий работы отдела.

Вроде стали закругляться с совещанием, даже энер-гичней и дружней задвигались на своих стульях, но начальник ОУР Лукьянчиков вдруг поднял вопрос о том, почему старший следователь никого не задержал.

— А верно, — словно спохватившись, поддержал его Василенко, — что за демократические антимонии, господа следователи? — «подкусил» он следователя Паромова и его начальника по давно сложившейся привычке считать следователей «белой костью» в милиции.

— Не видел в том необходимости, — немедленно отреагировал Паромов, не скрывая своего неудовольствия по поводу попытки руководства отдела вмешаться в вопросы его независимой процессуальной деятельности.

— Хотя бы водителя, — гнул свою линию Лукьянчиков. — Мы бы его «по низам» проверили.

— Да и Закарая также не мешало бы через ИВС пропустить, — поддержал его начальник ОБЭП Кононов.

— Я еще раз говорю, — стал «наэлектризовываться» Паромов, который болезненно реагировал на всевозможные указания со стороны, — что не было необходимости и оснований. Люди и так дали пока исчерпывающие показания. К чему же время в пустой след тратить… Возможно, в дальнейшем в этом возникнет острая необходимость, но мы ее уже не будем иметь… если бы я задержал этих граждан в порядке статьи 122 УПК.

— Александр Дмитриевич, товарищ подполковник, — переходя на официальный тон, вмешался Махов, — я полностью поддерживаю следователя. Статья 122 УПК — тонкий инструмент, и им нечего размахивать как… разбойник дубиной… К тому же Паромов согласовывал со мной свои действия.

— Хорошо, — прервал извечный конфликтный вопрос и камень преткновения между следователями и оперативными работниками Павлов, — не будем спорить. Но вы, уважаемые процессуалисты, не только о нормах УПК думайте, но и об отделе, и о пользе дела.

— Товарищ подполковник, — «остывая» и успокаиваясь, заметил Паромов, — мы уже определились с кругом лиц, в отношении которых имеются все основания для их задержания. Это водитель Чавадзе и менеджер фирмы Несмелова, которая, как установлено следствием, является ключевой фигурой во всей цепочке «оказания помощи мошенникам». Вопрос тут в том: умышленно или по глупости и халатности.

— Вот это другой разговор! — Услышав для всех оперов бальзамные слова, улыбнулся Василенко. — А вы смотрите, чтобы люди в камерах курортниками себя не чувствовали, — обратился он уже к Лукьянчикову и Кононову. А то плакаться — мастера, а как до дела доходит — так вас и нет. Смотрите, лично проконтролирую, и если что, то бледный вид будете иметь! — Последние слова не были угрозой, всего лишь дружеское предупреждение. — Подготовьтесь! До-ложите!

— Есть подготовиться и доложить, — приняли указания начальника КМ подчиненные ему ру-ководители служб.

— Раз все, — подвел итог совещания Павлов, — то по домам. Смотрите, завтра не забудьте на работу придти, — пошутил он, когда, стуча отодвигаемыми стульями, стали расходиться с запоздавшего совещания его участники.


На следующий день Паромов, согласно графика, был дежурным. Вообще, из-за малочисленности, даже, несмотря на то, что дежурить в опергруппе помогали дознаватели, уже знакомый старший лейтенант Куликов и его молодой коллега Копаев Олег, очередные дежурства случались часто, нарушая привычный ритм работы.

Это было злом, но таким злом, которого никак не избежать. Паромов как-то на досуге подсчитал, что если бы следователь шестого отдела милиции придерживались трудового законодательства и работали в строгом соответствии с КЗОТ и законом о милиции, то в течение месяца у них было бы всего 10–12 дней. Посудите сами, без учета выходных дней в месяце содержится 21–22 рабочих дня. Если отсюда вычесть 6 суток дежурств, предполагающих, что следователь во время дежурства занимается только выездами на места происшествия, осмотрами мест происшествия, работой по материалам этих выездов, то остается 15–16 рабочих дней. Если же от них еще отнять шесть суток, положенных на отдых после суточного дежурства, то вообще остается 10–11 дней. И это, если никто не болеет и не находится в отпуске. На практике же получалось, что на дежурство приходилось по 7–8 суток. Возникает вопрос: когда работать по делам, находящимся в производстве? Вот и приходилось «гнуть спину» от темна и до темна, в выходные дни и во время дежурства, оставаться после дежурства…

Дежурство выдалось относительно спокойным, и Паромов продолжил заниматься делом о мошенничестве. Закарая не обманул: водитель МАЗа Чавадзе пришел в отдел, но не один, а с женой и парой ребятишек в качестве «спасательного круга».

Паромов решил допросить его в качестве свидетеля. Заполнив бланк протокола допроса свидетеля и выполнив необходимые формальности, стал выяснять, владеет ли Чавадзе русским языком.

— Владею, — ответил Чавадзе, — в русскоязычной школе учился.

— Отлично. Тогда расскажите все, что вам известно о событиях, — Паромов назвал дату завладения стройматериалами в фирме «Слово и дело».

— А ничего, — сразу, словно подготовившись к подобному вопросу, ответил Чавадзе с заметным кавказским акцентом. — Какой-то человек нанял, заплатив триста рублей. Я согласился, прибыл в указанное время и место, там меня встретил другой человек, сказал, чтобы заехал на территорию предприятия. Я заехал. Машину загрузили, я выехал с этим человеком. Потом проехал по указанию этого человека до площадки, где обычно стоит транспорт междугородных перевозок, и там с моей машины груз перегрузили в другую машину. Я же из кабины своего МАЗа не вылезал, кто и что грузил и перегружал, не видел, с человеком, который был в моей машине, не разговаривал. Все!

— Точно, все? — скептически улыбнулся Паромов, выслушав эту тираду, по-видимому, заранее заученную Чавадзе по чьей-то подсказке.

— Все, детьми клянусь.

— Ты еще мамой или папой поклянись, — зло бросил Паромов, умышленно переходя на «ты». Ему стало надоедать откровенное вранье допрашиваемого. — Знаешь, наши жулики все больше на «пидера» клянутся (действительно, грамматически верное слово «педераст» жулики никогда не употребляли, предпочитая исковерканное, пусть и с грамматическими ошибками), а ваши земляки — папой и мамой. Так чего изменять традициям?..

— Папой не могу — умер, а мама — больна… — вполне серьезно ответил Чавадзе, но клясться на «пидера» не стал.

— Дети, значит, живы и здоровы… и ими можно клясться… Впрочем, дело хозяйское.

Паромов достал бланки протокола задержания лица, подозреваемого в совершении преступления, перемежевав их копировальной бумагой, заложил в печатную машинку, стал быстро печатать.

— Начальник, что вы делаете? — спросил Чавадзе.

— Печатаю, разве не понятно.

— Зачем?

— Скорее, не «зачем», а что? — усмехнулся следователь, отлично поняв вопрос. — Протокол о вашем задержании.

— Не надо.

— Почему не надо? Может, вы желаете сотрудничать со следствием и хотите все, как было на самом деле, поведать? Если да, то можно и не печатать…

— Я все рассказал… И мне обещали… что не аресту-ют.

— Я что-то не помню, что давал обещания вам или кому бы то ни было вас не задерживать. К тому же вы все время врете. При таком раскладе сам Бог велит мне вас задержать на семьдесят два часа. Пока что… А там посмотрим на ваше поведение…

— Клянусь…

— Слышал уже. Нового ничего нет?

Чавадзе насупился, но промолчал. Однако было видно, как в нем происходит внутренняя борьба между желанием «поделиться» со следователем своими познаниями по данному делу и боязнью расправы со стороны земляков.

Закончив печатать, старший следователь вынул заполненные протоколы и передал их Чавадзе для изучения.

— Читайте, это протокол вашего задержания в порядке статьи 122 УПК РСФСР. В трех экземплярах, — пояснил он, — один из которых вам на руки выдается.

Чавадзе, на взгляд следователя, довольно бегло прочел весь текст протокола.

— Ознакомились?

— Ознакомился.

— Подпишите, что ознакомились.

— Может, как-нибудь договоримся? — держа в руке шариковую авторучку, переданную ему следователем, но, не подписывая протоколы, проговорил Чавадзе и многообещающе подмигнул.

В кабинете они находились вдвоем, так как Карих, сменившись с дежурства, убыл домой на отдых, и Чавадзе «пустился» на принятый у кавказцев прием сговора.

— О чем?

— О том, о сем… об этом самом… — мялся Чавадзе.

— Не ищи на свою попу еще приключений, — посоветовал Паромов, переходя на ты. — Подписывайте и ответьте, нужен ли вам на время предварительного следствия адвокат? — Вновь перешел он на официальный язык допроса. — В соответствии со статьей 52 УПК подозреваемый, а вы таковым являетесь, имеет право знать, в чем он подозревается — это вы уже узнали, ознакомившись с протоколом задержания, в котором черным по белому фабула дела напечатана, — а также иметь свидание с защитником и требовать его участия при допросе в качестве подозреваемого. Так нужен ли вам адвокат?

— Нужен.

— У вас свой или просто знакомый имеется?

— Нет. Откуда?

— Тогда приглашаю дежурного… Не возражаете?

— Не возражаю.

— Подписывайте здесь, — еще раз указал Паромов, где расписаться об ознакомлении, — а вот здесь пишите, что желаете иметь адвоката, а я тем временем буду звонить в юридическую контору…

И он стал вращать диск телефонного аппарата, набирая номер Промышленной юридической консультации.

Многие следователи попытались бы убедить своих «подопечных», что им адвокат на предварительном следствии не нужен, но Паромов к таким не относился. Он искренне считал, что присутствие адвоката с самого начала следственных действий только пойдет на пользу, а не во вред следствию. Опытный адвокат не только различные ходатайства строчит, но и тем самым некоторые просчеты следователя может указать, которые вовремя можно будет устранить. Кроме того, в связи с гуманизацией общества и мягкими приговорами судов, оплата труда адвоката существенно сказывалась на кошельке клиента и действовала порой лучше любого судебного наказания.

Чавадзе больше тянуть «кота за хвост» не стал и за-полнил все три экземпляра протокола задержания. Почерк у него был на удивление разборчивый и аккуратный — вот тебе и водила! — кроме того, чувствовалось, что с русской грамматикой он в школьные годы дружил: текст был без ошибок.


Через полчаса подъехал сам заведующий юридической консультацией — Радкевич Станислав Дмитриевич, старый знакомый не только Паромова, но и всего следственного отделения шестого отдела милиции. Когда-то давным-давно, так давно, что уже и сам о том забыл, он работал в органах милиции и даже был начальником отдела милиции, но потом судьба сделала очередной зигзаг, и он сменил милицейский мундир на костюм преуспевающего адвоката. В то время адвокатов было еще не так много, как их стало впоследствии, и большинство из них — это бывшие сотрудники милиции и прокуратуры.

Смена работы некоим образом не повлияла на его доброе отношение к следователям милиции, хотя свои профессиональные обязанности он исполнял со знанием дела и скрупулезно до педантичности. Он не уподоблялся некоторым «продвинутым» адвокатам, устраивавшим в присутствии своего клиента шумный конфликт со следователем, чтобы показать, как яро защищает интересы клиента, а потом наедине со следователем конфузливо говорившим, что «работа такая, надо как-то гонорар отрабатывать» и просившим следователя на него не обижаться. Таких адвокатов, ставивших целью урвать как можно больше с подвер-нувшегося клиента, он и сам, мягко говоря, недолюбли-вал.

Седой, в очках, с интеллигентной застенчивой улыбкой серых вдумчивых глаз, он не только был корректен с клиентами и следователем, но и внушал обеим сторонам доверие и расположение. Оплата его услуг была самой умеренной не только в его собственной консультации, но, по-видимому, и во всем городе Курске. Паромов не раз замечал, как он конфузился, когда клиент в присутствии следователя заводил разговор об оплате. Тут уже молодые, только что вставшие на стезю адвокатуры, защитнички, мало что смыслившие в своей профессиональной деятельности, не конфузились, «заламывая» суммы даже тогда, когда их клиенту больше условного срока ничего не грозило, а он стеснялся.

— Ну, что у нас? — поздоровавшись, спросил Радкевич.

— Мошенничество, как и говорил по телефону. Сто сорок седьмая, часть третья…

— Допрошен?

— В качестве свидетеля.

— Показания дает?

— Давал.

— Вину признает?

— Сказки рассказывает…

— Понятно… Побеседую наедине?

— Да ради бога, только смотрите, чтобы сдуру в окно не сиганул.

— Буйный что ли?

— Вроде нет, но мало ли психов на белом свете?

— Всяких хватает, — согласился адвокат. — А где его данные?

— В протоколе задержания все указано.

Паромов передал Радкевичу протокол задержания подозреваемого Чавадзе, и тот стал его изучать.

— Грузин?

— Грузин.

— Русским владеет.

— Да. Кажется, не хуже нас с вами… Свое желание иметь адвоката написал без ошибок, что у чистокровных русаков не всегда получается.

— Родственники имеются?

— Жена, дети…

— Это не та женщина, что у вас в фойе сидит?

— Она самая.

— О задержании мужа знает?

— Знает. Я предупредил.

— Как считаешь, оплатят труды адвоката, или опять по сорок девятой корячится?.. Статья-то тяжелая.

— Кто их знает…

— Ладно, вызывай.

Паромов поднял трубку телефона связи с дежурной частью:

— Приведите ко мне Чавадзе.


Радкевич с клиентом беседовал один на один пяток минут, потом сказал следователю, что клиент его воспользуется статьей 51 Конституции РФ и от дачи показаний пока воздержится.

— Хорошо, — пожал плечами Паромов. — Как говорится, дело хозяйское… Только необходимые формальности соблюдем: бланк протокола заполним, да пяток вопросов для порядка зададим. В суде требуют, чтобы следователь «пытался» у подозреваемого или обвиняемого в любом случае обстоятельства по делу выяснить.

— Понимаю… Хотя Конституция в данном случае прямо гласит…

— Конституция, конечно, гласит прямо, но судьи смотрят криво… Конституция, конечно, основной закон, но стало часто в суде звучать из уст подсудимых, возможно и по научению некоторых адвокатов, — усмехнулся Паромов, бросив быстрый взгляд в сторону Радкевича, — что следователь специально не дал им возможность дать показания. Прошу извинения за тавтологию.

— Слышал… — отреагировал вполне нормально, без обиды, Радкевич. — Но я-то не таков, сам знаешь…

— Знаю, однако приходится даже при наличии Конституции подстраховываться…

— Что ж, подстраховывайся…

— А что делать-то… — пожал плечами Паромов, — приходится.

Допрос подозреваемого Чавадзе не занял и получаса.

— Когда же обвинение планируете предъявлять? — поинтересовался Радкевич после того, как подозреваемого вновь забрал помощник дежурного, чтобы отвести в каз до отправки в ИВС.

— В соответствии с УПК, — неопределенно ответил Паромов. — В десятидневный срок должен управиться…

— Как надумаешь, так предупреди заранее, а пока пойду с супругой его поговорю, может что-нибудь заплатят.

— Поговори, может и заплатит… Покровитель-то у них имеется… мужчина состоятельный… некто Закарая Отари Харитонович, — не очень-то уверенно отозвался Паромов и тут же продолжил: — Станислав Дмитриевич, у меня к вас еще одна просьба: я планирую задержание еще одного подозреваемого по данному делу, так что еще в услугах одного адвоката имеется нужда.

— А нужен ли адвокат? Вдруг откажется.

— Может и откажется, если не виновата. Бывает. Но может и потребовать. Тоже бывает…

— Баба что ли?..

— Баба.

— А я не сойду?

— Вы всегда сойдете, но вдруг противоречия с первым клиентом возникнут… Зачем рисковать?

— Хорошо, кого-нибудь подошлю. Только ты, на всякий случай перезвони, если будет нужда в адвокате.

— Хорошо.

— Ну, будь здоров.

— И вам того же.

Радкевич ушел, а Паромов принялся за подготовку протокола задержания подозреваемой Несмелой Тамары Борисовны.


Задержанная в порядке статьи 122 УПК, Несмелова Тамара Борисовна, изучив внимательно статью 52 УПК, регламентирующую не только само понятие «подозреваемый», но и его права и обязанности, от услуг адвоката отказалась, заявив, что она ни в чем не виновата, поэтому в профессиональной защите не нуждается и защищать себя будет сама; положением статьи 51 Конституции РФ, предписывающей не свидетельствовать против себя и своих близких, не воспользовалась, только попросила дать ей возможность показания написать собственноручно. На что никаких возражений со стороны следователя не последовало; честно говоря, она тем самым облегчала труд самого следователя, которому не пришлось записывать то же самое, что было уже записано, когда она допрашивалась в качестве свидетеля.

Несмелова по поводу задержания не возмущалась, но по ее глазам было видно, что она теперь на всю жизнь затаила обиду на Паромова и, вообще, на всю милицию.

Чтобы хоть как-то сгладить эту обиду, Паромов спросил:

— Вы в Бога веруете?

— Верую.

— Хорошо, а в гадания, предсказания, в ворожей и экстрасенсов?

Несмелова, не ожидавшая такого вопроса, немного помялась, раздумывая, но потом все же решила честно ответить:

— Верю.

— А я вот не верю, но привлеченный нами к сотрудничеству по раскрытию данного дела экстрасенс категорически заявляет, что на вас, Тамара Борисовна, будет совершено покушение. Попросту говоря, вас попытаются убить, как нежелательного свидетеля преступления или как уже ненужного и неудобного для остальных соучастника, списав все это на несчастный случай и ДТП. Будто бы должна на вас наехать черная автомашина…

— Вы, наверное, меня обманываете?

— А зачем?

— Ну, возможно, таков у вас своеобразный способ оказания психологического воздействия на меня, чтобы я «раскололась», — Несмелова была образованной, начитанной женщиной, да и с логикой дружила. — Не в лоб с криком и откровенными угрозами, а вот так, с показным, нарочитым сочувствием, что еще изощренней. Откуда мне знать, был экстрасенс, не было… но, судя по вашей логике, я вроде бы должна испытывать к вам чувство благодарности и во всем сознаться… Должна разочаровать: благодарности не испытываю, сознаваться мне не в чем! И, поверьте, кроме того, что я уже сказала, мне сказать больше нече-го. В сговоре не была, в мошенничестве не участвовала. Знакомых владельцев черных автомобилей не имею. А что на роду судьбой написано, того не избежать, ни на коне не объехать, ни в ваших карцерах не отсидеться.

Честно говоря, Паромову, достаточно повидавшему на своем милицейском веку всевозможных задержанных: и спокойных, и плаксивых, и буйных — тяжело было отправлять Несмелову в ИВС, но работа, но стремление раскрыть преступление, но… предсказание экстрасенса заставляли это сделать.

«За десяток суток с ней ничего страшного не случится, да и наука впредь будет так легкомысленно относиться к своим обязанностям, — успокаивал он свою совесть, так как все больше и больше убеждался в ее непричастности к данному преступлению. — А с другой стороны, возможно, действительно сохраним ей жизнь… Пути Господние неисповедимы».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Заброшенный милицейский «бредень с частыми ячейками» стал приносить плоды: весь отдел был «забит» выходцами с Кавказа. И не только с Кавказа. Были тут и представители Центральной Азии: узбеки и киргизы, обосновавшиеся на городских рынках. Их «прихватили» на всякий случай. Однако, удостоверившись в личности, многих отпустили, так как Паромов заявил, что в этот раз он в выходцах Средней Азии не нуждается, интерес только к выходцам с Кавказа, особенно к грузинам, уроженцам Абхазии.

Оперативники, проводя отсев, выявили с десяток лиц, которые так или иначе, но были причастны к группе Шаматавы и некоего хромого Квираи, «заправлявшими» в Курске под прикрытием фирмы «Дефис». кто-то о них слышал, кто-то знал, а некоторые даже помогали (по их словам) в выгрузке рубероида, линолеума и аккумуляторов (это было что-то новое) в один частный гараж поселка Камыши Курского района. Даже имя женщины — владелицы гаража назвали — Люда и место ее работы — поселковый медпункт. А на вопрос следователя, кто в этой группе лидер, многие при приватной беседе и даже в протокол допроса свидетеля пояснили, что это Квирая, который еще в Абхазии был не раз судим, которого все земляки откровенно побаиваются.

«Страшный человек», — характеризовали Квираю многие. Зато о Биндилиани говорили, что он хоть и участник грузино-абхазского военного конфликта, хоть и побывал в плену у абхазцев и покалечен ими, но он, скорее всего, действует по указанию Шаматава Зифрида, так как женат на его родной сестре Кларе. «И как не помочь родственнику…».

Паромова удивляла информированность заброшенных на Курскую землю горцев. Любого русского спроси о его ближайших соседях — десяти слов не скажет, не говоря уже об их родственных связях, а эти — пожалуйста, и про маму, и про папу, и про троюродного племянника расскажут, если «припечет».

Но все они клялись мамой, что ни в каком мошенничестве не участвовали и местожительство главных фигурантов дела не знают. «Улов» был большой, а толку мало, что, впрочем, не помешало Паромову (на радость Василенко и его операм) с пяток из них задержать по статье 122 УПК, а остальных участковые инспектора оформили как бродяг и отправили в приемник-распределитель, забив его под завязку.

Главная же цель вновь оказалась не достигнутой: Шаматава, Биндилиани и Квирая в милицейский бредень не попали. Оперативники чертыхались, особенно лейтенант Кулешов, который больше всех суетился во время заброски «бредня». Но тут повезло сотрудникам ГАИ: им удалось раскопать в архиве областного ГАИ административный протокол о задержании водителя автомобиля ВАЗ-21063 серого цвета, госномер К 2356 ГР, Шаматава Зифрида Карловича, 1959 года рождения, уроженца Абхазской АССР, временно проживающего в городе Курске по проспекту Кулакова, 7, квартира 425, за превышение скоростного режима.

Наконец-то в руках следствия оказались документы с полными данными одного из основных фигурантов дела, а не коротенькие обрывки с фамилией и инициалами да показания Закарая.

Подоспела и справка из КАБ с указанием адреса еще одного Шаматава, но уже Карла Иосифовича — отца подозреваемого.

Василенко экстренно собрал в своем кабинете оперативно-следственную группу, чтобы определиться о дальнейших планах и действиях.

— Что скажет уважаемое следствие, — как всегда с легкой иронической усмешкой спросил он Паромова и Махова.

— Немедленно послать оперативников по установленным адресам, — чуть ли не в один голос ответили те, — чтобы всех фигурантов задержать.

— Вдруг дома не застанем, — тут же отозвался начальник ОУР Лукьянчиков, — тогда только засветимся и их спугнем. Предлагаю подождать до утра, а пока другими делами заняться.

— Смотрите сами, — согласился Паромов, — вам виднее кого и когда задерживать, как-никак — профессионалы, не нам, дилетантам, ничего не смыслящим в анналах отечественного сыска, чета, — не удержался он от легкой подначки. — Если упустите — спрос будет с вас… Только розыск автомобиля объявите.

— Само собой…

— Что же касается пресловутой «засветки», то мы в городе такой шум подняли, который даже дураку, а не таким прожженным мошенникам, с какими мы имеем дело, об их розыске расскажет. Поэтому я все же с Кулешовым и криминалистом Поповым на дежурной автомашине смотаюсь в Камыши… Только пусть кто-нибудь за меня тут поддежурит.

— Сразу видать наше следствие, — засмеялся Лукьянчиков, — кто жуликов ловит, а кто спешит в камыши, чтоб напиться от души и запеть потом: «Шумел камыш…».

— Камыш-то, камыш, только чтобы не вышел у нас у всех шиш, — скаламбурил Василенко. — Ладно, берите дежурку, — разрешил он взять дежурный автомобиль, — как-нибудь перебьемся без нее, а с подменой тебя в опергруппе Махов решит.

Махов кивнул утвердительно, мол, не вопрос.

— Не нужен нам дежурный автомобиль, — вмешался Кулешов, до этого момента молча посапывавший в «тряпочку».

— Это почему? — спросил недоуменно Паромов, не ожидавший такого решения от понравившегося ему своей хваткой оперативника. — Может, пешком собрался идти?

— Возьмем в фирме «Слово и дело», — тут же пояснил Кулешов, разряжая обстановку. — Мне там обещали. Кроме того, один понятой на всякий случай с нами уже будет. Я имею в виду водителя, с которым уже познакомился и которого планирую во внештатные сотруднике к себе взять. Толковый паренек и уже мне кое в чем помогал.

— Наш пострел везде поспел, — был вынужден развести руками Паромов, радуясь в душе такой профессиональной сообразительности молодого опера. — Прямо на ходу подметки рвет… Точно мы, Геннадий Георгиевич, в нашей милицейской молодости.

— Вот и отлично, — улыбнулся Василенко то ли тому, что напомнили о его оперской молодости, то ли тому, что дежурный автомобиль останется в отделе и не будет дополнительной головной боли при выезде опергруппы на место происшествия, так как не придется искать для этого транспорт. — Только время зря не теряйте: одна нога здесь — другая уже там…


Поездка старшего следователя Паромова в поселок Камыши положительного результата, на который рассчитывали сотрудники милиции, не дала. Стройматериалы из частного гаража уже были вывезены. Только кусочки рубероида, да случайно оброненная при спешной ночной погрузке этикетка с рулона линолеума, свидетельствовали о том, что искомый груз тут находился.

— Ох, — тихо охала хозяйка гаража, довольно грузная женщина лет сорока, разысканная сотрудниками милиции в медпункте и открывшая по их требованию металлический гараж, стоявший на окраине поселка среди десятка подобных, спрятавшихся средь высокого кустарника, — обокрали, сотни полторы аккумуляторов вывезли, которые мой муж — предприниматель — приобрел на заводе Аккумулятор для перепродажи.

— А, может, он их сам и вывез? — задал криминалист Попов неприятный вопрос, не переставая щелкать затвором фотоаппарата «Зенит». — Или по сговору с ними?.. А вы тут нам лапшу индийскую на уши вешаете… сочувствия ищите. А?

— Чем угодно поклянусь, — не сдержала женщина слез. — Муж узнает — его точно сердечный удар хватит… Это же надо, какое горе…

— Нечего было кого зря к своему дому привечать, — зло бросил Кулешов, которого не разжалобили слезы женщины а только брала досада сорвавшейся операции, ведь он так рассчитывал обнаружить тут похищенный товар. — Тогда бы и проблем не было. Еще неизвестно, откуда у мужа аккумуляторы, может, тоже ворованные… Кстати, где муж-то?

— В Липецк по делам уехал, — сквозь всхлипывания отозвалась хозяйка гаража. — Ой, что же делать?..

— Ничего, кроме того, что надо в милицию с заявлением по поводу кражи обращаться, конечно, если такая была, — отозвался на ее последнюю реплику Кулешов.

— А вы?

— А мы из Курска… по своему делу. Ваше заявление мы не вправе принимать и рассматривать. Тут принцип территориальности и подследственности действует.

— Прямо сейчас заявление писать?

— Можно и через месяц, только зачем тянуть, — заметил с прежним раздражением опер.

— Может, мужа подождать?

— Нет, не стоит. В Курском РОВД вам и так спасибо не скажут.

Женщина засобиралась уходить.

— Далеко это вы? — спросил опер.

— В опорный пункт к участковому, заявление писать.

— Мыслите верно, но немного придется обождать: вот следователь тут закончит осмотр, в его протоколе распишитесь, и можете идти. Да имейте ввиду: вас и вашего мужа на допрос к нам в ОМ-6 вызовем. Так будьте добры, явитесь в указанное время.

Паромов в это время молча составлял протокол осмотра места происшествия. Была кража аккумуляторов, не была, но по нашему делу, — решил он для себя, — протокол осмотра места происшествия, как еще одно доказательство, лишним не будет. Обнаруженные в гараже и изъятые кусочки рубероида и уцелевшая этикетка с рулона линолеума уже лежали в его «дипломате».


С подачи хозяйки гаража удалось разыскать двух грузин, проживавших в поселке, беглый допрос которых показал, что отгрузка стройматериалов и аккумуляторов произошла всего три дня назад, среди ночи.

— Ночью пришел к нам Квирая, пообещал хороший куш за срочную работу, — показали допрашиваемые. — Мы пришли сюда. Гараж был уже открыт. Рядом стоял КАМАЗ с тентованным кузовом и автомобиль ВАЗ, «шестерка». Погрузкой командовали Квирая и Шаматава. Им помогал зять Шаматавы — Мираби Биндилиани. Нас, грузчиков было человек восемь… Когда окончили погрузку, то Квирая поехал с водителем КАМАЗа в качестве сопровождающего, а Шаматава с зятем уехали на «шестерке». Вот и все.

— Перечислите их всех и назовите адреса их житель-ства, — попросил Паромов.

Допрашиваемые добросовестно перечислили. Конечно, только тех, кого знали и кто в этом поселке «обивался». Слух и милицейской «зачистке» города достиг уже поселка, и допрашиваемые грузины Иссилиани и Кирия геройствовать не собирались. Не верить их показаниям следователю оснований не было.

— Где живет или жил Квирая? — задал очередной во-прос следователь Кирии.

— У женщины Натальи из дома шесть. Она разведена, и ее все там знают.

— Покажите! — приказал Паромов.

— Только издали, в квартиру заходить не будем, а то Квирая узнает — головы снимет, не задумываясь. Да и сама Наталья еще глаза выцарапает…

— Серьезно или так, для красного словца сказали про Квирая? — спросил Паромов.

— Серьезно! — чуть ли не хором ответили Иссилиани и Квирия.

Было видно, что они действительно боялись этого неизвестного Квирая.

Наталья, разбитная бабенка лет тридцати, имевшая двух малолетних ребятишек, оказалась дома. Милицию встретила не очень дружелюбно, но терпимо.

— Где постоялец? — задал вопрос Паромов. — Грузин Квирая, — уточнил он.

— А вам зачем? — Не очень-то смутилась Наталья.

— Нужен.

— А черт его знает. Дня три или четыре назад как ушел утром из дома, так больше и не появлялся.

Стали выяснять приметы Квирая, возможные места его появления, связи. В ответ только одно: «Не знаю».

— Как так?

— Да вот так! Деньги за квартиру платил изрядно, а большее меня не очень-то интересовало. Да и не разговорчивый он. Бирюк бирюком.

— Нам тут шепнули, — вмешался в беседу Кулешов, игриво подмигнув Наталье, — что не только квартирантом он у вас был, но и… как бы это выразиться помягче…

— Хахалем, что ли, — нагловато ухмыльнулась Ната-лья.

— Можно и так сказать…

— Был. Ну и что… Я баба еще молодая, а он, несмотря на то, что хром, мужик был, каких поискать… Да и хромота в этом деле не помеха, — засмеялась с веселой дерзостью она, — если то, что у мужика между ног не хромает.

— Веселая вы, однако, — констатировал Паромов, — и, вижу, шустрая. Не промах…

— А то…

— Вот я и мыслю, что успели вы, Наталья, на досуге не только в его кошелек заглянуть, но и в паспорт. Верно?

— А ты, мент, откуда это знаешь? — Оказалась слегка озадаченной Наталья.

— Так каждую птицу по полету видать! Одна, как квочка, дальше своего носа не видит, другая — жар-птицей летает…

— Угадал, заглянула, — не стала отнекиваться Наталья, — и даже для себя на листок переписала.

Она подошла к видавшему виды шифоньеру, и покопалась среди полок.

— Вот, — протянула она из ученической тетради, в клеточку, листок. — Тут все точно переписано. Сама переписывала…

— Вот и отлично, — принимая листок, проговорил Паромов. — Теперь только остается выполнить небольшие формальности: записать ваши показания, да изъять этот листок как вещественное доказательство.

— Дайте мне хоть копию с него снять, — попросила Наталья. — Вдруг, да пригодится… ведь жениться обещал, сволочь…

— Ну, это вряд ли, — усмехнулся следователь, — но копию снимите. Впрочем, как говорится, обещанного три года ждут. Может вам и повезет, лет так через десять и встретитесь снова, если, конечно, нам повезет, и мы его поймаем… или ему повезет, отбегать столько лет, находясь в розыске…

После этого Паромов прямо на коленях, положив на них свой старенький «дипломат», стал записывать показания Гололобовой Натальи Сергеевны — так полностью величали разбитную бабенку, — а та в это время быстро переписывала на чисты лист бумаги грузинский адрес своего, теперь уж точно бывшего, хахаля.

— Да не поймаете вы его, — окончив свою писанину, сказала Наталья. — Он уже в Грузии. Кому-то из своих земляков звонил, а те мне весточку передали.

— Ладно, жизнь покажет, — не очень уверенно ответил на последнюю реплику Паромов. Он понимал, что вопрос экстрадиции решается не так-то просто. Почти каждое государство обязуется перед своими гражданами не выдавать их другому государству. И не выдают…


Уголовное дело пухло, но, по большому счету, радикальных подвижек не было: главные фигуранты оставались на свободе. Это с одной стороны раздражало следователя, а с другой — успокаивало. Если будут задержаны подозреваемые, то при наличии фактически уже расследованного дела только допросить подозреваемых, предъявить им официальное обвинение, избрать меру пресечения да выполнить требования статей двухсотой и двести первой УПК — и направляй дело прокурору для утверждения обвинительного заключения. Так как вся работа уже была раньше сдела-на, и не придется искать и допрашивать свидетелей, назначать и проводить экспертизы, осматривать вещ-доки.

Когда Паромов с приданными ему в помощь сотрудниками милиции возвратился в отел милиции, там, несмотря на позднее время, его ждали: и Павлов, и Василенко, и Махов. Их интересовали результаты.

Результаты никого не обрадовали, особенно известие, что подозреваемый Квирая находится в Грузии.

— Не густо, — заметил настроенный скептически Василенко. — Хорошо, что хоть не наш бензин прокатали.

— Что смогли… — в тон ему ответил Паромов. — Мы не боги…

Дежурство в эти сутки выдалось на редкость спокойным, и до утра Паромова почти не беспокоили, обходясь силами участкового и оперативника. Утром Паромов сменился и убыл домой, приказав Кулешову продолжить работу с задержанными и содержащимися в ИВС подозреваемыми.


Когда через сутки Паромов вновь пришел в отдел, то встретившийся в фойе — видно, выходил подышать свежим воздухом — помощник оперативного дежурного ему доложил, что текущей ночью был задержан на квартире у старшего Шаматава Биндилиани Мираби, а Шаматава Зифрид успел скрыться.

— Биндилиани постоянно требует адвоката, — сообщил изрядно взъерошенный после ночного бдения помощник дежурного, прапорщик милиции Бутов. — Грозится голодовку объявить.

— Видать опыт в абхазской тюрьме не прошел даром, — ответил Паромов, помня о «приключениях» данного фигуранта, — если верить показаниям допрошенных земляков.

— Не понял? — Насторожился Бутов.

— А что тут понимать… — принялся пояснять Паромов. — Он участник военного конфликта в Абхазии, в абхазском плену побывал, и смог выжить. Теперь пытается и у нас вои порядки устанавливать, чтобы выжить… Впрочем, адвоката мы ему предоставим, а если будет нужно, то и переводчика. Но всему свое время… А пока пусть посидит, ничего с ним не случится.

— Да уж забрал бы ты его от нас, что ли, — попросил Бутов.

— Обожди чуток, браток, будет тебе и белка, будет и свисток. Дай хоть до кабинета дойти, раздеться, к работе приготовиться. Кстати, кто из оперативников уже на работе?

— Лукьянчиков Вадим да Андрей Сидоров. Это они под утро за Биндилиани и Шаматавой ездили.

— Вот и отлично. Скажи им по телефону, пусть ко мне зайдут, — попросил Паромов, направляясь к лестничному маршу, чтобы подняться к себе на второй этаж. — Надо же из «первых рук» узнать все обстоятель-ства засад и погонь.

Не успел он войти в свой кабинет и раздеться, как туда ввалились оперативники.

— Знаешь, друг, — поздоровавшись, сходу начал Лукьянчиков, — немного опростоволосились мы с Андрюхой. — Пока звонили да стучали в дверь сожительницы Шаматавы, он по балконам с третьего этажа ушел. Упустили… Но Биндилиани мы взяли. На квартире у отца Зифрида. Он там с женой живет. Без прописки.

— Сопротивлялся?

— Да, нет. Даже убегать от нас не пытался, как ни странно. Только предупредил, чтобы по голове его не били — она у него еще в абхазском плену пробита, да адвоката вызвали.

— А вы? — усмехнулся Паромов.

— Что — мы?

— Били? По голове…

— Ещё нет, — понял шутку следователя Сидоров, — но время покажет… Шучу, — тут же добавил он. — Зачем нам руки марать. Сам расколется…

— В мошенничестве сознается?

— Нет. Заявляет, что просто помогал брату жены — Шаматава Зифриду и его другу — Квирая, у которых якобы совместный бизнес.

— Позиция…

— Что? — Не понял Лукьянчиков.

— Говорю, неплохую позицию избрал для своей защиты: я — не я, и хата не моя; что говорили, то и делал. Не подкопаешься…

— Да ладно, вот возьмем в оборот — сразу запоет… — оскалился в улыбке начальник ОУР.

— Это уж вряд ли, — остался при своем мнении Паромов. — Земляки его характеризуют, как крепкий орешек, который оказался не по зубам даже абхазской контрразведке. А там, я думаю, умели языки развязывать… с противниками не миндальничали, в плохих и хороших полицейских не играли.

— Посмотрим… — не сдавался Лукьянчиков, когда его подчиненный Сидоров помалкивал.

— Ладно, — сменил тему старший следователь, — о Биндилиани достаточно. Расскажите лучше, что с задержанными Чавадзе и Несмеловой? Какие слухи от них и из-под них? Сегодня срок содержания в ИВС истекает, надо что-то решать с ними. Или задерживать до десяти суток, избрав меру пресечения в качестве содержания под стражей, или же отпускать, взяв в качестве меры пресечения подписку о невыезде.

— Да ничего хорошего, — скис начальник уголовного розыска. — Несмелова вообще разговаривать отказывается, а Чавадзе сознался лишь в том, что действительно на своем МАЗе отвез товар в Камыши и обещал показать нам гараж, где выгрузили похищенное. Мы и так уже его знаем… гараж тот.

— А другие?

— То же самое…

— Да, не густо, как любит повторять ваш шеф Василенко. Про квартиры… и задержание на одной из них Шаматавы я и сам уже знаю. Везде «голый вассер» получили, — не удержался от подковырки в адрес не очень-то расторопных сыщиков Паромов. — А еще в гараже пустом побывали… Так что не густо.

— Ладно тебе, — понял подначку Лукьянчиков, про-явивший как старший, глупую самонадеянность, так как не взял достаточного количества оперативников, чтобы отсечь все пути отступления подозреваемого, а потому чувствовавший вину за свой «прокол». И зыркнул своими рысьими глазами на Сидорова: не смеется ли тот над ним. Но тот не смеялся, чувствую и за собой долю вины за сорванную операцию по задержанию основного подозреваемого, хотя и предлагал своему начальнику взять побольше людей, но тот не захотел славой делиться. Вот и доделились… — И на старуху бывает поруха. Впрочем, куда он от нас денется. Дело времени…

— В Грузию может удрать, если начальник розыска будет благодушествовать, ссылаясь на время… Вслед за Квирая… Но пока не о нем речь. Ответь мне, что будем с уже задержанными делать. Это вы с Кононовым так рьяно наседали, докладывая Павлову и Василенко, что следователь не задерживает людей по делу, и клялись добыть доказательства их вины. А у самих и поверху, и понизу — один пшик.

— Что хочешь, то и делай, — зло махнул рукой начальник ОУР. — Мне сейчас будет не до того. Василенко разорвет, как Тузик шапку.

— И на красный трактор отправит, — невесело усмех-нулся Сидоров, которому также предстоял нелицеприятный разговор с начальником КМ.

— Вот как, уважаемые сыщики, — не отставал от сыскарей Паромов, отыгрываясь на них за излишнюю любовь «нашептывать» руководству о несговорчивости следователей и их нежелании идти «навстречу» розыску, — вы теперь в стороне, а я, значит, в бороне… Отдувайся перед прокурором за необоснованное задержание. Как советы руководству давать, так мы тут как тут, а как ответ держать — то пусть следователь один отдувается… Молодцы, ничего не скажешь… Кстати, хоть передопросить Чавадзе догадались? Почему он давал одни показания, а потом заговорил иначе? Ведь противоречия… А что нужно делать с противоречиями? — задал он риторический вопрос и сам же ответил: — Противоречия надо устранять. А как? Путем допол-нительного допроса.

— Да как-то не сообразили, — замялся Сидоров, более молодой и более совестливый, чем его непосредственный начальник.

— Значит, не сообразили… Или сообразили, но решили, что это не ваше дело, пусть следователь тужится. Молодцы! Ничего не скажешь — молодцы…

Паромов мог на этот раз и не вычитывать так операм, все равно сам решил задерживать этих людей, но они доставали его своим наушничеством руководству, которое порой выглядело чуть ли не должностным преступлением следователя, чуть ли «не изменой следователя делу борьбы с преступностью», нежеланием идти на контакт с розыском. Поэтому Паромов отчитывал начальника ОУР и опера на будущее, чтобы не лезли со своими указаниями: кого и когда задерживать и меньше занимались наушни-чеством.

Кроме того, еще свежа на памяти была история с оперской подставой, когда все тот же Лукьянчиков и его подчиненный Брагин Толик, молодой оперок, обслуживающий сектор промышленных предприятий, расположенных в районе автобазы номер шестнадцать, «подсунули» ему мужчину, задержанного за побег их колонии, уговорив последнего взять на себя мелкую кражонку из все той же автобазы, чтобы не возвращаться к прежнему месту наказания, где у мужика сложились совсем непростые отношения как с администрацией колонии, так и с ее обитателями.

Паромов этого мужичонку вместе с его явкой с повинной «раскусил» в два счета, так как лично выезжал на ту злополучную кражу и прекрасно знал малейшие детали, на которых и погорел представленный операми «преступник». И как его не упрашивали опера и сам «вор», боявшийся возвращения в «родную» колонию, Паромов не взял грех на душу. Докладывать руководству о таком «раскрытии» преступления не стал. Но с тех пор, несмотря на свое доброе отношение к сотрудникам розыска, ухо с ними держал востро.

— Ладно, — как бы успокаиваясь, сказал он, — сделаем так: Несмелову и Чавадзе в качестве подозреваемых, так и быть, подержим до пяти — десяти суток. Я сейчас подготовлю постановления об избрании им меры пресечения в виде заключения под стражу. Думаю, что исполняющая обязанности прокурора Деменкова Нина Иосифовна санкции даст. А остальных задержанных по истечению семидесятидвухчасового срока отпустим. Биндилиани же задержим и пре-проводим в ИВС. А вы должны — кровь из носу — найти и задержать Шаматаву Зифрида.

Перепало в этот день от старшего следователя и Кулешову за то, что в ИВС только беседовал с задержанными, а не допрашивал их, хотя те были не прочь дать показания.

— Как вы не поймете, что у меня всего лишь одна пара рук, — возмущался Паромов, повышая голос чуть ли не до крика, — и не могу я всех допросить сразу! Ведь можно было тех, кто желал дать показания без адвоката, допросить? Можно. Так чего же ждать?..

Кулешов смущался и извинялся. Он еще не поднабрался до конца оперской нахрапости и нагловатости, без которых, в принципе, опером и работать нельзя…

Как бы не были искренни извинения Кулешова, но Паромов видел, что и этот оперативник начинает страдать «вечной болезнью» оперов — боязнью писанины. Они готовы сутками не спать, не есть, гоняясь за жуликами, но чтобы писать — упаси боже! Срабатывал своеобразный синдром боязни ручки и бумаги. А в России еще не научились проводить расследование без горы переписанных бумаг. Это на Западе полицейский напишет один рапорт, и этот рапорт заменяет десяток, если не сотню иных документов. У нас на каждый «чих» надо бумажку, а на эту бумажку — еще одну или две. Тогда, быть может, что-нибудь и получится.

Работники милиции из параллельных со следствием служб нередко завидовали следователям: на одном месте, в тепле сидят, с готовыми «клиентами» работают… Да чего греха таить, и Паромов, будучи участковым, сам не раз так думал, так как не знал, сколько бедным следователям приходится «бумаги марать». Порой шарикового стержня на сутки не хватает, как и пачки сигарет — такой «писательский» накал идет.


Нина Иосифовна Деменкова в санкции на арест Чавадзе и Биндилиани не отказала:

— Пусть в СИЗО посидят, остынут. А то не успели со своих гор спуститься, как в мошенники подались… Впрочем, ты, старший следователь, не благодушествуй, побольше доказательств на них собирай, а то вижу — с доказательствами не густо. Особенно по Чавадзе. Отвозить похищенное, не зная о том, что оно похищенное — еще не преступление, сам понимаешь.

— Постараюсь, Нина Иосифовна.

— Да уж, мил человек, постарайся! Будь добр… А то пользуешься моей добротой — и рад людей под стражей содержать или в приемник-распределитель десятками отправлять, — намекнула она на тех лиц, выходцев с Кавказа, которых сотрудники шестого отдела милиции оформили как бродяг, а она дала санкцию на их помещение в спецучреждение.

— А что будем с Несмеловой делать, — кладя перед прокуроршей очередное постановление на арест, сказал Паромов. — Вроде и держать ее в СИЗО бессмысленно, но и отпускать рановато…

Нина Иосифовна подняла на следователя глаза, при-крытые кругляшками очков в элегантной оправе.

— Не поняла?

— Да дело в том, что одна экстрасенша, кстати, в вашем здании, в агентстве Госстраха работает, нагадала, что быть ей на этой неделе сбитой черным автомобилем. Я хоть не особо во всю эту сверхъестественную чушь верю, однако… В четырех стенах точно никакой автомобиль не собьет.

Нина Иосифовна еще раз внимательно взглянула на Паромова, потом произнесла:

— Я ее знаю…

Больше она ничего не объясняла, лишь молча санкционировала арест Несмелой, и только после того, как гербовой печатью были скреплены ее подписи на пяти экземплярах постановления, тихо произнесла:

— Пусть этой дуре будет хороший урок на всю жизнь.

Под дурой подразумевалась Несмелова.


Появления Паромова из прокуратуры в отделе уже ждали.

— Тебя разыскивал начальник следственного отдела города, — встретил его сообщением оперативный дежурный Соколов.

— По какому вопросу?

— Откуда мне знать. Звонил, спрашивал. Махова нет, вот он нам и названивает… Ты отзвонись ему, доложи, что прибыл… а то опять одолевать звонками начнет.

— Хорошо, — отозвался Паромов, поднимаясь по ступеням лестничного марша.


Начальник СО УВД города Курска, подполковник милиции Озеров Юрий Владимирович, всегда такой уравновешенный и спокойный, на этот раз явно был выведен из себя. Не только телефонная мембрана, но сама трубка дрожали от его крика.

— Ты, что там творишь, майор?! Вы там с начальником своим что ли с ума посходили, подпав под массовый гипноз?!! Зачем столько выходцев с Кавказа ни с того, ни с сего в ИВС, СИЗО и спецприемник позакрывали? Зачем, я тебя спрашиваю?

— Дело о мошенничестве расследую… — стал было докладывать Паромов.

— Про дело я знаю, но зачем так грубо? Вы там, в своем гребаном отделе, сидите и не знаете, что кавказские диаспоры митинг на Красной площади пытаются устроить. Губернатор из себя выходит, начальник УВД лютует. С меня скоро шкуру сдирать начнут. Требуют, чтобы немедленно всех освободили.

— Точно всех? — перебил коварным вопросом начальника Паромов, начиная также заводиться и собираясь, если Озеров не прекратит его шельмовать, предложить тому забрать дело и делать с ним и с его фигурантами что угодно.

Крик Озерова стих.

— Тех, кто не причастен к мошенничеству, — уже более спокойным голосом уточнил начальник СО УВД города. — Нам этнические эксцессы не нужны. Тем более, в преддверии очередных выборов…

Паромов молчал, не возражая. Он понимал, что любые возражения лишь «подстегнут» ярость начальника, а так… так все утрясется. Он молча удивлялся взаимовыручке горцев. Не успели потревожить их осиное гнездо — а они уже демонстрациями угрожают. «На куриных правах тут находятся — и на тебе! — размышлял он. — Наши, русские, на такое вряд ли отважатся… слишком терпения много. А эти, бывшие «младшие братья», терпением не запасаются. Все на арапа взять норовят. Если не мытьем, то катаньем… Обнаглели вконец. И начальнички наши тоже хороши — ишь ты, не любят, чтобы у них под окнами митинговали. Спокойствия желают. Одни вот так уже «отсиживались» в спо-койствии и благодушии, пока власть из-под жирных задниц сама не ушла. Но урок не пошел впрок, эти также хотят спокойствия…».

И действительно через минуту Озеров уже спокойным и деловым голосом, как умел это всегда делать, выяснял ход расследования дела.

— Круг виновных лиц уже установлен, — стал докладывать Паромов. — Однако пока не задержаны Шаматава Зифрид и Квирая Оскар. Следствие располагает пока что непроверенными данными, что Квирая «сделал ноги» в Грузию и сейчас отирается в Тбилиси. К себе в Абхазию ни он, ни другие грузины, что Курск наводнили, ехать не отважится: слишком много они там крови абхазской пролили. Есть данные, что Зифрид Карлович пока по Курску бегает.

— Этот Шаматава немец что ли? Имя и отчество немецкие…

— Паспорт не видел, но говорят, что грузин или мегрел…

— А-а-а… — протянул Озеров, видно, что-то сопоставляя в уме, и тут же поинтересовался как дело выглядит. — Хоть страниц с полсотни наберется?

— К двумстам приближается, — с ноткой горделивости в голосе ответил Паромов, нисколько не покривив истиной. Уголовное дело действительно пухло на глазах.

— Привези завтра, посмотрим. Надо что-то решать с экстрадицией Квирая. И не злобствуйте там, работайте поаккуратнее, в рамках закона. А с руководством УВД я все утрясу сам.


Совсем иначе состоялся разговор в этот вечер с главбухом фирмы «Слово и дело» Козаченко Валентиной, ставшей Паромову за время следствия просто Валей и Козочкой.

— Следователь, ты еще живой? Подследственные тебя еще до конца не доконали? — позвонила она ровно в 18 часов, по-видимому, возвратившись с работы домой.

— Живой, — прикинулся бодрячком Паромов.

— Тогда есть предложение…

— Какое?

— Ужин при свечах. Устраивает?

— Вполне, только попозже, часиков так в девятна-дцать…

— О, кей! Адрес, случаем, не подзабыл? — засмеялась она многозначительно.

— Всегда под руками, — имея в виду уголовное дело, в котором, как в своеобразном банке данных были сконцентрированы фамилии и адреса всех фигурантов, заверил Паромов, предвкушая романтическую встречу.

— Так я жду…

— Жди!

С Козочкой, как называл Паромов ласково свое новое увлечение (производное от фамилии пассии), было просто и для души отрадно. Никаких планов она в отношении следователя не строила — просто не упускала случай повеселить тело и душу. Ее легкий и веселый нрав, сексуальная раскрепощенность помогали полностью снимать весь груз забот и переживаний, накопившийся за день. Кроме всего прочего — это был источник информации о внутренних проблемах фирмы и основного предприятия.

Судьба Козаченко Валентины была схожа с судьбами многих ее сверстниц. Единственный ребенок в семье, заласканный и избалованный любящей мамашей. Городская школа-десятилетка, первая любовь и первые нежные поцелуи одноклассников в ночном подъезде или на лавочке в беседке детского садика. Возбужденное и жаркое сопение кавалеров, уже не довольствовавшихся одними поцелуями, а пытавшихся забраться не только под кофточку и бюстгальтер, что вполне было допустимо и приветствовалось в среде городских девиц-подростков, но и в трусики, что уже «перехлестывало» через край и вызывало ее жестокий отпор, хотя все тело ныло и исходило сладкой истомой. После школы был институт, экономический факультет СХИ, студенческое побратимство, сессии, зачеты, первый «трудовой» семестр на уборке сельхозпродукции, в основном, сахарной свеклы и картошки, в одном из отдаленных от областного центра колхозов; проживание всей группой в сельском клубе, временно переоборудованном в «гостиницу», где спали прямо на полу, накрытом толстым слоем соломы под огромным полотнищем брезента: парни в одном углу, девчата — в другом. И только тонкая фанерная перегородка отделяла разнополых студенческих особей друг от друга. Села, в которых приходилось трудиться их группе, как уже говорилось, были глухими и далекими не только от областного центра, но и от районных городков. Однако это неудобство с лихвой компенсировалось великолепной природой, особенно в ночное время, что в свою очередь вызывало размягчение девичьих душ.

В один из таких трудовых семестров на берегу ти-хоструйной реки, в душистом стоге сена она отдалась «увивавшемуся» за ней однокурснику и забеременела, или, как говорили уже тогда, «подзалетела». Однокурсник Костя, как того и стоило ожидать, любил кататься, но семейные саночки таскать не желал. Пришлось сделать аборт. На последнем курсе института скорое замужество, рождение ребенка. Но муж вскоре запил, и брак распался. Хорошо, что хоть двухкомнатная кооперативная квартира, купленная ей родителями, осталась за ней, да в «Курскглавснабсбыте», куда после института она устроилась работать бухгалтером, с работой все ладилось. За ребенком присматривала мать. Потому и жила Козаченко вольной птахой: с кем хотела, с тем и спала, кого хотела, того и любила.

Вот такова вкратце была биография и судьба очередной и временной пассии старшего следователя ОМ-6 УВД города Курска.

Во всех разведках и спецслужбах мира с самых древних времен известно, что самые ценные информаторы — это любовницы. Так чего не совмещать приятное с полезным?!! И Паромов, как бы не показалось это на первый взгляд циничным и недостойным стража закона и порядка, совмещал полезное с приятным.


Прошел месяц. Прошел не просто месяц, не просто определенный отрезок времени, а целый период всевоз-можных событий, напряженного труда и редких часов отдыха. В том числе 6 апреля все следователи ОМ-6 отметили очередную годовщину образования предварительного следствия в системе МВД.

Как всегда на высоте оказался начальник СО майор юстиции Махов Виктор Дмитриевич, который не просто, как все остальное руководство, поздравил своих подчиненных с профессиональным праздником, но и организовал небольшой «вечерок» в расположенном неподалеку, в одном из зданий общежития СПТУ-14, баре «Север», с хозяином которого у него завязались приятельские отношения по случаю оказания помощи в некоторой юридической консультации конфиденциального характера.

Обычно наличие женского персонала в подразделениях милиции никогда особого восторга у мужской части не вызывает, так как мужчинам этих подразделений при многочисленных «усилениях» и в случае необходимости силовых акций приходится «отдуваться» не только за себя, а и за слабый пол своего отделения. Ведь прекрасных дам, в самом деле, не поставишь на блокпосты, не отправишь в ночные рейды и засады. Но только не в редкие моменты отдыха. Женщины, даже если это только коллеги по работе, все равно лучшее украшение праздничного досуга. Подаркова Марина и Сергеева Ирина, как никто иной, были не только украшением следственного междусобойчика, но и душой праздничного мероприятия, обе веселые и компанейские, отчего обыкновенная пьянка чисто мужского контингента превращалась в культурное мероприятие с танцами-обниманцами. Впрочем, танцы-обниманцы никогда до пошлятины не доходили — как-никак, а отдыхала элита милиции.

Заскочили на пару минут к следователям на «огонек» начальник отдела Павлов и его первый заместитель Василенко. Павлов вручил от коллектива отдела мужской части отделения командирские часы, а женской части — кофемолки. Василенко произнес тост, смысл которого сводился к тому, что следователи, конечно, молодцы, но без оперативников и они не много значат — Геннадий Георгиевич и тут оставался верен оперскому братству. Что поделаешь, был он опер до мозга костей! Не обошел стороной вечеринку следственного отделения и Калмыков Владимир Александрович, сам в прошлом не один год проработавший следователем. Тоже поздравил и что-то подарил чисто символическое.

К этому времени старший следователь Паромов успел направить в суд с пяток дел и примерно столько же приостановить на основании пункта третьего статьи 195 УПК, то есть за неустановлением лица, виновного в совершении преступления.

Тут следует отметить, что такого количества дел направить в суд Паромову, несмотря на всю его работоспособность и самоотдачу, никогда не удалось бы, если бы не всесторонняя помощь отдела милиции, когда в печатании обвинительных заключений принимали участие не только штатные секретари-машинистки, как Панкратова Галина Ивановна — великий мастер своего дела, которой просто вручаешь дело и не беспокоишься о нем, она сама все доведет до ума: и обвинительное заключение отпечатает, и со-проводиловку прокурору, — но и инспектор по административной практике отдела, лейтенант милиции Тарасова Татьяна Евгеньевна. Благодаря установки начальника отдела милиции Павлова, осознававшего, что конечный результат работы отдела будет зависеть от итогов работы следственного подразделения, в ОМ-6 по «инициативе снизу» еще задолго до выхода знаменитого приказа № 334 МВД РФ, осуществлялось такое взаимодействие.

За прошедший месяц произошло немало событий в жизни отдела милиции номер шесть, только дело о мошенничестве продолжало висеть без изменений. За отсутствием доказательств вины из-под стражи были выпущены Несмелова и Чавадзе, а также десятки грузин, находившихся в приемнике-распределителе, многие из которых тут же навсегда покинули Курск. Правда, перед этим во время многочисленных допросов, они все успели изрядно попортить кровь старшему следователю, притворяясь малограмотными и ничего не понимающими представителями человечества.

— Смотрю я на весь этот спектакль, — искренне сочувствовал извечный пересмешник Карих своему коллеге, — и откровенно радуюсь, что не мне досталось это уголовное дело… А еще удивляюсь, как ты с этими гордыми представителями гор справляешься? Тут от одних только имен и фамилий язык сломаешь и голова кругом пойдет, а ты еще какую-то информацию умудряешься из них выжать.

— Имена — это что? Это дело поправимое: можно на бумажке написать — и пользуйся шпаргалкой сколько хочешь. Тут другое важно: как их разговорить? Не успеешь к допросу очередного свидетеля приступить, как этот свидетель уже «дурку» включил: «ничего, мол, не знаю, ничего не вижу, никому ничего не скажу». Словно не человек сидит, а огромное нэцкэ, включившее в себя сразу три символа!

— Это точно, — усмехался Карих, — смотрят недоумками, словно наши цыгане, а сами себе на уме…

— Вот то-то и оно…

— А как там дело с менеджером фирмы… кажется, Томой? — вдруг переключился Карих с грузин на Несмелову. — Жива-здорова?

— Жива. Что с ней сделается.

— Да Кулешов всем уши прожужжал, что экстрасенс предсказала ей смерть в результате ДТП.

— Она в этот период сидела у нас в ИВС… Так что жива и здорова.

— А-а, — разочарованно протянул Карих. — Видать, все это лишь очередная оперская заморочка, а не предсказание экстрасенса…

— Как знать, — подмигнул другу заговорчески Паромов, — как знать…

— Что ты имеешь в виду? — Был заинтригован Карих. — Неужели что-то все-таки произошло?

— Произошло… Примерно на пятые сутки нахождения Несмеловой в ИВС в вечернее время возле ее дома, напротив подъезда, в котором ее квартира черная «Волга», управляемая то ли абхазцем, то ли грузином, как-то совсем некстати, без видимых причин совершила наезд на молодую женщину, — сообщил Паромов. — И женщину ту, не поверишь, также звали Томой. Вот теперь и думай, верить или не верить экстрасенсам…

— Серьезно? — поразился Карих. — Или очередная милицейская байка?

— Как ни прискорбно, — желчно усмехнулся Паромов, — все это вполне серьезно.

— Кулешов теперь, наверное, на седьмом небе от счастья ходит, — высказал предположение Карих. — Считает, поди, что посрамил Фому неверующего! А как сама Тамара на это отреагировала? Небось, благо-дарила?..

— Кулешов, как верил в своего экстрасенса, так и продолжает верить, — отозвался на эту реплику Паромов, — и впредь собирается привлекать свою ворожею к сотрудничеству. Мой скепсис в отношении всей этой сверхъестественной чепухи по-прежнему остался при мне, а Тамара «спасибо» не сказала. Она откровенно обиделась на меня и на всю милицию в целом. Так что ряды обиженных на милицию пополнились еще одним членом…

— Сама виновата — надо было не на хахалей загляды-ваться, а о работе думать, — отреагировал на сетования коллеги Карих, — тогда бы и в ИВС не попала. А еще наша крученная и неустроенная жизнь…

— Возможно…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Профилактические мероприятия, проведенные сотрудниками ОМ-6 с подачи Василенко, принесли свои результаты: грузинская диаспора в Курске притихла и уже не помышляла о каких-нибудь криминальных делах.

Во дворе шестого отдела милиции пылилась серая «шестерка» Шаматавы, которую удалось разыскать сотрудникам уголовного розыска в одной из деревень Курского района, но сам Шаматава Зифрид Карлович продолжал находиться в бегах. В отношении его заочно было вынесено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных статьями 147, 195, 196 УК РСФСР, и избрана мера пресечения — заключение под стражу. Родственники «беглеца» наняли ему адвоката. Также заочно. Им оказался Радкевич, который от внесенного задатка и обещанного в случае поимки Шаматавы гонорара немного обалдел, так как в его долгой практике еще не было ничего подобного.

— Что делать? — искал он совета у старшего следователя Паромова. — Такого в моей практике еще никогда не было. Клиента нет, а защитника уже нанимают. Прямо не знаю что и делать… И обещанный гонорар упускать не хочется, и в явную авантюру лезть боязно, прямо как по пословице: и хочется, и колется, и …совесть не велит.

— Считай, что ты семейный адвокат и находишься на содержании у семьи, — смеялся Паромов. — Выдавай ордер и оформляй деньги. — Поймаем — приступишь к исполнению своих профессиональных обязательств; не поймаем — инфляция их «скушает». Не знаю, как для тебя, но для меня заочный наем родственниками адвоката для «бегунка — это добрый знак. Значит, быть ему найденным и арестованным!

Из Грузии, с которой отношения только начинали портиться, но еще не дошли до откровенной конфронтации, на официальный запрос следователя о местонахождении обвиняемого Квирая пришел ответ, что Квирая действительно некоторое время находился в Тбилиси по указанному адресу, но потом во время одной криминальной разборке был убит и похоронен за счет городской казны. Так это было на самом деле, или как-то иначе, проверять было некому: оперативников вскоре быстренько направили в Чечню: наводить конституционный порядок.

Обвиняемый Биндилиани продолжал сидеть под стражей в СИЗО № 1 города Курска. Его родственники и адвокат Кулик Михаил Юрьевич, «срубивший» на этом деле с родственников обвиняемого около миллиона рублей за оказание профессиональной юридической помощи своему клиенту, чуть ли не ежедневно «одолевали» старшего следователя просьбами и ходатайствами. То об освобождении из-под ареста Биндилиани, который «тяжело болен» и не может содержаться с «бандитами» в условиях СИЗО, то об исключении из ареста имущества автомобиля ВАЗ, то о разрешении встречи с обвиняемым. Казалось, рабочий день старшего следователя Паромова начинается и заканчивается родственниками Шаматавы, «прописав-шимися» в ОМ-6.

За все время следствия, точнее, с момента задержания, Биндилиани как дал показания, что он только помогал своему шурину Зифриду организовывать погрузку и выгрузку рубероида, линолеума и аккумуляторов, не зная о их мо-шенническом хищении, так и держался. Причем, с каждым новым допросом его показания, «отшлифованные» не только и не столько адвокатом Куликом, как его сокамерниками, становились все весомей и весомей, а доказательства его вины — все легковесней и легковесней.

Надежды на то, что сотрудники потерпевших фирм смогут опознать в нем одного из «помощников» Шаматавы и Квирая, «засветившихся» в обмишуренных ими фирмах, не оправдались. Все установленные по делу свидетели из числа потерпевших сторон при проведении следственного действия — опознания — как один заявляли, что представленного им на опознание гражданина видят в первый раз.

— Ну, что? Будем освобождать из-под стражи моего подзащитного? — снисходительно улыбаясь и потирая от удовольствия руки, не раз говорил Паромову Кулик. — Доказательств против него ведь нет.

— Подождем, — отбивался Паромов, — срок-то еще не истек. Вот отловят оперативники Шаматаву — тогда и решим.

— А если не отловят? — задирал адвокат следователя.

— Тогда тоже решим…

Настойчивость адвоката была понятна: он честно отрабатывал гонорар, причем, недурственный гонорар — старшему следователю за такую сумму надо было полгода, а то и год корячится в поте лица.

Как-то к следователю пришел отец Зифрида Шаматавы — Карл Иосифович, старый коммунист и настоящий работяга, оттрубивший несколько лет на КЗТЗ в литейке, который без обиняков спросил, что нужно сделать, чтобы Биндилиани вышел на свободу.

— Первое, — ответил Паромов, — это чтобы ваш сын Зифрид находился тут и дал показания. И второе — возмещение в полном объеме ущерба потерпевшим сторонам. Но я знаю, что вы на это не пойдете, — добавил следователь, уточняя: — Не станет отец сдавать сына. Любой отец и любого сына, даже самого несносного… Потому что отец!

— Хорошо, мы подумаем, — вставая с предложенного следователем стула, глухо отозвался Карл Иосифович. — Сын сыну рознь. Порой чужой человек намного ближе, чем сын родной. Так и для меня — можете верить или не верить — мой зять дороже сына-негодяя.

Шаматава старший был еще той, советской закалки и рассуждал с советской точки зрения. Он ушел. А через три дня к отделу милиции подкатили, блистая черным лаком, два «мерса», и из них вывалило около десятка крепких парней в длинных, до пят, черных пальто и затемненных очках.

Карих, обнаружив эту необычную группу через окно, удивился:

— К кому валят эти крутые парни на крутых тачках?

Паромов, взглянув также в окно, отозвался кратко:

— А черт их знает… Внушительные мальчики… Наверное, к начальнику отдела. К нам такие солидные не ходят, мы все больше с бродягами да шаромыгами…

Но он ошибался. Вскоре оказалось, что эти «внуши-тельные мальчики», прибывшие из столицы родины, пожаловали именно к нему.

— Кто тут старший следователь Паромов? — после того как вся кодла угрюмых незнакомцев ввалилась в кабинет следователей, задал вопрос самый мелкий детина.

— Я, — с вызовом отозвался Паромов, которого уже начинало коробить от столь бесцеремонного поведения «длинных пальто» и черных очков. — А кто это вам разрешил в мой кабинет вваливаться толпой? Я, кажется, вас сюда не приглашал…

— Мы из Москвы, — ответил со скрытым подтекстом кто-то из них.

— Да хоть из Вашингтона… или с Марса, — тут же отреагировал Паромов. — Сами выйдете, или мне наряд пригласить… — и потянулся к трубке телефона. — Здесь служебный кабинет, а не место «стрелки» и бандитской разборки. Адресом ошиблись, господа хорошие!

— Выйдите, — приказал «мелкий» остальным катего-ричным тоном, и те молча подчинились.

— Теперь слушаю, — сказал Паромов уже более спокойным голосом «мелкому», когда его сотоварищи покинули кабинет следователей. — Чем обязан такому «высокому» визиту? — съязвил он.

— Мы по делу Биндилиани…

— Кто это — мы? — перебил его старший следователь при молчаливом выжидании своего коллеги Карих Сергея, заинтересованно наблюдающего за разворачивающимися событиями. Карих в этот день был дежурным следователем, и полу его пиджака явственно оттопыривало табельное оружие — пистолет ПМ, неотъемлемая часть атрибутики члена оперативно-следственной группы.

— Мы — это родственники, или мы — это знакомые… возможно, мы — это адвокаты. Или мы — это московские гангстеры? Извините, пожалуйста, но ваш антураж в одежде на это прямо указывает. Кстати, присаживайтесь, — указал следователь на стул, — а то как-то неудобно: хозяин сидит, а «гость», хоть и не званый, стоит.

«Мелкий» сел на указанный стул.

— Спасибо, что предложили присесть, а не сесть, — выдавил улыбку он, — сесть мы всегда успеем.

— Это точно, — откровенно усмехнулся Паромов.

— Я работаю в Москве в сфере нефтяного бизнеса, — между тем продолжил «мелкий», сделав вид, что не услышал шпильки следователя, — и являюсь двоюродным братом арестованного вами Биндилиани…

— Пока понятно, — перебил его Паромов, не выпуская инициативу ведения беседы из своих рук. — Хотя по моим сведениям в Москве нефтяных скважин не имеется. Впрочем, это к делу не относится. Лучше предъявите ваш паспорт, чтобы я знал, с кем имею честь беседовать.

«Мелкий» вынул из внутреннего кармана шикарного пальто паспорт и передал Паромову. Тот стал его листать, делая записи на листке бумаги.

— Отлично, Зураб Отарович, — возвращая паспорт «мелкому», которого мы так и оставив под этим прозви-щем, чтобы не вносить лишней сумятицы в повествование, произнес следователь. — Вот мы и познакомились. Продолжайте, пожалуйста, дальше.

— Так вот, — продолжил Зураб, положив паспорт на место, — мне тут на днях сообщили, что Мираби невинно в СИЗО вашем сидит. Я взял нескольких адвокатов и родственников и приехал к вам в Курск, чтобы утрясти дело.

— Не понял, — сделал удивленное выражение лица Паромов.

— Что не поняли?

— Не понял, как вы будете утрясать дело? — Сузил до тонких щелочек-бойниц свои черные глаза Паромов. — Дело-то в моем производстве находится, а не в вашем. Так при чем тут вы, привезенные вами адвокаты и родственники?.. Кстати, мне от тех родственников, которые в Курске проживают, забот хватает. Московские же родственники, честное слово, это уже слишком… настоящий перебор.

— Может, какое-нибудь решение, удовлетворяющее обе стороны, найдем, — не смутился «мелкий», но говорил он уже без прежнего напора и нахрапа. Обыкновенным человеческим языком. По-видимому, Паромов, с него уже столичную спесь сбил.

— Я уже его тестю, уважаемому Карлу Иосифовичу, говорил, — с видимой неохотой отозвался Паромов, — что тут нужно всего два условия выполнить. Первое — ущерб потерпевшим возместить и второе — Зифриду сдаться… Тогда о чем-то и речь можно будет вести.

— Ущерб мы согласны возместить, если, конечно, убедимся в виновности Мираби и Шаматавы. А то у нес имеются данные, что они оба тут не при чем, а всю операцию провернул хромой Квирая.

— Вы очень информированы, — усмехнулся Паромов. — Может, заодно скажете, кто самого Квирая замочил? Что-то мне подсказывает, что некоторые москвичи к его смерти и досрочному отправлению к праотцам руку приложили…

— А разве он мертв? — Не смутился, возможно, немного удивился «мелкий».

— Погиб в перестрелке при бандитских разборках, — сказал Паромов, не видя оснований скрывать эту подробность гибели Квирая от собеседника. — По крайней мере, так компетентные органы Грузии нас известили. Или у вас, Зураб Отарович, иные сведения?

— Собаке — собачья смерть, — ушел от прямого ответа «мелкий». — Если факт участия Мираби и Зифрида в деле хоть малейшее подтверждение найдет, то мы ущерб погасим. Но хотелось бы иметь гарантии, что Мираби будет выпущен на свободу.

— Таких гарантий сам Господь Бог вам не даст. Так что можете обмозговать все на досуге. Я вас больше не задерживаю. Впрочем, небольшой совет перед тем, как расстанемся: я не люблю наездов, от кого бы они не исходили. Это в Москве вы, Зураб Отарович, и все ваши адвокаты, возможно, крутые ребята. Но в Курске… не котируетесь! Если еще раз позволите ввалиться в мой кабинет той же кодлой, то обещаю, что познакомитесь с КАЗ и ИВС. А если при этом возмущаться еще вздумаете, то и с «демократизаторами» или проще — резиновыми палками. Верите?

— Кое о чем уже наслышан. Крутенько вы с нашей диаспорой тут обошлись! Очень круто. Так и надорваться недолго…

— Это что? Угроза?

— Констатация факта.

— Тогда до свидания или прощайте — это как вам будет угодно. А со своими печалями мы как-нибудь сами разберемся.

Когда «мелкий», подметая полами пальто пыль с дано немытого пола, скрылся за дверью, Карих, до этой минуты молча наблюдавший за развитием событий, выдохнул:

— Банда! Только автоматов в руках не хватает…

— Скорее, бандитская крыша и финансисты… Возможно, одни из тех, кто в Чечне боевиков финансирует.

— Интересно знать, возместят ущерб или назад к себе укатят… Сумма, что ни говори, кругленькая…

— Загадывать не будем, поживем — увидим.

— Ты бы поостерегся с ними…

— Сергей, здесь наша земля, и мы на ней хоть слабенькие, но хозяева. Я еще никогда и ни под кого не прогибался, и дальше прогибаться не собираюсь.

— Ну, смотри. Дело, как говорится, хозяйское. А то бы взял «макарова» на постоянное ношение. Хочешь, я с начальником отдела переговорю?..

— Не стоит. Прорвемся, как говорил бывший начальник следственного отделения бывшего Промышленного РОВД полковник Крутиков Леонард Григорьевич, прорвемся, не сорок первый!


Этот разговор происходил утром, а после обеда Зураб Отарович, оставив сопровождавшую его свиту в фойе отдела, пришел в кабинет с кейсом долларов, который раскрыл перед изумленными следователями, никогда не видевших такой уймы денег.

— Это что? — не удержался от ироничного вопроса Паромов. — Не взятка ли?

— Мы тут провели беседы кое с кем, — стал пояснять Зураб Отарович, на этот раз не прикрываясь затемненными очками, — так сказать, независимое расследование и пришли к выводу, что ущерб погашать необходимо, поэтому сразу же захватили с собой деньги. Надеюсь, хватит.

— Иск потерпевшей стороной выставлен на сорок пять лимонов, правда, в отечественной валюте, — уточнил сумму иска Паромов. — Но зачем эти деньги ко мне принесли?

— А это, дорогой, не тебе, — оскалился белизной крепких зубов, Зураб, довольный произведенным эффектом. — Это потерпевшим. Только мы их еще не знаем…

— Значит, вы убедились, что родственники ваши ви-новны? — стал прощупывать почву старший следователь, которому профессиональный интерес и тут не давал жить спокойно.

— Я не сказал, что они виновны, — довольно серьезно и без какой либо игры отозвался Зураб, — я сказал, что мы пришли к выводу о необходимости возмещения ущерба потерпевшим. А это не одно и то же… Скажу больше: мы по-прежнему считаем, что Мираби ни в чем не виновен. А с засранцем Шаматава, по вине которого гниет в СИЗО больной Мираби, мы еще разберемся…

— Надеюсь, что не таким методом, как с Квирая? — усмехнулся саркастически Паромов.

— Смерть Квирая не на нашей совести, — немедленно отреагировал Зураб. — Деньги для потерпевших лохов сами принимаете или их сюда вызываете? — добавил тут же он, намериваясь освободить свой кейс от пачек долларов.

— Нет, нет, — поспешил предотвратить этот шаг Паромов. — Я позвоню потерпевшим, и если они согласятся, то ради бога… Осуществляйте сделку хоть на их территории, хоть на какой иной. Мне не деньги нужны, а расписка от них о возмещении ущерба и кассовый ордер о перечислении означенной суммы на счет их фирмы. — Он пододвинул телефон и стал набирать номер директора «Слово и дело».


Не сегодня, так завтра или через десять дней, когда истекал срок двухмесячной «отсидки» в СИЗО, но обвиняемого Биндилиани все равно пришлось бы освобождать из-под стражи, так как доказательств в отношении его следствие так и не добилось. Паромов все делал, чтобы хоть какие-нибудь показания раскопать в отношении его. Вновь и вновь допрашивал свидетелей как со стороны потерпевших сторон, так и со стороны родственников и грузинской диаспоры; назначил и провел около десятка экспертиз, понуждая своего эксперта-криминалиста исполнять их сверх всяких временных нормативов. «Рыли» землю и оперативники. Но все оказалось напрасно. Биндилиани необходимо было освобождать.

«Так почему же не воспользоваться случаем, — решил старший следователь, когда и первопрестольной прикатили крутые парни с мешком денежных знаком, — благо, он сам в руки идет, сам напрашивается. Хоть какую-то пользу принесу потерпевшей стороне, да и зарвавшихся жуликов, прибывших к нам с гор Кавказа, хоть как-то проучу — будут знать, что в Курске криминальная наглость с рук не сходит. Курск был «красным» городом и останется «красным», где не криминал, а милиция и закон, несмотря ни на что, будут верховодить».


Через день Биндилиани был освобожден из-под стражи в связи с изменением меры пресечения на подписку о невыезде.

Нина Иосифовна, санкционируя данное постановле-ние, отметила:

— Чувствую, что жулика выпускаем, но что поделаешь, дело толстое, а доказательств нет. Ладно, пусть радуется… В другое время, Паромов, я бы тебе шею взмылила за то, что человека под стражей держал незаконно, не имея веских причин к тому, несмотря на все твое старание — вон какое толстущее дело собрал — но теперь прощаю. Видно, старость подошла, подобрела я… Пора на пенсию!

— Что вы говорите, Нина Иосифовна, — искренне удивился последней сентенции прокурорши Паромов. — Какая старость? Какая пенсия? Кто же будет нам помогать и нас оберегать? Вся окружная милиция считает вас нашим ангелом-хранителем! Хоть и строгим, и суровым…

— Не льсти. К лести смолоду не приучена, а теперь и привыкать уже не к чему.

— Нина Иосифовна, — возмутился Паромов. — Я ис-кренне, от чистого сердца.

— Если от чистого сердца, то спасибо. Но уходить пора. Сама знаю, что пора… Вот прокурор выйдет из отпуска — и ухожу. Осточертело все! Понимаешь, осточертело… Везде наглые, самодовольные хамские рожи, что на экране телевизора, что в кабинетах власти… Жулик на жулике сидит и жуликом погоняет — и сделать с этим ничего невозможно. Осточертело…

Никогда Паромов не слышал от заместителя прокурора чего-нибудь подобного, привык видеть в ней самую настоящую «железную леди», годами стоявшую на страже закона и порядка, но, видно, и ее всеобщая анархия и разруха в умах довели, как говорится, до точки. Как-то стало неуютно и грустно. Хотелось спросить: «А мы как? Кто нам подскажет, кто поможет?». Что-то неуловимое, неосязаемое, но явно витавшее в воздухе, подсказывало ему, что таких про-курорских работников ему увидеть уже не придется…

ЭПИЛОГ

Сотрудники фирмы «Слово и дело» свое обещание снабдить кабинет старшего следователя свежей мебелью и осветительным прибором выполнили, и теперь в кабинете красовались у стены дюжина крепких, хоть и бэушных деревянных стульев — пылились на складе фирмы после замены там офисной мебели, а с потолка свисала люстра, также бэушная. На отдельном столе стояла электрическая печатная машинка — также подарок добровольных спонсоров, перешедших на компьютеры и другую оргтехнику, о которой сотрудникам ОМ-6 приходилось только мечтать.

Кое-что из стройматериалов перепало и на долю отдела милиции. Это в большей мере радовало начальника отдела Павлова Александра Дмитриевича, у которого хоть на короткое время перестала голова болеть: где раздобыть линолеум, чтобы покрыть полы.


— Все это хорошо, — критически осматривая «обновки», резюмировал Карих, — но только тот кейс с долларами выглядел куда солидней… Умеют же люди жить… А мы, вот, не умеем!

— Возможно, — оглашался Паромов, смоля очередную сигарету, — но как говорится, на чужой каравай рот не разевай! И другое: мы не то, чтобы не умеем жить, а не умеем жить нечестно. Вот в чем проблема! А еще мы готовы «разорвать» преступника, когда видим следы его деятельности и не видим самого, но стоит его поймать и посадить в «клетку», как даже к нему, перепуганному и голодному, проявляется сострадание. Сами можем сутки росинки маковой в рот не брать, а этому засранцу хлеб, молоко, колбасу покупаем, чтобы облегчить его пребывание вне свободы, хотя и он, и ему подобные все равно скажут, что менты — козлы. От семьи отрываем, а ему даем! Потому, что мы — сколок с нашего народа с его менталитетом сострадания к сирым и оступившимся. А еще — мы совестливые. Совестливы же никогда, ни при каких социальных устройствах общества богато не жили. Про таких, как мы, наш народ даже пословицу сложил: «Трудом праведным не наживешь палат каменных».

Он садился за печатную машинку, пододвигал поближе к себе очередной том уголовного дела и, вчитываясь в неровные строчки, печатал: «Следствием установлено…».

— Это точно, — со вздохом соглашается Карих сам не раз и не два «подкармливавший» своих задержанных «клиентов» к вящему неудовольствию некоторых оперативников, еще не отошедших от гнева и охотничьего азарта погони.


В связи с приостановлением следствия по делу Шаматавы из-за его розыска, созданная приказом начальника ОМ-6 оперативно-следственная группа прекратила свое существование. Новые дела и новые заботы не заставили себя долго ждать, так как не успел Паромов еще «остыть» от «грузинского дела», как начальник следственного отделения принес толстенную стопку проверочного материала:

— Один жулик три вагона строительного леса, при-гнанного на станцию Рышково, стибрил. Возбуди, разбе-рись.

— Надеюсь, что не цыгане или грузины, от которых у меня до сих пор голова болит, и допросы те по ночам в кошмарах снятся, — съязвил Паромов.

— Нет, ни цыгане и не грузины. У жулика вполне русская фамилия: Зигерман, — засмеялся Махов, обнажив два ряда белоснежных зубов. — И, возможно, два высших образования.

— Ну, если только два, — засмеялся Паромов, принимая материалы проверки, — тогда уж давай… как-нибудь с моим средним специальным с ними справимся… Это все или еще что имеется?

— Еще тебе привет большой передают из фирмы «Слово и дело»… Я как-то был там по случаю… Так вот, благодарят…

— Особенно одна бизнес-леди, такая черноволосенькая, с веселыми глазками, — тут же подхватил Карих, хитро подмигивая то шефу, то кол-леге, — секретный агент.

— И она тоже, — улыбнулся Махов.

— Что поделаешь, служба у нас такая, — отозвался на это Паромов, — одни клянут, другие приветы передают. И без секретных агентов в юбках нам, мужчинам, никак нельзя.

— Это верно, — были солидарны с ним Махов и Карих. — Без секретных агентов в юбках нам никак нельзя! Служба у нас такая… помогать слабым и обиженным… дни и ночи!


…Шаматава был задержан в Пензе в 1997 году. Его этапировали в Курск, и вскоре он предстал не только перед следствием, но и перед судом. Он не дал показаний против зятя Биндилиани и пытался все вину свалить на уже приказавшего долго жить Квирая.

Суд принял во внимание все смягчающие наказания обстоятельства, в том числе и полностью возмещенный ущерб, и назначил ему не самое жесткое наказание, полагавшееся по совокупности всех статей УК РФ. Да, да, не удивляйтесь — УК РФ, так как с 1997 года уже действовал уголовный кодекс Российской Федерации.

Но это была уже совсем другая история.

РАССКАЗЫ

ТРУП В КОВРЕ

Новелла первая

Как случилось, что в квартире 16 на первом этаже второго подъезда одного из домов-близнецов по улице Заводской стала проживать Пьяных Мария с десятилетней дочерью Надей, никому, по большому счету, и дела не было. Ни соседям по подъезду, которым предстояло с новыми обитателями дома жить и общаться ежедневно и ежечасно. Ни работникам ЖКХ, которых должна была бы интересовать хотя бы коммунальная платежеспособность нового владельца жилплощади, не говоря уже о функционировании санузлов и прочего хозяйства в указанной квартире, относящегося к ведению коммунальных служб, и санитарии. Ни участковому уполномоченному милиции, которому в соответствии с его должностными обязанностями, если не Господь Бог, то министр внутренних дел, обязывал присматривать да приглядывать за жителями вверенного ему участка. Переехала — ну, и переехала. Подумаешь… Каждый день кто-то откуда-то съезжает да куда-то приезжает. А ведь стоило бы…

Не прошло и пары месяцев, как новая жиличка дома и ее квартира вдруг стали популярными в округе. И не потому, что Мария была поп-дивой, крутой шоу-вуменшей или, на худой конец, просто удачливой ворожеей, которых в годы демократии стало как грязи в заиленной Тускари; и не потому, что ее квартира вдруг оказалась эффектно отличающейся от других своими архитектурными изысками. Нет, не потому. Все куда проще и прозаичнее: Мария любила разгульный образ жизни, не дура была «заложить» стакан-другой за воротник, желательно на халяву, не прочь была и какого-нибудь понравившегося ей мужчинку бабьей лаской по пьяному делу одарить. Вот и потянулся к ней местный народец косяками. Не в ресторан же народцу идти, особенно, когда «трубы» горят, а за вход денег не спрашивают. Вот и пришла популярность к Марии и к ее квартире-шалману в известных слоях городского социума. Но так как Мария еще не скатилась на «дно», то и клиентуру ее составляли не бомжи и законченные «синюшники», а люди с вполне нормальной внешностью, не обремененные годами жизни, физическим трудом, совестливостью и приступами нравственности. Иногда попадались и вполне респекта-бельного вида, возможно, работающие и даже неплохо зарабатывающие по нынешним временам. Это мужчины. Ну, а среди женской части посетителей порой были такие красотки, что хоть на обложку глянцевого журнала. Особенно, когда они были еще трезвы и под толстым слоем макияжа, надежно прятавшего синяки и ссадины — не только довольно частый, но и неизбежный атрибут их веселого времяпрепровождения. Вот красотки-то, в поведении которых, а также во внешнем облике легко просматривались признаки «ночных мотыльков», жриц любви за умеренную плату, по большей части и раздражали женское население не только второго подъезда, где непосредственно проживала Мария Пьяных, но и всего дома. Опасались добропорядочные матери семейств за целомудрие и порядочность мужей, которые могли соблазниться доступностью приходящей к Марии красоты — с одной стороны, и дешевизной услуг этой красоты — с другой. Да и как было не опасаться, когда то одна, то другая под большим секретом сообщала своей соседке-подружке, что уже не раз замечала маслянисто-похотливые взгляды своего благоверного, искоса и тайно бросаемые на квартиру Марии и на ее расфуфыренных по-сетительниц. Пусть плод сей и с червоточинкой, но известно, что он тайный, запретный, а потому многим желанный. Впрочем, опасаться приходилось не только за «слабость» отцов семейств, семейные устои и надежность уз Гименея, но и за детей, особенно дочерей — ведь дурной пример заразителен. При этом, правда, они почему-то забывали про экраны телевизоров и дисплеи мониторов компьютеров, из которых целыми сутками «поступала» «еще более качественная», отредактированнная, отрежессированная, про-фессионально упакованная в яркие, завлекательные обложки продукции такого же характера. Но такой «продукт» отечественной культуры эпохи продвинутой демократии как бы был для всех, для общего пользования, к тому же как будто абстрактный, никого конкретно не касающийся и уже вполне привычный. А тут — на тебе, сплошная конкретика. Такое наглядное пособие, что лучше не придумать!

Словом, первым от такой «популярности» Машкиной квартиры стало плохо ближайшим соседкам. Нагловатая, нахрапистая, на их взгляд, «пьянина» и «рванина» мало, что шумела целыми днями и ночами в Машкиной квартире, не давая мирным гражданам спокойно отдыхать, она еще умудрялась встречаться на каждом шагу, путаясь у порядочных граждан под ногами, задирать матерей семейств, строить глазки мужчинам, а то и норовила «заглянуть» в квартиры «осчастливленных» соседством с Марией жильцов. Порой случается, что жильцы одного подъезда годами не могли друг с другом на лестничных маршах и площадках повстречаться, занятые семейными делами и проблемами на работе, а эти словно специально под ноги попадаются, как будто в целом доме только они и обитают. И хамят, хамят, хамят…

«Мария, побойся Бога, — запричитала женская половина подъезда под снисходительные или же брезгливо-презрительные взгляды мужской части, державшейся в стороне от бабьих разборок. — От твоих «друзей-гостей» проходу уже не стало! Словно не люди, а тараканы, из всех щелей лезут. Мат-перемат такой стоит, что хоть святых выноси, как при пожаре! А у нас дети, да и у тебя дочь растет. Какой пример для них?.. Остепенись, Мария. Побойся Бога, постыдись людей».

«Ха! — пьяно качалась на непослушных ногах, как всегда растрепанная и ярко накрашенная Мария. — Людей! А где это вы людей видите? Себя что ли? — ставя толстые ручищи в крутые бедра, нагло усмехалась она. — Вы мне еще спасибо должны говорить, что ваши квартиры до сих пор не обнесли. У многих зубок на них горит, да я сдерживаю, — врала напропалую Мария, мало заботясь о воздействии ее вранья на окружающих. — Ишь ты, побойся Бога… А сами боитесь ли… Я-то крещенная, в церковь хожу, исповедуюсь батюшке, а вы?.. — Вот тут Мария и не врала, она действительно ходила в церковь, исповедовалась и причащалась. Возможно, даже каялась в своих прегрешениях. Но при выходе за порог церкви, покинув лишь паперть, вновь грешила. По-видимому, для того, чтобы вновь покаяться. Не зря же именно такими, как Мария, но жившими лет так с тысячу назад, пословица придумана: «Не согрешишь — не покаешься». Вот и грешили, чтобы каяться, а каялись, чтобы вновь грешить. — Учить они меня вздумали, учителя недоделанные. Своих детей да мужей лучше учите, а меня не стоит — уже ученая! К тому же не пальцем деланная, а отцом-матерью рожденная. — Отчитывала Мария соседок, оставляя за собой последнее слово, и уходила в квартиру с гордо задранной головой, такая же грязная и непробиваемая, как стенки загаженного ее «гостями» подъезда.

Покричали, пошумели женщины, повозмущались ма-лость, снимая психологический гнет от такого соседства бабьим бестолковым криком, да и притихли, видя, что Марию словом не пронять. Ну, не драться же с ней, на самом-то деле. А тут почти у каждой где-то в самых отдаленных уголках головного мозга мысль шевельнулась: «Не тронь дерьмо, оно и не воняет». А за ней уже и другая тут как тут: «А ну ее к чертям собачьим! А то, действительно, босоту свою подобьет — и квартиру обнесут, и самих побьют».

Наиболее сознательные или же нетерпеливые попытались воздействовать на Пьяных через жилично-коммунальную контору, точнее ее администрацию. Мол, повоздействуйте, призовите к порядку… правила общежития нарушает. Там внимательно выслушали и заявили: «Квартплату платит регулярно, задолженность по коммунальным услугам не имеет. (Мария действительно пока все коммунальные счета оплачивала, так как не успела еще растранжирить денежный эквивалент разницы между прежним большим жильем и меньшим новым) Следовательно, и претензий у нас к ней нет. Свои же внутренние проблемы решайте в суде или через участкового милиционера.

Побывал в квартире Марии и участковый уполномоченный. Целый капитан. Конечно, не в качестве очередного клиента, а в качестве должностного лица — проверял «сигнал», поступивший от жильцов дома. Посовестил, пригрозил поставить перед судом вопрос о лишении родительских прав, протокол за нарушение норм санитарии и правил общежития составил, чтобы отправить в административную комиссию. Да и пошел к себе в участковый пункт милиции. Правда, перед этим выписал повестку о явке к нему на следующий день, причем желательно в трезвом состоянии. А что еще мог участковый сделать? Да ничего. В квартире проживает на законных основаниях — на улицу вон не попросишь. Государство и Закон гарантируют неприкосновенность жилища любого гражданина России. А Пьяных ведь гражданка. Резиновой палкой, прозванной в народе «демократизатором», по хребтине не стеганешь — ведь не на улице массовые беспорядки устраивает, всего лишь в собственной квартире. Резиновая палка, конечно, аргумент для многих самый доходчивый и веский, но не в данном случае. Вот и приходится вновь словами увещевать да напоминать о возможных карательных мерах со стороны судебных органов, которые могут последовать. Пугать лишением родительских прав, которых она себя уже сама фактически лишила, почти полностью устранившись от воспитания дочери — явной для нее обузы.

«Да шел бы ты, мент поганый, оборотень в погонах, — прошипела вслед ушедшему участковому уполномоченному Мария, завершив эту фразу, не раз слышанную ею с экрана телевизора из уст популярных актеров а то и телеведущих, смачным плевком на пол. Книг Мария не читала со школьной поры, но телевизор временами посматривала. — Пугать вздумал… Да я уже не раз пуганая».

И действительно по прежнему месту жительства, где она имела большую жилплощадь, чем эта, но тот же самый образ жизни, ее не раз пугали и участковый уполномоченный, и инспектора по делам несовершеннолетних, и какие-то строгие старички из окружной административной комиссии, даже в суд пару раз доставляли. Только все без толку. Когда было нужно, умела Пьяных и поплакаться, сетуя на свою горькую судьбу, и покаяться, браня себя самыми рас-последними словами, и поклясться, обещая немедленно исправиться и быть рачительной хозяйкой, добропорядочной соседкой и любящей матерью. Пьяных не была актрисой, но роль свою играла вполне реалистично, по Станиславскому. Возможно, даже сама в тот миг верила в то, что говорила и обещала. Такое тоже бывает, причем довольно часто. Впрочем, как бы там не было, но ей в очередной раз делали «сто первое китайское предупреждение» и отпускали восвояси, спеша отделаться от нее, как от проказы. С глаз долой — из сердца вон. А потому она уже действительно никаких угроз не боялась. О том же, что она сама поганая, точнее поганка, и если не «оборотень», то явно выродок рода человеческого, даже на секунду не задумывалась. Впрочем, мало ли нас, грешных, кто в чужом глазу соринку видит, а в собственном и бревна не разглядит?.. То-то же!

Визит участкового и его слова воспринимала как досадное недоразумение, как нудное жужжание мухи, бесполезно бьющейся о стекло в поисках выхода, на что и внимание не стоит обращать. Идти в участковый пункт, как и в отдел милиции, она не собиралась, а потому повестку тут же порвала и бросила на пол, вполне довольная собой, своим поведением, окружающим бытом и самой жизнью. Если посетители шалмана появлялись вскоре после ее «разборок» с соседями или участковым, то пьяно хвасталась, как она «здорово» отбрила непрошеных воспитателей, если по какой-либо причине задерживались — принималась дремать. Во-первых, чтобы убить время, а во-вторых, следуя пословице, что в крепком теле и дух крепкий. А духу откуда взяться, если не от сна да от еды… С едой дело обстояло, мягко говоря, скудно: если бы не грязь и антисанитария, то и мухи бы сдохли с голодухи. Оно и понятно — работать Пьяных патологически не желала и сторонилась ее, как черт ладана. Зато со сном было все в порядке: при любой погоде, в любой обстановке, хоть полусидя в кресле, хоть лежа на голом полу, могла спать сладко, оглашая богатырским храпом не только собственное жилье до дребезжания стекол в окнах, но и весь дом. Возможно, именно в силу этих обстоятельств, при переезде Пьяных в новую квартиру вещей у нее было немного. Пара кроватей-односпалок (для самой Марии и для дочери). Пяток колченогих стульев и табуретов, кухонный стол да круглый столетний стол для гостиной, на котором можно было и поесть, и уроки дочери приготовить, если посетителей было не так много. Еще холодильник, телевизор с тумбочкой да старенький магнитофон — без музыки и жизнь ведь не жизнь. У глухой стены стоял трехстворчатый шифоньер с расхлябанными дверцами и треснувшим зеркалом. В коридоре, служившем, как и у большинства курян, прихожей, рядом с входной дверью, под оставшейся от прежних владельцев вешалкой с алюминиевыми крючками-кронштейнами, стояли, прижавшись к стене, два скатанных в рулоны ковра. Зато стена за кроватью хозяйки была пуста — у Марии все никак не доходили руки украсить ее ковром, бесполезно пылившимся в коридоре. Хотя бы что ли шерстяным — подарком родителей к ее уже давно позабытой свадьбе. Единственной стоящей вещью в ее жилище.

Вот такой была эта представительница лучшей половины человечества, Пьяных Мария Юрьевна, к которой во второй половине дня 20 февраля, накануне праздника «Защитника отечества», заглянул довольно редкий ее посетитель Хламов Александр, парень лет двадцати пяти, холостой, работающий охранником в каком-то ЧОПе. Хламов получил зарплату и уже от одного этого был в приподнятом настроении. А тут еще предвкушались приятные развлечения и приключения. Зная, что в гости с пустыми руками не ходят, по дороге к Пьяных он заскочил в ближайший магазин и прилично «затарился». И теперь, весело улыбаясь, вынимал из целлофановых пакетов и выкладывал на кухонном столе бутылки с водкой и пивом, пару буханок хлеба, банки консервов, несколько кусков колбасы и сыра, за-вернутых в пленку.

— Гуляем, Мария!

— Гуляем, — осклабилась Мария, даже не спросив, по какому поводу гуляют. Не принято такое. Не принято — и точка! Но тут же, сделав грозное лицо, прикрикнула на дочь, заскочившую на кухню и жадно разглядывавшую принесенную Александром закуску, настоящую вкуснятину, которой мать ее не часто баловала: — Чем шататься под ногами да пялиться на чужое, шла бы на улицу погулять. А то глаза лопнут, с догляду-то… правда, Шурик, — пошутила грубовато.

— Там холодно, — огрызнулась девочка глухо и проглотила слюнку.

А веселый Хламов Шурик, поняв, что девочка голодна, был снисходителен.

— Дай ей колбасы и сыра, — распорядился он по-хозяйски, обращаясь к Марии, — с нас не убудет. Купил столько, что на целый полк хватит. Вот, даже газировку прихватил, пару баклажек. Одну можем ребенку отдать, пусть забавляется. — И сам, не дожидаясь, когда это сделает Мария, протянул девочке полуторалитровую пластиковую емкость. — Бери, девочка, дядя добрый и не жадный.

Девочка взяла, однако тут же робко взглянула на мать, ожидая реакции последней.

— Дают — бери, — подтвердила Мария, сноровисто делая для дочери бутерброды с колбасой и сыром.

— …А бьют — беги, — пошутил Хламов, окончив русскую поговорку, начатую Пьяных.

Девочка благодарно и в то же время конфузливо улыбнулась, мол, я понимаю вашу доброту и очень рада… и я сейчас удалюсь, чтобы вас не смущать и вам не мешать… я же понимаю, что мне тут не место.

— На, — подала Мария дочери бутерброды. — И иди в свою комнату, раз на улицу не идешь, мать не слушаешься. Да сиди тихо, словно мышка. А то получишь у меня…

— Спасибо, дядя…

— …дядя Саша, — подсказала Мария.

— Спасибо, дядя Саша, — повторила девочка и удалилась в свой уголок. Возможно, и у нее на душе в этот момент было радостно, как было радостно и весело на душе Александра Хламова. Возможно… А, возможно, десятилетней девочке от этой подачки плакать хотелось, причем навзрыд, но она уже научилась подавлять в себе бурные эмоции. Все возможно.

— Что-то скучно сегодня у тебя, — опрокинув первую стопку и накалывая вилкой закуску, произнес Хламов. — Ни баб, ни музыки. А я получку получил, обмыть вот пришел… душа веселья жаждет.

— Не беспокойся, все организуем… все как в лучших домах Лондона и Парижа будет, — торопливо заверила Мария, входя в азарт охотника за человеческими душами — с одной стороны, и боясь лишиться денежного клиента, которого, при небольшом старании, можно развести еще не на одну-другую сотню рубликов с другой. — Дай-ка свой сотовый, сейчас позвоню — и появятся… девицы-чаровницы. А то, смотри, может, и я на что сгожусь…

— Может, и сгодишься, — окинув оценивающим оком полноватую фигуру Марии и оставшись, по-видимому, не очень-то удовлетворенным результатами осмотра, обронил Хламов нейтрально, — но не сегодня… попозже… как-нибудь на днях.

— Не сегодня, так не сегодня, — ничуть не расстроилась Мария отказом и, соответственно, пренебрежением ею, как женщиной, так как секс для нее был не главным делом. Главным делом для Пьяных было гульнуть, и желательно, за чужой счет. Взяв у Александра телефон, спросила:

— Тебе блондинку, брюнетку или рыжую?

— Давай пока брюнетку, они, по слухам, очень жаркие в любовных утехах, а там посмотрим, — раздухарился слегка захмелевший Шурик Хламов, пропустив без закуски уже вторую или третью стопку, — может, и двух, вместе с брюнеткой, мало станет.

— Сейчас сделаем, — подмигнула кокетливо и многообещающе Мария, — сейчас сделаем… небольшой лишь срок — будет тебе белка, будет и свисток, — пошутила с хохотком и стала быстро-быстро набирать какой-то номер.

Вскоре из квартиры Пьяных стала доноситься громкая музыка. Шалман заработал…

Новелла вторая

Дворник Похмелкин Федор Иванович, мужчина лет сорока, женатый и имевших уже двух сыновей-оболтусов пятнадцати и тринадцати лет, медленно плелся по утоптанному десятками тысяч ног снежному насту к очередной площадке с бытовыми отходами, а попросту, свалке, чтобы навести на ней хоть какой-то порядок — начальство гневливо требовало. Было безветренно, но морозно. Зима в этот год, на удивление была и снежной, и холодной, от чего жители средней полосы России, по крайней мере, Курской области, уже отвыкли. Мороз так и норовил, как вор-карманник, проскользнуть под старенькую куртку, когда-то, давным-давно, радовавшую ее молодого обладателя специфическим запахом и матовым блеском кожи. Но годы не пощадили ни самого обладателя, ни куртки: оба поблекли и съежились.

Утро только-только начиналось. Еще было довольно сумрачно, даже уличные фонари едва рассеивали предрассветный мрак. Редкие обитатели многоэтажек, вынырнув из нутра теплых подъездов, сгорбившись и поеживаясь от нахлынувшей разом прохлады, не озираясь по сторонам, тупо глядя под ноги, торопились к остановке общественного транспорта в надежде без проволочек занырнуть в относительно теплое и безветренное чрево автобусов, троллейбусов или трамваев. И далее, подремывая, катить до родных предприятий, фирм и фирмушек.

Дворник Похмелкин хандрил. Работать не хотелось, зато хотелось опохмелиться. Ой, как хотелось! Вчерашним вечером он, замутившись с соседскими мужиками, изрядно принял «на грудь», борясь с «зеленым змием». И в этой неравной борьбе в очередной раз был побежден, да так, что домой в однокомнатную коммунальную квартиру приполз едва ли не на карачках. Полнотелая и крикливая до звона в ушах, как большинство обитателей коммуналки, супруга Фрося, давно бросившая следить за своей внешностью, но имевшая не только тяжелый характер, но и тяжелую руку, привычно для порядка закатила скандал. Потом, обложив без всякого стеснения матом и отвесив пару тумаков, прослезившись, занялась делами. Кто-то же должен был хоть как-то кормить и одевать семью, платить за комнатушку, свет, воду и газ. А еще умудряться покупать хоть какие-то обновки сыновьям. И это все на жалкие, крошечные зарплаты его и ее собственную, такие мизерные, что и под микроскопом не разглядишь…

Но то было вчера. Теперь же все мысли дворника По-хмелкина упорно крутились вокруг одного: как опохме-литься. Но в карманах кроме дыр ничего не было. Даже мороз, сколько не пытался забраться под куртку и еще далее, под нательную одежду, и тот, кроме дряблой кожи и худых ребер, ничего там отыскать не мог.

«Может, что продать?..» — Федор Иванович в очередной раз тяжко вздохнул от горьких мыслей, терзавших и без того раскалывающийся череп. — Слава Богу, за время рыночной экономики барыг развелось, как дерьма в общественном туалете — что угодно купят и перекупят». — «А что продать? — тут же с издевкой задавал ему встречный вопрос внутренний голос. — Разве что лопату?.. Ведь у тебя, как у голыша, кости да душа и ни ломаного гроша», — ерничал, ехидничал незримый собеседник и стучал невидимыми молоточками по черепной коробке дворника, выбивая то ли «SOS», то ли похоронный марш Шопена. — «Да кому она нужна, лопата-то… старая да щербатая, как мои зубы», — пытался пресечь ехидство внутреннего голоса Федор Иванович и еще ниже пригибался к земле, возможно, под тяжестью вскинутой на плечо дворницкой лопаты. — «Да такому же забулдыге, как ты, — издевался, надсмехался, входя в раж, внутренний голос. — Надо думать, на белом свете не только ты дурень, но и других хватает». А чтобы его слова были весомей да лучше запоминались он вновь тут-тук не-видимым молоточком по темечку, тут-тук, тук-тук…

Было темно, холодно, работать не хотелось, голова раскалывалась то ли от грустных мыслей, то ли от потребности в опохмелке, и ноги так и норовили повернуть назад, в приятный полумрак теплой дворницкой. И тогда дворник говорил себе киношное: «Надо, Федя, надо!» — да встряхивал, как старый мерин головой, пытаясь отогнать грустные мысли и колтыхал дальше. — «Эх, вот бы мне скатерть-самобранку… да с водкой и закуской… или же, на худой конец, ковер-самолет, чтобы улететь на нем на край света от тоски и от проблем, — подумал Федор Иванович и остановился, упершись в металлический бак для сбора мусора и бытовых отходов. — Тпру, сивка, приехали! — уныло по-здравил он себя с прибытием на очередной объект городского коммунального хозяйства и собственной трудовой деятельности. — Что ж, перекурим, да и приступим, не торопясь… — сбросив с плеча лопату, полез он в карманы за сигаретами и спичками. И тут его мутный взгляд, случайно скользнув по куче мусора, уперся в распростертую на снегу часть свернутого в рулон ковра. — Гля, вот и ковер-самолет!» — мелькнуло в мозгу, да так, что и боль отступила. — «А не мерещится ли тебе часом? — тут же встрепенулся задремавший малость внутренний голос. — Не допился ли ты, свет, Федор Иванович, до мультяшек в голове, что ковры тебе уже мерещиться начинают?» — «Отстань, — оборвал его Федор резко, — давай лучше проверим. Вот зажму-рюсь, а потом открою глаза — и если ковер не пропадет, не исчезнет, то не мерещится, а все, как ни есть, наяву. — Сказано — сделано. Открыв глаза, муниципальный дворник убедился, что он еще не «дошел до ручки», что зрение его не подводит и что действительно буквально в трех шагах от него лежит ковер. — Фу! — на радостях от осознания своей нормальности выдохнул он, — с-с-счас посмотрим, какой дурак выбросил такую вещь! Пусть и не ковер-самолет, а все же… Да еще и свернул, чтобы лучше нести было. Наверное, муж от жены нес, чтобы продать, да опохмелиться… — мелькнула все объясняющая мысль: имел Похмелкин такой грешок, таскал тайком от жены из дому по малости. — Или кто-то у кого-то спер… Да вот что-то, видать, помешало дело до конца довести… Пришлось бросить… — лихорадочно продолжал искать он объяснение столь необычному явлению. — Еще, возможно, и нутро ба-рахлом разным начинил — вон как его распирает, словно бабу перед родами…» — Оценил, прищурившись, дворник добротность упаковки. Затем кхекнул тихонько для бодрости духа, привычно потер ладонь о ладонь, словно перед большой и трудной работой — обязательная часть ритуала, как и «большой перекур» — и шагнул к ковру, намериваясь поближе рассмотреть его колер и материал, а также внутреннее содержание — «начинку». — «Смотри, не обожгись, — предостерег дворника в последний момент внутренний голос, — ковры просто так не выбрасывают… Не чисто тут». — «Да ладно тебе, зануда, — мысленно отмахнулся от внутреннего голоса и его предостережений Федор Иванович, — всего-то делов, что посмотрим. Не дрейфь! — И стал разворачивать ковер. — Однако что-то тяжеловат, — успел он подумать, прежде чем увидел, как из последнего витка коврового рулона показалось женское тело. — Вот тебе и ковер-самолет, и скатерть-самобранка! Теперь уж не на край света, в тридесятое царство-государство, а в милицию лететь придется… К ангелам-хранителям с милицейскими погонами на плечах». — «А, может, коврик позаимствовать… — как бы шепнул внутренний голос, резко, на сто восемьдесят градусов, сменив направление морального вектора, да так, что Похмелкин воровато оглянулся по сторонам в миг просветлевшими глазами. — Бабе мертвой коврик теперь ни к чему — трупы мороза, как танки грязи, не боятся. А тебе бы и сгодился… на опохмелку. Смотри, два на три, не менее будет… Пол-литра, а то и литр дадут… если поторгуешься. Не меньше! Для милиции-то ведь разницы никакой нет: с ковром или без ковра труп… Труп — он и есть труп… А тебе — награда за труды. Так что спрячь коврик-то недалече, да и звони в ментуру… поднимай тревогу. Нечего им, дармоедам, в тепле греться, пусть на свежем воздухе поработают, по чем фунт лиха почувствуют». — «Ну, уж нет! — дал отпор искусителю дворник Похмелкин, проявив, если не сознательность, то уж, точно, осторожность. — Если менты все узнают, то и без ковра-самолета за укрывательство важной улики со второй космической скоростью туда зашлют, где и Макар телят не пасет… туда, где небо в клеточку, а роба, не чета моей оранжевой, в полосочку». — И, чертыхаясь, так как находка явно безвозвратно ускользала из рук, а неприятности прорисовывались все отчетливее и отчетливее, засеменил в сторону бывшего женского, а теперь семейного общежития по улице Дружбы, где на вахте имелся телефон. Отступившая было куда-то головная боль возвратилась и с удвоенной силой рвала черепную коробку на части под ехидное зудение внутреннего голоса: «Ну, что, Федя, съел медведя»?

Новелла третья

Старший оперуполномоченный уголовного розыска отдела милиции № 7 УВД по городу Курску, старший лейтенант милиции Демин Евгений, несмотря на то, что вчерашним днем домой со службы, к очередному неудовольствию жены, пришел поздно, уже не спал. И хотя до начала того момента, когда предстояло «стартовать» на работу, было не менее двух часов, он не позволил себе валяться в койке, пружинисто выбросив молодое сильное тело из приятной теплоты постели. И не потому, что страдал бессонницей — в юности о такой болезни и слыхом не слыхивать, а потому, что собирался пораньше придти в отдел и «поработать» с делами оперативных учетов, где новые планы оперативно-розыскных мероприятий написать, где справки вывести. Он хоть и «не запускал» оперативных дел, но просмотреть их перед очередной проверкой стоило. А то, что вот-вот должна была прибыть проверяющая команда из городского УВД, причем неплановая, под большим секретом подчи-ненным сообщил начальник розыска. А тому — возможно, начальник криминальной милиции. А начальнику КМ — кто-то из городских УВДэшных структур. Впрочем, какая разница, кто кому и под каким секретом сообщил. Важно то, что сообщили, и то, что комиссия проверяющих обязательно будет.

— Ту куда в такую рань? — сонно и недовольно проворчала разбуженная его резким движением супруга. — Сам не спишь и другим не даешь. Торопишься, словно на пожар…

— Спи! — бросил коротко и сухо, как выстрелил из ПМ. — Рань не рань, а работать надо.

Супруга, что-то буркнув о ментах-межедомах, повернулась на другой бок и тихонько засопела. Уснула.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — привычно пришла на ум мамина поговорка, запомнившаяся еще со времен золотого детства. За ней было последовало современное, довольно язвительное, если, вообще, не циничное, в духе времени, продолжение: «А кто поздно встает, тот долго живет». Но он решительно изгнал это продолжение из своего сознания. Быстро сделал зарядку, умылся. Пока на кухне закипал чайник — Демин любил пить чуть ли не кипяток, ибо чай — это не водка, которую лучше пить охлажденной, — принялся одеваться. Вот за эти занятием и застал его сигнал мобильного телефона, проиграв мелодию про оперов из сериала «Улицы разбитых фонарей».

Взглянув на дисплей, увидел номер «мобилы» начальника розыска майора милиции Дремова Алексея Ивановича. Понял, что за короткую оперскую ночь случилось что-то неординарное — начальник розыска в такую рань просто так не звонит. А если бы объявлялась очередная тревога, то звонили бы или из дежурной части, или кто-то из системы оповещения, в соответствии с установленной и утвержденной руководством инструкцией. Значит, случилось очеред-ное ЧП, причем на его земле. Будь по иному — поднимали бы в первую очередь другого опера.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — вновь всплыла в подсознании сакраментальная фраза, но уже совсем не по-доброму, как говорилась мамой, а с иным, ироничным, даже злорадным подтекстом. Ибо Всевышний кроме очередной неприятности ничего в такую рань преподнести оперу не мог. Да тут и обижаться на него не стоит — специфика работы такая.

— Да! — нажав кнопку связи, лаконично и отрывисто бросил он невидимому, но уже присутствующему здесь в виде магнитных и электрических полей и волн, начальнику.

— Хорош дрыхнуть, — вместо приветствия чуть грубовато пробасил голос Дремова их динамика телефона. — Трупяшник у тебя… на площадке для отходов мусора у общежития по улице Дружбы. Так что трубы трубят, в поход зовут, оставь сон для пенсии, ноги в руки — и на место происшествия. Аллюр три кре-ста!

— А я и не сплю, — вставил Демин в пику начальнику, так как чувствовалось, что Дремова самого только-только разбудили, что он еще не отошел от сна, а потому зол на весь мир.

— Тем лучше для тебя, торопись. Я тоже туда сейчас подойду…

— А что за труп? Может, и не криминальный? — скорее по оперской привычке уточнять информацию, чем с надеждой об отсутствии криминала, переспросил Демин.

— Самый что ни на есть криминальный, — пробасил телефон голосом Дремова. — В ковре… с голубой каемочкой, — уточнил с грубоватым юмором. — Впрочем, сам на месте во всем разберешься. Нечего лясы попусту точить. Действуй!

— А оперов с зоны «поднимать»?

— Не твоя печаль — дежурный, кого надо, всех «поднимет». Дуй на место происшествия.

Демин хотел еще спросить: чей труп, мужчины или женщины, но начальник розыска уже отключил связь, перезванивать и вновь отрывать время у начальства как-то не хотелось. «Сам на месте разберусь», — решил он.

Быстро одевшись и закрепив наплечную кобуру с пи-столетом; на бегу, без смака, обжигаясь, проглотил чашку чая. Все! Труба зовет! Надо на место происшествия спешить — время дорого, тут и оперативные дела подождут, никуда не денутся из сейфа. А проверяющим, в любом случае, всегда не угодишь. Так что одним замечанием больше, одним меньше — без разницы.

Прежде, чем стать сначала просто оперуполномочен-ным, а через полгода и старшим оперуполномоченным уголовного розыска, Демин несколько лет «оттянул лямку» участкового уполномоченного все того же седьмого отдела милиции, куда пришел после окончания юридического факультета КГТУ. Впрочем, понятие «оттянул лямку», тут не вполне корректное: Демин полюбил работу участкового милиционера. А ко всем сопутствующим основной работе помехам относился по-философски: и не такое было, но прошло, и это пройдет. Возможно, именно поэтому, работалось легко, без напряга, что замечали не только его бли-жайшие собратья-участковые, но и руководители служб.

«А не желаешь ли к нам, в опера? — проверив ведение документации на участковом пункте милиции, спросил майор Дремов, начальник уголовного розыска и ответ-ственный от руководства на текущие сутки. — Смотрю, все у тебя в порядке… и с бумагами… и с исполнительской дисциплиной. Все разрешено в сроки, без волокиты, причем качественно, как мне кажется. Да и глаз, вижу, — взглянул в упор начальник угро быстро и оценивающе своими черными, цигановатыми глазами, — имеешь веселый, с «бесенятами» и с язвинкой, явно наш, оперский, по всем статьям подходящий».

Пока он, старший участковый уполномоченный Демин Евгений Станиславович, прикидывал, как лучше ответить проверяющему: пожав плечами, «глубокомысленно» промолчать, не сказав ни «да», ни «нет», мол, смотрите сами — вы руководство, потому вам виднее; отделаться ли шутливой фразой, что каждому овощу — свое время и место; или же дать предварительное, впрочем, ни к чему не обязывающее согласие, — Дремов продолжал агитацию.

«Работа участкового, ясное дело, нужная и важная. Сам когда-то был и постовым и участковым, — басовито и с напором говорил Дремов. — Но романтика от них ушла почти полностью. Осталась одна повседневщина, серая и бесконечная. А вот в розыске романтика еще осталась. Правда, не такая, какая была раньше, лет так двадцать-тридцать назад, но все же… А знаешь ли ты, как о нашей работе, работе сыскарей, еще Петр Первый сказал»? — «Как-то не доводилось», — честно признался тогда Демин, успев вставить в напористый монолог «начальства» короткую фразу. — «Тогда послушай, — назидательно продолжил Дремов, — Петр Первый сказал: «Сыск есть ремесло окаянное, и для занятия сим тяжким и скорбным делом потребны люди здоровьем крепкие, духом твердые, нравом лихие, но зла не творя-щие». Чувствуешь, — повторил с прежним нажимом, — «нравом лихие, но зла не творящие». Словом, как ты, — для прочей убедительности довольно болезненно ткнул Дремов своим указательным пальцем ему, старшему участковому, в грудь. — Так что, не только думай, но и соображай. Ведь голова тебе дана не только для того, чтобы фуражку милицейскую на ней носить, но и соображать».

Потом были уже более конкретные разговоры, которые и предрешили его дальнейшую судьбу. Коллеги участковые, узнав, что он переходит на службу в уголовный розыск, советовали подумать. «Не спеши, — говорили они со знанием дела. — Там по-прежнему, как во времена то ли развитого социализма, то ли социалистического застоя, день не нормирован: от темна и до темна пашут… к тому же без выходных. А у нас, слава Богу, и рабочий день стал нормированным, и два выходных — совсем не шутка. Да и от глаз начальства разного вдали находимся, сами себе да совести собственной подконтрольны только, что совсем не маловажно во все времена. Некому каждый шаг да каждый вздох контролировать. А что романтики мало, то пусть бы ее и совсем не было — проще жить без романтики. Главное, чтобы работы было меньше, а деньги вовремя за службу платили, да, желательно, побольше, побольше».

Аргументы коллег были железобетонные. Он и сам обо всем этом не хуже их знал, ежедневно общаясь с операми, вечно куда-то спешащими, вечно неуспевающими, вечно нервными и взмыленными. Участковые уполномоченные со времен перестройки, когда от них ушли в небытие и борьба с тунеядством, и борьба с рецидивом, и профилактика правонарушений и преступлений, и борьба с алкоголизмом, жили повольготнее. Впрочем, и тут своих заморочек хватало. Но, все-таки, их было не столько, сколько у оперов, несших на себе основной груз по борьбе с тяжкими и особо тяжкими видами преступлений.

И хотя русская пословица гласит, что «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше», Демин пошел искать остатки романтики там, где было труднее. И теперь делал это ежедневно с раннего утра и до позднего вечера к явному неудовольствию супруги, привыкшей за время его деятельности в качестве участкового к совместному провождению выходных, к походам в кино и театр или просто в гости к родственникам. Теперь о таком можно было лишь помечтать да повспоминать. Возможно, из-за этого участились размолвки с супругой. Порой к концу рабочего дня, а он, рабочий день, как правило, оканчивался почти всегда к 22–23 часам, уставал «до чертиков», но оперского форса и «лихого нрава» не терял. Держал марку и традицию настоящего опера, заложенную его коллегами еще в далеких шестидесятых годах двадцатого века, когда был образован Промышленный РОВД и подразделение уголовного розыска при нем, приемниками которых в середине девяностых стал ОМ-7 и его ОУР. Но в те времена все службы так работали, таков был стиль руководства и общей организации труда. Партия говорила: «Надо!» — «Есть!» — отвечал народ, взяв под козырек. И хоть те времена давно уже канули в Лету, и мало осталось в живых ветеранов сыска тех лет, но традиция работать «от темна и до темна» в уголовном розыске осталась жива и переживет, по-видимому, еще не одно поколение оперов.

Когда старший оперуполномоченный прибыл на место происшествия, то там уже находилась отделовская опергруппа: его коллега и сосед по кабинету капитан милиции Морозов Александр, участковый уполномоченный Ветров Кирилл, эксперт-криминалист Носов Виктор да следователь Воробьева Ирина, которая в данном случае выступала скорее как охранник места происшествия, а не как специалист по профилю. Ведь расследование убийств — это ком-петенция прокурорских следаков, а не милицейских, по-этому к осмотру места преступления или, точнее, места происшествия, что более верно с процессуальной точки зрения, и, соответственно, к составлению протокола она не приступала. Прибыла же сюда вместе со всеми, как того требовала инструкция о выезде на место происшествия следственно-оперативной группы. А то, что написано на Руси пером, того не вырубить и топором — известная аксиома. Положено — и прибыли все, кому положено. Стояли, молчаливо переминались с ноги на ногу, поеживались от утреннего морозца. Хмурились. Эксперт-криминалист сигаретой попыхивал — хоть для здоровья и вредно, да вроде делом каким-никаким занят. Криминалисту что, он, как и следователь Воробьева, хоть и на стульях, но немного вздремнули в своих служебных кабинетах, а вот оперу Морозову и участковому Ветрову, всю ночь выезжавшим для разбора семейных склок и скандалов, и на минуту не удалось смежить век. И теперь они оба были хмуры, раздражительны и молчаливы.

И без вопросов было понятно, что все ждут прибытия прокурорского следователя, который в отличие от милицейского, дежурившего при отделе всю ночь, спокойненько отдыхал у себя дома, в уютной и теплой постельке. А еще ждут судебно-медицинского эксперта да кинолога с собакой, каждый из которых находился в своих апартаментах. Поэтому Демин, поздоровавшись со всеми за руку, спросил: давно ли они тут, кто обнаружил труп и установлена ли личность убитого.

— Убитой, — тут же поправил криминалист, проигнорировав первую часть вопроса. — Убитой, — подчеркнул он, как человек, привыкший к точным определениям и четким профессиональным действиям.

Морозов, хоть и хмурился, отчетливо понимая, что дежурство его в этот день затянется, пожалуй, до обеда, а то и до самого вечера, был более общительным с коллегой.

— Да минут так с десяток будет. Ждем прокурорского… Из очевидцев — только дворник Похмелкин, который и обнаружил труп. Кто такая, — речь пошла о погибшей, — неизвестно. Подойди, посмотри, может и опознаешь, — указал рукой в сторону свернутого пополам ковра, чтобы вид мертвого женского тела не привлекал внимания зевак до прибытия прокурорского работника и других специалистов.

— Да ничего не трогай, — предостерег криминалист.

— А что дворник говорит? — прежде чем идти к прикрытому полой ковра трупу, спросил Демин.

— Говорит, что у него башка болит…

— Я — серьезно, — не принял шутки товарища Демин.

— А если серьезно, то говорит, что пришел, увидел и… дежурному по «02» сообщил. И все. Почти как Юлий Цезарь: «Пришел, увидел, победил»!

— Только не «победил», а наследил, — коротко хохотнул криминалист.

— Вот именно, — поддержал его участковый при упорном молчании следователя Воробьевой, не желавшей заниматься пустословием, трепом, — он наследил, а нам дерьмо разгребать!

— Понятно, — буркнул Демин неопределенно, так как в действительности, по большому счету, понятного, кроме разве грубого милицейского юмора, ничего не было — сплошные вопросительные знаки, и направился к трупу.

Убитой на вид было лет тридцать — тридцать пять. Коротко стриженные, под мальчишку, темные, почти черные волосы, продолговатое, остроносое лицо, чем-то напоминающее личико крутой кинозвезды Ирины Апексимовой. Чуть оттопыренные уши. Но лицо мертвого человека — это вам не лицо живого, оно всегда старит своего обладателя. А еще делается очень неузнаваемым. А тут и без медицинских познаний было вполне понятно, что данному лицу еще при жизни его обладательницы изрядно перепало. Оно распухло и покрылось гематомами. Впрочем, как и шея, и часть груди, видневшаяся через разорванную блузку. Кроме разорванной светлой блузки, короткой до неприличия темно-синей юбки да нижнего белья, другой одежды на трупе не было.

«Брюнетка, — еще раз внимательно оглядев фигуру, волосы и лицо погибшей, мысленно отметил Демин, условно «окрестив» ее этим словом. — И, кажется, где-то я уже тебя видел, брюнетка. Что-то знакомое в твоем облике, только вспомнить пока не могу. Но ничего, я подумаю…»

Упаковка трупа — ковер был обычный, фабричный, шерстяной, примерно два на три метра, с ярким орнаментом геометрических фигур. Не новый, но и не старый. Таких ковров, пожалуй, в каждой семье не менее одного-двух имеется. «Пустой номер, — осматривая ковер, мысленно отметил Демин, — владелец забыл на нем свой автограф оставить да адрес указать. А это что? — перевел он внимание на тускло блеснувший предмет, лежавший рядом с правой рукой трупа. И наклонился ниже, чтобы получше рассмотреть. — Кажется, отломившаяся часть алюминиевого крючка от вешалки. А вот это уже интересно… хороший вещдок… если он здесь не случайно оказался. И если не случайно, то остается только остальную часть вместе с вешалкой найти — и убивцы у нас в руках. Только как ее найти?.. Даже в этом микрорайоне одних домов около трех десятков будет, а квартир…»

— Ну, что, полюбовался красой ненаглядной? — встретил с сарказмом Морозов Демина, когда тот после осмотра трупа возвратился к коллегам.

— Полюбовался. И, знаешь, кажется, где-то ее уже ви-дел… Только вот не могу вспомнить… — не обратил внимания на сарказм коллеги Демин, так как и сам при случае мог отпустить шутку и погрубее этой. Оперская привычка за напускной грубостью скрывать эмоции и очень ранимые сердца.

— Да все они, «ночные бабочки», на одно лицо, — про-должил Морозов. — Я, конечно, по ним не спец, как наш коллега Каменев Шурик, который на этом деле уже собаку съел, но тоже ведь не слепой. — Говоря о спеце по «ночным бабочкам» Каменеве, Морозов имел в виду старшего лейтенанта милиции Каменева Александра, отвечавшего в отделении уголовного розыска за работу по борьбе с проституцией. — Возможно, где-то на улице или в каком-либо притоне и видел…

— Это точно, — поддержали его эксперт-криминалист и следователь, имея в виду, что все «ночные бабочки» не только манерами, но и внешностью, стилем одежды, очень похожи друг на друга, словно клонированные, как английская овечка Долли.

— Думаете, «простая утка»? — смягчил в присутствии женщины-следователя название профессиональной дея-тельности покойной брюнетки Демин.

— А тут и к бабкам не ходи, — вновь первым отозвался Морозов, — ясно, что «простая утка», а не «гусь лапчатый». Из какого-нибудь ближайшего притона, — уверенно, с убежденностью в своей правоте, констатировал он. И тут же перешел к более важному на данный момент вопросу: — Ты лучше думай, что делать станем, пока остальные прибудут. Как никак, а земля-то твоя. Тебе это дерьмо разгребать, пока не раскроешь, значит, и командовать тут тебе, пока других командиров нет. Нечего всем столбами стоять…

— А что тут думать, — пожал плечами Демин, соглашаясь с коллегой и без лишних слов беря на себя обязанности старшего группы. — Ты с криминалистом и следователем Воробьевой охраняйте место происшествия да ждите прокуроского следователя, судмедэксперта, кинолога и руководство, которое вот-вот должно нагрянуть. Заодно и доложите руководству — что да как… Руководство это любит. Только имейте в виду, что понаедет его, руководства этого самого, без счета, кому надо и кому не надо — лишь бы «за-светиться» на месте происшествия… так что только успевайте козырять да честь отдавать. А я с участковым займусь пока обходом квартир ближайших домов, может, что-нибудь выудим.

— Честь отдавать — это, как я думаю, все-таки по женской части, — стрельнув глазами в сторону Воробьевой, скаламбурил Морозов. — Им это привычней… Я лучше также займусь отработкой домов для пользы дела.

— Разговорчики в строю! — прикрикнула на опера следователь Воробьева, понявшая, в чей огород оперский «камешек» брошен. Впрочем, прикрикнула без обиды. Милицейские дамы и сами могли не хуже оперов «солененьким словцом» при случае побаловаться — издержки профессии. И Воробьева тут исключением не была. Так что прикрикнула более для проформы, да и ее молчание уже неприлично для женщины затянулось.

— Так это он сам боится, что начальство чести его ли-шит, за то, что допустил на вверенной ему зоне такое безобразие, — поддержал Воробьеву эксперт-криминалист, — поэтому и хочет удрать от него подальше… с честью. Но как всякий мало-мало уважающий себя опер находит отмазки, ибо не могут без этого, лапшеметатели…

— Ладно вам собачиться, — пресек трепотню коллег Демин. — Труп хоть и стынет, но к отмщению взывает, как кровь невинно убиенного библейского Авеля. Так что прекратим пустую болтовню и приступим к поиску Каина… или Каинов.

«Ближайших домов», зевы подъезды и оконные глазницы которых выходили в сторону мусорной свалки, было два. Это семейное общежитие по Дружбе, 13 и трехподъездный, четырехэтажный дом под номером 13-А. Третьим был дом номер 32 по улице Обоянской, который торцом выходил к месту происшествия и тоже требовал к себе пристального внимания.

«Сплошная чертова дюжина, — непроизвольно отметил про себя Демин, производя рекогносцировку местности, — сплошные неизвестные», — добавил мысленно к этому, а вслух, обращаясь к участковому, сказал:

— Начнем, пожалуй. Тебе — дом 13-А, Морозову, как проявившему инициативу, которая в нашей конторе всегда наказуема, — просто 13, общежитие; ну, а мне — дом 32 по Обоянской. Там, как мне помнится, и притончик один имелся. Вот и проверю заодно.

— Начнем, так начнем, — вяло согласился участковый Ветров. Он, как и опер Морозов, понимал, что в этот раз смениться им с суточного дежурства придется нескоро, поэтому без особого энтузиазма направился в сторону «своего» дома.

Начало проведению оперативно-розыскных мероприятий, называемых у профессионалом личным сыском, было положено. И хотя внутриведомственные инструкции по работе следственно-оперативных групп гласили, что всей работой на месте происшествия руководит и направляет следователь, но и без них каждый опер знал, чем он должен заниматься и что делать, чтобы не дать остыть еще «горячему следу». Знал эту непреложную истину и Демин, начавший проведении ОРМ (оперативно-розыскных мероприятий) или «гон следа», как говорили наши далекие предки в древности, до прибытия следователя прокуратуры.

Новелла четвертая

Как ни странно, но именно старшему оперуполномоченному Демину и повезло с установлением личности убитой брюнетки. Впрочем, может, и не странно, а закономерно, ведь говорится же, что «кто ищет, тот всегда найдет». А тут в пользу Демина «играло» сразу несколько факторов: он раньше был тут участковым уполномоченным и знал население, он уже имел опыт оперской работы, он находился на «своей земле» и он, как никто другой, был заинтересован в скорейшем раскрытии этого преступления. Вот и вел его милицейский ангел-хранитель туда, куда было надо.

Когда Демин, переговорив с жильцами трех коммунальных квартир ни слухом, ни духом не ведавшим о необычном сюрпризе в шерстяном ковре на санплощадке рядом с их домом, то зашел и в четвертую. В четвертой квартире как раз и был тот самый «притончик», о котором упоминал старший оперуполномоченный в беседе с товарищами. Когда он, требовательно постучавшись, разбудив хозяйку, вошел в комнату, то сама обстановка квартиры и ее хозяйка неожиданно подсказали, что именно тут, и нигде больше, он видел «брюнетку» ранее и живой.

— Чем обязана? — даже не пытаясь скрыть недовольства, встретила его Курочкина Альбина, женщина лет двадцати пяти, искусственно обландинившаяся при помощи перекиси водорода и прочей химии, с заспанным, помятым лицом. — Чем обязана, — повторила она, неспешно заправляя халат на груди, конечно узнав в раннем госте своего бывшего участкового, а теперь опера, — что ни свет, ни заря ты, опер врываешься к квартиру к порядочным гражданам, забыв, что квартира гражданина России неприкосно-венна?

— Ты еще, уважаемая, скажи, что на твои деньги, собираемые в качестве налогов, содержишь меня и всю милицию российскую, — умышленно поддел Курочкину Демин, вызывая на большие негативные эмоции, во время которых любой человек не так себя контролирует и в запале чувств своим поведением или же словами может дать нужную информацию. При этом старший оперуполномоченный наметанным взглядом обвел скромное жилище Курочкиной, но какого-либо беспорядка, указывающего на то, что в данной комнате была драка и убийство, не обнаружил. Даже един-ственный ковер, и тот был на месте. А вот каких-либо вешалок в комнате не было, а те, что были в общем коридоре и принадлежали всем жильцам, Демин осмотрел еще сразу по прибытию «на адрес», но ничего похожего на общность с увиденным им у трупа фрагментом не обнаружил.

— А то… — начала было Курочкина возмущенно, на новой волне «праведного» гнева, но опер ее оборвал:

— А то, уважаемая, что ты отродясь никаких налогов не платила, так как работать не любишь, зато выпить-погулять — за милую душу! Вчера, небось, опять гуляла?.. — забросил опер пробный камешек, надеясь выудить побольше информации, хотя из опроса соседей Курочкиной уже знал, что вчерашний день в комнате Альбины было на удивление тихо.

— Ну и что, — ерепенилась Альбина, наполняясь праведным гневом, — не за твои пью, гуляю. За свои! Честно заработанные!

— Да за какие такие свои, Альбина? — усмехнулся вновь опер откровенно язвительно. — Не смеши мои милицейские сапоги! А то у них от хохота подошвы отлетят. Ты только на свои ручонки шаловливые посмотри! — При последних словах он сноровисто схватил правую руку Альбины, — такие ручки… — посмотрел внимательно на обратную сторону ладони, на костяшки пальцев, потом на лицо Курочкиной, — за всю твою недолгую жизнь ничего тяжелее тюбика губной помады… да мужского прибора, которым не бреются, а детей делают, не поднимали, не держали.

— А что это ты, мент, меня, как цыган лошадь, рассматриваешь? — задала Альбина уже довольно спокойным тоном, хотя и с прежней наглецой уличной девицы, вопрос, наконец, сообразив, что не ради праздного любопытства старший опер разглядывает ее комнатушку да и ее саму столь пристально. — Часом, не жениться на мне вздумал? — пошутила вульгарно. — Так знай, что я с ментом на одном поле ср… не сяду, не то что замуж за него идти. Не люблю вашего брата.

Произведя визуальный осмотр помещения и самой хозяйки, не зря же он так внимательно ручку и личико Альбины разглядывал, пытаясь найти свежие ссадины и кровоподтеки, сопоставив информацию, полученную от соседей с поведением Курочкиной, опер убедился, что Курочкина, возможно, непосредственного отношения к смерти «брюнетки» не имеет. Следовательно, стоило менять тактику игры.

— У нас нелюбовь, Альбина, взаимная, — пресек Демин разглагольствования Курочкиной, — но только не о ней речь. Ты лучше мне ответь, как зовут твою короткостриженную подружку-брюнетку? Ну, эту самую, похожую на актрису… Помнится, как-то я ее у тебя видел… Еще говорили, что у вас с нею… это самое… взаимное влечение с розоватым оттенком.

— Лесбиянство что ли? — переспросила, уточняя Альбина и не дожидаясь ответа опера, ухмыльнувшись, добавила: — Врут. Никакие мы не лесбиянки с Леночкой, просто подруги. Просто подруги — повторила она с нажимом, словно желая убедить в этом не столько опера, как себя. — А тебе-то что до нее? Неужели запал, что в такую рань прискакал?.. Так знай, она ментов, как и я, на дух не переносит! Пустые хлопоты…

— Ты ее вчера видела? — не обращая внимания на зубоскальство Альбины, продолжил напирать опер, в котором проснулся азарт охотника, взявшего след.

— Видела, во второй половине дня… Но потом она куда-то ушла и больше не возвращалась. А что случилось? Зачем она тебе? Неужели что-то натворила?

— Возможно, и натворила — «подпуская» оперского тумана, неопределенно отозвался Демин. — Пока же, Альбина, тебе придется потеплее одеться да пройтись со мной недалече.

— Это еще зачем?

— Надо, Альбина, надо. Сама знаешь, милиция людей, даже таких как ты, напрасно не тревожит. Следовательно, нужда имеется, необходимость. Так что одевайся и пойдем! Время препираться да вести «светскую» болтовню прошло. Дело ждет. К тому же хоть когда-то, но должна же ты проявить свой гражданский долг и оказать помощь органам…

Курочкина поняла, что упираться не следует: не для простой болтовни в такую рань пришел к ней опер. Не пойдет добровольно, этот опер церемониться не станет, силой заставит делать то, что считает нужным. Поэтому, попросив опера отвернуться, быстро оделась и проследовала за Деминым.

Когда старший оперуполномоченный Демин и сопро-вождаемая им Альбина, завернули за угол дома, то он увидел, что обстановка на санплощадке изменилась коренным образом: от понаехавших сотрудников милиции и прокурорских работников, а также их автомобилей негде было яблоку упасть. Судмедэксперт и следователь прокуратуры что-то колдовали, склонившись, над трупом, криминалист то и дело щелкал затвором фотоаппарата, ослепляя окружающих яркими вспышками. Рядом с ними, переминаясь с ноги на ногу, мешковато стояли две женщины — понятые. У большинства ответственных товарищей, съехавшихся со всех концов города на место происшествия, не лица, а маски озабоченности и глубоких аналитических раздумий. Начальник отдела милиции майор Москалев Алексей Владимирович, начальник уголовного розыска Дремов, начальник криминальной милиции майор Куцевалов также были тут и что-то довольно эмоционально, судя по их жестикуляции, говорили собравшимся вокруг них стайкой отделовским операм и участковым, поднятым дежурным по тревоге. По-видимому, проводили краткий инструктаж личному составу, нацеливая его на поквартирный обход ближайших домов и территории. А попутно, уточняли адреса «контингента»: ранее судимых, притоносодержателей, пьяниц, наркоманов, семейных дебоширов и т. п. — которых следовало проверить в первую очередь. Вместе с тем немало было и всевозможных «ответственных лиц», согласно инструкциям, прибывшим на место происшествия и своим присутствием создававших ненужную суету и нервотрепку. Практической пользы от их присутствия было мало, а мнимой важности — хоть отбавляй: ходили с места на место со своими свитами, создавая иллюзорность бурной деятельности. На самом же деле довольно часто отрывали от работы тех, кто действительно что-то делал конкретное, пусть и не такое внешне эффектное, как их групповое блуждание на месте происшествия, после которого, как после стада бизонов, все следы на месте происшествия уничтожаются безвозвратно. Впрочем, наблюдая происходящее, сведущему человеку было бы понятно: милицейская машина стала набирать обороты.

— Это еще что за столпотворение? Что за милицейские учения? — спросила Курочкина почему-то осипшим голосом. — Ты зачем меня сюда ведешь?

«Ты куда меня ведешь, дамочку пиковую, — вспомни-лись вдруг ни к селу, ни к городу старшему оперу слова незамысловатой песенки о деревенской простушке, навеянные вопросом напуганной Курочкиной, на которые так и подмывало ответить: «К трупу, к трупу я веду, дуру бестолковую»! Однако приходилось говорить иное.

— Массовка большая, да героинь нет, — все же не удержался и съязвил он. — Через минуту сама все узнаешь… Возможно, даже героиней станешь… живой. Мертвая там уже есть. — И направился вместе с мгновенно притихшей и утерявшей весь свой приблатненный апломб Альбиной к непосредственному руководству, чтобы доложить о первых результатах личного сыска.

Когда с разрешения следователя прокуратуры Петрухина, проводившего осмотр места происшествия, Курочкина подошла к трупу на ковре и, взглянув на тело, заплакала, даже без слов всем стало понятно, что она опознала погибшую.

И сразу же на месте происшествия изменилась картина. Хаотическое броуновское движение милицейских чинов вдруг упорядочилось и обрело единый центр — все окружили Курочкину, на какое-то время сделав ее, как и обещал Демин, главной героиней оперативно-розыскного действа. Посыпалось одновременно множество всевозможных вопросов, на которые и в нормальной обстановке не так-то просто было ответить, а не тут, над трупом. Поэтому Ку-рочкина лишь часто-часто открывала рот, мыча что-то нечленораздельное, да хлопала глазками.

Поняв, что в ближайшее время ничего нового, кроме установления личности убитой, уже не «светит», один за другим, как по осени журавли, собираясь в клин, потянулись к себе в кабинеты «ответственные лица», чтобы хоть это доложить по телефону начальнику УВД области — да и скорее домой со спокойствием людей, честно исполнивших свой долг. А то, что сотрудникам уголовного розыска еще предстояло найти убийц, так это не их забота, а забота тех, кто работал на «земле», не достигнув начальствующих вершин. Им и карты в руки. Или ручку с записной книжкой опера. Каждому, как говорится, свое. Кому-то начальственные распоряжения отдавать, а кому-то с трупами в пыльных коврах на вонючих помойках разбираться.

Новелла пятая

Первая и немаловажная часть оперской работы была сделана, причем сделана довольно быстро — установлена личность убитой. Не каждый раз так везет. Случается, что при неочевидных преступлениях, к каким с полным основанием можно было отнести и это, уходило до двух-трех дней, а то и целая неделя. На этот же раз повезло: то ли просто посчастливилось, то ли оперская интуиция Демина помогла. Оставалась самая малость — установить лиц, совершивших это убийство, и провести их задержание. Впрочем, с момента установления личности погибшей проявлялся, словно при фотопроцессе, не только облик самой жертвы преступления, образ ее жизни, поведение, но и круг ее знакомых и родственников, уже представлявших опера-тивный интерес для сотрудников уголовного розыска и следствия.

Однако после установление личности убитой огромная милицейская машина начала давать пробуксовку. Дворник Похмелкин добавить что-либо новое к уже им сказанному не мог, даже стакан водки, налитый ему оперативниками для опохмелки и снятия головной боли, оказался бессилен. Похмелкин с радостью мог хоть тысячный раз рассказывать, как с больной головой он шел от одной санплощадки к другой, как нудно спорил с собственным внутренним голосом, как обнаружил ковер — и не поверил своим глазам, даже то, как хотел «приватизировать» этот ковер со всей находившейся в нем начинкой, как потом обнаружил труп и как звонил в милицию. И только. Иной информации от него было уже не дождаться.

Курочкина, прерывая свой рассказ короткими всхлипываниями, от чего ее лицо делалось брезгливо-отталкивающим, уже несколько раз повторила, что убитую зовут Еленой Ивановной Разгуляевой. Что Елене 25 лет, что в определенных кругах она известна по прозвищу «Ленки Быка», что проживала она на поселке КЗТЗ на улице Заводской, что была разведена и не раз, что не имела детей и определенного места работы. А еще о ней было известно, что могла заниматься как традиционной, так и не традиционной любовью, но не за деньги, как делают это проститутки, а ради интереса и удовлетворения собственной плоти; что была не дура выпить и погулять, что могла при случае слямзить то, что было плохо положено владельцами слямзенного. Словом, это была копия самой Курочкиной, только не блондинистого, а брюнеточного окраса и покроя.

Не дал ожидаемого результата глобальный поквартирный обход, продолжавшийся чуть ли не до полудня, в котором было задействовано до 30 человек личного состава ОМ-7, не считая временно «прикомандированных» по такому случаю из городского УВД. Угрохали уйму времени, опросили сотни и сотни людей — и все полный пшик! Никаких результатов. Это раздражало и руководство отдела, и оперов, в том числе Демина, с которого в любом случае будет спрос за раскрытие этого особо тяжкого преступления.

— Ну, что, господа сыщики, Шерлоки Холмсы, Пуаро и Пинкертоны курского разлива, — собрав в очередной раз у себя в кабинете на короткую оперативку сотрудников уголовного розыска, полусерьезно, полуиронично спросил начальник отдела милиции Москалев Алексей Владимирович приглашенных, — чем порадуете? — И видя, что подчиненные, а также опера из городского УВД не «спешат» радовать, продолжил: — Вижу, «кавалерийская атака» захлебнулась, не удалось с наскоку выйти на негодяев… Только руки опускать нельзя… Да и никто нам не позволит это сделать. Верно, Демин?

— Верно, — встал старший оперуполномоченный.

— Да ты сиди, сиди. Сиди и думай, что и как нам необходимо сделать, чтобы найти ключик к разгадке… или ниточку, за которую стоит потянуть, чтобы размотать весь клубок да и вытащить на свет божий нужных нам людишек. Впрочем, — обвел присутствующих он взглядом своих черных глаз, всегда таких добрых, но в данную минуту не только строгих, но даже колючих, жестких, — думать надо всем. Не только старшему оперу по данной зоне. Всем! — повторил со значением.

— Да ключик, товарищ майор, пожалуй, у нас имеется, — хоть и официально, однако с легкой усмешкой произнес начальник криминальной милиции Куцевалов Олег Вячеславович. — Остается найти только замок…

— Что ты имеешь в виду? — взглянул на него Москалев.

— А фрагмент алюминиевого крючка от вешалки…

— Ну, это не ключик, — перебив его, разочарованно произнес кто-то из городских оперов. — Это, на мой взгляд, досадное недоразумение, сбивающее нас со следа… Случайный, неизвестно откуда и каким образом взявшийся предмет. Думаю, что это «пустышка» и его не стоит принимать всерьез.

— А я вот так не думаю, — стал заводиться Куцевалов, которого задела безапелляционность опера городского УВД. — Это о-го-го! какой вещдок… при обнаружении квартиры.

— Квартиру-то еще обнаружить надо, — оставался при своем мнении городской опер из убойного отдела.

Куцевалов что-то собирался ему ответить, обернувшись в его сторону, но начальник отдела милиции пресек ненужное препирательство:

— Отставим спор. Лучше думайте, как раскрыть, а спорить будем потом. Есть ли у нас еще какие зацепки, ниточки кроме фрагмента крючка.

— Считаю, что надо продолжать работать с ниточкой — подругой погибшей, Курочкиной, — решил не отмалчиваться за «высоким» столом, где собрался штаб группы, занимающейся раскрытием преступления, старший опер Демин, не желавший упускать свой шан. — Считаю, что Курочкина нам еще не все рассказала… И не потому, что что-то утаивает, а, возможно, и сама не помнит. Но если ее «потеребить» как следует…

— …то что-то и снесет, — закончил за него Куцевалов с легкой ироничной ухмылкой — начальнику криминальной милиции сама должность не позволяла быть пессимистом; в любой ситуации, даже такой непростой, как данная; он мог сердиться, злиться, обижаться, но только не впадать в уныние и пессимизм. — Не зря же Курочкина. Должна же снести нам яичко золотое или же «рациональное зернышко» подбросить…

— А на мой взгляд, — вклинился до сей поры молчавший начальник уголовного розыска Дремов, — необходимо бросить главные силы на сотовых операторов. Там надо искать зацепку. Только там. Сейчас даже в фильмах об этом в каждой серии говорят. А уж нам сам Господь Бог велит тут поработать. Впрочем, и про ключики, и про ниточки забывать не стоит…

— Неплохая версия, — «одобрил» слова Дремова опер из убойного отдела городского УВД. — Неплохая, — повторил он, — но и о дворнике… как его…

— Похмелкин, — первым подсказал Демин.

— Вот именно, о Похмелкине также забывать не стоит. А еще считаю необходимым продолжать работу по проверке притонов и притонщиков. Придется все больше и больше увеличивать радиус поисков от места происшествия… По типу волн от брошенного в воду камня…

— Вижу, что с основными пунктами плана оперативно-розыскных мероприятий мы определились, — подвел итог «интеллектуальной атаки» Москалев. — Теперь распределим обязанности и фронт работ, чтобы всем не «топтаться» по одному и тому же следу.

— Я беру на себя компании сотовой связи, — заявил Дремов, по-прежнему считая данную версию наиболее перспективной. — Там у меня кой-какие связи имеются… Вот и задействую их.

— И я, — поддержал его начальник КМ. — Кроме того, на мне дальнейшая работа с Курочкиной и дворником, хотя последний, на мой взгляд, уже отработанный материал, и выжать из него что-то новое вряд ли удастся.

— Хорошо, — одобрил Москалев. — Действуйте.

— А мы продолжим кураторство над отработкой притонов и населения, — за всех сотрудников аппарата городского УВД высказался все тот же опер убойного отдела. И рассчитываем тут на помощь не только оперативного состава, но и на участковых. Верно, Евгений Николаевич? — обратился он к Протонину, представлявшему тут как службу участковых уполномоченных, так и вообще все подразделение МОБ отдела.

— Всегда рады помочь, — отозвался тот глухо, понимая, что все мероприятия, спланированные его подчиненными и утвержденные им, по работе на сегодняшний день, летят к чертям собачьим. — Наша служба всегда у всех на подхвате.

— Вот и подготовь для нас список известных притонов, да контингент начинайте сюда стаскивать. Да побольше. Не очень-то церемоньтесь. Надо так взболтать эту трясину, чтобы не только пузыри пошли вверх, но и нужная нам информация.

— Хорошо, — согласился Протонин без особого энтузиазма, вновь понимая, что «взбалтывать трясину» придется его участковым. Что это не самая приятная и благодарная часть милицейской работы, чреватая возможными инцидентами и трениями с прокуратурой, хотя и необходимая. Но, главное, что в случае появления положительных результатов, «пенки» достаются не тем, кто «контингент» собирал да доставлял в отдел, а тем, кто, сидя в кабинетах, с этим контингентом «занимался».

— А мне что делать? — спросил Демин начальника криминальной милиции, видя, как идет «дележ» сфер оперативно-розыскной деятельности.

— А ты со своими операми у нас вместо «войск быстрого реагирования» будешь, — пошутил Куцевалов. — Где возникнет необходимость, туда и поскачешь.

— Будешь к каждой бочке затычка, — без малейшего признака на улыбку, съязвил Дремов. — Одним словом, на подхвате.

— Что ж, — встал с кресла начальник отдела, — кажется, определились. На мне же остается общая координация всех наших действий. Тогда по коням, как говорится, и пусть нам сопутствует удача.

Задвигались, вставая, сотрудники, заскрипели о пол стулья, зашуршали шаги — переговариваясь, почти все участники совещания поспешили к выходу из кабинета начальника отдела.

Но если добиться чего-либо путного от дворника По-хмелкина было уже невозможно, то с Курочкиной нужно было работать и работать, заниматься и заниматься. Надежда на то, что она сможет вспомнить что-то существенное и важное по делу, имелась. Это понимал не только Демин, уже выполнивший часть своей работы, но и все руководители отдела милиции номер 7, а также наехавшие сотрудники городского отдела и областного управления уголовного розыска, своим присутствием отодвинувшие «опера с земли» на вторые, а то и третьи роли действа под названием раскрытие преступления. Мавр сделал свое дело, мавр может быть убит. Это напрягало Демина, быть на по-бегушках у кого-то: подай то, отнеси это, приведи того, отведи этого — не хотелось. Но что поделаешь, такова специфика милицейской работы — тон задают более именитые да опытные, а исполняют более молодые да «нравом лихие и зла не творящие».

Вот потому-то Курочкина, попав на «милицейский конвейер», побывала уже не только в кабинете старшего опера Демина и его коллег, но и в нескольких кабинетах руководителей уголовного розыска и отдела милиции. И, в конце концов, эта тактика возымела действие: при очередной беседе с Куцеваловым Альбина вдруг вспомнила, что перед тем как Елена покинула ее квартиру, ей кто-то позвонил на мобильник. И что звонила, видать, еще одна знакомая Елены, проживающая где-то поблизости от нее, так как Елена, уходя, обронила, что она идет домой, но по пути зайдет к Машке-зазывашке, так как та просила зайти. Это было уже что-то, это была уже ниточка, за которую стоило ухватиться и тянуть, тянуть, аккуратно и методично, постоянно держа в напряжении, но и не давая оборваться.

Кто такая Машка, Курочкина не знала. Все сведения Альбины о Машке или Марии заключались в том, что та жила где-то по соседству с Еленой, то ли в соседнем доме, то ли в доме напротив; возможно, что даже в одном доме, но в разных подъездах. Альбина никогда у Марии не была, ее фамилии и адреса не знала. А прозвище «зазывашка» впервые услышала только вчерашним днем. И было ли это слово прозвищем или Елена просто скаламбурила, неизвестно. Можно гадать, сколько угодно. Значит, предстояло связываться со своими коллегами из ОМ-6, просить помощи у сотрудников ЦОРИ, Курского адресного бюро (КАБ). И тут помощь прибывших сотрудников аппарата уголовного розыска города и области была бесценна и необходима. Ведь даже с их помощью с учетом всевозможного скрипа и сбоя бюрократической машины, быстро нужных справок не получить. Ведь каждое подразделение требовало официального запроса, отпечатанного на принтере, зарегистрированного в установленном порядке, заверенного печатью отдела и подписью начальника милиции. А это время, время, время…

Так как мобильного телефона при покойнице не было, а, значит, заглянуть в его дисплеевское электронное нутро также не представлялось возможным, то надо было связаться с десятком операторов сотовой связи, представляющих услуги населению Курска, чтобы найти того, услугами которого пользовалась до своей гибели покойница. А там существовали свои бюрократические заморочки, не менее занозистые, чем в родной милиции, хотя бы взять сроки исполнения до 10 дней. Пока получишь на законных основаниях с выдержкой всех норм по инструкциям нужную справку, можно не только из Курска до Владивостока доехать, но и в любое иностранное государство схилять. Вот тут-то и нужна была пробивная таранная сила начальника КМ Куцевалова Олега Вячеславовича да начальника ОУР Дремова Алексея Ивановича. Только они, хорошо зная руководителей компаний, используя на полную мощь силу личного авторитета, способны были в кратчайшие сроки добыть нужную информацию и распечатку телефонных переговоров, чтобы тем самым продвинуться еще на шаг или даже полшага в раскрытии убийства. А что Елена была убита, а не погибла в результате несчастного случая, после осмотра ее тела судмедэкспертом, было уже официальной очевидностью, позволившей следователю прокуратуры возбудить уголовное дело по статье 105 УК РФ. Кстати говоря, тело Елены было отправлено в морг, а ковер, как вещественное доказательство, уже лежал, вновь свернутый в тугой рулон и снабженный биркой следователя с указанием его нового процессуального статуса, в одном из кабинетов прокуратуры Сеймского административного округа, дожидаясь отправления на предстоящие ему экспертизы. Там же находился и другой вещдок — фрагмент алюминиевого крючка вешалки, также упакованный в прозрачный поли-этиленовый пакет и опечатанный печатью прокуратуры.

Новелла шестая

Уже вечерело, когда старший оперуполномоченный Демин и начальник ОУР Дремов, оставив служебный автомобиль за углом дома и расставив прибывших с ними оперов у входа в подъезд и под окнами квартиры Пьяных Марии, адрес которой все же был, наконец, установлен, настойчиво стучали в дверь, требуя открыть немедленно сотрудникам милиции.

На стук выходили жильцы подъезда, недовольные поднятым шумом, но, разобравшись в чем дело, уяснив, что это милиция пытается добиться аудиенции у Марии, или уходили к себе домой, или же толпились на лестничной площадке между первым и вторым этажами в ожидании развязки. При этом одни молчали, любуясь бесплатным зрелищем, вторые же говорили, что Машка-стерва дома и что давно уже пора Машку взять на цугундер. Были и такие, что предлагали сотрудникам милиции особо не церемониться, а выбить дверь, да вывести ее, заразу, под белые ручки на свет белый. Даже топор и ломик предлагали. Только не было тех, кто мог подтвердить подозрения оперативников, что именно у Машки была убита Елена. Как не пытался Дремов, проявив все свое природное обаяние, в паузах между стуком в дверь найти очевидцев хотя бы того, что видели Елену вчерашним днем у Пьяных в квартире, но таковых не находил. Даже демонстрация фотокарточек Елены, как еще живой, так и уже мертвой показывал, но нужного результата достичь не смог.

«Да мало ли к ней, к заразе, днем и ночью ходят, — пожимали плечами, полюбовавшись фотками осторожные соседи, — разве всех упомнишь, может и эта была тоже».

Возможно, кто-то и узнал в Елене вчерашнюю гостью Пьяных, да связываться с милицией, прокуратурой и судами не желал. «Себе, мол, такое счастье дороже обойдется — затаскают по судам. К тому же, раз за это дело взялась милиции, то пусть милиция им и занимается сама, а наша хата с краю — ничего не знаем».

— А что, может, и взаправду… — слыша поддержку народных масс, кивал головой на дверь квартиры Пьяных старший опер Демин, помня, что в сыске работают люди «нравом лихие да зла не творящие».

— Не спеши, — удерживал подчиненного начальник угро. — Время еще есть. — И вновь своим зычным басом требовал, чтобы Мария открыла дверь милиции. Да так требовал, что стекла в оконных проемах на лестничных площадках дрожали.

Дремову и самому хотелось так стукнуть ногой в дверь, чтобы она с петель слетела, да вот перспектива лишний раз встречаться с прокуратурой в случае непричастности Пьяных к убийству не радовала. И так еще туда «не заросла ментовская тропа» с прошлых лет, когда в МВД и Генпрокуратуре вдруг озаботились чисткой милицейских рядов. Приходилось в день не по одному разу туда ходить, в том числе и Дремову. Конечно, со временем прокурорская рьяность пошла на убыль, так зачем же ее вновь активизировать!

Наконец, когда к Дремовскому басу присоединились несколько женских альтов и сопрано с требованием открыть дверь, Пьяных сдалась.

— Ну, чего ломитесь, спать честным гражданам не даете, — нахраписто начала она, открыв дверь и держа перед собой, словно живой щит, десятилетнюю дочь, — чего ребенка пугаете?

Но, несмотря на ее нарочитый полублатной гонор, от оперативников не укрылось, как мелко-мелко дрожали ее руки, как тревожно и беспокойно бегали глазки: туда-сюда, туда-сюда. Словно пытались спрятаться, укрыться от холодно-пристальных взглядов оперов, да не находили место, где бы можно было это сделать.

«Чувствует кошка, чье сало умяла», — констатировал Демин поведение Пьяных и молча, одним плечом, оттер ее в глубь коридора.

— Чужие есть? Мужчины? — коротко поинтересовался Дремов, держа на всякий случай правую руки на рукояти пистолета в кармане куртки.

Вопрос был чисто риторический. Дремов уже знал, что Пьяных по данному адресу проживает только с ребенком. Но мало ли кто еще может находиться в шалмане. Хотя, если учесть… то не должно быть. Да мало ли что… ведь все существование таких как Пьяных вне логики здравого смысла. Однако же существуют. К тому же таких «пьяных» с каждым годом становится все больше и больше. И осторожность, проявляемая опытным оперативником, также имела право на существование. Еще «жив» был пример, в том числе и на памяти Дремова, как простой семейник» однажды чуть не зарубил топором наряд милиции, прибывший на его «умиротворение». Тогда, если бы не мгновенная реакция бывшего начальника милиции Амелина Виктора Петровича, пристрелившего буяна, то кто знает, скольким милицейским женам пришлось бы лить слезы, оплакивая своих супругов. А тут не семейный конфликт, тут убийство, а потому надо быть готовым ко всему.

— Нет! И не было, — с вызовом заявила Пьяных. — Дома только я да дочь. Отдыхали, спали, да вот вы ворвались, разбудили. Думаете, раз милиция, то все позволено… Думаете, что на вас, оборотни в погонах, управы не найти. Еще как найти!. Вот напишу завтра жалобу в прокуратуру, так погоны с вас и поснимают…

— Ладно, это будет завтра, — сдерживая себя, чтобы еще сильнее не напугать и так дрожащего мелкой дрожью ребенка, тихо, но жестко произнес Дремов. — А пока нам надо с тобой, госпожа Пьяных, потолковать откровенно. Тет-а-тет, как говорят французы. — И тоном, не допускающим чьего-либо возражения, потребовал чтобы девочка прошла с его сотрудником в свою комнату, а сам, взял для деликатности Пьяных под локоток, повел в другую, заглянув по пути в чрево пустой кухни.

Даже беглого взгляда хватило Дремову, чтобы определиться, что в коридоре, рядом с входной дверью под вешалкой с алюминиевыми крючками, один из которых был сломан, сиротливо стоит, прижавшись к стенке один ковер. А на давно не мытом полу возле него остался четкий след от второго ковра, также свернутого в рулон. «Видно, когда в спешке кто-то рванул тот ковер, то впопыхах и сломал крюк с вешалки, а тот, зацепившись за ворс ковра, так и остался в нем. Прав, прав был Куцевалов, когда предположил что-то подобное, — механически, но с внутренним удо-влетворением констатировал начальник розыска данный факт, не забыв отметить и интуицию начальника КМ. — Надо будет подсказать следователю, чтобы вешалку эту при проведении официального обыска изъял да направил на трассологическую экспертизу. Отличное доказательство для суда будет», — профессионально отметил он.

Зато в комнате над кроватью, где и должен был нахо-диться ковер, из стены сиротливо торчали вбитые в деревянные пробки гвоздики, а яркий прямоугольник не выгоревших от дневного света обоях даже при тусклом освещении электрической лапочки откровенно диссонировал с остальной частью стены. «А вот времени, чтобы после переезда повесить ковры на стены, Пьяных, в связи с ее пьянками да гулянками, не хватило», — вновь резюмировал Дремов, поддаваясь азарту охотника, взявшего верный след.

Настораживал и порядок на кухне, которую Дремов хоть и беглым взглядом, но осмотрел, отметив про себя отсутствие на столах бутылок, стаканов, стопок, рюмок, тарелок с остатками закуски — неотъемлемый атрибут любого притона или шалмана. Вывод напрашивался один — произведена тщательная уборка. И это в шалмане-то! Где даже перед самыми великими церковными праздниками никогда порядка не наводилось — всех устраивал привычный порядок вещей, когда грязь и антисанитария становились вполне традиционными. А тут, на тебе, чистота и порядок! Значит, дело нечисто.

Ходить вокруг да около было уже ни к чему, поэтому Дремов задал Пьяных вопросы в лоб:

— Кто убил Ленку Быка? Ты? Или только в ковер заворачивала?

— Никого я не убивала! — мгновенно отозвалась Пьяных, словно давно была готова к подобному вопросу. — Да и никакого Быка я не знаю, — чуть дрогнул ее голос, секунду до этого так переполненный праведного гнева. — Ты, мент, меня на понт не бери. Я и не таких видала, да до костей обглодала! Понял?! Если есть что ко мне конкретное — говори, да выметывайся. Мне спать пора… с дитем.

А вот вопрос начальника угро про ковер оставила без внимания, словно и не слышала такого. Впрочем, и вместо Лены Быка, женщины, произнесла это слово так, словно подразумевался мужчина по прозвищу Бык. Хитрила. И еще владела собой, не желая «колоться». И как не пыталась Мария воздействовать на оперативника нахрапом, только ведь не на того напала. Алексей Иванович и не таким нахрапистым «рога обламывал».

— Я вижу, гражданка Пьяных, «каши» с тобой не сва-ришь! Нормального разговора ты не понимаешь… Тогда одевайся, поедем к нам в отдел. Там мы тебе и прокурора предоставим и адвоката, и с полиграфом, или в просторечии детектором лжи, познакомим, — приказал начальник уголовного розыска под шум вваливавшихся в квартиру Пьяных сотрудников милиции, «оставивших» свои посты под окнами и на входе в подъезд. — Там ты, заверяю тебя, малоуважаемая, через час соловьем петь будешь. Даже похлестче курских, которые считаются самыми голосистыми во всей России. Одевайся, поедем. Мне больше некогда с тобой церемонии разводить. Но только помни, что свой шанс на явку с повинной ты уже упустила. А потому снис-хождения ни от нас, ни от суда не жди. На всю «катушку» получишь!

Пока Дремов безуспешно «колол» Пьяных Марию, старший оперуполномоченный Демин в другой комнате пытался разговорить испуганную девочку Надю. Однако и та, назвав сквозь всхлипывания свое имя, отвечать на другие вопросы явно не желала. «Достойная смена подрастает, — отметил с сожалением Демин, уже вволю насмотревшийся за время своей работы в милиции подобных чад. — Не зря же пословица говорит, что «яблоко от яблони недалеко падает». Отметить отметил, но голос на ребенка не поднял. Понимал, что пройдет совсем немного времени, девочка успокоится и сама обо всем расскажет. Сколько раз уж такое бывало. Так зачем же «гнать лошадей».

Когда милицейский «жигуленок», сверх своих возможностей, забитый пассажирами и управляемый Дремовым, аккуратно подкатил к крыльцу седьмого отдела милиции, то там уже стоял и автомобиль оперативников, ездивших за владельцем телефонного аппарата, с которого на номер абонента Разгуляевой был звонок во второй половине дня. Упорство начальника уголовного розыска и начальника криминальной милиции, с которым они атаковывали администрацию и владельцев компаний сотовой связи, не пропало даром. Хоть и не сразу, хоть и не так быстро, как хотелось бы, но вслед за утановлением абонементского номера Разгуляевой, был установлен и владелец телефона, с которого ей звонили. И когда группа оперов во главе с Дремовым отправлялась по адресу Пьяных, то вторая группа во главе с начальником КМ Куцеваловым спешила «познакомиться с Хламовым Александром, к которому у оперативников и следователя прокуратуры уже имелось несколько довольно непростых вопросов. И вот теперь у Дремова и Демина был один и тот же вопрос: удалось ли коллегам застать дома и доставить в отдел милиции Хламова.

— Как думаешь, наши коллеги с «уловом» или без? — скорее взглядом, чем голосом спросил своего начальника Демин, когда они, сопровождая Пьяных и ее дочь, поднимались по ступенькам крыльца.

— Скорее «да», чем «нет», — отозвался Дремов, — иначе бы они еще сюда не возвратились.

Дремов оказался прав: начальник КМ Куцевалов и выезжавшие с ним сотрудники городского аппарата уголовного розыска без лишних проволочек обнаружили и доставили в отдел милиции важного фигуранта по делу. Но вот в каком статусе ему быть, пока не определились, так как Хламов заявил, что сотовый он то ли потерял, то ли его у него украли. Поэтому сам звонить с него не мог ни вчера после обеда, ни вечером, ни ночью, ни сегодня днем.

— Хорошо, хорошо, — не спешили переубедить его в обратном оперативники. — Это мы еще проверим. А знаешь ли ты, уважаемый, девицу по имени Елена и по прозвищу Бык? Знаком ли с такой?

— Не знаю и не знаком ни с Еленой, ни с Быком, — не поднимая глаз на сотрудников милиции, твердил Хламов.

Твердить-то он твердил, да никакой убежденности в его голосе не слышалось. Наоборот, проскальзывали нотки напряженности и страха.

С момента доставления в отдел милиции всех пока что установленных фигурантов, на взгляд сотрудников милиции, имеющих хоть какое-то отношение к убитой, оперативно-розыскные мероприятия, проводимые по «горячим следам», приняли новый оборот. Заработал оперский конвейер по «прокачке» фигурантов, рассаженных по разным кабинетам, по стыковке, проверке и перепроверке получаемой от них в режиме «он лайн» информации.

Первому, кому «повезло» с получением необходимой информации, стал начальник КМ Куцевалов Олег Вячеславович, беседовавший с девочкой. Сумел Олег Вячеславович подобрать нужный ключик к Наде. Рассказала ему девочка, как к ее матери вчера во второй половине дня пришел дядя Саша, как пили они на кухне сначала вдвоем. Как чуть позже приехала к ним женщина по имени Лена.

— Эта? — показал Олег Вячеславович фотокарточку коротко подстриженной Разгуляевой Елены.

— Эта, — подтвердила Надя тихо.

Из дальнейшего ее рассказа, умело направляемого в нужное русло Олегом Вячеславовичем, стало известно то, что после прибытия к ним Елены, гулянка продолжилась то на кухне, то в комнате Марии. Потом Хламов уснул, а Елена куда-то ушла.

Когда же Хламов вечером проснулся, то не обнаружил своих денег. Стал ругаться с матерью Нади, обвиняя ее в воровстве денег.

— Хотел даже побить. Но маме удалось убедить дядю Сашу, что деньги у него она не брала, — всхлипнула девочка, вспомнив вчерашнюю сцену в их квартире. — Мама и дядя Саша догадались, что деньги украла Елена. И дядя сказал, что он убьет Елену, как только увидит.

— Ну, а дальше что происходило? — наливая ребенку очередную чашку сладкого чая и подталкивая к ней вазочку с печеньем и конфетами, мягко интересовался начальник КМ. — Ты, Надя, пей чай, не стесняйся. Да конфетки бери, ешь… И рассказывай.

— Потом Елена вновь пришла к нам, — выпив чай, про-должила Надя тяжелый, совсем не детский рассказ, — и дядя Саша стал ее бить руками и ногами, громко матерясь и требуя свои деньги. Мне стало страшно, — рассказывала девочка, — и я спряталась в своей кровати под одеяло, чтобы не слышать драки. Когда же все стихло, то я решила взглянуть, что там происходит. Заглянула тихонько в комнату матери и увидела, что Лена лежит на полу, а дядя Саша держится за свою голову обеими руками. Мама же ему тихо говорила, что он, сволочь пьяная, убил Лену и что надо что-то с ней делать.

— Бедный ребенок, бедный ребенок! — гладил начальник КМ важного свидетеля по головке ладонью своей жилистой руки. — Бедный ребенок! Сколько всего в таком возрасте приходится тебе переносить… Такое не всякому взрослому под силу… Тебе еще расти и расти… А кем вырастешь после всего виденного и слы-шанного…

Впрочем, это не мешало ему продолжать опрос девочки, чтобы полностью воссоздать картину убийства до момента обнаружения трупа в ковре на площадке с бытовыми отходами у дома номер 13 по улице Дружба. Из дальнейшей беседы выяснилось, что после того, как Пьяных заявила Хламову, что если тот не уберет труп из ее квартиры, то она вызовет милиции. Хламов стал звонить друзьям, прося у них помощи. И кто-то откликнулся на его зов и прибыл ночью на машине, на которой и был вывезен труп Елены, завернутый в один из ковров, принесенных из коридора.

— Был свернут в рулон, — уточнил Куцевалов, проверяя свою версию с фрагментом крючка, — и стоял на попа в коридоре, под вешалкой?

— А откуда вы узнали? — удивилась девочка. — Мама сказала или догадались?..

— Секрет, — улыбнулся начальник криминальной милиции.

Картина преступления не только «прорисовалась», но и сложилась окончательно. «Да, не оскудела земля Русская на «добрых» людей, — подумал Куцевалов с сарказмом, переваривая информацию о неизвестном еще «доброжелателе» Хламова Александра, вот так запросто, по одному звонку, откликнувшемуся на зов друга, чтобы «подчистить» место преступления и отвезти труп в другой конец города. — Настоящее дело сделать: прибрать газон, посадить деревце у дома — помощников днем с огнем не сыщешь. А вот труп спрятать или на мусорку отвезти — пожалуйста! За милую душу». — Он нажал кнопку связи с дежурной частью и попросил оперативного дежурного вызвать к нему в кабинет инспектора по делам несовершенно-летних, чтобы тот занялся дальнейшей судьбой девочки. А когда, постучавшись, в его кабинет вошла сотрудница ПДН, приказал ей или разыскать близких родственников Нади или же готовить документы для помещения последней в ЦВИН — центр временной изоляции несовершеннолетних.

— Желательно все же найти родственников, — сделал он последнее напутствие инспектору ПДН.

— Будет исполнено, — вместо отдания чести и краткого «Есть!» очаровательно улыбнулась сотрудница в форме старшего лейтенанта милиции и поспешила с девочкой в свой служебный кабинет. А Куцевалов уже вызывал к себе старшего оперуполномоченного Демина, чтобы поставить перед ним новую задачу: вместе с признанным «специали-стам» по связям с руководством компаний сотовой связи Дремовым Алексеем Ивановичем вычислить добровольного помощника Хламова Александра и доставить его в отдел.

… В этот день старший оперуполномоченный вновь возвратился домой с работы около двадцати четырех часов. Зато «ковровое» убойное дело было полностью раскрыто. Хламов, Пьяных и добровольный помощник Хламова по вывозу трупа студент СХА Нехороших Василий, прихвативший «ставший теперь бесхозным» сотовый телефон Елены, установленный и доставленный в отдел милиции, были полностью «расколоты». И теперь канючили у следователя прокуратуры предоставления им возможности о явке с повинной. Хоть и говорят, бравируя друг перед другом, старые зэки, что явка с повинной, как и чистосердечное раскаяние, от наказания не спасет, но срок добавит, однако большинство людей, попавших в первый раз в криминальную переделку, хватаются за нее, как утопающий за соломинку. И, кстати, она, эта явка с повинной, несмотря на весь скепсис, многим помогает значительно сократить срок, а кому-то и уйти на условную меру наказания.

Девочка Надя, после допроса ее следователем прокуратуры в присутствии педагога, была отвезена в родной бабушке, у которой ей, возможно, и предстояло прожить пару ближайших лет. При условии, если суд согласится с мнением прокуратуры и осудит Хламова по ст. 105 УК, то и Пьяных не избежать статьи 316 УК РФ — заранее не обещанное укрывательство преступления. Если же адвокат Хламова сумеет в суде перейти с умышленного убийства на убийство по неосторожности, то есть со ст. 105 на ст. 109 УК РФ, то Пьяных в очередной раз отделается легким испугом и вновь продолжит привычный для не образ жизни, подго-тавливая к этому пути и родную дочь. Примерно, то же самое ожидает и Нехороших Василия, которому, правда, еще грозит и ст. 158 УК РФ — кража чужого имущества за «прилипший к его рукам» сотовый телефон покойной Разгуляевой. Впрочем, тайна судебного решения, как и пути Господа, неисповедимы.

Супруга старшего оперуполномоченного Демина, вновь не дождавшись его с работы и спрятав уже не раз подогреваемый ужин в чрево холодильника, в очередной раз «заочно» отбранив мужа за глупость при переходе с должности участкового на должность опера, мирно посапывала в постели.

«Пора и мне, — раздевшись и погасив свет, подумал Демин, осторожно, чтобы не разбудить жену, забираясь под одеяло. — Ведь завтра надо встать пораньше — дела оперативного учета ждут. Не хочется, чтобы Дремов мне шею за них «мылил», а ему — товарищи проверяющие… за меня».

А вот о том, что весь день провел на голодный желудок, довольствуясь лишь дымом сигарет, как-то не думалось и не горевалось. Не думалось и о том, что в случае поощрения сотрудников, участвовавших в раскрытии этого преступления, за смекалку и оперативность, его, опера, отодвинут на задворки награждаемых, и дай Бог, чтобы вообще вспомнили и в приказе отметили. А то получится так, как будто его и вообще не было. Эх, милицейская молодость, милицейская молодость!.. Если о чем и сожалел опер, так это не о том, что будет вновь размолвка с женой, что спать приходится на голодный желудок, а о том, что это не он «разговорил» девочку, чтобы получить информацию, что не он обнаружил в квартире подозреваемой Пьяных существенное вещественное доказательство — вешалку с обломанным крючком. «Эх, учиться и учиться надо, набираться и набираться опыта…» — почти в соответствии с ленинским лозунгом подумал он, засыпая.

Приятных сновидений тебе, опер! И удачи!

КУЛЬБИТЫ ФЕМИДЫ

Начальник ОМ-7 УВД по г. Курску майор милиции Москалев Алексей Владимирович вставал рано, чтобы перед тем, как идти на работу, успеть сделать утреннюю гимнастику, чисто выбриться, принять душ и привести себя в идеальный вид, ибо внешний вид руководителя — пример для подчиненных. Однако на этот раз звонок оперативного дежурного застал его еще в постели.

— Что случилось? — хрипловатым со сна голосом спросил он, одновременно бросая взгляд на часы, стрелки которых отмечали 6 часов 50 минут.

— Только что звонила Ануфриева, ночной сторож детского сада № 91, это что на поселке КТК… сообщила, что обнаружила труп женщины, — взволнованным голосом стал докладывать дежурный Родионов Роман Ростиславич. — С признаками насилия, — тут же пояснил он, по-видимому, предупреждая встречный вопрос. — Я уже распорядился, чтобы следственно-оперативная группа, работавшая на Ма-гистральном проезде по ДТП, закруглялась там и направлялась для осмотра и охраны нового места происшествия…

— А не могла ли старушка-сторож, «божий одуванчик» ошибиться? Может, ей что-то померещилось спросонья-то?.. — задал Москалев, чертыхаясь про себя от столь «приятных» известий, на всякий случай почти традиционный вопрос, хотя в глубине души явно понимал, что ЧП уже случилось и надежды на какой-либо иной исход беспочвенны.

— Вряд ли, товарищ майор, — совсем по официальному и без раздумий отозвался дежурный. — На ложный вызов и розыгрыш это не похоже… Сторож Ануфриева нам хорошо известна: не раз по различным мелочам звонила… то ребятишки балуются, то любители спиртного пытаются кабачок там организовать. Известна Ануфриева нам… шутить не станет.

— Ясно, — глухо и коротко бросил в трубку Москалев. — А теперь пару слов о ДТП? Трупы есть? — автоматически переспросил он дежурного.

— Трупов нет, — поспешил хоть в этом случае успокоить «руководство» дежурный. — Какой-то лихач, возможно, на светлых «Жигулях» 5-ой модели, сбил двух поддатых пешеходов, мужчину и женщину… да и скрылся с места ДТП, — пояснил более пространно он. — Объявили перехват, но результатов пока нет… Потерпевшие же в 4-ой горбольнице… в «травме».

«Травмой» на милицейском жаргоне для сокращения словосочетаний назывались как «травмпункт», так и «отделения травматологии».

— Довольно об этом… потом разберемся, — вновь чертыхнувшись про себя, так как и это ДТП предвещало очередную «головную боль», возвратился Москалев к главной проблеме. — Следователя прокуратуры и судмедэксперта на труп вызвали?

— Еще нет, но сейчас позвоним и дежурку за ними пошлем. За вами кого-нибудь тоже направим… водителя вашего поднимем что ли…

— Обо мне не волнуйтесь, — перебил Москалев оперативного дежурного. — Сам доберусь. Вы уж лучше поднимайте оперов с этой зоны… Буколова Игоря в первую очередь…

Старший оперуполномоченный ОМ-7 УВД по г. Курску майор милиции Буколов Игорь Валентинович, когда-то начинавший свою милицейскую карьеру с должности следователя, а потом перешедший в уголовный розыск, был одним из опытнейших сыщиков отдела. За годы работы раскрыл не одно тяжкое и особо тяжкое преступление, в том числе и убийства. К тому же происшествие вновь произошло на территории его оперативного обслуживания, так что, как никому иному, ему сам Господь Бог велел бы быть первым на месте происшествия.

— Кроме оперов, еще участковых… да начальника криминальной милиции с начальником розыска, — на всякий случай напомнил дежурному Москалев, хотя знал, что дежурный и без напоминаний уже поднимает личный состав «по тревоге». — Нечего им дрыхнуть… сны в следующий раз досмотрят, — невесело пошутил он, понимая, что, возможно, спокойно спать и видеть сновидения ему и его подчиненным еще не скоро уда-стся.

— Уже поднимаем, — поступил ответ от дежурного, — помощник этим занимается…

Дежурный Родионов, не один год прослуживший в милиции, в том числе на должности оперативного дежурного, свои служебные обязанности знал четко и исполнял их быстро и без лишней суеты.

«Хоть с дежурным проблем нет, — подумал Москалев, — вполне грамотно поступает в сложившейся обстановке. Будь кто-нибудь иной, не такой расторопный и сообразительный — еще бы одной головной болью больше стало», — и стал собираться в отдел.

* * *

Звонок ночного сторожа детского сада № 91, расположенного между домами 6 и 4 по ул. Серегина, ложным не был. Сторож Ануфриева Наталья Власьевна, женщина шестидесяти пяти лет, несмотря на общее разгильдяйство в стране, была представителем еще старой, советской закалки, а потому к своим обязанностям ночного сторожа относилась со всей ответственностью. Не отбывала «повинность» ради получения жалких крох к виде зарплаты в дополнение к такой же крохотной пенсии, не спала всю ночь напролет, не покидая теплой комнатушки в помещении садика, а несла службу, как и положено, в бдении и систематических обходах вверенной территории. Поэтому, в очередной раз, обходя под утро территорию садика, действительно обнаружила возле силовой подстанции, приткнувшейся в углу территории садика, труп неизвестной молодой женщины, возраст которой на глаз можно было определить от 20 до 25 лет, с признаками насильственной смерти.

Отчетливо, даже для неспециалистов в области судебной медицины, просматривались ссадины и гематомы в области лица и его височной части, кровоподтеков в области левой груди и живота. А прибывший вскорости судмедэксперт Крылов Вячеслав Романович констатировал, что смерть наступила в результате асфиксии — удушения, причем, предположительно, колготками самой погибшей. Кроме того, судмедэксперт, хоть и с оговоркой на то, что точ-ную картину гибели женщины даст только вскрытие, предположил об изнасиловании погибшей и ее истязании.

В ходе осмотра места происшествия рядом с трупом были обнаружены и изъяты носильные вещи потерпевшей, зажигалка, ключи от квартиры, палка и осколки стекла с веществом бурого цвета на их поверхности, пластиковый стакан и бутылка емкостью 1,5 литра из-под пива «Пикур». «Поколдовав» над стаканом и бутылкой, отделовский дежурный специалист в области криминалистики Лагутин не очень-то уверенно сообщил, что на данных предметах имеются следы отпечатков пальцев, возможно, пригодных для идентификации личности. Его неуверенный тон больше его слов говорил членам следственно-оперативной группы, что обнаруженные криминалистом отпечатки пальцев как могут быть пригодны к сравнительному исследованию, так и с такой же долей вероятности могут быть и не пригодны. Однако и стакан, и бутылка из-под пива были изъяты, как вещественные доказательства по делу.

Удалось установить и личность погибшей — это была 24-летняя жительница поселка КТК Чернова Юлия Владимировна. И как стоило ожидать — уже вполне известная оперативникам и участковым милиционерам личность в связи с её «околокриминальным художествам». А потому довольно быстро и уверенно опознанная ими, в том числе и старшим оперуполномоченным Буколовым, прибывшим на место происшествия одним из первых, поднятых дежурным по «тревоге».

— Что скажешь о потерпевшей? — спросил Москалев Буколова не ради праздного любопытства, а чтобы прямо на месте происшествия организовать первоначальные оперативно-розыскные мероприятия по установлению лиц, причастных к убийству, так как опрос трясущейся от страха сторожихи детского сада Ануфриевой никаких зацепок не давал. — Каково ее окружение?

— Если трезвая, то вполне нормальная и адекватная, — пожал плечами старший опер, — если поддаст… то становилась вполне «безбашенной»… как большинство современной молодежи, этого поколения «пепси-колы», выпестованных голливудскими фильмами и отечественным телевидением…

— А если без оперских ребусов, — поморщился Москалев, — простым и ясным слогом…

— Если без ребусов, то в подпитии может не только к любой компании, даже незнакомой, пристать, чтобы просто поболтать или спиртного добавить, но и на язычок не очень-то сдержанна… была, — уточнил Буколов.

— Возможно, оно и так… — мрачно обвел взглядом место происшествия Москалев.

— Возможно, — согласился с ним его заместитель по криминальной милиции Куцевалов Олег Вячеславович, только что распределивший прибывших сотрудников на отработку ближайших домов в поисках очевидцев и лиц, причастных к этому тяжкому преступлению, — но серьезную проверку мы начнем с ее собственной квартиры и ее родственников.

Это был классический прием, но и самый действенный в работе по раскрытию неочевидных преступлений по горячим следам, позволявший в сжатые сроки добыть как можно больше всевозможной информации, чтобы затем на ее анализе уже выдвинуть более конкретные версии и спланировать мероприятия по их отработке.

Как водится, при совершении особо тяжких преступлений, на месте происшествия прибыли не только следственно-оперативная группа ОМ-7 УВД по г. Курску, опера, участковые уполномоченные, дежурный следователь прокуратуры Сеймского административного округа и судмедэксперт, не только начальник криминальной милиции ОМ–7 Куцевалов Олег Вячеславич и начальник розыска Дремов Алексей Иванович, но и почти все руководство УВД по г. Курску и УВД по Курской области. И начальнику отдела милиции Москалеву Алексею Владимировичу приходилось постоянно докладывать вновь прибывавшим товарищам, руководителям служб и подразделений, как о самом преступлении, так и о принимаемых им и его сотрудниками мерах по раскрытию.

Закончив осмотр места происшествия, следователь прокуратуры, тут же принял решение о возбуждении уголовное дело по части 2 статьи 105 УК РФ. «Состав преступлении, как говорится, налицо, — коротко резюмировал он свое решение. — Теперь бы нам еще раскрыть само преступление».

Через несколько часов интенсивной работы было установлено, что 23 марта погибшая, находясь в своей квартире, устроила праздничную вечеринку со своими родственниками и знакомыми. Примерно в 1 час 30 мин. она, уложив спать сожителя Александра, сестру Олесю и ее «бой фрэнда» Алексея, пошла проводить до троллейбусной остановки ООО «Сейм» еще одну пару гостей, Григорьеву Марию и Сорокина Сергея. Провожая эту ару, она посидела с ними в ночном павильоне за бутылкой пива еще с полчаса, а затем в 2 часа 15 минут, пошла домой. Пошли пешком домой и ее гости Григорьева и Сорокин, которые по странному стечению обстоятельств были сбиты неустановленным автомобилем на виадуке и попали в 4 горбольницу. Именно об этом ДТП докладывал оперативный дежурный Москалеву, когда сообщал о ЧП.

— Какая-то чертовщина получается, — делился своими размышлениями Буколов с коллегами. — Одно наслаивается на другое: хозяйка вечеринки убита, часть ее гостей в «травме» после ДТП. Что это — совпадение, стечение обстоятельств… или же какая-то связь с убийством?..

— Вот и займись разгадкой этого ребуса, — посоветовал Куцевалов, на плечи которого в случае нераскрытия данного убийства по «горячим следам» ложилась гора забот и хлопот, о которых и думать не хотелось. — Ты же опер — тебе и карты в руки. Да поторопись…

«Торопливость нужна при ловле блох», — мелькнула мысль у опера, но вслух он ничего не сказал, направляясь в больницу для беседы с Григорьевой и Сорокиным. Может быть там удастся найти зацепку.

Круг ближайшего окружения погибшей был установлен и опрошен, но положительных результатов не дал. Ничего не дали и допросы, проведенные следователем. Никакой полезной для следствия информации не удалось выудить из отработки жильцов ближайших домов. Дело застопорилось… Выдвигаемые версии отрабатывались и отпадали одна за другой, но следствие по большому счету топталось на месте… Следователь и оперативники понимали, что они работают в правильном направлении, что ищут совсем рядом… только зацепиться пока не могут, не имея этих маленьких зацепок…

* * *

Прошло около месяца, пока к старшему оперуполномоченному Буколову, «нацелившему» весь свой подсобный аппарат на установление лиц, совершивших убийство Черновой, не просочилась хлипенькая информация. Информация о том, что у одного из отрабатываемых жильцов близлежащих домов, Дениса, в период совершения преступления «гостила» одна девица не очень строгого поведения и моральных устоев, которая, возможно, была очевидцем убийства или же что-то знает о лицах, совершивших столь тяжкое преступление. Это была зацепка, это была «соломинка», за которую стоило ухватиться, но прежде, чем ухватиться, ее еще предстояла отыскать на просторах области, так как девица, гостившая у Дениса, зарегистрированной в Курске не была, а о её личности было известно лишь то, что звали её Юлией.

Информация была ни ахти какой, по-оперским меркам даже очень-очень мутной, вилами по воде писаной, но как говорится в народной мудрости: «На безрыбье и рак — рыба». Поэтому Буколов, которого из-за намечавшегося «глухаря» уже стали «доставать» не только руководители собственного отдела, но и «спецы» УВД по городу Курску, и УВД по Курской области, был рад и такой. Однако встала дилемма: докладывать ли об информации руководству или же молчком самому отрабатывать. Не доложишь — чертей схлопочешь, и доложишь — также можно схлопотать: почему, мол, прежде сам не проверил, чтобы время у других отнимать. Но, поразмыслив, пришел все-таки к выводу, что «поставить» руководство в кур дела стоит. По крайней мере, будут видеть, что опер не штаны в отделе понапрасну протирает, а работает «не смыкая глаз».

— Нормальная информация, — отреагировал начальник уголовного розыска Дремов с присущей ему прямотой, — хоть и тонка, как комариный э-э-э… нос, но работать с ней надо. Бывает и хуже. Крути.

— Так как у нас другой информации нет, то проверяй эту, — был краток начальник КМ Куцевалов, которого в свою очередь начали «доставать» руководители областного аппарата, требующие раскрытия «общественно значимого», резонансного преступления. — Да с проверкой не затягивай, а то это твоё нераскрытое убийство у меня уже в печёнке сидит, житья не даёт.

«Оно такое же моё, как и твоё», — мог бы ответить Буколов, да толк-то какой от этого ответа… никакого. Только ненужное раздражение.

Поделившись полученной информацией с руковод-ством отдела и заручившись его поддержкой в ее разработке, Буколов также рассказал о ней и «прикомандированному» сотруднику областного аппарата уголовного розыска. Для оказания «практической помощи» в раскрытии убийства на этот раз был прикомандирован подполковником мили