Book: Антология советского детектива-26. Компиляция. Книги 1-21



Антология советского детектива-26. Компиляция. Книги 1-21
Антология советского детектива-26. Компиляция. Книги 1-21

Григорий Башкиров

Черный кот на рояле или В возбуждении уголовного дела отказать

Я познакомился с Григорием Владимировичем Башкировым в 1988 году, в то чудное время, когда милиция была еще советской, продукты продавали по талонам, а убойный отдел был единственным на весь город. И каждое убийство, в отличие от сегодняшних дней, воспринималось, как резонансное. Но главное – слова «честь мундира» в большинстве своем не являлись чем-то сказочным.

Именно к этому большинству и относился Григорий, работавший в упомянутом 2-м убойном отделе. Я не любитель писать характеристики, это какой-то формальный подход. Поэтому скажу просто – Григорий – настоящий, порядочный мент, пришедший в органы с одной целью – ловить всяких уродов и помогать людям. Я уверен в этом, потому что мне доводилось видеть в его глазах детскую радость, когда очередной душегуб попадал за решетку. Он из тех романтиков, кто сутками не уходил с работы, кто гробил здоровье в прокуренных кабинетах и боевых командировках. Но ни разу не пожалел, что пришел на эту службу. И, уверен, что он до сих пор гордится своим прошлым.


Андрей Кивинов

Часть 1

Глава 1

Август 1979 года. Морской торговый порт


Красавец-сухогруз, мягко привалившись бортом к трехметровым толстым «сарделькам» кранцев, замер у причальной стенки. Швартовка судна прошла, как всегда, отлично. Экипаж действовал грамотно и быстро. Так работает хорошо отлаженный механизм. Иначе быть просто не могло. Несмотря на относительную молодость, Георгий Воронцов считался классным капитаном. «Моряк от бога» – иногда с плохо скрытой завистью отзывались о нем сослуживцы, такие же, как он, просоленные «морские волки». Некоторым из них недоставало того самого пресловутого везения, того счастливого случая, после которого можно оказаться на профессиональной вершине, откуда спокойно и снисходительно посматривать на озабоченных коллег, вечно копошащихся в различных служебных проблемах, возникающих, как правило, не без их косвенного участия.

С самого начала службы Воронцов, будучи еще четвертым помощником капитана на старой ржавой посудине, навсегда усвоил для себя, что самое важное на флоте – дисциплина. Будь то портовый буксир или многотонный танкер – без разницы. Никаких «мелочей» здесь быть «по определению» не должно. Это касалось и отдраенных до блеска поручней трапа, идеально чистого гальюна и прочно, намертво закрепленного груза. Иначе нельзя. Любая, самая незначительная недоработка в подготовке к плаванию могла в будущем привести к трагедии. Примеров, к сожалению, было предостаточно.

Георгий Иванович, свято чтя морские традиции и неуклонно придерживаясь своих принципов, лично подбирал экипаж. Беседовал с каждым матросом. И если у него закрадывалось хоть малейшее сомнение в сидящем напротив кандидате – не объясняя причины, сразу направлял обратно в отдел кадров. «Лучше выйти в море неполным экипажем, чем с одним разгильдяем, который погубит корабль» – всегда отвечал он раздраженным кадровикам.

Тем, кто впервые очутился на борту воронцовского судна, многое поначалу казалось просто диким после относительного «комфорта» других пароходов. Дисциплина была поставлена, как на военном корвете девятнадцатого века, исключая, разумеется, всякое рукоприкладство и аресты с нахождением в «канатном» ящике. Кто-то вспомнил и срочную флотскую службу. Но вскоре пришла привычка и к заведенным на судне капитаном порядкам, и к высоким, по сравнению с другими экипажами, заработкам. Всех все стало устраивать. Робкий ропот недовольства, который раздавался прежде, навсегда пропал. Наступило взаимное уважение и удовлетворенность нелегкой морской работой. Случилось то, чего добивался капитан – его экипаж стал монолитом. «Текучки» кадров не было – этот термин был просто забыт.

Вот и сегодня их встречало множество людей. Среди почетных гостей присутствовал заместитель министра торгового флота – давнишний приятель капитана. Кроме него Воронцов, разглядывая в мощный бинокль причал, отметил парочку райкомовских и горкомовских клерков, курирующих флот. Помимо названных лиц место швартовки было заполнено родными и знакомыми моряков, которые не переставая размахивали руками и что-то кричали. Весь свободный от вахты экипаж высыпал на палубу и, растянувшись вдоль борта, тоже кричал, высматривая в толпе близкие лица.

Воронцов улыбнулся и отложил бинокль. «Стоп машина», – приказал вахтенному помощнику. Тот мигом послал сигнал в машинное отделение и посмотрел на капитана.

– Ну что ты, Боря, уставился? Все! Пришли домой! Поздравляю с успешным окончанием плавания!

– Да уж, Георгий Иванович…

– Все. Собирайся. Пришли ко мне «грузового» (второй помощник капитана на торговом судне, отвечающий за груз).

Когда Борис покинул рубку, Воронцов устало присел и закурил. Да, будет что вспомнить о рейсе. В такую переделку он, как и весь экипаж, попал впервые. Ребята, конечно, со смехом будут рассказывать друзьям о приключениях в Юго-Восточной Атлантике. Действительно, произошло все, как на учениях. Пострадавших среди его моряков нет. Никто даже царапины не получил. А могло все обойтись ой как скверно…

Вначале их просто «достал» недельный шторм. Учитывая, что судно шло загруженное по самую ватерлинию, и их медленно и упорно сносило к югу от курса, в опасный район мелких островов, где запросто можно было напороться на подводную скалу или сесть на мель. Воронцов практически не покидал капитанского мостика, выкраивая в сутки не более двух часов на тревожный, прерывистый сон. Экипаж работал, как часы с автоматической заводкой. Загнать кого-то отдыхать было проблемой. Поспав не более часа, наспех просушив одежду, ребята вновь занимали свои места. К среде шторм стал утихать, но возникла новая проблема. В каюту Воронцова заглянул старший механик и сообщил, что прорвало маслопровод одного из двигателей.

– Часа три продержимся? – спросил Воронцов. По прогнозу шторм скоро должен был закончиться.

– Продержимся, Иваныч, – обнадежил стармех. – Но потом «стоп машина» и на пару часов ремонт – никуда не денешься. Поломка пустяковая, но требует времени.

Добро. Как только ветер до пяти баллов снизится, в дрейф ложимся.

– Понятно. Мы всегда готовы.

Механик ушел. Неожиданно выглянуло солнце, вернув океану, не смотря на продолжавшийся шторм, все его краски и великолепие. Воронцов невольно залюбовался представшей его взгляду картиной.

– Смотри, «чиф», – Георгий толкнул в бок Мишку Королева, старшего своего помощника. – Красотища какая!

С Михаилом Воронцов заканчивал «мореходку», и сейчас Королев, опытный капитан, дожидался «своего» парохода.

– Стоп машина! Механик, преступить к ремонту. Экипаж по местам! – По громкоговорящей связи отдал указания Воронцов и положил трубку селектора.

– Послушай, капитан! – вдруг обратился к Воронцову Королев. – Ты вот те островки на юге просек?

А что?

Южная Атлантика! Внимательным быть надо.

– И то верно! – Воронцов сорвал трубку ГГС – боцмана к капитану!

– Слушаю, командир! – усатый боцман Василич оперся на дверной косяк, перебирая пальцами неизменные четки.

– Петр Васильевич, у тебя системы пожаротушения, ну брандсбойты, подача пены в порядке? – на всякий случай уточнил Воронцов.

Обижаете! Когда у меня что-то барахлило? Могли бы и не спрашивать.

– Ну, ты не горячись! Знаю, что у тебя во всем порядок. Не первый год вместе ходим – примирительно сказал капитан. – Но, все же проверь еще раз.

– Это пару раз плюнуть. А что командир, учения ожидаются?

– Василич! С твоей бы сообразительностью в пароходстве сидеть! – рассмеялся Королев. – А если шутки в сторону, то своих, свободных от вахты предупреди о бдительности.

– А что – дело не сложное. Пойду еще указание сварщику дам – арматуры нарезать. На всякий случай, – хитро ухмыльнулся боцман. – Могу идти?

– Да, Василич! Если кто заметит что-нибудь подозрительное, немедленно докладывать, – проговорил Воронцов, уже рассматривая карту.

В ожидании окончания ремонта прошло полтора часа. Океан постепенно успокаивался, стала донимать жара. Воронцов расстегнул верхние пуговицы на рубашке, заметив, что старпом уже находится в майке-тельняшке. В это время заговорил аппарат громкоговорящей связи. Докладывал третий штурман.

– Капитан, с подветренной стороны в направлении нас движется неизвестный объект. Внешне небольшой траулер, только скорость приличная. Расстояние двадцать кабельтов.

Принадлежность запросили?

На сигналы не отвечает, опознавательных знаков не видно.

– Продолжать наблюдение. – Воронцов положил трубку и тут же вновь снял. – Машина? Как дела?

– Так уже почти все, товарищ капитан. – Голос старшего механика звучал бодро и уверенно. – Еще минут десять и готово.

Молодцы! Как только закончите, доложи. Конец связи.

– Миша, – Воронцов повернулся к Королеву, – Вместе с Василичем вдоль борта незаметно расставьте парней покрепче. Всю водяную и другую технику подтяни на подветренный борт.

– Думаешь, незваные гости пожалуют? – спокойно поинтересовался Михаил. – Ну, что же встретим, как положено, по-флотски. Георгий, ты бы на всякий случай с пароходством связался, доложил.

Пока не о чем докладывать, – оборвал его капитан. – Иди, не тяни время! Королев молча вышел, а Воронцов прильнул к окулярам мощного морского бинокля. Тип приближающегося к ним на весьма приличной скорости плавсредства он определил сразу: гафельная шхуна, водоизмещением примерно двадцать тонн, с деревянной обшивкой. По сравнению с его «коробкой» – мелочь пузатая, но прет очень и очень резво. Расстояние до советского сухогруза таяло на глазах. Вот они обошли дрейфующее судно, развернулись и, значительно снизив скорость, двинулись на сближение. Воронцов отчетливо увидел на носу шхуны ручной пулемет, кажется «наш» «ПК», закрепленный на аппарели.

– Капитан! – Мишиным голосом отозвалась рация. – Чуешь, беспредел намечается? Что делать будем?

– Не высовываться и ждать! У вас все готово к встрече?

– Ждем команды…

– Мишин голос прервал как будто-бы негромкий треск. От носа шхуны отделилась короткая цепочка светящихся точек. Стекло рубки треснуло, кусочки раскаленного свинца зашлепали по металлу.

– Капитан, ты видишь, что творят?! – полный негодования громкий рык старпома вызвал треск в рации.

– Вижу. Сидите пока на жопе ровно и не высовывайтесь. Машина! – рявкнул Воронцов в трубку ГГС.

– Слушаю, капитан, – ответил как всегда спокойный голос стармеха. – Что там у вас творится?

– Ты готов?

– А как же!

– Полную мощность выдать сразу способен?

– Надо – выдадим по всей программе.

– Добро! Конец связи.

Пиратская шхуна медленным ходом, как и предполагал капитан, приближалась с подветренной стороны. Подойдя примерно на пол кабельтова, несколько прибавила скорость. На палубе уже четко просматривалась группа людей, вооруженных легким стрелковым оружием, в основном автоматами «Калашникова» – примерно семь или восемь человек – те, кто находился в поле видимости. Пулеметчик внимательно наблюдал за сухогрузом, держа руку на гашетке «ПК».

– Товарищ капитан, – голос третьего помощника звучал не очень уверенно. – Может, все же с береговой охраной свяжемся?

– Ты на карту посмотри – где мы, а где они! – зло буркнул Воронцов. – Это равносильно ночному воплю: «Милиция, милиция!!»

– Понятно.

– Капитан! – вновь в рации прорезался голос Королева. – Ждем указаний!

Воронцов на некоторое время сосредоточился. Потом, решительно тряхнув головой, поднес микрофон к губам. В настоящий момент он рисковал не только блестящей карьерой, но и жизнью подвластных ему людей. Он избрал путь, присущий только его характеру – отважному и всегда авантюрному. И ответственность, только личную, без всяких оправданий. Он капитан! Он единоначальник и он принимает решения на своей территории – территории государства, доверившего Воронцову этот пост.

– Слушай команду! При сближении бандитов с судном – атака всеми средствами пожаротушения по палубе. Цель – деморализовать противника и залить машинное отделение. Всех ползущих на борт тварей – глушить к чертовой матери подручными средствами. Самим не гусарить! Ну что, моряки, задача ясна? – нарочито весело переспросил Воронцов.

Снизу он услышал приглушенный довольный рев личного состава.

Подошедшую вплотную для абордажа пиратскую «джонку» залили тоннами воды и пены. Буквально через пару минут она стала похожа на пропитанную мыльную губку и безвольно, с выведенными из строя машинами, покачиваясь на волнах, застыла возле борта сухогруза.

– Сдавайтесь, фашисты, сволочи! – перемешивая призывы о капитуляции с крепким матом, кричали сверху обозленные русские моряки.

Бандиты попытались робко отстреливаться, но новыми потоками воды, свалившимися на палубу, были загнаны в трюм. Ситуация полностью контролировалась экипажем Воронцова.

– А теперь, «дед», давай, – с удовольствием отдал команду капитан, – все машины полный вперед!

– Есть, командир! – радостно откликнулся стармех.

Спустя минуту судно задрожало и сдвинулось с места.

– Право на борт!

– Есть «право борт», – продублировал команду капитана рулевой.

Судно, медленно и лениво разворачиваясь, подминало под себя бездыханную деревянную посудину. Раздался треск. Через пять минут на воде плавали лишь останки некогда грозного пиратского корабля с ухватившимися за них членами экипажа.

– Ну что, кэп, – спросил еще не совсем отошедший от «боя» Королев. – Придурков этих на борт поднимать будем?

– А как же, Миша, закон моря – он один для всех. – Воронцов был явно доволен. – А ты сейчас срочно свяжись с «базой», объясни задержку за моей подписью. Береговую охрану тоже поставь в известность, координаты сообщи. Выловленных пиратов с собой не повезем? Правильно? А высаживать их где-то тоже стремно. «Урки» все же, хоть и местного розлива. – Всегда культурный и следящий за речью Георгий Иванович перешел на жаргон.

Через четыре часа над теплоходом закружил небольшой вертолет береговой охраны. После недолговременных переговоров с пилотом было определено место посадки. Выловленных из моря при помощи специальной сетки и запертых в каюте шестерых бандитов, среди которых оказался только один азиат, а остальные были по виду европейцами, как и положено, передали местным властям. Офицер береговой охраны с азиатским энтузиазмом долго тряс руку капитану и сообщил, что в их маленькой стране морской разбой относится к наиболее тяжкому виду преступлений, поэтому все виновные лица понесут жестокую кару. После чего, забрав арестованных и в очередной раз раскланявшись, скрылся на своем вертолете.

Воронцов собрал экипаж, поблагодарил всех за проявленный героизм и предложил преступить к выполнению непосредственных служебных обязанностей. Дальнейший переход прошел без приключений, и судно благополучно пришвартовалось в родном порту.



Глава 2

Размышления Воронцова прервал зашедший в рубку заместитель министра торгового флота Кузьмин.

– Ну что, привет, герой! – Приятели крепко обнялись. – Наслышан о ваших подвигах.

– Слушай, Коля, пошли ко мне. Не забыл еще, канцелярская крыса, где каюта капитана на судне находится?

– Отчего же? Не забыл. Сам в твоей шкуре пятнадцать лет пробыл.

Удобно расположившись в креслах и выпив по большой, на «два пальца» порции виски, Кузьмин хитро посмотрел на Георгия.

– Ну что ты темнишь, – не выдержал тот, плеснув по второй порции алкоголя, – давай рассказывай, что у вас в верхах творится.

– Ну, во-первых, от их, – он почему-то ткнул пальцем в сторону гальюна – посольства нам выражена глубокая признательность в спасении экипажа потерпевшего бедствие рыболовецкого судна.

– Ничего себе рыболовы – спортсмены! – Удивленно, с раздражением сказал Воронцов, – видно на очень крупную рыбу охотятся с пулеметом. Да ты на мою «коробку» посмотри – дырок не счесть.

– И между тем это официальная версия. – Кузьмин сделал небольшой глоток из стакана. – И нечего волноваться так. Истина в верхах известна. А все остальное – это политика. Так что не бери в голову, а лучше дырочку в кителе сверли. К «Трудовому Красному Знамени» тебя представили. Вот так-то.

– Ты бы лучше Королеву пароход дал, – недовольно пробурчал Воронцов, – а то мне как-то неудобно опытного капитана на вторых ролях…

– Да я тебя понимаю, – поморщившись, отозвался Кузьмин. – С ним вопрос решен. Послезавтра «Ролкер» получает. Все уже согласовано.

– Ну, наконец, кто-то умный нашелся.

– Жора, ты особо не расслабляйся.

– Понял, понял, товарищ заместитель министра. Знаешь что, не обижайся, а полетели ко мне домой. Как всегда. Лариска уже заждалась наверно. Ты же знаешь, она принципиально в порту не встречает, а всегда дома.

– Ты ей звонил?

– А зачем? Когда пароход пришел, она знает и ждет.

– Ладно, поехали, – Кузьмин потянулся к телефону. – Сейчас машину свою вызову.

– Ну, на фига нам твоя машина? Меня у трапа такси ждет. Поехали!

Попрощавшись с вахтенным офицером, Воронцов спустился по трапу, как всегда последний. Заскочив по дороге в знакомый магазин «Цветы», Георгий Иванович купил огромный букет роз и развалился на заднем сиденье. До его дома друзья больше не разговаривали. Расплатившись с таксистом, Воронцов открыл дверь парадного, пропуская почетного гостя вперед. Несколько раз позвонив в дверь, Георгий улыбнулся.

– Дома, наверное, нет. Что-то купить забыла, сейчас прибежит. – Достав свои ключи, широким жестом распахнул дверь.

– Ну что, дарагой, проходы, – с кавказским акцентом произнес он. – У меня в баре заначка есть. Пока Лара отсутствует, можно с пользой употребить. Правильно говорю, министр? – Пропустив приятеля в квартиру, закрыл замок.

Он взглянул на Кузьмина.

– Коля, в чем дело? – В глазах ответственного работника министерства застыл ужас. Воронцов медленно зашел в гостиную. Букет выпал из его рук. В кресле полулежал растерзанный труп его верной, любимой Ларисы. Воронцов упал на колени. Потом, подняв лицо к потолку, заорал: «Люди, кто-нибудь, помогите!!!

Декабрь 1979 года


– Привет, Алик, – от входа ору дежурному. – Как дела и есть ли что по нашу грешную душу?

– Чего разорался, не дома, – недовольно бурчит Альберт.

– Брось предрассудки, посмотри, утро какое? – не успокаиваюсь я. – Хотя на улице промозглость и грязища по колено и ничего хорошего в этом, конечно же, нет. Подхожу к Альберту и треплю по погону. Он нервно отдергивает плечо.

– Ты что, с дуба рухнул? – С нарочитым удивлением смотрю на него. – Ну, как хочешь. Если ты так, то больше не налью.

– Не обижайся. – Альберт осознает, что не прав. Нельзя так относиться к старым друзьям, особенно к таким, как я. – Шеф прямо с утра пораньше «вставил», – уже оправдывается он. Отойти никак не могу. А тут ты под «горячую» руку. – Поляков виновато улыбается.

– Ладно, прощаю. – Я проявляю великодушие. Альберт мужик хороший, а поскольку еще и работаем на одной территории, то дружить нам бог велел.

– Ну, так что за ночь случилось безобразного? – Переспрашиваю его. Альберт чешет лысину. – Да вроде ничего серьезного, так, всякая мелочь, и на всякий случай сплевывает через левое плечо.

– Правильно делаешь, тебе еще сутки «колымить» – подкалываю его.

– К черту. Не сглазь.

За столом дежурного капитан милиции Поляков Альберт Вениаминович, он только что заступил на суточное дежурство, а вообще Альберт – участковый и сегодня на подмене.

– Ну, если «в Багдаде» все спокойно, то в дежурной части мне делать нечего, – веско заключаю я и направляюсь к выходу.

– Подожди, – тормозит Поляков, – ночью гезешники пьяного приволокли, документов нет. Сам приезжий. Говорит, что ограбили его. Хочешь – забирай, мне он не нужен.

– Потом, Алик, все потом. Кто есть в наличии?

– Михалыч, он уже с восьми часов на месте. Дед, как обычно у себя, ну и Петро пораньше нарисовался.

– Понятно, – выхожу из дежурки и направляюсь в сторону специального отгороженного отсека с номерным замком на металлической двери. Чужие здесь не ходят, потому что вы попадаете в самое секретное и ведущее подразделение милиции – уголовный розыск. За дверью небольшой коридор, из которого через две рядом расположенные двери можно пройти в три кабинета, два из которых спаренные. Занимают данную небольшую площадь: ваш покорный слуга, Ермолин Владимир Александрович – он же Дед, Петя Бритвин, Леха Краснов, Толя Птицин по прозвищу «Воробей», Андрей Брагин и Васильев Костя. Все вместе мы – опера, а если официально, то инспектора уголовного розыска – так начертано блестящими желтыми буквами на матовой табличке у входной двери и в наших служебных удостоверениях.

Уже в коридоре чувствую сквозняк. Я пальцем тычу в круглые кнопки кода и дергаю дверь на себя. От встречного потока холодного сырого воздуха я отшатываюсь. Потом быстро захожу внутрь и закрываюсь на замок. Наш с Дедом и Петькой кабинет раскрыт нараспашку. Бритвин сидит за своим столом, втянув голову в плечи и насупив густые брови. Он очень напоминает зимнюю птицу. Не хватает только лапок, обхватывающих провод, да самой обледеневшей линии электропередачи. Ничего не говорящий взгляд направлен сквозь сидящего напротив Ермолина в стену. Отточенный мехом капюшон Петиной куртки надвинут па голову. Торчит лишь один красный нос с нависшей на самом кончике каплей. Петя периодически шмыгает носом и вытирается, но сопля предательски появляется вновь и вновь. Сквозь настежь открытое окно легкий ветерок заносит снежинки, которые, кружась по кабинету, ложатся на Петины плечи и голову и, растаяв, оставляют вместо себя аккуратные мокрые разводы.

Петро находится в прострации, а это означает, что вчера им был нанесен мощный удар по «бездорожью и разгильдяйству» и собственной печени. В настоящий момент происходит охлаждение разогретого накануне организма до рабочего состояния. Иногда и железные тракторы перегреваются, а тут просто Петя. Не задаю никаких вопросов – итак все ясно. К тому же из состояния медитации Петю лучше насильно не выводить, можно запросто нарваться на грубость, а в ином случае получить в ухо. Правда, до рукоприкладства дело никогда не доходило. Каждый из нас свято чтит железное правило, установленное одним мудрым человеком – нашим коллегой – никаких стычек между собой, поскольку это подрывает и без того расшатанную нервную систему опера. Сорвавшийся сразу может паковать свои вещи и подыскивать себе новый коллектив. Прав он или нет – никого не колышет. Окна также не закрываю, остынет – закроет сам, не впервой такая ситуация. Дед сидит напротив и листает принесенную из дежурки сводку,

– Здорово, Володя.

– Здорово, здорово… – Он сладко зевает и с хрустом потягивается, после чего вновь углубляется в чтение документа.

– Слышь, Дед, – Петин голос звучит простужено и глухо.

– Слышь, Дед.

Володя поднимает глаза и смотрит поверх помещенных на кончике носа очков.

– Чего тебе?

– Отдежурь за меня.

– Это с какой стати?

– Не видишь, фигово мне.

– А когда тебе хорошо?

– Ну и гад же ты!

– Почему? Ты водку хлещешь без меры, а я виноват?

– Ну, будь человеком, и вообще, знаешь, я сейчас к Михалычу зайду и отпрошусь, скажу, что чем-то отравился.

– Иди, Петенька, иди, – голос Володи преисполнен нежности, – отпрашивайся, а следом к Михалычу зайду я и уточню, чем ты отравился.

Петя не отвечает, медленно поднимается из-за стола и, наконец, закрывает окно.

– Пиво у кого есть?

– Хочешь, чайку покрепче заварю, – предлагаю я, – бывает, что помогает. – Хотя в Петином случае чайная терапия абсолютно бесполезна. Не удостаивая меня ответом, Петя снимает куртку и вешает в шкаф. На нем хорошо отутюженный костюм, темный в едва заметную полоску, новая светлая рубашка и тщательно завязанный галстук. От чисто выбритого лица распространяется аромат качественного одеколона, который, впрочем, не перебивает чудовищное амбре. Это обычная рабочая экипировка Петра на следующий день «после». А за его имиджем тщательно следит жена.

– Да, посидели… О – хо….

– Смотри, Михалыч отметит – это Дед.

– А куда деваться?

Хлопает входная дверь, подходит недостающий оперативный состав. Через пять минут все до одного обязаны предстать перед хмурыми очами Михалыча – нашего начальника. А сдвигает брови он всякий раз, когда встречается с нами. Когда же не видит перед собой знакомых до боли лиц, то может и пошутить.

Михалычу сорок восемь лет, невысок ростом, плотен, лысоват и выглядит гораздо старше своих истинных лет. Служит давно, медленно и упорно продвигается по служебной лестнице и, по всей видимости, уже достиг пика карьеры – должности начальника отделения милиции и звания майора. Тем не менее, Михалыч личность легендарная, и не только в масштабах района.

Прошедшей зимой позвонил наш человек – Витька. Он же «барабан». А по-научному «негласный сотрудник» или «источник информации». Все термины равнозначны и имеют право на жизнь. Он сообщил радостную весть о том, что скрывающийся за вооруженный разбой оттопырок по кличке «Толстый» на самом деле ни от кого по большому счету не скрывается и никуда не смывался. Он без опаски разгуливает по району и вечерами оттягивается в кабаках, а в настоящее время следует в направлении адреса сожительницы Инны, у которой появится минут через сорок.

«Толстый» или в простонародье – Аркадий Мамонтов рос под пристальным наблюдением мамы. Папа Аркадия скрылся в неизвестном направлении сразу после рождения сына. В начальной школе Аркадия всегда ставили в пример одноклассникам. Мамонтов прилежно учился, посещал секцию фигурного катания и, может быть, когда-то достиг бы славы знаменитого фигуриста Юрия Овчинникова, но быстро прогрессирующее развитие молодого организма не дало ему подобного шанса. К тринадцати годам Аркадий достиг ста семидесяти пяти сантиметров роста и веса в восемьдесят восемь килограммов. С изящным видом спорта, после долгого, на повышенных тонах, разговора мамы с тренером, пришлось «завязать». В школе к нему приклеилось обидное прозвище «толстый». Аркадий по совету родного дядьки стал заниматься борьбой. Но там Мамонтову сразу не понравилось. Необходимость пахать на тренировках, орошая потом и без того вонючий борцовский ковер, его никак не прельщала.

Со временем, преобразившись в высокого, полного, но довольно привлекательного молодого человека, «Толстый», презрев все мамины увещевания и предупреждения, ударился во все тяжкие. Он вел себя, как птица, вырвавшаяся из клетки. И вот она – первая судимость, обидная и нелепая. За ней – другая, и опять мелочевка какая-то, хулиганка банальная – обидно до ужаса. И впав в расстройство из-за своей ничтожности, решился «Толстый» круто сменить преступный окрас, и замыслил лихое дело. С целью осуществление оного приобрел где-то, может на свалке, обрез одностволки – шомполки. Каким– то образом вычислил адрес проживания известного широкому местному кругу спекулянта Сивакова, и в его отсутствие появился там утром пораньше. Жена Сивакова – Мила, зевая, на ходу протирая глаза и встав с теплой постели, по привычке, абсолютно голая, не подозревая ничего дурного, открыла дверь. Увидев на пороге оскаленную зверскую рожу с ружьем, обомлела и, не задавая лишних вопросов, добросовестно выполнила все требования злодея, о чем в подробностях рассказала в милиции, вызвав неподдельный интерес и массу уточняющих вопросов со стороны Воробья, который принимал заявление, и вполне понятное раздражение Сивакова поколотившего супругу в присутствии Птицына. В процессе воспитательной работы мужа с супругой, в которую Толя решил не вмешиваться, сразу определив себе роль постороннего наблюдателя, Сиваков весьма доходчиво разъяснил ей, что не все о чем просят всякие охламоны типа «Толстого», должно с усердием выполняться порядочными замужними женщинами, даже если они очень напуганы. Мила, размазывая дорогую косметику по щекам, клялась, что не виновата и больше не будет. В финале сцены любимые порывисто обнялись и помирились. Умиленный Воробей, обходя пикантные сцены совершенного преступления, кратко записал показания и с радостью выставил обоих из отделения.

Принимая во внимание тяжесть и дерзость совершенного «Толстым», его особую опасность, хорошую вооруженность и, главное, близость расположения дома Инны от отделения, Михалыч решил лично возглавить операцию. Задержать подозреваемого в тяжких грехах Мамонтова планировалось до итогового совещания в РУВД, которое должно было начаться через два часа. В случае успеха можно было устало выйти на трибуну и торжественно доложить о выполненном с утра долге и личном участии в поимке опасного преступника, что, конечно же, заменит ожидаемые многолитровые «вливания» уровнем детской слега чесночной клизмы.

Облачившись в средства индивидуальной защиты и вооружившись автоматом Калашникова, Михалыч возглавил группу задержания, организовав временный штаб операции в реквизированном на время в жилищной конторе УАЗе. Провел расстановку личного состава по утвержденному им же плану. Мне и Бритвину досталось место за углом дома. Нашей задачей было не допустить посторонних лиц на место боя, если «Толстый» вздумает вступить в перестрелку с милицией. Поэтому в получении оружия шеф нам отказал. Приближалось время «Х», а Мамонтов не появлялся.

Время от времени выглядывая из-за угла дома, я и Петька отмечали, что Соков нервничает. Оно и понятно. Время шло, на совещании ждали, поскольку именно его доклад по теме «Как докатились до жизни такой», был сегодня гвоздем всей программы и заранее злорадно массировался всеми более или менее благополучными руководителями различных уровней. Кроме того, он должен был породить массу вопросов к докладчику у руководства Главка, проводившего совещание. Поэтому Михалыч регулярно выходил из машины и пристально смотрел по сторонам. Потом вновь карабкался по скользким подножкам в кузов и закрывал дверь.

Вдруг, около УАЗа промелькнула какая-то тень. Дверца мигом открылась, и визитер оказался внутри. Несмотря на быстроту манипуляции, мною сразу был вычислен секретный агент – Витька. Ровно через две минуты он так же шустро выскользнул наружу и скрылся в ближайшем подъезде. Еще через минуту аккуратно приоткрылась автомобильная дверца, и появился Соков. Он был уже без автомата и бронежилета. Быстрой перебежкой он ринулся к парадному, где проживала Инна, и уселся у дома на лавочку, скрытый от нас с Петром густыми ветками кустарника. Переведя взгляд на «штабную» машину я увидел, как наполовину высунувшийся оттуда милиционер делает вслед Михалычу какие-то отчаянные жесты. Потом, досадливо плюнув на снег, убрался внутрь УАЗа.

Ситуация диктовала, что с минуты на минуту должен появиться тот, ради поимки которого был задействован почти весь личный состав отделения. И вот, наконец, вдали замаячила крупная фигура Мамонтова. К дому вела единственная утоптанная тропа. С кустов, растущих вдоль нее, посыпался снег. Это замаскировавшиеся там бойцы в наброшенных на плечи белых простынях, выданных специально для операции старшиной отделения, приняли положение полной боевой готовности. «Толстый», не подозревая ничего плохого и громко насвистывая какую-то модную мелодию, неотвратимо приближался к месту засады. Вдруг, не дойдя до сидящего на лавочке Михалыча каких-то десять метров, развернулся и, смешно переваливая мясистыми ягодицами и скользя подошвами по утоптанному снегу, бросился бежать вдоль дома, как раз на нас с Бритвиным. Решительно выйдя наперерез драпающему Аркаше, мы в две глотки одновременно потребовали остановиться, в противном случае пригрозили немедленно применить оружие. Петя для острастки сунул руку под куртку. Вконец растерявшийся Мамонтов оглянулся. Сзади на него накатывался «ком» взбешенных милиционеров, возглавляемых Соковым. Догадавшись, что сейчас будет очень больно, «Толстый» повалился на колени и воздел руки. Тут же он был накрыт подбежавшим людом.



В процесс задержания я решил не вмешиваться и, отойдя в сторонку, закурил. Бритвин толкнул меня в бок и мотнул головой в сторону «кучи – малы», которая уже начала рассасываться. Возбужденные бойцы, тут же достав сигареты, дружно и расслаблено задымили. Обычная ситуация после удачно проведенного захвата. Постепенно суета пропала, и наступило относительное спокойствие. Оно нарушалось снующим между сотрудниками и отдающим распоряжения полным мужчиной в драповом зимнем пальто с черным каракулевым воротником и… зеленой армейской каске с алой звездой на лбу. Первым заржал Петруха. Потом его поддержали еще несколько человек. Попытался захихикать и вмятый в розовый снег Мамонтов но, получив пинок под зад, с очень серьезным видом замолчал. Михалыч застыл. Потом проанализировал ситуацию и, наконец, поняв, над кем потешается его личный состав, сорвал с головы ненавистную каску, так глупо «засветившую» его перед примитивным гопником, и приказал всем следовать в отделение. Собрав у себя участников операции, под угрозой неприятностей предупредил о неразглашении деталей и убыл на доклад.

Между тем, информация со скоростью, немногим уступающей скорости звука, в этот же день распространилась по подразделениям района. Местного трепача, несмотря на принятые меры, установить так и не удалось. Кое-кто попытался использовать данный казус, как повод для насмешки, что очень скоро стало известно Михалычу и он, пользуясь властными рычагами, растер глупого смельчака в «порошок». После этого желание шутить над шефом пропало, и история постепенно забылась, всплывая и обрастая неимоверными подробностями где-то в других районах. И главным действующим лицом был не кто иной, как начальник Главка.

Несмотря на определенное самодурство и непредсказуемость, Соков слыл вполне приемлемым руководителем – бывают и хуже. Из многих его жизненных принципов один нам всем был очень мил. Михалыч всегда и в любой ситуации горой стоял за свой личный состав и на моей памяти еще никого из оперов не подставил, хотя регулярно вел с прокуратурой довольно яростные бои местного значения.

Глава 3

– Ну что, долго раскачиваться будем, – резкий голос заместителя начальника отделения милиции по уголовному розыску Галевича заставляет меня досадливо поморщиться.

– Зачем кричать-то? – приподняв очки, спрашивает Дед. – Часы у всех есть. Сейчас придем.

– Вот и давайте, – говорит Леонид Васильевич и выходит.

– Дадим, дадим, – ворчит Петро, – а догоним, еще добавим.

– Помолчал бы лучше! – говорит Ермолин и стучит кулаком в стенку соседнего кабинета. Это означает, что пора на сходку у начальника отделения Сокова. После нее последует совещание и у Галевича, но собрание у шефа – главное утреннее мероприятие.

Первым в кабинет Михалыча по устоявшемуся правилу заходит Ермолин. За ним гуськом тянемся мы и рассаживаемся на стульях, расставленных вдоль стены, каждый на свое место – так заведено годами. Галевич пристраивается к шефскому столу сбоку.

Пока не обращая ни на кого из присутствующих внимания, Соков, морща лоб, читает сводку по району. Дойдя до последней строчки, откладывает бумаги, снимает очки и обводит присутствующих тяжелым подозрительным взглядом.

И вот она жертва – Петро. Михалыч некоторое время в упор смотрит на Бритвина, отчего тот чувствует себя явно не в своей тарелке и ерзает по стулу.

– Кх-м, – кашель Сокова вопрошающе – решительный. – И что было вчера, п – помнишь хоть? – Михалыч немного заикается на букву «п». Когда особенно нервничает, то алфавит может быть расширен.

– А почему нет? – делает тактический просчет Бритвин. Когда шеф задает вопрос, то требуется конкретный утвердительный или отрицательный ответ, но не встречный вопрос.

– Так. Значит п-помнишь? – Соков набирает в легкие воздух. – Тогда расскажи, по какому поводу вчера нализался и посмел в таком виде сюда заявиться? И не води мутным взглядом! Отвечай!!

– Ох – хо…, – выдыхает Петро, упершись глазами в пол. Отличительной его чертой является то, что если он не прав, никогда не оправдывается, и лишь обречено кряхтит.

– Задышал, как роженица! – Соков стучит ладонью по столу. – Когда это прекратиться? Я тебя спрашиваю?!!

– Ох – хо… – Петина голова почти уперлась в колени.

– Николай Михайлович, – с места подает голос Дед, – разберемся мы с ним. Всякое бывает. Видите, как переживает парень!

– А ты, Ермолин, адвокатом не выступай! – понятие адвокатуры у Михалыча ругательное.

– А я ничего, только мнение высказал. – Дед постепенно начинает набирать обороты.

– Ну, вот и держи п-при себе. – Соков немного сбит с толку выступлением Володи, но очень быстро возвращается к теме.

– П – послушай, Бритвин, если ты алкоголик, то честно признайся нам – своим боевым товарищам, что болен. Мы тебе обязательно п-поможем. В «Кащенко» направим. Там у меня главный врач знакомый. П – подлечишься. Знаешь, какой там воздух? Гулять будешь! Купаться!

– Зимой, что ли? – вставляет Дед. – Петро, не соглашайся, до лета подожди.

Михалыч недвусмысленно смотрит на Володю. Тот прикладывает к губам пальцы: «молчу, молчу».

– А хочешь, другой вариант? – Соков на глазах преображается.

– Это какой? – осторожно, не поднимая головы, интересуется Петя.

– Народное хозяйство!! П-парень ты крепкий, выносливый, – Михалыч звонко щелкает себя по горлу, – Там такие люди как раз нужны. Характеристику дадим отличную! Идет?

– И куда? – совсем подавленно спрашивает Петро.

– Ну, специальность у тебя гражданская есть? Где-то ты до милиции работал?

– Ну, работал…

– Значит, специалист в какой-то области! – Шеф почти торжествует. – И где?

– На пивном заводе в цехе розлива! – опять встревает Ермолин. – Я личное дело читал. Куда же его девать? Пропадет парень, притом окончательно.

– П – правда, что ли?

Петруха сокрушенно качает головой, а Михалыч растерян.

– Ладно, – после некоторого раздумья подводит черту шеф. – Надеюсь, этот разговор последний! Еще хоть одно замечание, хоть одно – пиши рапорт!! Ты п-понял?

– Так точно, Николай Михайлович! – очень бодро отвечает Петя, почувствовав, что гроза миновала. – Больше не повторится!

– Вот так-то, – удовлетворенно произносит Соков, – пока вас не прижмешь… – Он отходит. – Все! Теперь о деле!

Расстилает перед собой «шахматку» зарегистрированных материалов проверки. Есть еще и не зарегистрированные, и их много, в несколько раз больше. Но все они на нашей оперской совести, и руководство к ним не имеет ровно никакого отношения.

– Васильев? – у тебя сегодня сроки по двум «КП».

«КП» – самая страшная для опера форма регистрации заявления, то есть в журнале учета преступлений. Это когда решение должно быть принято максимум в десять дней.

– Так точно, Николай Михайлович, есть такие материалы, – бодро рапортует Костя, вскочив с места.

– Ну и что?

– После совещания постановления об отказе в возбуждении уголовного дела принесу Вам на утверждение.

– Хорошо! – шеф явно доволен, а Ермолин морщится.

Костя Васильев вообще-то неплохой парень, только в отличие от нас, остальных, наверно знает, что ему надо от жизни. Поэтому, на радость руководству, держится особняком. Не «стучит» – это факт, но и душу никому не открывает. Да и линия работы у него тонкая – «перековка недоделков», то есть он занимается профилактикой преступности среди несовершеннолетних.

Пока мы на него не в обиде, но если Костя вырастетдо нашего непосредственного начальника, что вполне вероятно, тогда точно не поздоровится.

– Птицын!!

– Я!!

– Чего орешь? – Михалыч исподлобья смотрит на Толика.

– Человек я в прошлом военный, сами знаете, привычка. – При этом Воробей остается сидеть.

Ему двадцать восемь лет. Он высокий и очень худой. Между тем, за сутулыми плечами Птицына почти пять курсов высшего военного училища летчиков, куда он поступил после средней школы, которую окончил в Москве. Четыре года обучения любимой профессии прошли на «отлично». Толя уже представлял себя с лейтенантскими погонами за штурвалом настоящего боевого сверхзвукового истребителя, когда нежданно-негаданно приключилась беда. На очередной плановой медкомиссии у Воробья выявилась неизвестно откуда взявшаяся близорукость. Не согласившись с результатами, попросил провести повторную. Как отличнику ему пошли навстречу. Результат оказался столь же плачевным. О летной работе можно было забыть навсегда. Не представляя себе другой военной службы, Воробей в тот же день написал рапорт об отчислении из училища. Его вызывали к генералу – начальнику училища, предлагали престижную работу в штабе, но Толик был не преклонен: «Если не летать, то и заморачиваться с армией не зачем».

Поначалу он с горя запил, потом, приехав в Ленинград к отцу, познакомился с Ермолиным и по его совету поступил на службу в милицию. Первоначально постовым, а потом, после годичной стажировки без отрыва от «производства», получил первое специальное звание – младший лейтенант милиции. Перевелся в уголовный розыск, где был очень тепло принят. У Воробья оказалось очень много плюсов. Кроме оперативных навыков, которые у него были в крови, еще имелся автомобиль ВАЗ 2101 зеленого цвета, принадлежавший Толиному отцу, на котором Воробей носился, как на самолете, презирая все правила дорожного движения. Учитывая повсеместные трудности с транспортом, авто Птицына играло немаловажную роль в работе.

Сейчас Воробей – старший лейтенант милиции и старожил отделения. Нет-нет, но при звуке пролетающего в небе реактивного самолета, он задирает вверх глаза и задумчиво с тоской смотрит на белый инверсионный след. Небольшая комната Воробья почти доверху заставлена моделями летательных аппаратов, которые он с завидным упорством собирает в течение нескольких лет.


– Так вот, военный человек, хочу и у тебя п-поинтересоваться по поводу материала об ограблении. – Михалыч снимает очки и вертит в руках. – Я его, если не ошибаюсь, уже п-продлевал?

– Продлевали.

– И что?

– Необходимая предварительная проверка проведена, материал готов к направлению в следствие. – Очень спокойно и буднично сообщает Птицын.

– Куда? – изобразив на лице крайнюю степень удивления, переспрашивает Соков. – Зачем?

– Состав преступления имеется. Возбуждаться надо. – Недолго подумав и опрометчиво повысив голос, добавляет. – А куда его девать, Николай Михайлович, не могу же я всю жизнь об него задом тереться.

– Не знаешь что делать? – лукаво переспрашивает Михалыч.

Я гляжу на Ермолина, тот уже просчитал подвох и прикрыл глаза.

– А что? – Воробей непонимающе разводит руки.

– Берешь свою п-писанину, – Соков хватает со стола первые же подвернувшиеся документы, – свертываешь вот в такой рулончик. – Он, безжалостно сминая бумагу, превращает ее в рулон, – вот видишь?

– Слишком толсто, получается, – вполне серьезно говорит Ермолин, – не пройдет.

– А п-потом, – Михалыч не обращает внимания на предупредительную реплику Деда, – запихиваешь себе в ж…, – он делает троекратное поступательное движение рукой с зажатой трубкой из бумаги, – то есть туда, чем, как ты говоришь, устал тереться. Ясен процесс?

– Фу, как грубо, – Ермолин морщит готовое расплыться в улыбке лицо.

– Заодно и возбудишься!! Ты же хотел, Птицын? – сдуру встревает Галевич. – А получаться не будет, вот его, – кивает на Петра, – попроси. Вдвоем-то оно веселее!! Полный кайф! – Он замолкает, и оглядывается, видимо ожидая целое море насмешек над парнями.

– Леня! – голос Володи отдает презрением, – а мне думается, что ты это уже где – то пробовал. Я имею в виду в паре. Так все конкретно описываешь…Уж не знаю, что и подумать?

– Да я… – голос Галевича утопает в диком ржании почти всех присутствующих на совещании. С трудом сдерживается лишь Михалыч.

– А ну молчать!! – наконец орет он. – Прекратить бардак!! Ты что себе Ермолин позволяешь?!!

– Я? Ничего. А кто-то пагубные и между прочим преследуемые уголовным законом пристрастия при всех рекламирует. Вот на это прошу обратить Ваше внимание.

– Владимир Александрович! – лицо шефа наливается кровью. – Я требую п-прекратить клоунаду и не мешать работе. Вы, наверное, считаете, что сказанное Вами остроумно и к месту? С вас берут п-пример молодые сотрудники. И каков он? Лицедейство? Я считаю, что Ваша вина в том, что уголовный розыск превратился в труппу циркачей-неудачников, клоунов, а не оперов. Вам понятно?

– Мне давно все понятно, Николай Михайлович! – очень официально и серьезно произносит Дед. Если, как Вы выразились, цирковую труппу преследуют неудачи, и ее выступления никому не интересны, то в первую очередь виноваты директор и главный режиссер этого цирка. И меняют обычно их, а не рядовых клоунов.

После сказанного Володей наступает гробовая тишина. Галевич уткнулся в какие-то бумаги. Соков просто молчит.

Я восхищаюсь Дедом. Вообще, это счастье работать с таким человеком, как Ермолин. Он выходец из самых низов милицейской иерархии – с постовых милиционеров. Впрочем, эту далеко не всеми уважаемую, а часто и презираемую должность и последующую стажировку в уголовном розыске в личное время прошли все, за исключением Васильева. Костя как-то крутанулся, и пришел к нам, не имея специального звания – прямиком с комсомольской работы.

Сначала Дед подвязался участковым. Но через некоторое, весьма короткое время, поняв, что не его стезя таскать за шкирки пьяниц, перебрался в УР. В первый же месяц работы опером Володя крупно отличился. Возвращаясь домой вечером после службы, он остановил группу из четырех подвыпивших молодых людей. Вежливо попросил предъявить документы, на что, без лишних разговоров, получил удар ножом в бок. Очень разозлившись и пойдя на принцип, Дед, задержал их всех и при помощи подоспевшего дворника притащил в милицию. После этого вызвали «скорую помощь» и Ермолина доставили прямиком в реанимацию, где врачи боролись за его жизнь в течение восьми дней. Сказалась очень большая потеря крови.

Через некоторое время после выписки его вызвали в Главк и вручили орден «Красной Звезды». Один из задержанных Дедом оказался особо опасным рецидивистом, разыскиваемым всеми возможными органами страны за совершение ряда особо тяжких преступлений. Слух о герое волной прошелся по подразделениям, а Володя, не обращая внимания на суету вокруг его персоны, продолжал скромно и добросовестно «тянуть лямку». Результаты не заставили ждать. Через два года он был признан лучшим инспектором уголовного розыска города. Посыпались заманчивые предложения о продолжении карьеры за гранитными стенами Главка. Ермолин, будучи парнем простым и не карьеристом, вежливо всем отказывал, ссылаясь на то, что ему и здесь очень нравится.

Действительно, Володю в районе знала каждая собака, если конечно она не была пришлой. А с пришлыми людьми разбирались очень быстро, поскольку агентурная работа у Деда была поставлена на высшем уровне. Через несколько лет работы в розыске к вполне молодому человеку прочно приклеилась кличка «Дед» и уже иначе в других подразделениях его не называли. С тех пор прошло много лет. Сейчас Володе сорок четыре года – критический возраст. Можно уже думать и о заслуженной пенсии. Он – майор милиции. Такие же погоны носит Соков. Он явно недоволен, но ничего поделать не может. Кроме того, Ермолин единственный из всех имеет «право голоса». Например, называть на «ты» и открыто презирать Галевича, возражать «по делу» милицейскому начальству не только «местного розлива», но и рангом выше. Правда, в присутствии личного состава он старается не «шуметь» – только в исключительных случаях, когда переступается черта дозволенности, как сегодня. Языком «цепляться» с Дедом просто бесполезно.

– Ладно, п-продолжим совещание, – Соков невозмутимо держит «удар». Сейчас должен последовать отыгрыш на том, кого он выберет. Этим «кем-то» оказывается прилюдно осмеянный капитан милиции Галевич. Тем более, кого, как не начальника этих разгильдяев «поиметь» за устроенный бардак.

– Леонид Васильевич, – раскрыв свой журнал, говорит шеф.

– Слушаю Вас, Николай Михайлович, – бодро вскакивает с места Галевич.

– Это хорошо, что слушаешь. Значит, и ответить сможешь. П-почему мы обвисли в «глухарях», как новогодняя елка? Какие п-перспективы, буквально на эти дни?

– Постараюсь!

– Вот и хорошо. П-постарайся. И заодно доложи, как обстоят дела по оперативному плану?

По большому счету вопрос оперативного плана Сокова вообще не должен волновать, но в силу своего властного характера единоначальника, данный вопрос он никак не может пропустить мимо себя. Поэтому и заместитель по уголовному розыску в отделение подбирался лично им, из опытных офицеров… пожарных.

– Докладываю, – открыв свой рабочий журнал, начинает Леонид Васильевич.

Плавно «въехав» в суть монотонной речи «зама», я поворачиваюсь к Деду. Тот ковыряет спичкой под ногтем, видимо, больше не желая вмешиваться. Петруха тупо смотрит в стену. Воробей в безразличном «осадке», после недвусмысленных рекомендаций. Краснов, улыбается, как умалишенный. А Брагин периодически глядит на Ермолина и, не получая никакого сигнала, молча констатирует услышанную информацию. Лишь Константин ехидно усмехается, поскольку эта тема по роду службы его просто не касается.

Из подробнейшего сообщения Галевича следует, что с оперативным планом у нас все в порядке. Кроме того, наши позиции как никогда крепки и в ближайшее время планируется реализация важной информации, в результате которой будет раскрыт ряд преступлений, что резко повысит процент раскрываемости на обслуживаемой территории. Какая это информация? Кто источник? Расшифровке это в настоящий момент не подлежит, в виду секретности и конфиденциальности.

– У меня все, – заканчивает он и садится на стул.

– Ну вот, хоть что-то вразумительное услышал, – говорит Соков, занося Ленин бред к себе в блокнот.

– Кто сегодня дежурит?

– По графику Бритвин, – подсказывает Галевич.

– Ты??!!

– Ох – хо.

– Снимаю с дежурства! Ермолин? – вопрошающе глядит на Деда, – Кто?

– А я почем знаю! Надо подумать.

– Нечего думать! Дежурить будет… – шеф ведет карандашом сверху вниз по графику, – Борисов!

– Помилуйте, Николай Михайлович, – Я просто стону. – Почему? У меня на сегодня другие (вставляю для важности) оперативные планы.

– Скорректируешь, – он делает пометку в графике и захлопывает журнал. – Как раз по твоей «земле» в дежурке заявитель сидит. Бери его и разбирайся, как положено.

– Но…

– Что?!!

– Понял.

– Тогда по местам!

Мы дружно поднимаемся с нагретых мест.

– Сейчас все ко мне! – громко гнусит Галевич.

После шикарного кабинета шефа место обитания зама кажется маленьким и убогим. С трудом втискиваемся в щель между платяным шкафом и огромным письменным столом, за которым очень любит восседать зам. Вот и на этот раз, поместив свое невысокое плотное тело в массивное кресло, Галевич сразу открывает какую-то папку и углубляется в чтение.

– Вы бы, Леонид Васильевич, хоть стулья для личного состава где-то попросили или, на худой конец, стырили, – говорит Ермолин, бесцеремонно усаживаясь на подоконник. – А то некрасиво получается – пред вами столько офицеров, а присесть не предложите.

Галевич молчит. Потом, закрыв папку, смотрит на Деда.

– Я полагаю, Владимир Александрович, Ваше сегодняшнее поведение на совещании у руководства перешло определенные границы субординации.

– Это Вы про что? – Дед демонстративно закуривает сигарету и выпускает густой клуб дыма в сторону открытой форточки. Курит Володя исключительно «Лайку» – небольшие, дешевые сигаретки с еле заметным желтым бумажным фильтром. Ничего другого из курева он просто не признает. Говорит, что привык.

– А Вы не догадываетесь?

– Лично я усматриваю в попытках руководства и ваших, в том числе, неуважительное отношение к офицерам. Так вот, правила субординации должны соблюдаться обеими сторонами, как об этом прописано в уставах. Вы знакомы с данными документами? Когда кто-то позволяет, пользуясь преимуществом в должности, унизить, тем более опера, я никогда молчать не буду. Если у Вас с Соковым есть претензии ко мне или вы оба считаете, что оскорблены мной, могу посоветовать обратиться по команде к вышестоящему руководству.

– Ладно, Владимир Александрович, считаю эту тему закрытой.

– А зачем вы вообще личный состав собирали? Только за этим? – Ермолин откровенно злится. – Задачи нам уже поставлены, так что работать начинать самое время!

– Не только. К концу года сложилось, я бы сказал, не совсем благоприятная обстановка с раскрываемостью. Поэтому наметьте каждый перспективу на ближайший период и сегодня не позже шестнадцати часов доложите.

– А как же Ваша секретная информация? – с чуть заметной иронией в голосе спрашивает Воробей. – Вот давайте на нее все вместе и навалимся.

– Еще не время, – натянуто улыбается Леня. – У меня все. Вопросы есть?

Молча выходим в коридор и идем к себе в отсек.

– Да пошли они все! – громко говорит Петр, усаживаясь за стол. – Не знаю как кто, а я пиво схожу выпью. Кто компанию составит?

Тут же подписывается Андрей Брагин и Краснов. Воробей отказывается и уходит к себе доклеивать очередную модель. Деда даже не спрашивают, поскольку пиво иначе как разбавленной мочой он не называет.

Троица быстро одевается и направляется на выход.

– Если меня кто-то будет искать, – обращается ко мне Леха, – скажешь, на территорию вышел.

– Скажу, только очень долго не расслабляйтесь.

– Да что ты, мы мигом. Туда и назад. – Уже от двери поворачивается Краснов.

– Ну, давайте, давайте… – вслед им бормочу я и сажусь за свой стол.

«Да, повезло сегодня, слов нет. Все вечерние планы накрылись, так сказать медным тазиком. Сейчас первым делом надо отменить все аудиенции. Так ведь не поймет, обидится. Звонить поздно, девушка она дисциплинированная и к тому же отличница – уже в институте. Дождемся вечера».

Переключаюсь на Деда. Он разложил на столе папки с делами и пишет. Главное отличие от нас – молодых в том, что Володя никогда не запускает «писанину», такую ненавистную для нас всех. Любую свободную минуту он уделяет именно ей. Поэтому он частенько подсмеивается над нами, получившими «втык» на очередном совещании за не вовремя представленные материалы, отчеты и сообщения и, покуривая, усмехается, когда я целый день напролет не вылезаю из-за стола. В этот момент он может предложить куда-то выйти и вкусить благородных напитков за его счет. Короче – издевается. Обычно я без злобы посылаю его куда подальше. Дед улыбается и остается на рабочем месте.

Мне надо идти в дежурку и забирать оттуда заявителя, чего именно сейчас страшно не хочется. Скорее всего, это очередной «глухарь», укрытый материал. Затем наступит пора прятанья за сейфом от назойливого заявителя, желающего узнать судьбу его дела, вздрагивания при одном только упоминании прокуратуры и т. д. Ничего не поделаешь – такова политика и правила, придуманные не нами, но которым мы, рядовые исполнители обязаны придерживаться.

Оттягивая момент, решаю пристать с разговором к Ермолину. Авось, в процессе Дед выложит что-то умное, подскажет, наконец…

– Саныч?

– Чего тебе надо? – отрываясь от важного занятия, спрашивает меня Дед. Спрашивает спокойно и безразлично.

– Да вот, хотел посоветоваться…

– По заявителю этому?

– Да вроде нет, с ним-то все ясно: заява, объяснение и материал под жопу. Все просто.

– Смотри, как Галевич заговорил, – бурчит Володя и вновь приступает к письму.

– А что делать? Ты же слышал, как по Воробью проехались?

– А не бери в голову. Поговори с мужиком по-человечески, а там видно будет. Ведь на нем ничего не кончается. Как были «глухари», так и будут. И никуда от этого не денешься. Знаешь, с чем я иногда сравниваю нашу профессию? – Дед откладывает ручку и снимает с носа очки. – С альпинизмом! Да, с альпинизмом! Представь себя у подножья горы. Она высока и неприступна, а верхушка покрыта снегом и туманом. Чувствуешь, как у нас.

Володя достает «Лайку» и закуривает.

– Вот прибыл ты, к примеру, на место происшествия. Вначале ничего не ясно. А если это не установленный труп? Тогда поначалу вообще свет туши. Вот и начинаешь потихоньку прощупывать, зацепки искать, свидетелей – свою базу, устанавливаешь и опрашиваешь. Факты, на первый взгляд, малозначительные, анализируешь, выстраиваешь из них версию, ту цепочку – веревочку, вдоль которой идешь к цели. Так и у них. Я, конечно, этим делом не занимался, но представляю нечто похожее. Наверняка в первую очередь разведку проводят и базовый лагерь разбивают. Потом маршрут намечают, крючья всякие в камень вколачивают, тросы натягивают. Видишь? Все сходится.

Дед оставляет окурок в пепельнице и тут же достает еще одну сигарету.

– Затем, по цепочке добытых фактов и доказательств подбираешься к нему, с кем очень хочешь встретиться. Но может случиться и так, что не на ту веревочку положился и она обрывается, а ты летишь вниз. И все начинаешь с самого начала. У них – альпинистов это обычно заканчивается большими проблемами со здоровьем. Но вот потянул ты другой «конец». Чувствуешь, он натянулся и провисать не собирается. Тогда, собрав силы, тянешь на себя. Обязательно попадутся на пути препятствия различные, за которые цепляться будет, но это мелочи. Перед тобой вершина, пик, на который должен взойти. И вот, преодолев все, ты там наверху. «Ласты» мерзавца скованы сзади, он безоговорочно признает поражение и ты торжествуешь. Нет, просто кайфуешь! Ты победитель! Герой!

– Но надо опускаться. Если чуть притормозил, то обязательно помогут занять подобающее положение на земле и указать на новый объект восхождения. И так без конца. Но тебе все равно, потому что все это вошло в твою кровь, стало вторым «я». Ты опер, а ОПЕР не профессия, а состояние души. ОБРАЗ ЖИЗНИ! А иначе нельзя. Работать не сможешь. Вернее потрудишься чуток и на другое непыльное место слиняешь. А если на всю жизнь себя связать, то это именно то, о чем я толкую. Вот так-то. Если дойдешь до этого сам, значит, будет толк, а нет – меняй профиль службы. Многие этому не верят. А зря! У подводников, летчиков такая же точно ситуация.

Дед кладет давно затухшую сигарету в пепельницу и вновь переключается на бумаги.

– Иди, работай, не мешай, – ворчит он и углубляется в свои дела.

Пора приглашать заявителя. Я беру трубу местного телефона.

– Альберт! Это я. Если не трудно, задержанного ночью мужика ко мне доставь.

– С превеликой радостью, – отвечает Поляков. – Сейчас лично притащу.

Глава 4

В кабинет без стука заходит Альберт и пропускает невысокого мужчину лет тридцати пяти. Тот, переступает порог и боязливо останавливается у двери.

– Вот, принимай клиента, уже дозрел, – шутит Альберт, слегка подталкивая его в спину.

– Спасибо, извини, что побеспокоил, – благодарю Полякова и вместе с ним выхожу в коридор.

– Личность установили?

– Вроде да, по крайней мере, я уверен – не врет. Еще утром связался с «Компрессором», так вот, подтверждают его личность. Действительно, вчера в командировку на завод прибыл такой из Железногорска. Семенов его фамилия. Пробыл на заводе до обеда и отправился поселяться в гостиницу. На заводе его уже ждут. Все интересовались, что случилось.

– И что сказал?

– Да наплел, что без документов и все такое. Мужик, судя по всему, неплохой. Я ему свой бушлат на время презентовал, чтобы совсем не замерз, а то привезли в одной рубашке. Сказал им, что скоро отпустим.

– А это ты поторопился, – шучу я.

– Ну, я пошел, – говорит Альберт и выходит за дверь.

Пока не предлагая сесть, рассматриваю мужчину. Он переминается с ноги на ногу и выжидающе на меня смотрит. Милицейский бушлат без погон висит на нем мешком и смешно топорщится. Сказывается большая с Поляковым разница в росте. Под бушлатом, что особо трогательно, замечаю аккуратно завязанный яркий галстук.

Я указываю рукой на стул. Семенов пододвигает его к столу и усаживается напротив меня.

– Можно водички, – тут же спрашивает он, заметив на подоконнике графин. Я молча киваю. Жадно напившись и утершись ладонью, Семенов устраивается на край стула и, нахмурив лоб, сосредотачивается.

– Ну что, давайте познакомимся, – предлагаю я.

– Здравствуйте, – невпопад реагирует Семенов и тут же, спохватившись, поправляется. – Семенов Виктор Николаевич, – и замолкает.

– Дальше, дальше, – подгоняю его, рассчитывая как можно быстрее ввести разговор в нужное русло. Иной раз излишние эмоции и медлительность заявителя элементарно утомляют. В данном же случае никаких конкретных мер я предпринимать и не собирался. Если признаться честно, то для себя я уже решил, что вынесу постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Сейчас же предстояло подвести Семенова к мысли о том, что во всем случившемся виновен только он сам, и благополучно разойтись.

– А с чего мне начинать? – он явно «зажат» и растерян. А это уже хорошо для нашего «дела». Я позволяю себе иронизировать.

– Вот что, Виктор Николаевич, расскажите все подробно, о том, что произошло с момента приезда в наш гостеприимный город. Если мне будет что-то не ясно, задам вопросы.

Достав лист бумаги, я несколько подаюсь вперед, всем своим видом изобразив участие и готовность внимательно выслушать весь его полупьяный бред.

Семенов шумно выдыхает и, откинув пятерней с покрывшегося каплями пота лба влажные волосы, начинает говорить.

Из его сбивчивого рассказа следует, что прибыл в командировку вчера утром, и прямо с вокзала отправился на завод «Компрессор», где до шестнадцати часов занимался производственными вопросами, ради которых и приехал из Железногорска. Вечером поселился в заводскую гостиницу. Приведя себя в порядок после дороги, решил перекусить и заодно прогуляться. С перекусить Семенову сразу очень повезло, так как в непосредственной близости от гостиницы имелся известный всем аборигенам «гадюшник» под нежным названием «Мороженица «Снежинка». Выпив пару стопок коньяку и увидев одиноко сидевшую за соседним столиком девушку, взыграл гормонами и распушил хвост. Затем последовало классическое в таких случаях продолжение банкета: льющееся рекой шампанское, цветы, недвусмысленные предложения посетить «номера», кокетливые отказы и томные многообещающие взгляды. Разумеется, денег не экономил в предвкушении более тесного знакомства. Как и полагается по классике жанра, о которой очень любит порассуждать Воробей, откуда-то появился приятный молодой человек – бывший одноклассник Валентины (так звали пассию Виктора Николаевича). С ним тоже пили за дружбу, за любовь, за наш замечательный город. Получилось так, что «нализался» наш Ромео основательно и перестал осознавать реальность. И вместо того, чтобы ползти к себе в гостиницу, находящуюся за углом, как истинный джентльмен, напросился провожать Валюшу, надеясь у нее и заночевать.

Его не смутило даже то, что Валин дом находился почему-то за темным, грязным пустырем, заросшим густым кустарником. Попав на пустырь, он средь зарослей потерял возлюбленную, которая куда-то мигом слиняла, оставив несчастного Семенова в гордом одиночестве. В это время промелькнувшая во мраке тень опустила на его темечко тупой твердый предмет, и наступила временная потеря сознания.

Мне была предъявлена большая продолговатая шишка. За этот довольно непродолжительный промежуток времени с Виктора Николаевича были сняты: золотое кольцо, куртка кожаная на меху, импортный замшевый пиджак в котором находился бумажник с документами, и деньги в очень приличной сумме, которые Семенов побоялся оставить в гостинице. Очнувшись, он добрел до дороги, где стал тормозить проезжающие автомашины, и был подобран нарядом милиции.

– Это все? – равнодушно спрашиваю Семенова.

– Да, а что еще говорить? – Пожимает плечами мой оппонент.

– И что, больше ничего не помните, – заранее начинаю готовить плацдарм для атаки.

– Нет.

Вот так коротко и ясно! Просто замечательно! Можно начинать. Я вальяжно отваливаюсь на спинку кресла, достаю и закуриваю сигарету.

– Мне все понятно. Никого не видели, ничего не знаете! А теперь скажите, уважаемый, как же это вы докатились до жизни такой, – с пафосом начинаю я профилактическую воспитательную работу. Ее цель в данном случае заполучить инициативу и изначально дать понять потерпевшему, что он вообще по жизни не прав. В произошедшем с ним виноват только сам и в настоящий момент отвлекает органы милиции от весьма серьезных дел.

Минуты три я высказываю Семенову все, что думаю о нем самом, его моральном облике, недостойном советского человека, а так же напоминаю про партком и оставшихся в Железногорске жене и детях. Оказалось, правда, что в партии Семенов не состоит, а с женой уже давно в разводе, что по большому счету для меня не имеет никакого значения.

Заметно, что Виктору Николаевичу стыдно. Он сидит, потупив взгляд. Создается впечатление, что еще немного моих усилий, и он в раскаянии опрометью выскочит из кабинета и скроется в неизвестном направлении. Это было бы здорово!!!

И тут мои сладостные мечты прерывает тихий, жалобный голос Семенова:

– Помогите мне, пожалуйста.

Гляжу на Семенова. В его глазах застыла мольба и навернулись слезы. – Помогите, – еще раз повторяет он. – Деньги и вещи, которые пропали – не мои. Пиджак и куртку мне одолжил знакомый, все – таки в культурную столицу ехал, не хотел лицом в грязь ударить, – Семенов горько усмехается, а я отмечаю, что произошло именно то, чего он так опасался. – А деньги, – продолжает Семенов, – деньги мне всем «хором» на покупки собирали. Края у нас, сами знаете, голодные. Как я людям в глаза смотреть буду. – Он удрученно замолкает.

«Да, ситуация…. – размышляю про себя. Торжество такой близкой победы куда-то улетучивается.

– Чем же я тебе, друг милый, смогу помочь? Разве что справку об утрате паспорта выдать. Это всегда пожалуйста, – произношу я уже без прежнего нахальства. – Пойми сам, кого искать?

В ответ пожимает плечами. – Не знаю я…

Вообще Семенов мне чем-то импонирует. Рассказывает все правдиво, не обходя острых углов, вещи называет своими именами. Кажется, прав был Альберт, мужик действительно неплохой, жалко. Хорошо бы, конечно помочь, но как? Ладно, дальше видно будет. Решаю поработать с Семеновым более плотно.

– Давай все сначала, – перехожу на «ты». – Вспоминай все мелочи. Понял?

Семенов вновь все пересказывает. В принципе – то же самое.

Пока он говорит, я записываю объяснение.

– Валя зашла в мороженицу после тебя?

– Кажется, да. Точно вспомнил, позже. Я к тому времени успел коньяк выпить, а она взяла мороженое и села за соседний столик.

– Сможешь описать ее?

– Конечно. Невысокого роста, стройная. Мне такие женщины нравятся, – смущенно улыбнувшись, добавляет Семенов. – Она блондинка, хотя шапочки не снимала. Одета была очень прилично, в коричневую шубу. Нос небольшой, немного вздернут. Курит. На меня произвела весьма приятное впечатление, и я до сих пор не могу представить, что это она….

Вот лох ушастый! Сейчас еще слезу пустит. Его бьют по башке, раздевают зимой почти до трусов, а он про чувства.

– А кто же? – бросаю я с досадой в голосе и задаю следующий вопрос.

– Валя куда-то отлучалась?

– Нет. Может быть, только по женским делам, в туалет…

– А в какое время появился ее знакомый.

– Через двадцать минут, ну, полчаса. Это после того, как я подсел к ней.

– Понятно. Что про него можешь рассказать?

– Нормальный парень. Молодой, веселый, никаких подозрений у меня не вызвал.

Еще бы. Да тебе в том состоянии все братьями и друзьями казались.

– Меня больше его приметы интересуют.

Семенов напряженно думает, покусывая нижнюю губу.

– Ему лет двадцать, может, чуть больше. Спортивный такой, высокий. Одет был, – Семенов смешно, по-детски морщит лоб, – в темную куртку.

– Как представился?

– Не представился он. Хотя вспомнил, – Семенов радостно вскидывает голову. – Андрей его зовут! Валя его по имени один раз назвала.

– Узнать его сможешь?

– Думаю, смогу.

– Кто бил, конечно, не видел?

Семенов отрицательно вертит головой.

Говорить по делу больше не о чем. Я протягиваю ему заполненный лист с объяснением.

– Прочитай и распишись.

Семенов очень быстро пробегает глазами текст и подписывает.

В это время, как всегда с шумом распахнув дверь, в кабинет заходит Галевич и, разместившись у окна, с безучастным видом прислушивается.

Семенов крутит в пальцах шариковую ручку и спрашивает.

– Что мне делать?

– Сейчас идешь в гостиницу. Моешься, бреешься, короче, приводишь себя в порядок. Одежда запасная есть? Вот и хорошо. Переоденься и прямо на завод. Особо никому не распространяйся. А вечерком после семи подойдешь ко мне. Я все равно до утра. Походим, поищем, может быть, кого узнаешь. Заодно и бушлат дежурному возвратишь. Понял? Тогда свободен.

– Прошу подождать! – вдруг перебивает меня Галевич. – Ты, – обращаясь к Семенову, – выйди и посиди в коридоре.

– Что за козел? – спрашивает меня Галевич, встав напротив и запустив руки в карманы брюк. Это его любимое слово, которым он нарекает не только абсолютно всех задержанных, но порой свидетелей и потерпевших мужского рода, когда их настойчивость в поисках справедливости кажется Галевичу назойливой. К женщинам употребляется более мягкое и ласковое – коза, овца или другое домашнее рогато-копытное женского рода, известное ему.

Я коротко объясняю суть дела. Узнав все пикантные подробности, а так же то, что Семенов залетный провинциал, Галевич рекомендует гнать его из отделения милиции поганой метлой. И не просто, а так, чтоб дорогу сюда забыл.

Сославшись на полное отсутствие опыта в подобном ответственном действии и личном неприятии подобного метода, вежливо рекомендую Галевичу осуществить собственную идею лично, ибо по занимаемой должности я не вправе запретить ему общение с заявителем.

Приглашаю Семенова зайти. По душевной простоте, Семенов пытается вновь приземлиться на стул, где сидел прежде, но нарывается на пронзительный визг Галевича.

– А ну встать!!!

Даже спокойный как танк Дед от неожиданности вздрагивает и неодобрительно кашляет.

Семенов вскакивает как ужаленный и, ничегошеньки не понимая, таращится на меня и Галевича. То, что услышал он в следующее мгновение, трудно поддается описанию. Тут было все. И насмешки, и угрозы посадить на пятнадцать суток при очередном появлении Семенова хотя бы вблизи отделения милиции, и смакование любимого слова Галевича, преподносимого им в разных сочетаниях и интонациях. В заключении было предложено как можно быстрее сматываться из нашего славного города, во избежание крупных неприятностей.

Выпустив пар, Галевич с гордым видом удаляется. Семенов стоит, как оплеванный верблюдом, пытаясь переварить полученный объем информации.

– А это настоящая милиция? – Испуганно, почему-то шепотом, спрашивает он, обращаясь ко мне.

– Еще какая настоящая, – успокаиваю бодрым голосом, – наша, народная. Ты вообще-то, не бери в голову, это просто была шутка. Ну, захотелось ему пошутить. Он начальство, ему можно.

Заметно, что моя скороговоркой высказанная ахинея действует на Семенова успокаивающе.

– Значит так, все, как договорились, остается в силе, после семи жду. Если меня не будет на месте, подождешь в дежурке. Дежурного я предупрежу. Ну ладно, иди. Хотя, постой, – уже на выходе торможу Семенова. Достаю из шкафа еще имеющую сносный вид старую куртку Петра.

– Надень, до гостиницы дойдешь. Вечером отдашь.

Семенов с благодарностью смотрит на меня, быстро переодевается и уходит.

Ну что ж, подождем до вечера. Если будет время (что на дежурстве маловероятно), проскочим быстренько по злачным местам, конечно же, заглянем в «Снежинку», хотя вряд ли там кого найдем. Не законченные идиоты они, в конце концов, чтобы в ближайшее время там появляться. Придется этому посвятить несколько вечеров, а там гляди, Семенову все это надоест до чертиков, командировка закончится, уедет он в славный город Железногорск. Пройдет время, которое, как известно, лечит, и будет вспоминать Семенов о необыкновенных своих приключениях лишь с грустной улыбкой. А если говорить серьезно, то даже зарегистрировать заявление как положено при таком раскладе Соков не позволит. Так что, отбивать заяву все равно придется не кому– то, а именно мне, поскольку злополучная «Снежинка» – моя «зона».

Судя по обстоятельствам, ребятки действуют довольно слажено и дерзко. Это не местный контингент прежде судимых и просто гопников. Этих я практически всех знаю в лицо. Между тем, определенное притяжение к району есть наверняка. Очень уж быстро собрались все в кучу после Валиного звонка. Почему они так явно «светились» перед потерпевшим? Да потому, что знали, что он приезжий, и опознавать их через некоторое время будет просто не кому. В случае возможного задержания, признаются, что да, пили вместе, но «никого пальцем не трогали, гражданин начальник, и что случилось с этим замечательным, щедрым мужиком нам неизвестно». Вещи уже наверняка где-то скинули.

Что же получается? А получается «глухарь» на конец года, еще более опускающий и без того не радующие показатели раскрываемости. В этом случае единственный выход, не поднимая лишнего шума, вести собственное расследование конфиденциально. Семенов вроде проникся ко мне доверием и наверняка необдуманных шагов, не посоветовавшись со мной (а больше ему и не с кем) предпринимать не будет.

Стоп! Как же я забыл! Воробьевский материал, за который он утром на сходке получил от Михалыча по всей программе – очень даже похожий случай. Кстати, потерпевший там до сих пор находится в больнице и тоже удар сзади по голове. Воробей сейчас на месте, надо бы с ним, пока не ушел, пообщаться.

Глава 5

Не откладываю дело в долгий ящик и … нос к носу сталкиваюсь с Воробьем.

– Воробей, надо бы подалдонить.

– Давай чуть позже, сейчас никак не могу. – Он явно торопится.

– Куда ты так резко намылился?

– Да Леха позвонил, просит подъехать быстро. Заморочка у них наметилась, вроде прихватили кого– то. – Убегая, говорит Воробей.

Ладно, можно и подождать. Я возвращаюсь на рабочее место и, пока есть время, беру пример с деда – начинаю заниматься писаниной.

Это занятие очень скоро мне надоедает до чертиков. Гляжу на часы. Боже мой, всего-то половина двенадцатого. Чтобы убить время, а заодно узнать свежие криминальные события, произошедшие с утра в районе, захожу в дежурку.

О, знакомые все лица! У стола дежурного, положив на колени свою неизменную папку, что-то пишет Костя Васильев. В углу, развалившись на стуле, и болтая ногами в грязных стоптанных башмаках, нагло ухмыляется Павлик Спиридонов по кличке «Спиридон», двенадцати годов от роду. «Спиридон» – известнейшая личность, причиняющая милиции в лице Васильева столько головной боли, сколько за конкретно взятый промежуток времени при всем желании не смогла бы причинить банда рецидивистов. От невинных проделок «Спиридона» на ушах стоит весь район, где он соизволит проживать. Тут разбитые витрины магазинов и киосков, искореженные телефоны-автоматы, там дымящиеся помойки. Как Мамай по Руси, гуляет «Спиридон» по району, оставляя после себя мрак и разруху.

Ко всему прочему, Павлик был любознательным и изобретательным. Когда ему стукнуло одиннадцать лет, ему на глаза, скорее всего, попался роман А. Дюма «Граф Монтекристо». На некоторое время Павлик пропал из виду, испарился и все! Но рано облегченно вздохнули торгаши. День и ночь напролет, делая перерывы лишь для короткого тревожного сна, «Спиридон», сидя в подвале овощного магазина, острым гвоздем и другими подручными инструментами, скреб кирпичную кладку, проделывая путь в помещение склада.

Работая гораздо продуктивнее, чем узники замка Иф, он уже на третий день через образовавшийся пролом диаметром тридцать сантиметров, упер двадцать трехлитровых банок томатного сока. Результатом осмотра дырки участковым, явился сделанный им вывод, что преступник имеет низкий рост, короткие и тонкие кости, то есть, является ребенком или карликом. Поскольку карлики в районе никогда замечены не были, то подозрение сразу пало на малолеток, а именно на «Спиридона», который резко ударился в бега.

Разумеется, заявление директора магазина о краже тут же легло на стол Васильеву. Костя поступил гениально просто. Под большим секретом, под честное слово о неразглашении, выяснил у директрисы, что украденный сок был старый и испорченный. Затем, узнав, что в ближайшей школе неожиданно введен карантин по кишечному заболеванию, получил списки заболевших учеников, и в этот же день наведался к ним домой.

Все, как и предполагалось изначально, заболели животом после распития томатного сока на банкете, устроенном ни кем иным, как «Спиридоном». Теперь, когда доказательная база имелась, можно было брать вора, что Костя мигом осуществил. Застав Павлушу дома на горшке, за шиворот, как он был со спущенными портками, приволок в отделение. Поняв, что все доказательства против него собраны, и запираться не имеет смысла, с криком, полным отчаяния, – «Все, колюсь, начальник!» – Спиридон во всем чистосердечно признался. Его пожурили, поставили на учет в детской комнате милиции и отпустили с миром, наказав родителям внимательнее приглядывать за сыном, на которого последним было глубоко наплевать. «Спиридон» в компании себе подобных, этот случай до сих пор называет «моя первая ходка». Сколько теперь накопилось этих ходок – не счесть. А все потому, что Павлик Спиридонов не «субъект», то есть не достиг четырнадцати лет – возраста уголовной ответственности и привлечен быть не может.

– Ну что, повязал «Спиридона»? Никак еще и с поличняком, – подкалываю Костю. Тот тягостно вздыхает и обреченно отмахивается.

– Какой поличняк, начальник!! Колоться не буду, хоть на куски режьте!! – разрывая ворот рубашки детскими грязными ручонками, взвивается от негодования Спиридонов.

Не обращаю больше на него внимания, потому что в коридоре слышится топот и возбужденные голоса.


В дежурную часть с шумом заваливаются Воробей и Бритвин, предварительно затолкнув туда увесистым пинком под зад двух длинноволосых испуганных юношей. В руках у Воробья красная спортивная сумка, из которой он извлекает и кладет на стол дежурного авто магнитолу, коричневую кожаную куртку, солнцезащитные очки в большой модной оправе и черный блестящий «Поляроид» – заветную мечту советского фотолюбителя.

– Откуда дровишки? – пытается шутить Альберт.

– Оформишь обоих по «мелкому», – пропуская мимо ушей вопрос Полякова, говорит Воробей, – рапорта сейчас напишем. А пока пошли резервного за понятыми и заактируй изъятие.

– Этих к себе берете?

– Пока пусть здесь посидят. Подойди ко мне, – обращается Птицын к одному из парней. – Слушай сюда. Сейчас берешь лист бумаги и о-очень подробно обо всем пишешь. Если мне твое сочинение понравится, то оформлю явку с повинной. Все понял? Тебя это тоже касается, – поворачивается Воробей ко второму.

– Рассади их, Альберт, по разным камерам, и пускай извилинами шевелят.

В это время, отстранив плечом загораживающих проход Бритвина и Краснова, в дежурную часть протискивается Галевич. Окинув взглядом присутствующих, недовольно бурчит:

– Вы что здесь столпились. Заняться нечем?

Тут же замечает разложенные на столе дежурного вещи и вопрошающе поднимает глаза. Вижу, как Петя и Леха бочком пододвигаются к двери и быстро смываются, поскольку по известной причине в их планы не входит разговор на близком расстоянии с замом, распознающим специфические запахи даже издалека.

Воробей выступает вперед и с видимой неохотой докладывает.

– Да вот, хлопцев только что задержали с краденым, уже в расколе.

Галевич заметно преображается.

– Как на них вышли? По оперативным данным?

– А как же?

– Хорошо. Со следствием связывались? – В голосе Галевича начинает проявляться нетерпение.

– Какое следствие, заявителя еще нет. Не установлен он пока. – Уточняет Толя.

Азартный блеск в глазах Галевича угасает. Для порядка, чтобы ни расслаблялся, за какую – то незначительную мелочь выговаривает Альберта и уходит.

Мне в дежурке пока также делать нечего и я следую за ним на выход.

Дойдя до двери в наш отсек, оборачиваюсь и вижу, как Галевич резво ныряет к Михалычу.

– Никак уже докладывать побежал, – усмехаясь, говорит Воробей, неизвестно как вдруг очутившийся у меня за спиной.

Зайдя в кабинет, слышу хрипловатый Петрухин голос, прислушиваюсь.

– Ну, мы, как обычно, с тылу к Людмиле зашли. Все как положено, по стольнику приняли, стоим, пивом запиваем. Болтаем о всяких делах.

Уже уходить собрались, и тут Людмила говорит: – Хотите воришек нахватить? – и через окошко показывает на этих охламонов. Нас-то снаружи не видно, а они как на ладони. – Как раз перед вашим приходом вещи купить предлагали по дешевке. – «Отвели» мы их подальше от ларька, чтобы Людку ни подставлять, и задержали. Один из них, что повыше, брыкаться пытался. Пришлось в лоб заехать. – Петя переводит дух, закуривает. – Тут Воробей подъехал.

– Так они прямо в машине и «поплыли». Сегодняшней ночью пьяные из иномарки какой-то уворовали. Увидели, что на заднем сиденье сумочка лежит, по стеклу хрясь! И все в порядке. Владелец уже наверно схватился, сейчас прибежит, как миленький. А у нас все на мази. Пусть проставляется. Так, что сегодня вечером гуляем. – Торжественно заканчивает монолог Бритвин.

Я же расцениваю данную перспективу не по-Бритвински, как свершившийся факт, а как весьма туманную, поскольку только что лично наблюдал «виражи» Галевича.

– Не спеши губы-то раскатывать, Михалыч наверно уже обо всем знает, – пытаюсь остудить Петра.

– А хоть и знает, в любом случае это Воробьева земля, ему и разбираться. Альберта я уже предупредил. Как терпила заявится, сразу позовет. Он тоже с нами подписывается, какое никакое, а участие принимал. – Продолжает делить шкуру не убитого медведя Петруха.

В это время из моего кабинета раздается бьющая по нервам высокая резкая трель телефонного звонка. Наверное на выезд, успеваю подумать я, хватаю трубку и слышу голос Альберта.

– Забери у меня акт изъятия, шмотки, и быстро топай к Михалычу.

Ставлю сослуживцев в известность о полученном указании. Петин взор сразу померк.

– Начался первый акт «марлизонского» балета, – злобно шипит он, встает и, заложив руки за спину, смотрит через окно на снежную грязь.

Загрузившись в дежурке всем необходимым, появляюсь у Михалыча.

Михалыч не спеша поднимается из-за стола, открывает дверцу встроенного шкафа и помещает туда принесенную мной сумку.

– Там все соответствует акту? – Интересуется он, принимая у меня документы.

– Конечно, – отвечаю я.

Соков прочитав документы, внимательно на меня смотрит и вдруг предлагает сесть. Без привычной паузы и пространного вступления, начинает говорить.

– Суть в том, что мне из Главка п-позвонили. Напрямую обратился к ним иностранный дипломат, секретарь п-посольства что ли. Так вот, сегодня на нашей территории, ночью у него в машине разбили стекло и украли вещи. Он сюда вместе с женой в гости к теще из Москвы п-приехал. В Главке по этому поводу….

– Какому? – переспрашиваю я, изображая недоумение, – что он к теще приехал?

– Не п-придуривайся! По поводу кражи случился п-переполох. Даже из столицы звонили, интересовались. – Соков при этом понижает голос. – Приказали п-принять все меры. Его уже к нам направили.

– А вы, – он повышает голос, – на п-преступников втихаря выходите, задерживаете практически с поличным и «темните», не докладываете. Мне Галевич сообшил, что они им уже давно разрабатывались, но не было доказательств. А сегодня тепленьких взяли. Молодцы!! Орлы!!

Я чуть не падаю со стула.

Михалыч берет карандаш и делает на настольном календаре пометки.

– Скажи Птицыну чтобы быстро их опросил и п-потом весь материал ко мне. Как п-придет заявитель, пригласишь зайти в мой кабинет. Дежурный в курсе. Иди, работай.

«Это же надо. Пригласишь… Вежливо… Что еще надо этому долбаному дипломату сделать?» – мысленно завожусь я.

Передаю суть разговора Воробью. Он чертыхается и уходит в дежурку.

Минут через пятнадцать Поляков торжественным голосом сообщает мне, что заявитель прибыл. Иду по коридору навстречу высокому, худощавому мужчине лет сорока. Рядом с ним молодая миловидная женщина. Оба одеты как с картинки из каталога модной одежды. Понятно – иностранцы, чтоб им было неладно. Не могли, как люди, тихо, мирно подойти в отделение. Мы бы их спокойно встретили, отдали вещи, приняли благодарность и, пожелав всего хорошего, довольные друг другом, расстались. Воришек передали бы без лишнего шума в руки следствия и все. Так нет, нужно трезвонить на весь город, из-за какой-то ерунды выходить на самые верха, наивно надеясь получить от них мгновенную помощь. Ведь не понимают люди, что большой начальник, пообещав лично разобраться, все равно по цепочке дойдет до меня. Потому что самое главное звено в этой цепочке – я, исполнитель. Только от моего умения и расторопности зависит быть или не быть. Я не один, нас много. По отдельности и все вместе именно мы являемся тем фундаментом, на котором и возвышается огромная, громоздкая постройка из показателей, процентов и иных неосязаемых элементов. И если он вдруг временами проседает, то к чертовой матери сыплется вся конструкция.

Согнав со своего лица злобную маску, натянуто улыбаясь, представляюсь и, как положено, интересуюсь анкетными данными заявителя, и какое именно горе завело его в наши края. Его фамилия Шмидт.

– Как у мятежного лейтенанта, – почему– то первое, что приходит мне на ум.

Предлагаю Шмидту и супруге пройти в кабинет Сокова. Доставив их к месту назначения, хочу сразу уйти, но Михалыч неожиданно указывает мне на стул, предлагая остаться.

Лицо Михалыча серьезно и озабочено. Рабочий стол просто завален бумагами. Сразу видно, что это очень занятый и важный человек. На Михалыче надет мундир при всех регалиях, хотя поутру он был в гражданской одежде. Носить форму Михалыч не любит и, находясь в отделении, предпочитает надевать обычный костюм. Одевается в форму лишь в случае вызова к руководству или приезда какой-либо из многочисленных комиссий.

Соков встает и выходит из-за стола. Широким жестом приглашает вошедших граждан садиться. Потом устало опускается в кресло сам. Слегка наклоняет тело вперед, надевает очки, которые никогда не носит. Вынимает из кожаной, черной папки белоснежный лист бумаги с тиснением в углу и внимательно смотрит на Шмидта. Теперь он готов выслушать потерпевшего, понять его проблемы и, главное – помочь! А как иначе?

Речь Шмидта безукоризненно правильна, с едва заметным акцентом. Сразу видно – дипломат! Образованный человек! Из его неторопливого рассказа я понял, что у них за границей, оказывается, не принято забирать с собой из оставляемой на ночь вне гаража, собственной автомашины все, что могут снять и отвинтить злодеи в отсутствие хозяина, как ежедневно поступает наш родной доморощенный автолюбитель. Дело не в личном пижонстве, а в том, что там никого не интересуют щетки дворников, лобовые стекла, колеса отдыхающего в ночное время транспорта. Оказывается – не принято это там. Тут все понятно – изобилие товара! Перенасыщение рынка!

Вот и господин Шмидт так торопился увидеть и обнять любимую тещу, что совсем позабыл о нашей суровой действительности. Как последний простофиля посчитал он, что вовсе не обязательно таскать с собой Корф с фотоаппаратом и другие вещи, не нужные ему в квартире. Хорошо хоть ключи догадался из замка зажигания вытащить.

Проснувшись в прекрасном расположении духа, приняв ванну и плотно позавтракав тещиными блинами, вышел на улицу к машине и увидел, что его любимица несколько покорежена, и в салоне отсутствуют дорогие его сердцу вещи. Сразу, конечно, стал обзванивать всех и вся. В результате чего его просто послали. Разумеется к нам. Но «дело века» взяли под жесткий контроль.

Господин Шмидт замолкает, снимает и протирает мягкой тряпочкой очки в тонкой золотой оправе.

Смотрю на Михалыча. Его лицо горит негодованием от только что услышанного. Кажется, он сию секунду готов сорваться со своего места и без промедления ринуться на поиск негодяев, доставивших столько горя милейшему Шмидту. Но с видимым трудом сдерживает себя от этого благородного, но опрометчивого для человека его уровня шага. Лишь пафосно отделывается дежурной фразой о личном безмерном сочувствии господину дипломату. Потом задает несколько ничего не значащих вопросов и что-то при этом записывает в блокнот неизменным карандашом (чтобы в последствии запись устранить). Михалыч даже материалы «расписывает» подчиненным тоже карандашом и с той же целью. Закончив все предварительно необходимые манипуляции, Соков берется за трубку массивного черного телефона с множеством различных рычажков, кнопок и клавиш. Этот величественный агрегат стоит на его столе исключительно для красоты, потому что был сломан еще при прежнем начальнике и принят Михалычем по «наследству» как любителем старины. Он напряженно крутит пальцем диск. Я еле сдерживаю смех, приблизительно догадываясь о ближайшем развитии событий.

– Дежурный!! – голос Михалыча суров и грозен. – Сегодня ночью в районе совершено опасное преступление в отношении иностранного гражданина. Срочно поднять по тревоге свободный от службы личный состав. Усилить патрульные группы. Обеспечить оперативную группу спецтехникой и транспортом. Вызвать кинолога со служебно-розыскной собакой… – Сокова понесло, его уже не остановить, голос звучит все тверже и тверже и …. О боже, он не заикается. Я жду. По логике вещей сейчас дойдет до вертолетов, дальней морской авиации и высадки десанта. И вот оно началось…

– Да, чуть не забыл, обязательно свяжись с базой кат……, – тут Михалыч во время осекся, поняв, что катера сейчас задействованы быть ну никак не могут, потому что на дворе зима. И опять стал заикаться.

– В общем, ты сотрудник опытный и сам все п-прекрасно знаешь, не в первый раз… – Михалыч бросает трубку и устало откидывается на спинку кресла.

Шмидт и супруга сидят, не шелохнувшись, слушая этот бред. Их лица выражают глубокое почтение и спокойствие за благоприятный для них исход. Шмидт робко пытается возражать, мол, не стоит отрывать от дела стольких занятых людей ради их скромных персон. Но Михалыч его тут же перебивает.

– А как Вы думаете? Мы должны оперативно и четко реагировать на все заявления. Закон нас этому обязывает. А мы, как известно, слуги народа, живем и работаем для людей! – Высокопарно завершает представление Соков, уткнув на последнем слове прямой, как штырь указательный палец в потолок.

Немного помолчав, приводя в норму несколько сбившееся дыхание, Михалыч обращается ко мне.

– Товарищ лейтенант, п-примите у господина Шмидта заявление, опросите его. Обратите особое внимание на характерные п-приметы похищенных вещей, и немедленно дайте сведения в информационный центр.

Михалыч показывает, что деловая часть разговора закончена и предлагает Шмидту и супруге проследовать за мной. У самых дверей, как Мюллер Штирлица, просит меня остаться.

– П-примешь заявление, опросишь и п-попроси через часик вернуться. Сошлись, например, что из Главка прибудет по их душу лучший следователь….Придумай что-нибудь.

Я согласно киваю и удаляюсь. Подробно записываю Шмидтовы показания. Он и супруга до сих пор многозначительно переглядываются и одобрительно качают головами. Да, всерьез и надолго заглотили они наживку, заброшенную Михалычем.

Воробей и остальные уже давно врубились, что их самым бессовестным образом кидают, в прямом смысле проносят мимо кассы. И кто? Михалыч!! И дело тут вовсе не в сорвавшейся проставе, хотя это было бы весьма приятно и кстати. За раскрытие преступления по горячим следам, да еще учитывая ситуацию, можно было бы рассчитывать на очень приличную премию, кратковременный почет и прощение старых грешков. Крайне расстроенный Петруха злобно бурчит. Он громко обзывает Михалыча халявщиком, который примазывается к чужой славе. Особенно достается Галевичу, на кучерявую голову которого выплескивается целый ушат самых тухлых помоев.

В назначенное время, а именно через час тридцать минут появляется чета Шмидт, и я завожу их к Михалычу. Здесь же, во всей красе парадного мундира предстает Галевич. Соков с радостной улыбкой выходит навстречу и, взяв под руку даму, усаживает в мягкое удобное кресло. Приставной столик накрыт красной с бахромой скатертью из ленинской комнаты, под которой явно что– то находится.

– Уважаемый господин Шмидт!! – пафосно начинает Соков. – Сотрудники моего отделения под руководством моего заместителя, капитана Галевича, проявившего необычайное розыскное мастерство, по горячим следам задержали п-преступников, совершивших это беспрецедентное по своей дерзости п-преступление. Сейчас прошу Вас п-подойти п-поближе к столу и ответить, знакомы ли вам эти вещи. Сделав небольшую паузу для большего эффекта, Михалыч жестом, достойным великого иллюзиониста Кио, срывает покров. После секундного оцепенения Шмидт и супруга не могут сдержать восторженный крик.

– О-о!!!

Михалыч светится, как медный надраенный самовар. Галевич самодовольно кашляет в ладошку.

– О – о! Господин…..

– М-майор, – быстро подсказывает Соков.

– Господин майор! Я и моя супруга восхищены Вашим высоким профессиональным мастерством и старанием всех сотрудников. Я доложу об этом послу и буду просить его ходатайствовать перед вашим министром о повышении Вас в чине. От своего же имени, пошлю вашему непосредственному руководству благодарственное письмо с просьбой наградить господина капитана. Ничего подобного я не ожидал увидеть. Браво господа!! Браво милиция. – Шмидт хватает и поочередно трясет руки Михалыча и Галевича.

Не в силах всего этого наблюдать, я незаметно покидаю сцену.

Обо всем рассказываю ребятам.

– За державу обидно. – Мрачно изрекает Воробей.

– И чего он перед этим шпионом расстелился? Ведь все секретари посольств – шпионы. Я читал об этом. – Презрительно ворчит Петя. – Не понимаю я. Дед, ну вот ты скажи, правильно это?

– Позже поймешь. – Сухо говорит Володя.

– Да пошли они все! Пойду обедать. Леха, ты идешь?

– Если кто спросит, скажешь на территории по материалу. – Просит меня Краснов и вместе с Петром уходит на обед.

– Дед, что ты имел в виду? – спрашиваю я.

– Рассекать надо ситуацию. Михалычу строгий выговор снимать пора. Врубился теперь?

Глава 6

Дед собирает бумаги, аккуратно складывает в папку и запирает сейф. Из нижнего ящика стола извлекает литровую банку, кипятильник и несколько жестянок от индийского чая. Это значит, что наступает весьма ответственный момент. Ермолин сейчас будет заваривать и пить чай. Хотя чаем этот напиток можно назвать весьма условно, ибо истинный чай является лишь базовым компонентом заварки в очень умеренном количестве. Основу же дедовского напитка составляют разные сушеные травки и корешки, заготовленные им лично. Дед родом из Приморья, и каждый отпуск в конце лета наведывается на родину. Там, вдали от городской суеты, он как уссурийский тигр неделями бродит по тайге, «нагуливая жир» на предстоящую зиму и попутно пополняя иссякшие за год припасы. Для него каждодневное обеденное чаепитие гораздо больше, чем просто удовольствие. Это самый настоящий ритуал, наверное, круче, чем у японцев. Хотя я японский чайный ритуал представляю себе довольно расплывчато, но думаю, что по серьезности подхода к самому процессу Дед им ни в чем не уступает, а может и превосходит.

Володя заливает в банку специально отстоянную воду, включает кипятильник. Пока вода закипает, он, что-то тихо и неразборчиво бормоча, очень аккуратно, кончиками пальцев перебирает содержимое жестянок, отмеряя только одному ему известные дозы. Закладывает все в фарфоровую чашку и поднимает на меня глаза.

– Ты на обед идешь? Потом, смотри, некогда будет.

– Уже бегу. – На ходу накидываю куртку.

Конечно же, Ермолину абсолютно наплевать, голоден я или сыт. Дело все в том, что ему необходимо одиночество. У Деда, с его слов, в момент ритуала чаепития обостряется мыслительный процесс, и посторонние при этом ни к чему. О маленьких его причудах знают все и стараются не мешать, дабы не нарваться…

Обедаю я в «Пельменной», находящейся за углом. Это наиболее приличное место из всего того, что расположено поблизости под видом общественное питание. Беру солянку и двойные пельмешки со сметаной и томатом. В один момент все проглатываю, потому что утром я проспал и не успел даже чая попить. За соседними столиками кучкуются какие-то типы. Замечаю, как украдкой разливают водку. В принципе это борзость, так как данное заведение негласно является нашей родной милицейской «точкой» и распивать здесь разрешено лишь людям в погонах. Именно поэтому «Пельменная» славится на весь район образцовым порядком и чистотой, что устраивает и администрацию, и милицию. Уходя, решаю прямо сейчас направить сюда постового, чтобы штрафанул наглецов, а заодно и устроил нагоняй администратору за отсутствие контроля над вверенным ему залом. Гонять таких лиц – его обязанность. На выходе сталкиваюсь с Петром и Лехой. Судя по удовлетворенно-благодушному виду, парни в отличие от меня пришли не поесть, а заесть. Петя с непонятной радостью зачем– то протягивает мне для пожатия руку и говорит, видимо, первое, что приходит на ум.

– Привет, ты чего здесь.

Я машинально здороваюсь, и в голове моментально созревает план.

– Чего, чего, – говорю озабоченно, не выпуская Петиной ладони, – Соков тебя разыскивает, рвет и мечет, как бешеный слон. Ему кто-то позвонил, что пьяный по территории шляешься. А я раз дежурю, то крайний оказываюсь. Иди, говорит, и доставь ко мне Бритвина из «Пельменной» живым или мертвым. Он должен там быть, туда пошел.

Я вхожу в роль и замечаю, что Петруха клюнул. Он высвобождает руку и воровато оглядывается.

– Надька, сволочь, настучала. Ну, я ей устрою!

– А меня не искал? Ты сказал, что я на территории по материалу? – нервно топчась, подает голос Краснов.

– Про тебя точно ничего не говорил, – успокаиваю его.

Краснов что-то быстро обдумывает.

– Петруха, тогда я в отделение, пока не схватились.

– Не стоит. – Решительно останавливаю его. – Михалыч в дежурке ждет.

– Ну что за день такой, – почти естественно сокрушаюсь я, – сначала заявитель, сейчас вот тебя приведу и на экспертизу везти надо.

– На какую экспертизу? – Петины глаза широко раскрываются.

– На алкогольное освидетельствование, вот на какую.

Петруха заводится, его лицо краснеет.

– Посмотри на меня, я что пьяный? – почти кричит он.

– А я откуда знаю, не врач же нарколог.

– Неужели заложишь?

– А куда мне деваться.

– Скажи, что не нашел.

– Ну, ты даешь, не нашел. Он же меня сам сюда, в конкретное место за тобой направил. Думаешь, поверит? Так что пошли. – Для пущей убедительности беру Петра за рукав.

– А ну отпусти! – Петруха вырывается и сжимает кулаки. Краснов прыгает между нами, не давая войти в клинч.

Я понимаю, что переборщил и собираюсь расколоться. Кто же знал, что все так резко обернется.

– Эй, вы, обалдели, что ли! Средь бела дня у отделения кувыркаться собрались! – Раздается окрик во время подошедшего Воробья. – Хорошо Соков в управление на доклад по иностранцу сраному уехал. Не видит.

– Как в управление, а меня кто ждет? – Петру не скрыть удивление, а Воробей, по моему мнению, уже въехал в ситуацию.

– А тебя Галевич ждет, не дождется, проставиться хочет, – выдает он ну совершенно невероятную по жизни вещь.

– Да пошутил я, прикололся. Никому ты, Петро, не нужен. – Наконец сдаюсь я.

Петруху бросает в краску.

– Ты серьезно? Ну, ты и гад.

Краснов вдруг начинает ржать. Вместе с ним я и Воробей.

– Леха, а ты-то чего, сам больше моего перебздел. – Лицо Бритвина разглаживается, губы растягиваются в улыбке.

– Ладно, – обращается ко мне, – запомним. За мной должок. Воробей, ты сейчас куда?

– К себе. А ты?

– Переволновался я, надо бы нервный стресс снять.

– Давай, давай, тебе видней, – с плохо скрытой иронией говорит Толя.

– Я чуть-чуть, мигом. Леха, ты со мной?

– Если кто спросит….

– Скажу, на территорию пошел по материалу. – Вместо Краснова заканчиваю фразу и направляюсь в сторону отделения.

На всякий случай заскакиваю в дежурку. Кроме Полякова и резервного вижу еще нескольких человек в форме. Узнаю гезешников во главе со старшиной Каримовым. Сгрудившись у стола дежурного, они что-то напряженно пишут на бланках рапортов.

– Здорово, Тофик, – бодро приветствую Каримова, – как оно ничего? Когда сезон открываем?

Тофик заядлый футболист и одновременно капитан футбольной команды Управления, в которой я имею честь охранять последний рубеж – стою в воротах. Кстати, понимающие люди говорят, что очень даже неплохо.

Каримов отрывается от писанины и, не поднимаясь со стула, крепко жмет мою руку.

– Подожди, сейчас допишу и поговорим недолго, – с легким кавказским акцентом отвечает Тофик, – у меня к тебе разговор есть.

– Если ест разговор, то мы обязателно его будем разговариват, – шучу я, имитируя акцент, прекрасно зная, что Каримов не обидится.

– Ты мне как раз и нужен. – Вступает в разговор Альберт.

– Именно я, а ты в этом уверен? – удивленно переспрашиваю Полякова, – и почему в обеденное время? Ага, понимаю, – продолжаю я придуриваться, – угостить наверно чем-то очень вкусным хочешь или стопарь налить. Давай, не откажусь.

Альберт хмурится, видимо воспринимая все сказанное за чистую монету. При его патологической жадности не мудрено и расстроиться.

– Иди к Сокову. Он тебя и угостит, и нальет, и спать уложит, – недовольно бурчит он.

– Так нету же сейчас Сокова в отделении, а ты вот он, рядом. Так что давай, давай, нечего обещать было, никто за язык не тянул. – Продолжаю доставать Альберта.

– Что я тебе обещал? – начинает теряться он.

– Колыс, Алберт, – переходя на чудовищный акцент и угрожающе выкатив глаза, надвигается на него с другой стороны Тофик, сохранявший до этого молчание. – Ты минэ тоже должен. Помныш?

Поляков, не ожидавший такого слаженного и с виду серьезного наезда, и ничего не понимая, таращится на нас, вжавшись в стул.

– Да идите вы оба куда подальше! – Наконец выдавливает из себя Альберт. – Совсем офигели.

Мы с Тофиком смеемся. – Ну что, испугался, как дело до проставы дошло. Ничего, в следующий раз разберемся. – Тофик подставляет раскрытую ладонь. – Хоп!! – Поляков сверху бьет по руке Каримова в знак примирения. На запястье Альберта переливаясь и блестя присутствуют часики, явно не отечественного производства.

– Ого! А ну покажи, – просит Каримов.

Альберт расстегивает браслет и протягивает ему часы. Тофик аккуратно их берет и крутит в руках, внимательно рассматривая со всех сторон. Причмокивает языком и поднимает глаза на Альберта.

– Уступи. Прямо сейчас деньги отдам.

Альберт молниеносно выхватывает у Тофика хронометр и надевает на руку.

– С радостью бы, да не мои. Приятель поносить дал. Он в загранку ходит. Если хочешь, могу с ним поговорить, из следующего рейса привезет.

– Да ладно врать, не твои. – Тофик явно расстроен. Как истинный кавказец он просто зависает на дорогие, красивые вещи.

– Пошли поговорим, – наконец обращается ко мне.

Альберт пытается что-то сказать, но мы уже в коридоре.

Чуть не задев в узком проходе одиноко стоящего лысоватого мужчину лет сорока, проходим дальше и останавливаемся напротив кабинета начальника отделения. Некоторое время стоим молча. Тофик смотрит мимо меня и о чем-то думает. Потом начинает говорить.

– Понимаешь, какое дело. Недавно земляка моего ограбили. Из одних мест мы. Росли вместе, как брат он мне. Да ты знаешь. Он сейчас в больнице находится.

Я начинаю врубаться. Это наверно про тот случай, которым Воробей занимается.

– Это ему в парадном досталось? – На всякий случай уточняю у Тофика, – так у Птицина материал. А чего ты хочешь?

– Найдите этого гада. Как друга прошу. Если моя помощь будет нужна, то в любое время…

– А чем мы занимаемся, Тофик, ищем, – говорю я без особого энтузиазма.

Тофик, не зная специфики и тонкостей нашей службы, наивно верит, что кто-то кого-то действительно организованно ищет. Не собираясь его в этом переубеждать, решаю немного поэксплуатировать.

– Вот как раз в плане помощи и хочу тебя попросить. Не смог бы ты сегодня вечерком меня с одним потерпевшим немного по району покатать. По нашим злачным местам.

– Без вопросов! Я все равно на сутках. Когда подъехать? – сразу, без лишних вопросов соглашается Каримов.

– Я с тобой свяжусь. Скажи как лучше.

– Через нашего дежурного. Скажи ему, что меня разыскиваешь. Он сразу передаст по рации.

– Тогда до вечера. – Мы обмениваемся рукопожатиями, и буквально в двух метрах, я вижу Альберта, терпеливо слушающего наш разговор. Дождавшись, когда Тофик отойдет, он приближается и, доверительно склонившись ко мне, заговорщицким голосом, уверенный, что это остроумно, спрашивает.

– Что, с черными совместные проблемы перетираем?

Отвечаю ему предельно коротко и понятно.

– А в ухо получить не хочешь! – и, подождав, когда сказанное до него дойдет, продолжаю. – Во-первых, Тофик для тебя не черный. В органах он более твоего служит. Преступников же, в отличие от тебя, Альберт, лично задержал столько, сколько ты пирожков за жизнь не слопал. А во-вторых, подглядывать за своими и подслушивать не только не солидно, но и гадко!

Поляков, который уже раз за день, растерян и начинает оправдываться.

– Так сколько за тобой бегать можно? Я и решил в коридоре перехватить. А о чем вы говорили, я вовсе не слышал.

– Ладно, говори, в чем дело, – снисходительно говорю Альберту, – только не долго. Пошли в дежурку.

Поляков начинает говорить сразу, боясь наверно, что я опять куда-либо испарюсь.

– Тут насильника задержали.

– Кто, когда? У нас разве кого-то еще задерживают? – валяю я дурака.

– Да перестань ты выпендриваться, – раздраженно обрывает меня Альберт. Дело-то серьезное.

– Так бы сразу и сказал.

– А я и говорю, только слушать не желаешь. На девочку-школьницу в парадном напал, хотел на чердак затащить. Девочка в крик, царапаться начала, тот ее бить. Отец дома находился, крик услышал. Выскочил на лестницу босиком, попытался задержать. Сразу в милицию позвонил. Экипаж Каримова недалеко находился, по приметам быстро задержали. Рожа– то у него вся расцарапана.

– У кого? Каримова? Не заметил.

– Какого Каримова – сексуала этого!!

– Вот, как работать надо! Учись! А то «черный, черный»… – назидательно поучаю Полякова.

– Подожди, не перебивай. – Недовольно говорит Альберт. – Соков, разумеется в курсе. Ты же знаешь, что обо всех подобных случаях необходимо докладывать в Главк. С убойного уже позвонили. Сказали, что задержанного заберут и приказали никому с ним не общаться.

– А я на кой тогда нужен? – Честно говоря, не совсем понятно, что хочет Альберт от моей персоны.

– Девочку Васильев повез в педиатрический институт, а ты ее отца опроси и прими заявление. Материал должен быть готов к приезду главковских. Соков сказал, чтобы уголовный розыск занимался.

– Значит, конкретно меня он не имел в виду?

Поляков отрицательно крутит головой.

– Замечательно! Слушай, Альбертик, не в службу, а в дружбу, сделай доброе дело. Ей богу, за мной не заржавеет. Передай потерпевшего Ермолину. Все равно чаи гоняет. У меня с утра рука от писанины отсохла, а впереди еще целые сутки ишачить. Дай передохнуть.

– А если он откажется? На заявках же сегодня ты. – с сомнением произносит Поляков.

– Не беспокойся ты, все будет нормально! Скажешь, что я прямо с обеда на вызов ушел, что срочно все надо сделать. Договорились?

Альберт для приличия мнется, но перспектива получить от меня магарыч – вполне реальна и он решительно берет трубку местного телефона.

– Владимир Александрович? Загляни в дежурку, работа есть. Он на выезде… – Молодец, в мыслях аплодирую Альберту. – Указание Сокова! Поляков вопросительно смотрит на меня.

– Просто здорово. А ты прирожденный артист. Огромное благодарствую. Вечерком, если все будет спокойно, жди в гости, – одним махом радостно выпаливаю я.

Надо исчезнуть из дежурки, пока Дед не заявился. Вообще-то не очень красиво с ним получается. Вроде как я его подставляю. Тут же гоню от себя дурные мысли. Ничего, не переломится Володя, тем более преступление совершено на его территории.

Прежде чем смыться, через закрытое толстым оргстеклом окошко обезьянника смотрю на задержанного. В углу, ссутулившись, сидит парень лет двадцати пяти. Из ссадин на лице до сих пор сочится кровь, которую он промокает грязным носовым платком. Его пробивает дрожь. Вот он поднимает голову и глядит на меня.

– Трясись, трясись, гадина. В камере еще не так затрясешься. Там таких, как ты, очень любят.

Он меня слышит. Я отворачиваюсь. Чтобы случайно не столкнуться с Дедом, выхожу на улицу. Решаю минут десять погулять. Заворачиваю за угол и иду вперед через дворы, не намечая маршрута. То ли от мерзкой погоды, то ли еще от чего, но настроение испорчено. Вспоминаю насильника. Отрешенный взгляд, трясущееся, наверное, от жуткого страха тело.

Да, парень, туго тебе придется на зоне. – Безо всякого сочувствия размышляю я. – Ведь почти наверняка рос ты вполне нормальным ребенком, хотя вряд ли. Психологи утверждают, что какие-то отклонения обязательно должны были иметь место. Они на первый взгляд не заметны, на них никто не обращает внимания. Разумеется, сам будущий насильник тщательно скрывает пока только ему одному известные, вначале довольно безобидные недостатки и пристрастия, поскольку глубоко в душе он все же осознает их порочность. Данный индивид, как правило, неконтактен, не уверен в себе. Окружающим он просто безразличен, потому что, по общему мнению, ничего хорошего или плохого ждать от него не приходится. Он никому, кроме матери не нужен, он никто, он в вакууме. На него всем наплевать. И вот глубоко скрытые внутри, с годами окрепшие пороки, в один момент фонтаном прорываются наружу. Все. Обратного пути нет, он отрезан дикостью и мерзостью совершенного. Да и нужен ли он? Ведь в больном воображении уже навсегда зафиксирован миг беспредельного господства над беззащитным, хрупким существом, то, чего ему так не хватало и к чему все это время, боясь себе признаться, он стремился. И этот, наверняка, по жизни мухи не обидит. Существует потихоньку, не выпячиваясь. Не пьет, на работу не опаздывает, характеристики отличные имеет. И никто, ни единая душа не знает про другую его жизнь. Поэтому безмерно трудно раскрывать такие преступления, почти всегда состоящие из множества эпизодов. Естественно, что они находятся под особым контролем «убойного» отдела Главка, в котором ими занимается специальная группа сотрудников.

Оглядываюсь по сторонам и невольно усмехаюсь. – Дофилософствовался, … блин. – Прямо передо мною, во всей своей монолитной красе, возвышается пивной ларек Людмилы. А я стою почти по щиколотку в снежной жиже, чувствуя, как противный липкий холод проникает в туфли. Выхожу на сухое место и стучу подошвами об асфальт. Пивная точка, где царствует Людка, больше напоминает не торговую, а долговременную огневую точку, сокращенно ДОТ. Снаружи это сооружение, выполненное неизвестным автором в романском стиле, обшито листовым железом. Единственное окошко пропускает сквозь себя лишь пивную кружку. Входная дверь, расположенная с тыла, снабжена изнутри массивной задвижкой. Что ни говорите, а место крепкое и надежное. Тем более, лично Бритвиным были внесены необходимые конструктивные изменения в уже осуществленный проект, которые преобразовали ларь в неприступную цитадель.

Вот она, великая сила привычки. Стоило на несколько минут задуматься, как тут же включился автопилот, который давно запрограммированным курсом быстро доставил к цели – успеваю подумать я, как с мягким шелестом хорошо смазанных петель, приоткрывается задняя дверь, и происходит явление Петра и Алексея народу. Увидев меня, Бритвин застывает на месте. Затем следует по инерции, – привет, ты чего здесь? – Потягивается рука для пожатия. Я опять говорю, что его разыскивает Соков, и смотрю на реакцию. На этот раз Петруха не покупается. – Хорош врать, Михалыч в управлении. – Говорит он добродушно. – Ты куда? В отделение? – не знаю почему Петру кажется странным этот маршрут. – Ну, тогда пошли вместе, пора уже.


Воробей молча почесывает шариковой ручкой висок. Меня он слушает, не перебивая. Заметно, что история с Семеновым его задела.

– Схожесть, конечно, присутствует, – наконец говорит Толя. – Но приметы девахи не вяжутся. Обстоятельства нападения тоже другие. Моего-то в подъезде отоварили. Как только следом за ней зашел, сразу по башке огреб. Собачник со второго этажа нашел его рядом с подъездом без сознания и раздетым вдобавок. Наверное, сам выполз, хотя не помнит. Мужик этот, который с собакой, сразу «скорую» вызвал, а они нас. Я всю ночь там вместе с участковым дом шерстил. Свидетелей, сам понимаешь, никого, да и какие свидетели ночью – все спят дома.

Если бы собачка во время не обкакалась, замерз бы бедняга, зима все-таки. Так что должен он этой псине по гроб быть благодарен и бога своего за нее молить. Хотя не знаю, положено это у них, мусульман.

– Так он не здешний?

– Не-а, на рынке торгует. Думаешь, почему Соков материал так по-наглому «жмет»? Да потому что потерпевший «чурка», приезжий, к тому же торгаш. Он здесь чужак и жаловаться не побежит. Как ни как, на нашей территории абрикосы свои втюхивает. Я от товарища заместителя сегодня исчерпывающие инструкции получил. Как только из больницы «козел» выпишется, по полной программе прессовать. Паспортный режим, точку его проверить и все остальное, в том же духе. Либо он сматывается подальше, либо встречную заяву пишет, что сам я упал, дорогие товарищи, претензий ни к кому не имею. Я бы так и поступил безо всяких советов. Ты меня знаешь. С заявителями умею работать. Думаешь, почему я Михалычу с этим материалом всю плешь проел? Личный интерес, какой имею? Джигита этого жалко? Да ничуть! Сам виноват. Нечего шляться с кем попало. – Он на время замолкает.

– А повреждения-то у него серьезные, – растягивая слова, продолжает Воробей. – Дураком не станет, конечно, но последствия могут быть. Я с врачом говорил.

– А узнать он кого сможет?

– Кого узнавать-то, дама одна и была. Ее он на всю жизнь, думаю, запомнил. – Воробей поднимается из-за стола и, засунув руки в карманы пиджака, встает передо мной.

– А где он ее снял?

– В том и дело, что не у нас на «земле». До дома на частнике добирались. Но в районе она видимо хорошо ориентируется. От дороги до парадняка дворами вела.

– Слушай, Толя, а ты абрека своего спрашивал, уходила она по телефону звонить?

– Специально на этом внимания не заострял, но думаю, в любом случае она за вечер неоднократно от него отрывалась. В туалет же обязательно выходила. А в холле ресторана телефон имеется, я проверял на следующий день. Как только от потерпевшего все узнал, сразу туда. Заодно работников опросил. Толку никакого. Говорят, народа много было, не обращали внимание.

– А что пропало?

– Ну, про деньги говорить не буду, и так ясно, что лопатник тугой был. Печатка золотая, как положено, плащ кожаный, шапка и по мелочи, ерунда всякая. Если хочешь знать мое мнение, то попахивает серией. Ведь раньше подобного не было. У тебя вот тоже…

Воробей собирает со стола бумаги, закрывает сейф.

– Сегодня все пытался доказать, что с серийщиками имеем дело, все равно искать их нам придется. Так давайте вместе навалимся. Какое там. Разве его убедишь в чем-то. Ты, говорит, сиди ровно и выполняй, что тебе говорят. – Птицын удрученно замолкает.

– Воробей, а давай сегодня вечерком вместе с моим Семеновым прошвырнемся по точкам, может, кого узнает. Все равно делать что-то надо.

– Давай прошвырнемся, – неожиданно охотно соглашается Птицын. – Машина зверь, места всем хватит. Только я сомневаюсь, чтобы толк от этого сейчас был.

В принципе, я с ним согласен.

– Договорились. Семенов вечером подходит и по коням.

Воробей пожимает плечами.

– Да мне без разницы. – Он одевается. – Ладно, схожу пожрать.

Глава 7

Смотрю на часы. Да, уже пора возвращаться, а то Альберт, наверное, весь уже издергался. Как же он без дежурного опера обойдется? Сидит и по своим фирменным часам время моего отсутствия засекает. Ведь я, когда убегал, забыл предупредить. Вот и сейчас нудеть начнет.

– Чего там, в отделении все спокойно? – Вдруг нарушает молчание Петр. Его вопрос, конечно, адресован мне.

– Пока более или менее.

– А где Воробей?

– Был на месте.

– А Дед?

– Про Деда скажу. На месте он, по изнасилованию, скорее всего, работает. Про других же не знаю, не докладывают они мне. Должность моя задавать лишние вопросы не позволяет. – Довольно грубо огрызаюсь я, тем самым предвосхищая следующий вопрос.

– Какому изнасилованию? – Настораживается Бритвин, не обращая никакого внимания на мой ответ.

Я вкратце рассказываю, что знаю.

– Падла! – вдруг произносит Петр.

– Кто? Я или Дед? – делаю вид, что не понял.

– Он падла, насильник. – С расстановкой повторяет Бритвин.

Он заметно мрачнеет и весь дальнейший путь молчит. Петр – отец славных двойняшек и, не смотря на шебутной характер, все, что касается детей, для него свято.

Примерно год назад с его племянницей произошел аналогичный случай. Не добившись у руководства понимания, Петя, бросив все дела, самовольно выехал к сестре на Украину и, сразу с поезда лично включился в процесс расследования. При необходимости стимулировал местные кадры общепринятым в среде коллег способом, а где и просто подгонял их. Результат не замедлил сказаться – виновный был задержан и оказался весьма любопытным кадром для правоохранительных органов братской республики. Петр возвратился затоваренный салом и горилкой, а также с благодарственным письмом начальника тамошней милиции. Однако вместо ожидаемого почета и поощрения Бритвин за этот несанкционированный вояж поимел крупный геморрой на работе, но в результате проведенной служебной проверки отделался малой кровью, и впоследствии был реабилитирован.

Увидев меня, Дед начинает недовольно брюзжать о том, что мы, молодые, вконец оборзели, не хотим работать, и молотим под дураков, думая, что он один здесь умный. Не оправдываюсь и не ссылаюсь на уважительные причины, потому что Дед, по большому счету, как всегда прав. Вот и сейчас он вместо меня, хитрожопого, опрашивает заявителя.

Ермолин заканчивает писать и просит отца девочки расписаться под объяснением. Тот, морща лоб, внимательно читает свои показания и расписывается по продиктованной Дедом, установленной форме.

– Теперь, – говорит Дед, передавая чистый лист бумаги, – пишите заявление. В правом верхнем углу – начальнику отделения милиции Сокову Н. М. от гражданина Митрофанова, свои полные данные и место жительства. – Митрофанов начинает писать под диктовку, аккуратно выводя слова. Ермолин ждет, пока он заполнит «шапку». – Теперь, посередине листа – «Заявление».

В этот момент дверь в кабинет отворяется, и я вижу Бритвина. На его лице застыла натянутая, противная улыбочка. Он заходит за спину Митрофанова и заглядывает через его плечо. Потом, видимо прочитав написанное им, спокойно интересуется у деда.

– Ну, как дела? Скоро освободишься?

– Все нормально, уже заканчиваю. Сейчас заявление допишет и все.

– А насильника этого куда потом?

– Сейчас из Главка приедут и с собой заберут. Он, как понимаешь, мне не нужен.

– Ага, понятно.

Петя склоняется над Митрофановым и вдруг нежно проводит ладошкой по его голове.

– Лысеешь? – интересуется весьма участливо.

Опешивший Митрофанов поднимает на Петра глаза и застенчиво улыбается.

– Да, знаете ли, годы, стареем.

Бритвин говорит медленно, с расстановкой. Его лицо багровеет и принимает цвет спелого помидора.

– Тебе, падла, уже ни годы не помогут, ни явка с повинной. В глаза смотри, сука!!! – орет Петя и что есть силы, сверху кулаком лупит Митрофанова прямо по лысому темечку. Расшатанный стул разваливается и Митрофанов с грохотом падает на пол.

Первым бросаюсь на Петю я и отталкиваю его. Он вырывается и пытается достать лежащего Митрофанова ногой. На шум вламываются Воробей с Брагиным и помогают мне нейтрализовать не на шутку возбужденного Петра.

Тут, наконец, приходит в себя Дед.

– Отставить!! Отставить говорю!! – ревет он. – Мы отпускаем Петра, и он тут же делает шаг в сторону съежившегося Митрофанова.

– Отставить команду «отставить»!! – Его держите! Дед вытянутым пальцем указывает на Бритвна.

Я тут же становлюсь между Митрофановым и Петей.

– Десять суток ареста! – как змея шипит Ермолин.

Петя начинает врубаться, что несколько не прав.

– Дед, но я….

– Молча-а-ать!! Двадцать суток! Идите, доложите дежурному.

Петруха уже окончательно во все въехал и не теряется.

– Есть, двадцать суток ареста, товарищ подполковник! – Для солидности он повышает Ермолина в звании на одну звезду. Потом разворачивается кругом и, чеканя шаг, выходит.

Я помогаю ничего не понимающему Митрофанову подняться, отряхиваю с его одежды пыль. Пододвигаю новый, крепкий стул и помогаю сесть.

– Товарищ Митрофанов, – поправляя на носу очки, и с только свойственным ему торжественным сарказмом, произносит Дед. – В отношении Вас произошла чудовищная ошибка. Весь личный состав до крайности возмущен попыткой совершения этого гнусного преступления в отношении Вашей дочери. Данный сотрудник только что прибыл из ночной засады и просто не мог знать, что Вы не этот…, – Ермолин на секунду заминается, подбирая нужное слово, – который другой, настоящий. От своего имени приношу Вам глубокие извинения и обещаю, что кто-то будет строго наказан.

Дед демонстративно вытирает со лба обязательный в таком случае пот. Митрофанов с глубоким уважением смотрит на него и, сделав несколько глотательных движений, прощающе отмахивается.

– Ну, что Вы. Пустяки. Я все понимаю. У вас такая тяжелая работа. Прошу Вас, не надо никого наказывать.

– Браво! – мысленно аплодирую ему. – Сразу видно, наш человек!

Другой бы на его месте обиделся, шум поднял. А этот проникся. Молодчина! Человечище! Просто приятно работать. Побольше бы таких.

Митрофанов окончательно успокаивается, дописывает заявление и вместе с Ермолиным уходит.

То, что произошло минутами раньше, профессионально называется ошибкой в объекте. Это явление в основном свойственно преступникам. Например, когда киллер расправляется не с тем клиентом, а квартирный воришка, взломав дверь, по его убеждению, богатой хаты, сталкивается на пороге квартиры с облезлым, орущим от голода котом и стайкой тараканов на кухне, куда он, не веря своим глазам, все же заглянул. А всему виной элементарная невнимательность.

Да что, преступники. Ошибки в объекте порой бывают и у нас в милиции. Примерно полгода назад я вместе с тем же Альбертом Поляковым пытался проникнуть в адрес, где должен был находиться без спросу покинувший места не столь отдаленные некто Сева с экзотической фамилией – Пальмов. Я культурно нажал дверной звонок и стал ждать, наивно полагая, что входная дверь моментально широко раскроется, а милейший Сева раскроет нам свои объятия. Фига с маслом! Внутри что-то прошуршало, в глазке мелькнула тень, послышались очень тихие, но быстро удаляющиеся шаги, и наступила полная тишина. И напрасно Альберт вновь и вновь давил на звонок, стучал кулаком и каблуком ботинка в дверь, увещевал и сыпал угрозами – все как будто вымерло. Тогда, громко пригрозив через замочную скважину, «Ну, гад, сейчас ты у меня попрыгаешь», Поляков убежал к себе на опорный пункт и вернулся с коротким ломиком. С его помощью, наделав немало шума и подняв на ноги жильцов подъезда, поскольку дело происходило очень ранним утром, мы зашли в квартиру. Без труда в шкафу обнаружили до смерти испуганного молодого мужчину, к нашему великому удивлению – не Пальмова. Осмотрев на всякий случай еще раз все закутки, притащили задержанного в отделение. По всей видимости, мы опоздали, и Пальмов ушел раньше. Но у нас в руках была его связь по фамилии Кузяков, работающий официантом и прописанный в том же адресе. После выполнения всех формальностей, Кузякову был задан конкретный вопрос. – Куда делось лицо, ночевавшее у тебя дома? – Кузяков обвел взором стены кабинета, меня с Альбертом и, вжавшись в стул, замкнулся.

Он держался, как партизан на допросе в гестаповском застенке, не проронив ни слова, до тех пор, пока не увидел фотографию Пальмова в фас и профиль, и не узнал от меня, что это есть опасный преступник. Тут с ним произошло что-то невероятное. Вначале он покрылся капельками холодного пота, потом его лицо стало расползаться в улыбке. Заложив руки за голову, потянулся, и резко вскочив на ноги, чем немало нас перепугал, сбацал чечеточку, после чего в бессилии повалился в кресло. Такое мы видели впервые и очень удивились.

Уставившись на Кузякова, ждали объяснений. Все оказалось, как всегда, до обидного просто. Наш клиент тайно встречался с дамой. По случайному стечению обстоятельств, она же являлась супругой участкового инспектора, к счастью Кузякова, не из нашего отделения. И именно она, буквально за пять минут до нашего появления в адресе, покинула лоно любви. Увидев через дверной глазок Альберта в форме и с табельным оружием, Кузяков понял, что наступил его смертный час: хитрый мент – муж зазнобы, застукал их с поличным. Теперь открывать дверь не имело никакого смысла, и Кузяков наивно оттягивал момент неминуемой расплаты за блуд. Для себя твердо решил – что бы не случилось, любым способом вывести подружку из под жестокого удара. Именно этим и объяснялось упорное нежелание вести с нами дружеский диалог. В заключении он признался, что в жизни не видел более приятного лица, чем на фотографии Пальмова. Мы еще долго общались с Кузяковым, который оказался милым парнем, и на радостях тут же предложил отметить наше случайное знакомство. Не буду скрывать – мы с радостью согласились. А Пальмов? Пальмова задержали на следующий день. Как выяснилось, он действительно проживал в этом же доме, на этом же этаже, в так же расположенной квартире, но… в другом подъезде.

Так что, всяко в жизни может статься, и Петруха, конечно, виноват, но … не виновен.

Глава 8

За стенкой слышу дружный хохот. Петя развалился за своим столом, покуривает сигаретку и самодовольно улыбается. Увидев меня, демонстративно хмурится.

– Ты что на людей бросаешься? – спрашиваю у Бритвина.

– Ты же сам сказал.

– Что я тебе сказал?

– Про насильника. Так и сказал, что Дед работает с насильником. А мое отношение к ним ты прекрасно знаешь. Так что, подставил ты меня по всей программе. Вот Леха соврать не даст – все слышал. Выходит, с тебя пузырь за причиненный моральный вред, – вполне серьезно завершает Петя свой монолог.

– Во-первых, не передергивай. Я совсем не это имел в виду.

– Тем более, что ты имел, то я и ввел. – Бритвин и Краснов громко ржут над этой, по их мнению, очень удачной шуткой. – Гони пузырь. – Еще раз напоминает Петя.

– Да иди ты куда подальше. – Стараясь быть невозмутимым, огрызаюсь я. – Если на то пошло, то рассчитываться со мной должен ты и немеренно. Кто сегодня меня на сутки задвинул? Не ты ли?

– А причем здесь я, – наглея на глазах, говорит Петя, – это к Михалычу все претензии, к нему, неродному.

– Ну и хрен с тобой. Теперь, если что, лучше не подходи.

– А куда ты денешься! Ты же старший, тебе и отвечать за нас всех. – Совсем распоясывается Бритвин. Его словам особого значения не придаю, потому, что понимаю – это ответная реакция за устроенный прикол у «Пельменной».

Хлопает входная дверь и в помещение просто врывается взъерошенный Альберт. Не давая нам раскрыть рот для подобающей оценки столь невежливого проникновения в святая – святых, прямо с порога, выпучив глаза, кричит. – Быстро на выезд!! Убийство. Этого нам как раз и не хватало, успеваю подумать я.

– Ты чего разорался? – обрывает Полякова Воробей. – Вбегаешь, как очумелый, слюной брызжешь. Давай конкретно. Кого убили, где?

Альберт переводит дыхание. – Со «скорой» заявка поступила. Труп женщины в квартире, огнестрел. Соков уже в курсе. Приказал всех в адрес направить. Группу из Главка уже вызвали. Давайте быстрее! – жалобно просит Альберт.

– А Галевичу доложил? – интересуюсь я.

– Он вместе с Михалычем на совещании в управе.

– Адрес-то какой…… Гаврила? – Насмешливо спрашивает Воробей и тут же чертыхается – это его территория. Ни слова больше не говоря, начинает неторопливо собираться. Я тоже одеваюсь, беру дежурную папку и жду Воробья.

– Машина где? – спрашиваю Альберта, заранее зная ответ.

– На ней Соков уехал.

– А как мы, по твоему мнению, до места добираться должны? – раздраженно шипит Птицин,

– Ребята, – мнется Альберт. – А я здесь причем. Сказано, вас направить, вот я и направляю. Доберетесь как-то, своим ходом.

– Ладно, все ясно, – безнадежно машет рукой Воробей. – Поехали на моей. Петро! Будьте с Лехой и Андреем на месте. Я из адреса отзвонюсь, тогда и подскочите. Ну что, вперед и с песнями.

– Милиционера я туда направил. – Вдогонку нам сообщает Поляков.

– Молодец, службу знаешь. – Не оборачиваясь, бросает Толя.

На улице сумерки. Через десять минут подъезжаем к типовой пятиэтажке-«хрущевке» начала шестидесятых годов. Точно в такой же проживаю и я. По обшарпанной лестнице поднимаемся на третий этаж. Вот и нужная квартира. На лестничной площадке стоит постовой.

– Привет, Саня. – Здороваюсь с ним за руку. – В адресе кто есть?

– Только бабка – свекровь потерпевшей. Больше никого. Дверь не заперта, заходите, – добавляет он, видя, что я потянулся к звонку.

Спрятав руку в рукав куртки, берусь за дверную ручку и тяну на себя. Первым захожу в коридор, осматриваюсь. Я нахожусь в ничем не примечательной, трехкомнатной малогабаритке, уже требующей хотя бы косметического ремонта. С кухни, навстречу нам семенит заплаканная женщина весьма преклонного возраста. Воробей выступает вперед.

– Здравствуйте, гражданка. Что у вас произошло?

Женщина указывает на дверь комнаты. – Вот там.

Прошу Анну Ивановну, так зовут бабулю, в комнату не заходить, и открываю дверь. Следом заходит Воробей. Для себя сразу отмечаю, что обстановка в комнате не нарушена. Воробей уже склонился над трупом. Это женщина лет тридцати. Наверное, при жизни довольно миловидная. Что ж – смерть не красит. Ее правая рука откинута в сторону, пальцы полусогнуты. В области груди, чуть слева, на халате имеется отверстие. Ткань вокруг него пропитана уже успевшей подсохнуть кровью. Приглядываюсь. Края опалены. Значит, выстрел произведен в упор. Воробей тоже все прекрасно видит. Больше ничего не трогаем. Скоро должна прибыть дежурная группа. Криминалисты очень не любят, когда кто-то без них суется осматривать место преступления. Обычно этим грешат, в первую очередь, руководители всех звеньев, не относящиеся к оперативным службам, которые, видимо из чистого любопытства, как мухи на г…. мед, слетаются на подобные происшествия. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что реально помочь ничем не в состоянии, они все же лично осматривают место и дают указания, которые никто выполнять не будет. Затем, с чувством выполненного долга убывают восвояси, оставив после себя несметное количество четких и смазанных следов, установить принадлежность которых в дальнейшем просто невозможно.

Выходим на кухню. Я присаживаюсь за стол. Воробей встает рядом, прислонившись плечом к дверному косяку. Анна Ивановна молча глядит на меня. Я достаю из папки чистый лист бумаги и ручку. Прошу ее дать мне документы потерпевшей. Она выходит в коридор и сразу возвращается с паспортом. Записываю: «Петухова Татьяна Егоровна, 19… года рождения, место рождения Ленинград, прописана… здесь же».

– Анна Ивановна, кто еще проживает в квартире?

– Я, сын – Николай и Таня… проживала. – Она говорит тихо, вытирая слезы какой-то тряпицей. – Мужа я три месяца назад похоронила.

– Кем Вам приходилась Татьяна?

– Она моя невестка. С Колей поженились пять лет назад. Вот все время и жили здесь.

– А где сейчас Коля?

– Он в командировке. Позавчера звонил. Вот, должен приехать.

Я кратко записываю все, что говорит мне Анна Ивановна.

– Понятно. Расскажите, что произошло сегодня?

Анна Ивановна кладет ладони на кухонный стол.

– Я вчера утром к сестре собралась ехать. Она в области проживает. Таня последнее время себя плохо чувствовала и все время дома находилась. У сестры я заночевала. Позвонила домой и Таню предупредила, чтобы ни беспокоилась. Она сама детдомовская. Кроме Коли и меня, у нее никого не было. Приехала обратно уже после обеда. Позвонила – никто не открывает, хотя знаю, что она должна быть дома. Тогда я своими ключами дверь открыла. Зову ее, никто не откликается. Разделась, зашла в их комнату и вижу…. – Анна Ивановна тихо плачет. – Сразу «скорую» вызвала. Они приехали. Говорят, что здесь милиция нужна. Врач прямо из квартиры и позвонил по 02.

Я откладываю ручку и собираюсь задать следующий вопрос, как дверь в квартиру с шумом распахивается и появляется Соков. Следом за ним вижу Галевича. Я и Воробей выходим навстречу. Михалыч решительным шагом заходит в комнату, где находится труп Петуховой, и некоторое время внимательно осматривается.

– Что тут, докладывай. – Обращаясь ко мне, говорит Соков.

Коротко обрисовываю ситуацию.

– Маловато вы здесь наработали. – Соков недоволен.

– Что есть, Николай Михайлович. Пока группа добирается, будем работать. Может быть, что новое появится.

– А где остальные?

– Все на месте, команды ждут. – Вместо меня отвечает Воробей.

– Я сейчас п-приеду и разберусь, какие команды еще вам нужны! Моего п-приказа им мало, каких-то дополнительных команд ждут! – Михалыч не на шутку рассержен. – Птицын, мы только сегодня говорили о дисциплине. Говорили?

Воробей соглашаясь, молчит.

– Я от вас что-то лишнее требую? Я только требую, чтобы вы беспрекословно выполняли все мои требования. – Соков замолкает и смотрит на часы.

– Галевич, я обратно в управление. Организовывай работу на месте. Людей подтяни на обход жилмассива, а вот этих, – показывает глазами на нас, – и других, ждущих особого приглашения, нагружай выше крыши. Все, работай.

Воробей, не дожидаясь дополнительных распоряжений, уходит на обход квартир, а я возвращаюсь к прерванному появлением руководства разговору с Анной Ивановной.

– А как вы можете охарактеризовать Татьяну. Есть ли у нее знакомые, друзья? Какие взаимоотношения в семье? Короче все про нее расскажите, а если мне что-то будет непонятно, я у Вас уточню.

Анна Ивановна на некоторое время задумывается.

– Скрывать не буду, плохо они последнее время с Николаем жили. Детей она иметь не могла. В молодости застудилась и пошли всякие осложнения. Сначала вместе с Колей по врачам бегали – не помогло. Потом вроде смирились. Коля-то постоянно по командировкам, а она, большей частью, дома сидит. Последнее время на недомогание жаловалась. Я ее спрашивала, она молчит, ничего не рассказывает. Николай с работы придет, а она лежит. Сердило его это очень. Развестись хотел, да жалел ее. Деваться ей некуда. Вот так и жили. У меня с Таней все хорошо было, хорошая она, добрая. Но жизнь не сложилась, не повезло ей. – Анна Ивановна тяжело вздыхает и вновь утирает глаза.

Я подробно записываю сказанное. Галевич молча слушает, почесывая переносицу. Потом становится напротив нее.

– А позвольте спросить, где ваш сын?

– В командировке, сегодня приехать должен. Он мне позавчера звонил. Я ему еще сказала, что к Марии, сестре, поеду.

– Значит, он знал, что вас с утра дома не будет? Я начинаю понимать, куда клонит Галевич. Версия им уже избрана.

– Конечно, знал. А зачем ему я, Таня ведь дома?

– Хорошо… – Галевич потирает руки.

Я сижу лицом к входной двери и вижу Саню, заводящего в квартиру высокого, крепкого мужчину.

– Вот, муж потерпевшей, – докладывает он Галевичу. Николай уставился на нас, ничего не понимая.

– Мать, кто это? – наконец выдавливает он.

– Танечка умерла.

– Как уме…. Где она? – Петухов бледнеет.

– В комнате.

Петухов резко поворачивается.

– А ну, стоять на месте! – командует Галевич. – Что, козел, прискакал посмотреть на дело рук своих? Стой, не дергайся! Саша, держи его покрепче. Саня становится у двери, закрывая проход, и берет Петухова за рукав. Тот даже не пытается вырываться.

Галевич просит меня выйти.

– Надеюсь тебе все ясно? – И продолжает, не дожидаясь, пока я отвечу, – я с этим козлом в отделение, а ты курицу старую тряси, наверняка сынка своего выгораживает. Как группа прибудет, оба возвращайтесь. Нечего здесь делать. Прихватив в помощь Саню, уводит задержанного с собой.

На Анну Ивановну больно смотреть. Она не может понять, что происходит. Заглядывает Воробей. Отрицательно качает головой, что означает – обход результатов не дал.

– Что же теперь будет. – Шепчет Анна Ивановна.

– Не волнуйтесь, разберутся и отпустят. – Слабо веря в это, пытаюсь хоть как-то ее успокоить.

– Да не убивал Коля никого.

– Разберемся. – Веско вставляет Воробей.

– Скажите, Анна Ивановна, где ключи Татьяны?

Она выходит в коридор и возвращается с двумя связками ключей.

– Вот. Одни ее, другие Колины. Он в командировку их с собой никогда не берет, боится потерять.

Вот это номер! Я что-то ничего не понимаю. Выходит, что сам труп дверь за собой закрывал? На всякий случай спрашиваю.

– Ключи от квартиры кто-то еще имеет?

– Нет, только у нас.

– Вы или они ключи никогда не теряли?

– Да что Вы. Замок Коля только недавно поставил.

Полная непонятность! Но ведь труп в наличии и от этого никуда не денешься. А раз есть труп, то должен быть тот, кто этот труп организовал. Выстрел произведен в упор. Значит, потерпевшая хорошо знала его, раз так близко подпустила к себе. Близких друзей и подруг у Петуховой не было. Кто-то посторонний? Маловероятно. Тогда прав Галевич. Остается Николай Петухов. К убийству готовится заранее. Меняет замок. Изготавливает дополнительную пару ключей. Достает оружие. При большом желании это не особенно трудно. Накануне звонит матери и узнает, что та будет гостить у сестры. Вот он удобный момент. Называет конкретную дату приезда. Но приезжает, допустим, вчера. Совершает убийство. Сегодня достает у проводника билет на нужный ему поезд. Командировочное удостоверении тоже не проблема. Обычно по приезду к месту командировки печати ставятся без указания дат в первый же день, чтобы потом в спешке не забыть. Таким образом, почти безупречное алиби обеспечено. Никакими другими следами, изъятыми из квартиры, его к делу не привяжешь – он тут живет. Получается Николай, больше некому. Гляжу на Толю и сразу понимаю, что он пришел к такому же выводу. Решаю еще раз восстановить всю картину.

– Анна Ивановна, прошу Вас сосредоточиться и вспомнить все, что сегодня произошло. Может быть Вы что-то забыли, упустили важный факт.

– Можно я успокоительного приму? – Она наливает себе каких-то капель в мензурку и садится за стол. Минуту сидит молча, собираясь с мыслями.

– Вчера я собралась поехать к сестре. Накануне позвонил сын. Я сказала ему, что уезжаю. Он сказал, что приедет завтра. Я вернулась от сестры около трех часов. Позвонила в дверь, потом открыла своими ключами. Зашла в квартиру, разделась, позвала Таню. Открыла дверь в комнату и увидела ее на полу. Я сразу стала звонить в «скорую»….Господи, дура я старая! – Анна Ивановна хватается за голову. – Совсем у старой вылетело из головы. Вспомнила! Вы уж не серчайте на бабку.

– Что Вы вспомнили? – коршуном налетает на нее Воробей.

– Таня лежит на полу, а рядом с ней этот самый…

– Кто!? – ору уже я.

– Ле…левольвер на полу лежит.

Теперь мы с Воробьем вопим дуэтом.

– Какой револьвер?

– Мужа моего покойного. Наградной. С войны. – С явной гордостью сообщает Анна Ивановна.

– А почему же это, бабуся, оружие у Вас в доме хранится? – с плохо скрываемым раздражением, спрашивает Птицын.

– Как дед помер, левольвер куда-то и пропал. Сперва поискала, а потом и забыла про него.

– А где сейчас он? – Спрашиваю я, уже относительно спокойно.

– Как «скорую» вызвала, то его в шифоньер за белье спрятала, а потом совсем про него забыла.

– Да, бабуля, с тобой не соскучишься. Забыла она. – Уже без злобы ворчит Воробей. – Пошли, покажешь, куда положила.

Анна Ивановна подходит к шкафу и открывает дверцу. Я беру носовой платок и аккуратно извлекаю из-под стопки выглаженного белья револьвер – «наган», с блестящей хромированной табличкой сбоку. Нюхаю ствол – все понятно. В гнездах барабана четыре патрона, один из них с пробитым капсюлем. Солидная игрушка. С сожалением кладу револьвер на место. Воробей, в нарушение всех правил, роется в письменном столе, потом переходит к трупу. Птицын поднимается с колен, в его руке, сложенный вчетверо, тетрадный листок. Воробей читает и передает мне. Это то, что он искал – предсмертная записка.

Никаких сомнений уже нет. Самоубийство или по-научному – суицид. Отдаю должное потерпевшей – мотивы, толкнувшие ее на столь ужасный шаг, изложены в записке исчерпывающе подробно. Шла она к этому, видимо, давно и подготовилась основательно.

Неожиданно ловлю себя на мысли, что хотел бы видеть, чем сейчас занимается Галевич. Жалко его. Пролететь мимо такого, казалось бы, близкого раскрытия. Факт, не повезло.

Дополняю показания Анны Ивановны вновь открывшимися обстоятельствами. Слышу раздающийся с лестницы стук подошв нескольких пар ног. Наконец, первым вижу старшего опера убойного отдела Главка, никогда не унывающего весельчака Мишу Орловского. Следом за ним чинно выступает следак прокуратуры, его я не знаю. Последними завершают процессию судебно-медицинский эксперт Женя Левченко и криминалист, уже успевший что-то отщелкать из своего фотоаппарата.

– Привет славным работникам районного разлива. – Как всегда с улыбкой, говорит Орловский и протягивает руку мне и Воробью.

– Что, расплодили глухарей на вверенной территории?

– О чем ты, Миша? Какие глухари, – картинно возмущаюсь я. – Мы работаем чисто.

– Тогда не понял. Зачем я здесь? – Улыбка не сходит с лица Орловского. – Это что же получается – ложный вызов? Тогда ставьте.

– Да очень просто, – вступает в разговор Воробей. – Поехали к нам.

– Чуть позже, Толик. Давай сначала здесь разберемся.

– А чего разбираться – обыкновенный суицид. Пошли в комнату, все покажу.

Уже в комнате Воробей подробно излагает суть дела. Следователь внимательно слушает рассказ Птицина и удовлетворенно покашливает. Затем дает указание криминалисту и направляется на кухню пообщаться с Анной Ивановной. Левченко, дождавшись окончания манипуляций эксперта, выходит курнуть на лестницу. В принципе, нам здесь делать больше нечего. Подхожу к Орловскому.

– Ну что, Миша, ждем?

– А как же. Все равно у вас надо быть. Сексуала велели по пути прихватить. Как он там, живой?

– А что с ним сделается. – Говорю я и вкратце рассказываю про Петруху. Орловский во весь голос смеется.

– Ну, вы даете. Петруха-то кадр. Ха– ха– ха– ха!

Насмеявшись вволю, Миша протягивает мне руку.

– Не прощаюсь, а говорю пока. Ждите.

Уже никуда не торопясь, спускаемся по ступенькам. Я забираюсь в машину Воробья и поеживаюсь от холода. В туфлях еще чувствуется влага. Воробей заводит двигатель. Сейчас мы вдвоем, ничто не мешает, наконец, поговорить. Стараясь ничего не упустить, рассказываю про Семенова и о разговоре с Тофиком. Воробей, ссутулившись над рулем, внимательно меня слушает. Потом откидывается на спинку сиденья, достает пачку сигарет и закуривает.

– Думаешь, почему я с этим материалом Михалыча достаю? Потерпевшего жалею? Ничуть. Сам виноват – нечего с кем попало по ночам шляться! Интерес какой личный имею? Никакого. Из-за Тофика? При всем уважении, по большому счету мне наплевать на его просьбы. Тем более, лично ко мне он не подходил. Не знаю, что с материалом делать? Да мне его отказать, как два пальца… Ты меня прекрасно знаешь – работать с заявителем умею. Не он первый, ни он последний. Проверю по паспортному режиму, накрою его «точки», благо рынок на нашей земле находится. Прибежит сам ко мне, как миленький. Будет умолять, чтобы оставили в покое. Собственноручно напишет, что свалился головой вниз с мечети, когда молился своему аллаху. И Соков прекрасно понимает, что потерпевший «чурка», приезжий. Никуда жаловаться, в любом случае, не побежит – не в его интересах.

– Так в чем дело-то? – не понимаю хода Воробьевской мысли. – Ты мне еще утром про это говорил.

– А в том, что я не поленился и тактично пошептался с нашими ребятами из соседних отделений. Так вот, узнаю, что за последнее время накопилось еще три, в общем, похожих эпизода. Все у нас в районе. Кое-что, конечно, не совпадает, но, в принципе, почерк просматривается. Ежу понятно, что все отказано или зажато. Потерпевшие, как на подбор, понятливыми оказались. Поэтому, никаких справок – сводок, никакой информации. Что далеко ходить. Помнишь, на день Милиции Андрюха дежурил? А Галевич был ответственным от руководства. Тогда ночью в отделение морячок один обратился, побитый. К счастью, голова у парня крепкой оказалась, поэтому обошлось без врачей. Случай один к одному. Поимели тогда злодеи с него, представить трудно. Он только из рейса пришел и, не заезжая в общагу, сразу в кабак завалился – женского тела захотел, изголодался в долгом плавании. Оставили ему бандиты лишь паспорт моряка. Почему? Да потому, что прекрасно понимали, что это документ строжайшей отчетности. Из-за этого самого паспорта шум большой может подняться. Милиция, наконец, зашевелится и, не дай бог, искать начнут. А так, все получилось, как по писанному. Галевич его в дежурке перехватил, к себе утащил. Провел профилактическую беседу. Наверное, пообещал представление в пароходство направить или еще куда сообщить о его моральном облике. Трудно ли простого моряка в милиции запугать? Кто списанным на берег быть захочет? Вот и убежал этот морячок из отделения, как ошпаренный. Хорошо хоть в журнале данные его сохранились. Я для себя переписал. Чувствовал, что могут понадобиться. А теперь слушай внимательно! – Воробей поворачивается ко мне. – Вырисовывается следующая картина. За полтора месяца, если считать с твоим Семеновым – шесть эпизодов! Впечатляет? Я уже не сомневаюсь, что группа в наших краях завелась. И это не подучетный элемент или гопота местная. Их бы я мигом вычислил. Тут другой случай. Действуют согласованно, дерзко, и безнаказанность чувствуют. А милиция заявы жмет – за проценты раскрываемости «борется».

– Так доложи все это Михалычу! – вполне искренне советую я.

– Докладывал и ему, и Галевичу.

– Ну и что?

– Д-демагогом назвал! – передразнивая шефа, прозаикался Воробей. – Спроста что ли сегодня на сходке надо мной изголялся.

Воробей замолкает, через приоткрытую форточку выбрасывает давно истлевшую до фильтра сигарету, смахивает с брюк столбик серого пепла и выруливает со двора.

– В любом случае, вычислить этих охламонов нам необходимо, – глядя на дорогу, задумчиво произносит Толя. – Неизвестно, что еще натворят.

– Что делать думаешь?

– Систематизирую всю информацию, лично переговорю с потерпевшими, а там видно будет. В идеале, конечно, уголовное дело возбудить, хоть по одному из эпизодов, но кто позволит? А неофициально, хоть лоб расшиби – много не наработаешь. Даже элементарного запроса не направишь. Ну, вот и приехали.

Воробей паркуется, как всегда, за отделением. Выходить из машины почему-то не торопимся и молча сидим, уставившись на хлопья мокрого снега, плавно скользящие вниз по нагретому лобовому стеклу, превращаясь в круглые, тяжелые капли.

– А все-таки зря Татьяна это сделала, – вдруг нарушает тишину Воробей. – Подлечилась бы, глядишь и все нормально. Жила бы себе…

Я удивленно гляжу на него. В чем, в чем, а в сентиментальности Птицын никогда замечен не был.

– Хотя рак – это серьезно, – продолжает размышлять Толя. – А вообще, черт его знает, что в этой жизни серьезно, а что…. Пошли! – Это уже прежний Воробей, невозмутимый и чуть циничный.

Глава 9

Воробей, не удостаивая вниманием Альберта, вышедшего из дежурной части нам навстречу, проскакивает мимо, а я останавливаюсь у стенда информации, на котором, сразу бросаясь в глаза пестротой шрифта, красуется объявление, выполненное и вывешенное замполитом – старшим лейтенантом милиции Коржом. «20 декабря в 11 часов в тире «Динамо» состоятся стрельбы. Явка всего свободного от службы личного состава обязательна. Ответственный – заместитель начальника отделения, капитан милиции Галевич».

– Однако… – произношу вслух. – Не раньше и не позже, как в день «чекиста». – Дело в том, что двадцатое число каждого месяца – особо любимая дата всей без исключения милицейской братии, потому что именно в этот день производится выплата денежного довольствия, а проще – зарплаты. Двадцатое число – это радостные ожидания и планы для тех, кто не успел в предшествующий месяц по уши завязнуть в долгах. И совсем обратное для других, с кислыми рожами покорно отдающих свои кровные кредиторам. Что же, за все, в том числе, полученные ранее удовольствия, надо платить. Скромнее нужно жить, ребята! Хотя чего далеко ходить, случается, и я периодически оказываюсь в подобной ситуации. По моему мнению, это у нас на работе в порядке вещей, и коснулось в той или иной степени очень многих. Да что там многих – почти каждого.

Стрельбы же – тема отдельная. У нас всех давно сложилось впечатление, что государство тайно готовится к какой-то войне, судорожно бережет патроны, поэтому данное мероприятие проводится только два раза в год – зимой и летом. Кем-то наверху было подсчитано, что для выработки и поддержания должных навыков обращения с оружием каждому достаточно произвести шесть выстрелов – три пробных и три зачетных с дистанции двадцать пять метров. При такой интенсивности боевой подготовки, между тем, находятся те, кто довольно стабильно попадает в грудную мишень.

Но таких «снайперов» – раз-два и обчелся. В основном же пули летят в «молоко», что особенно никого не расстраивает: более положенного стрелять все равно не дадут, а зачетный балл так и так поставят, никуда не денутся. Занижать показатели служебной подготовки руководству нет резона. При всем при этом, стрельбы – всеми уважаемое провождение времени. Здесь можно отвлечься от непосредственных служебных обязанностей и не думать о накопившихся проблемах. Но если зимой они довольно муторны, особенно когда проводятся Галевичем, то летом – совсем другое дело.

Летние стрельбы проходят на загородном полигоне, и предшествует им тщательнейшая подготовка. Перво-наперво, в район расположения стрельбища направляется разведгруппа. Ее цель – отыскать укромное и приятное место для привала оперативного состава, измученного сдачей нормативов, в том числе по физической подготовке. Затем в день «Ч» в облюбованное место заранее подвозится группа хозяйственного обеспечения, имеющая все необходимое для обустройства пикника на природе. Обычно ее возглавляет Ермолин, что является сто процентной гарантией порядка. Представьте теперь зеленую полянку на берегу чистого лесного озера, в центральной части которой возвышается импровизированный стол из пеньков и досок, сервированный со знанием дела. На треноге, в большом дедовском котелке бурлит ароматная уха из судачков, а чуть в стороне на углях скворчат румяные шашлычки. И вот это изобилие предстает перед нашими глазами. Сразу забывается изматывающий кросс, неудачные выстрелы, занудство инструктора, из года в год объясняющего, что патрон изначально имеет форму маленькой бутылочки, но в утраченном состоянии объем ее резко увеличивается до полутора литров. Когда же Ермолин торжественно извлекает из прохладной озерной воды авоську с запотевшей водочкой, нашему восторгу нет предела. Даже с лица Галевича ненадолго спадает характерное для него гнусное выражение. Ради этих минут, право, стоит жить.

От приятных для души размышлений меня отрывает Поляков. Слегка прихватив за рукав, тянет в дежурку. К вечеру здесь наступило заметное оживление.

К нам потянулся народ! Основная масса, конечно, появляется не по своей воле и доставляется принудительным способом патрульно-постовой службой. В основном это рядовые труженики близ расположенных предприятий, которые по закоренелой годами привычке ежедневно отмечают окончание напряженного трудового дня, и, не причиняя никакого вреда окружающим, банально напиваются, бывает, что и до «чертиков». Это завсегдатаи отделения и, если можно так выразиться, наш «родной» контингент. Кое-как, протрезвев под утро, не возражая, непослушной, дрожащей рукой они подписывают протокол и получают на руки очередную, уже которую по счету квитанцию об уплате штрафа, после чего, понуро опустив седеющую голову, бредут к себе на завод, чтобы вечером вновь отметить отделение своим традиционным присутствием.

По сложившейся в дежурке традиции наиболее постоянным и дисциплинированным клиентам в предпраздничные дни предоставляется скидка в виде замены штрафа устным предупреждением, чему последние несказанно радуются. Польза от этого несомненная. Сохраняется семейный бюджет – раз, человек идет на работу с хорошим настроением, что гарантирует высокую производительность труда, – два.

Люди обращаются в милицию и со своим горем. Окончание рабочего дня – время основного наплыва заявителей разного уровня. Кто-то, возвратившись с работы, обнаруживает дверь в свое жилище варварски взломанной. У кого-то в трамвае пропадает кошелек. А порой являются и вовсе с фантастическими сообщениями о колдунах – соседях или уродцах – пришельцах, всю ночь шатающихся по крыше и мешающих спокойно отдыхать. Таких посетителей после нескольких визитов с аналогичными жалобами с чистым сердцем передаем врачам – психиатрам, у которых служба по осуществлению контактов с внеземными цивилизациями поставлена несравненно лучше, чем в милиции.

Я смотрю на улыбающуюся физиономию Альберта. Наверно неймется ему в ожидании обещанной мной благодарности. По идее, он прав, никто меня за язык не тянул. А раз пообещал, то изволь за слова свои отвечать, как порядочный человек, коим я себя пока считаю.

– Альберт, я все помню, давай попозже, как договорились. Или, на худой конец, завтра после смены посидим, пообщаемся. А если очень не терпится, то…..

Поляков к моим оправданиям не проявляет ровным счетом никакого интереса, и, не давая закончить, перебивает.

– Ну что, можно с раскрытием поздравить?

– Каким раскрытием? – Не понимаю я. – А, это ты про утреннего шпиона? Так не по адресу обращаешься. Иди Сокова с Галевичем поздравь – они в поте лица трудились. А мы что? Только под ногами мешаемся и заявы укрываем.

– Да я про убийство, куда ты с Птицыным выезжал, – продолжает раздражающе лыбиться Альберт. – Галевич уже в управление доложил, что подозреваемый есть.

– Женщина в квартире, что ли? – наконец врубаюсь я. – Откуда там подозреваемый?

– Галевич мужа ее колонул. Он сейчас явку с повинной в камере строчит.

«Вот это номер! Как говорится, с дуба падали листья ясеня… Ничего себе зам работает. Шустрый парнишка. Ведь даже на труп толком не посмотрел…»

– А ну, пошли, посмотрим. – Теперь уже я тащу Альберта за рукав кителя к помещению для задержанных.


Поляков открывает дверную задвижку и возвращается к своему столу. Я, опершись плечом о косяк, становлюсь в дверном проеме. Николай Митрофанов сидит в углу. Справа от него исписанный лист бумаги. На нем шариковая ручка. Колин лоб пересекает глубокая морщина, брови нахмурены. Заметно, что Коля напряженно думает. Не говоря ни слова, забираю его сочинение и пробегаю глазами. Боже праведный! Оказывается, Николай поссорился со своей женой, то есть покойной Татьяной, и убил ее. Потом убежал и добровольно вернулся, чтобы сдаться властям. Просит к нему не применять высшей меры наказания.

Кра – со – та!

– Слышь, Коля, – обращаюсь к нему как можно равнодушнее. – А почему сразу расстрел? Может, каторгой обойдемся, годами этак пятнадцатью.

Митрофанов, уставившись в пол, молчит.

– Короче, – Митрофанов начинает меня раздражать. – Сам все выдумал или кто подсказал? – Коля и на этот раз не удостаивает меня ответом.

Поворачиваюсь к Альберту. – Галевич где?

– Перекусить выскочил. Скоро будет.

– Так я не слышу ответа, Коля. Прекрати в молчанку со мной играть!

Наконец, он поднимает голову и глядит на меня.

– Сотрудник ваш, невысокий такой, сказал.

– И что он тебе сказал?

– Что вина моя доказана. Статья расстрельная. Но если я во всем чистосердечно признаюсь, то суд обязательно учтет.

«Тяжелый случай. Похоже, клиент серьезно попал под чары Галевича»

– Но ты же, Николай, как закоренелый убийца, должен был все отрицать, алиби, наконец, у тебя есть?

– А что это? – Митрофанов немало удивлен незнакомому красивому слову.

Объясняю чуждое ему понятие популярным языком.

– Это когда в момент совершения преступления ты находишься в другом месте, с другими людьми, которые могут это подтвердить. Есть такие?

Митрофанов довольно долго что-то вспоминает и отрицательно крутит головой.

– Нет. Никто подтвердить, что я был в другом месте, не может. В поезде спал и ни с кем не знакомился, до дома один добирался. Нет у меня алиби. – Он обречено замолкает, нервно сжимая и расправляя огромные кулаки.

Мне его, рослого, сильного и до простоты наивного, откровенно жаль. Недаром существует мнение, что большие и сильные люди в своем большинстве добродушны и отходчивы. Невысокие же, не обладающие особыми физическими данными, их полная противоположность. Далеко ходить не надо. Галевич. Вот достойнейший представитель данной категории. Можно сказать эталон. Если бы я даже и не знал всех подробностей, все равно никогда не поверил в виновность Николая. Он ведет себя в непростой ситуации очень достойно, и это не может не вызывать уважение.

– А еще что он тебе говорил? – продолжаю пытать Николая.

– Да больше ничего особенного, – ненадолго задумавшись, отвечает он. – Назвал козлом, дал лист бумаги и сюда посадил явку с повинной писать. Вот я и написал.

– Так как же ты жену все-таки убил?

– Не знаю, вам виднее. Убил и все. Алиби этого у меня нет, а доказательств, что против меня, у вас много. – Митрофанов проводит ладонью по голове, как бы приглаживая волосы и, глядя мне в глаза, вдруг спрашивает: – Скажите, а как Таня умерла?

Вот те номер. Ну, Коля – Николай, ты просто уникум.

– Ты убивец – тебе виднее, – отвечаю невозмутимо.

– Ах, да… – поняв, что задал неуместный вопрос, Николай усиленно трет лоб.

– Тогда можно Вас попросить ничего не рассказывать матери.

– Обещаю. Можешь быть уверен, что никто ни о чем не узнает, – не скрывая шутливого тона, бодро заверяю его и выхожу из камеры. Ничего разъяснять ему пока не вижу никакого смысла.

«Ну, дает Галевич! Слава богу, что из адреса во время ушел, поторопился. К трупу особенно не приглядывался и, главное, оружия не видел. А то…оговорил бы себя парень – страшно подумать. Тем более про этот злополучный револьвер Коля наверняка знал и, может быть, недавно, до пропажи, в руках его держал. А значит, должны остаться отпечатки пальцев. Располагая всеми сведениями, Галевич, определенно, не упустил бы Митрофанова с крючка. Позже, конечно, во всем разберутся, но посидеть бы Николаю пришлось. В этом товарищ зам далеко не оригинален. Один опытный следователь прокуратуры, являясь одновременно и моим хорошим знакомым, за стаканом чая, на полном серьезе говорил, что изначально главный подозреваемый в убийстве всегда тот, кто обнаружил труп и именно ему, частенько первому, предоставляется почетное право провести трое суток на тюремных нарах».

На рабочем столе Полякова разложены вещи, скорее всего, Митрофанова. Альберт перекладывает их с места на место, внимательно осматривает и заносит описание каждого предмета в протокол. Дождавшись окончания составления важного документа, беру его в руки. Обычный набор командировочного: Электоробритва, туалетные принадлежности, смена белья, паспорт, командировочное удостоверение и, вот они, билеты на поезд. Все, что надо, на месте. Очень хорошо.

– Альберт, ты все переписал?

– А как же. Все до последнего носка. Не первый год работаем, – добавляет он с видимой гордостью.

– Молодец! Береги, как зеница око и никого близко не подпускай к важным уликам. – Самым серьезным тоном напутствую Альберта и выхожу в коридор. Тут же замечаю, что дверь в кабинет Галевича приоткрыта. Вернулся, значит. Без предварительного разрешения и стука заглядываю. Галевич, уже без пальто, стоит спиной ко мне перед зеркалом и расчесывает примятые после шапки волосы.

– Ну, чего тебе? – Не поворачиваясь, спрашивает он. – Дуру старую расколол? – Галевич поворачивается ко мне анфас. Почему-то обращаю внимание на прилипшую в углу его рта крошку и молча передаю заявление Митрофанова. Галевич, не торопясь, усаживается в кресло и начинает читать.

– Вот же, козел, выкручиваться вздумал! – С досадой опускает кулак на столешницу. – А ну, давай его ко мне.

– Леонид Васильевич, подождите вызывать, не спешите.

– Не понял? – он удивленно приподнимает голову и исподлобья глядит в мою сторону. – В чем проблема?

– Тут вот какое дело, – стараюсь не выдавать волнение, прекрасно понимая, что сказанное, мягко говоря, его не обрадует.

– Митрофанов не при делах. Сразу после Вашего ухода ситуация прояснилась.

– Какая такая ситуация. Ты мне мозги не пудри! Я тебя, кажется, спросил, дала ли бабка нужные показания?

– Дала.

– Тогда не понимаю, в чем дело?

– В том, что это суицид.

– Какой к черту суицид? Что ты мне фигню всякую вкручиваешь? Оружие где? Сама в тумбочку убрала или мертвая в туалет спустила?

Галевич просто не представляет, как близка истина.

– Не сама… – Хочу продолжить, но он перебивает.

– А кто?

«Хрен в кожаном пальто» – Так и подмывает ответить в унисон, но вместо этого подробно рассказываю обо всем.

– Если не верите, позвоните в адрес. Вот телефон. Там Орловский находится.

– Орловский, Орловский, – злобно повторяет Галевич. – Такая же пьянь и бездельник, как вы. – Но все же снимает телефонную трубку.

– Алле. Заместитель начальника отделения милиции Галевич. С кем говорю?…. Орловского позовите. – Некоторое время он ждет, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по столу.

– … Да, он самый. Привет, Миша. – Лицо Леонида Васильевича растягивается в широкой улыбке. Не знающий его человек, несомненно, поверил бы в искреннюю радость от общения со старым, хорошим знакомым. – Давненько с тобой не виделись. Почему в гости не заскакиваешь… У всех дела, а забывать старых друзей нехорошо… Всегда рад, ты меня знаешь… Работаем, потому и глухарей нет…. Я чего звоню? Как там у вас дела? Так….Так….Ну понятно. – Разочарованно выдыхает Галевич. – А кто от прокуратуры? …Этот толковый. Где он?… Уже заканчивает. С козлом этим, мужем, что делать? Хорошо, сейчас направлю к вам …Тут для вас сексуал имеется…. Сейчас подъедут.

Галевич зачем-то совсем уныло повторяет за Орловским последние два слова.

– Ну, все пока…Нет, сегодня не могу, срочно вызывают в управление. Давай в другой раз.

Я про себя ухмыляюсь. Вот же лицемер. А Орловского побаивается. Прекрасно понимает, что при большом желании Миша одними проверками вывернет его наружу так, что потом долго и мучительно вправлять назад придется.

– Тебя. – Зло бросает Галевич, кладя трубку передо мной на стол.

Я беру ее не без удовольствия.

– Слушаю, Миша.

Орловский говорит тихо, явно прикрывая микрофон рукой.

– Я через часик подскочу. На месте будешь?

– Да, – отвечаю предельно сжато, для конспирации.

– Времени будет в обрез, – торопится Миша. – Поэтому по-быстрому организуйте там… Сам понимаешь.

– Ладно. – Как можно равнодушнее отвечаю я и, дождавшись сигнала отбоя, кладу трубку туда, откуда взял – на стол. Галевич с недовольным видом водружает ее на аппарат и подозрительно ест меня взглядом.

– Что ему от тебя нужно?

– Лично захотел за службу поблагодарить. – Пытаюсь я отшутиться. – Вы же не цените.

Галевич демонстративно пропускает сказанное мной мимо ушей и по местной связи вызывает Полякова.

– Митрофанова отправляй домой, там его следователь ждет. Он, кажется, выпивши. Составь протокол и оштрафуй. Все, свободен.

Ничего не понимающий Альберт идет на выход, а вместе с ним под шумок пытаюсь выскользнуть и я, печенкой чувствуя, что разговор с Леонидом Васильевичем обязательно должен продолжиться в неприятном для меня ракурсе. По иному просто по жизни быть не может. Ущемлено самолюбие, которое у Галевича, определенно, болезненное. Он допустил в работе ляп и прекрасно это понимает. А моя вина лишь в том, что я об этом знаю. Другой бы на месте Леонида Васильевича преподнес данный казус, как шутку. Вместе бы и посмеялись. Что случилось-то страшного? С кем не бывает! Уверен, что на все сто процентов мы бы оценили его специфический юмор, а впоследствии, немного обрастя вполне правдоподобными подробностями, родилась бы очередная оперская хохма, которая, передаваясь из поколения в поколение, видоизменялась и раздувалась, как любой слух. Ведь чем запоминаются люди? В том числе нестандартными и смешными житейскими ситуациями, происшедшими с ними когда-то. Таких среди нашего брата достаточно. Один Михалыч чего стоит, или взять хотя бы деда. Даже при всем своем самодурстве Соков остается остроумным мужиком, поэтому на него никто не обижается.

Но надо знать Галевича. Ответный удар следует незамедлительно.

– А ты куда собрался? Я еще не закончил.

«Вот оно, начинается». Успеваю подумать с досадой и нехотя разворачиваюсь.

– Слушаю Вас, Леонид Васильевич.

– Нет, это я хочу тебя выслушать. Как могло получиться, что я последний обо всем узнаю? Почему из адреса сразу же не отзвонился и не сообщил?

– Но кто же предполагал, что все так быстро закрутится. Как все стало известно, позвонил, но Вы уже на обед ушли. – Не моргнув глазом, вру я. – Решил доложить на месте.

Моя попытка выкрутиться лишь подливает масла в огонь.

– Ты что, за дурака меня держишь? – Галевич уже не сдерживается, (кстати, он не далек от истины – дураком его считает практически весь личный состав).

– Доложить он решил! Полдня собирался! А про дежурного забыл? Он тоже обедал? – Галевич хочет еще что-то добавить, но не делает этого, видимо понимая, что атака с фланга должного эффекта не принесет.

Меня так и подмывает напомнить, что никто его из адреса не выставлял и опрометью оттуда бежать, не разобравшись, что к чему, не просил, но благоразумно оставляю свои мысли при себе – здоровее буду. Глядя в окно, продолжаю молча слушать, внутренне готовя себя к самым неожиданным поворотам событий.

– Как обстоят дела с козлом приезжим, который утром насчет какого-то грабежа мне в уши дул? Выполнил, что я велел? – Галевич в корне меняет тактику и наносит удар в лоб.

Теперь продолжение вздрючки вырисовывается предельно ясно. Решаю сдерживаться, не поддаваясь на возможные со стороны Галевича провокации.

– Не совсем.

– Как это не совсем? Одну половину выгнал, а другую оставил? – Думая, что удачно сострил, Галевич улыбается.

И я, немного расслабившись – покупаюсь. Безо всякой задней мысли, напрочь отбросив осторожность, выкладываю Галевичу свои соображения. Он меня не перебивает, лишь продолжая ухмыляться, покачивается на стуле.

– Все сказал? – В голосе Галевича проскальзывает издевка.

Поняв свою оплошность, не отвечаю.

– С Птициным никак пообщаться успел? Так Толя у нас известный демагог и философ недоделанный. Но ты? Честно говоря, я был лучшего мнения. Не ожидал, что на пару в адвокаты запишетесь. – Галевич на миг замолкает, ожидая ответной реакции после нанесенного оскорбления. Ибо, сравнения с этой категорией несостоявшихся юристов, к которой смело можно плюсовать нотариусов и разных там юристконсультов, весьма обидно для любого опера.

Не дождавшись желаемого эффекта, Галевич плотно усаживается и подается вперед, впившись в меня чуть прищуренными глазами.

– Могу тебе посоветовать следующее. Если не умеешь работать или чего-то недопонимаешь – спроси у старших товарищей. А если не желаешь, тогда с тобой по-другому разговаривать надо. Предупреждаю в последний раз. Если, не дай бог, этого козла даже вблизи отделения увижу – пеняй на себя. – Говорит он и переходит на крик. – Понял?! Понял, спрашиваю!?

Я чувствую, что завожусь.

– Хорошо, я то все понял. А если жалоба в прокуратуру поступит, кто крайним окажется? Вы, что ли?

– А это не твоего ума дело. Совсем обнаглели! Работать никто не хочет. Один пьянствует, другой в правозащитники записался!

И тут меня черт дергает за язык. Я бурчу в сторону. Спохватываюсь, к сожалению, поздно.

– Особенно лично Вы сегодня заработались.

Ни при каком раскладе не ожидая услышать от меня ничего подобного, Галевич остолбенело молчит, вылупившись на меня, как на инопланетянина. Его подбородок начинает мелко подрагивать, а перекошенное гримасой бешенства лицо приобретает кумачовый цвет. Больше не сдерживаясь, переходит на фальцет.

– Ты… Ты на кого, салага, рот разеваешь!!! Чтобы завтра твоего духу в отделении не было!

– А Вы меня сюда назначали, чтобы выгонять?! – Ору в ответ, окончательно забыв про субординацию.

– Что?! Да я тебя… – Галевич приподнимается со стула, потом садится и, успокаиваясь, перебирает лежащие под рукой документы. Я жду, готовый к любому развитию событий.

– Значит так, – на удивление спокойным и обычным скрипучим голосом, говорит он, – с завтрашнего дня и ежедневно у меня на столе должен лежать план твоей работы. Посмотрим, какой вносишь вклад в наше общее дело и есть ли от тебя вообще польза. Если не нравится – ищи место, где возьмут. Держать не буду. Все. Иди.

Демонстративно не спеша, выхожу из кабинета. Дверь за собой не закрываю специально.

«Ну и вляпался по самое некуда. Мало того, что под колпак попал и врага нажил, так наверняка еще и Сокову настучит про мое хамство, опустив, разумеется, другие моменты. И последует продолжение. Михалыч за субординацию горой. Чего меня понесло? Петруха на моем месте все бы со вздохами выслушал, затем заочно послал Галевича куда подальше и пошел снимать стресс. Ну и хрен с ним, все равно уже ничего не исправить. Завтра, сразу после дежурства, съезжу в Управление и переговорю насчет перевода. Вроде у соседей есть вакансии. А, где их, вакансий опера – зональника нет?»

Поразмыслив и приняв решение, обретаю спокойствие. Вспоминаю про Семенова, который скоро должен прийти. Чтобы лишний раз не навлекать на себя гнев руководства, заглядываю в дежурку. Поляков занят составлением очередного протокола и не замечает меня. Негромко окликаю и прошу подойти. Он недовольно морщится, но все-таки отрывается от стула.

– Альберт, извини, что отвлекаю, но обстоятельства заставляют. Ко мне скоро должен утренний заявитель подгрести, Семенов, которого ночью доставили. Помнишь?

– Угу, – кивает Поляков, – и что от меня требуется?

– Ничего страшного и невыполнимого. Как появится, посади его в дежурку в уголке, чтобы по коридору не болтался, и сразу мне звякни. Я его мигом заберу. Да не бойся ты, – говорю Альберту, видя, что он межуется. – Знаю, что не положено посторонним в дежурной части находиться. Но, во-первых, он все-таки заявитель, а во-вторых, шуметь и плевать на пол не будет. И самое главное, помести его так, чтобы Галевич не видел. Разумеется не в камеру. – Тут же добавляю я, понимая, что на самом деле это и есть самое укромное место.

Видя, что Поляков не возражает, собираюсь выйти.

– Что это Галевич на тебя орал? – вдруг интересуется Альберт. – Даже в дежурке слышно было.

– Да так, бои местного значения. Не бери в голову. Все нормально. Как говорится: «наша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд кому-то не видна», несколько перефразирую текст песни из известного милицейского сериала. Ну, договорились?

– С тебя дополнительно причитается, – напоминает Альберт, – а то, получается, что я тебя весь день выручаю.

– Нет базара. Спасибо, благодетель.

Гляжу на настенные часы. Восемнадцать часов двадцать минут. Для всех рабочий день через десять минут закончится. Но не для нас, и тем более для меня. На вечер обычно планируются различные поисковые мероприятия. Но, если даже ничего не намечено и особых дел нет, расходиться никто не торопится. Вечер – время общения в неформальной обстановке. Кто-то, конечно, срывается домой. В конце концов, любой человек имеет полное право иногда вовремя явиться к семье. Но, так как обременены семейными узами только трое – Ермолин, Андрей Брагин и Бритвин, которые давным-давно разобрались со своими женами в вопросах, касаемых службы, то заседаем, как правило, всем спаянным коллективом.

Как и следует, застаю всех в воробьевском кабинете. Сам Птицын, разложил на столе комплектующие детали очередной модели истребителя и от усердия высунув язык, что-то приклеивает. Дед, Петруха, Андрей Брагин и Леха сидят на столах и покуривают. Я появляюсь неожиданно, что является причиной секундного замешательства. Тут же обсуждение прерванной темы продолжается. А на повестке всего один вопрос – где взять ту определенную сумму, которой бы как раз хватило для успешного продолжения вечера? После недолгих бурных дебатов сходимся на очевидном – деньги нам нужны, и займет их в паспортном столе Ермолин. Он самый представительный и уважаемый среди нас, что снижает до минимума риск получить отказ в кредитовании. Хотя, если быть объективным, я не помню подобных случаев, кто бы из нас не обращался. Дед сразу начинает бурчать и отнекиваться, но в результате приведенных нами железных аргументов о всех преимуществах его использования, сдается. Остальное – дело техники. Спустя несколько минут Ермолин возвращается, хрустя новой красненькой купюрой.

– До получки! – прямо с порога, торжественно объявляет дед.

Вопрос о том, кому бежать в близлежащий магазин под названием «Балтика», даже не поднимается, потому что есть Леха, самый молодой из нас по возрасту и стажу работы. Поэтому Краснов на время, до прихода в отделение кого еще помоложе, демократичным путем, открытым голосованием, единогласно при одном воздержавшемся (им самим), выбран «депутатом Балтики» (был такой старинный кинофильм про революцию с одноименным названием). Схватив деньги и, не задавая лишних вопросов, он моментом одевается и убегает. Надо торопиться, иначе отдел, торгующий тем, что нам надо, закроется, так как официально работает только до семи часов. Учитывая, что заход может быть не последним, лучше лишний раз не злоупотреблять добрыми отношениями с заведующим.

Пока ожидаем гонца, рассказываю об инциденте с Галевичем.

– Идиоты! – вдруг, ни с того ни с сего заявляет молчавший до этого Брагин.

– Кто? Кто идиоты? – переспрашиваю я, не понимая, кому именно поставлен диагноз.

– Оба. Галевич – по жизни, а ты идиот вдвойне, что пытаешься ему что-то доказать.

Хочу продолжить начатую дискуссию о психиатрии, но не успеваю сказать ни слова, потому что заходит Михалыч. Остановившись посреди кабинета, смотрит на часы. Мы быстро переглядываемся. Появление Сокова совсем некстати. Вот– вот должен возвратиться Леха, а он в спешке даже портфеля не прихватил. Надо что-то быстро решать.

С надеждой глядим на деда.

– Что-то рановато кучковаться начали, – еще раз поглядывая на часы, недовольно говорит Михалыч, – рабочий день еще не кончился.

– Николай Михалыч, хорошо, что зашли, – вступает, как и ожидалось, в разговор дед. – Я уже собрался к Вам идти.

– А что у тебя такое срочное? – удивленно поднимает брови Соков.

– Да переговорить надо, желательно лично. Может у меня? – Дед делает шаг к двери.

– Ладно, п-пошли. – Михалыч идет вместе с Ермолиным на выход.

Мы переводим дух, но тут дверь распахивается и запыхавшийся Краснов, едва не сбив деда с ног, грудь в грудь сходится с Соковым.

Оба-на!..

– Дзиньк! – Раздается предательское звяканье. Леха по инерции пытается прошмыгнуть в дальний кабинет.

– Сто – ять! – негромко, отчетливо выговаривая каждый слог, командует Михалыч. Леха останавливается и растерянно крутит головой. Руки из карманов не вынимает, поддерживая изнутри оттопыривающуюся на животе поклажу.

– Что там у тебя брякает? Покажи, пожалуйста, – ласково просит Соков.

– Да так, ничего особенного, – переминается с ноги на ногу Леха.

– Ничего особенного говоришь – тогда выкладывай вот сюда на стол.

Краснов обречено извлекает из-за пазухи и аккуратно выставляет на стол две светлые емкости с блестящими золотистыми крышечками.

– Та-а-к, – тянет Михалыч, – уже в рабочее время квасите. Ладно!

И происходит то, чего никто не ожидает. Честно говоря, и представить, что он сотворит в следующую минуту, было бы трудно.

Соков настежь распахивает окно…

Чпок!! Чпок!!

– Первая, вторая. – Зачем-то веду подсчет.

Зависает гнетущая тишина. На Сокова никто не смотрит.

– М…м…м….Е – е..!!! – Продолжительный, полный отчаяния вой заставляет всех повернуться. Андрей Брагин, обхватив голову руками и продолжая мычать что-то невразумительное, буквально валится на стул. Его глаза выпучены и полны горя.

– У – у – у… Е – е..!!! – начинает монотонно раскачиваться.

– Эй, Брагин, – удивленно окликает его Михалыч. – Брагин, ты меня слышишь? Что с тобой?

Андрей перестает качаться, отрывает руки от головы и поднимает на Сокова подернутые влажной поволокой, печальные глаза. Некоторое время он остекленело молчит. Потом, наконец, сообразив, что шеф обращается именно к нему, с видимым трудом, хрипло выдавливает из себя:

– Что, что? Ничего! Что мне жена дома скажет? Что?

– Кх – Кх… – Михалыч откашливается, прикрывая рот сложенной лодочкой ладошкой.

– Спасибо тебе скажет, что трезвый пришел, рада будет.

– Ага, и гости вместе с ней на радостях хоровод спляшут вокруг пустого стола.

– Какие гости? – Брови Сокова ползут вверх.

– Какие, какие!! День рождения сегодня у жены. Последние деньги мне отдала. Попросила к столу это купить. – Андрей тоскливо кивает на открытое окно. – Вот и купил, получается.

– Что-то я не п-понимаю, а он при чем? – Михалыч тычет пальцем в Краснова, который невольно съеживается.

– Леха на встречу убегал, вот я и попросил по дороге купить. Сами знаете, до семи вечера продают. А, чего говорить… поздно.

Брагин уже полностью вошел в образ несчастнейшего из людей, так позорно не оправдавшего надежды любимой, доверчивой жены и, видимо, перестал ощущать грань реальности, так как продолжает жалостливо ныть, давя на чувства и без того порядком сконфуженного Сокова.

– Что теперь делать? Денег нет. А хоть бы и были, что из этого. Магазины закрылись. У таксистов – дорого. Все равно не хватило бы…

Я смотрю на деда. Он восхищенно прижмурился, с трудом сдерживая подкатывающее веселье. Вспоминаю, что Брагин как-то рассказывал о своих занятиях во Дворце пионеров. Еще будучи школьником, он очень увлекся театром и даже хотел поступать в театральный институт, но что-то у него там не сложилось. Теперь полученные знания ох как пригодились. Талантище! Мастер театральных подмостков! Народный артист! Бывшие преподаватели смело могли бы гордиться Андреем.

Михалыч вопрошающе смотрит на Ермолина. Дед с самым серьезным видом слегка кивает, тем самым, подтверждая, что все сказанное чистейшей воды правда. Какие еще нужны доказательства?

– Сколько у этих таксистов стоит бутылка? – наконец интересуется Михалыч.

– Сколько, сколько – … пятнадцать рублей. – Андрюха на треть завышает цену, мгновенно въехав, что Соков абсолютно не владеет обстановкой. Да и откуда знать спекулятивные расценки, если это дело тебе прямо в кабинет другие доставляют.

– Ладно, зайди ко мне. – Михалыч, с достоинством удаляется.

Бросив на нас хитрый взгляд, Брагин спешит за ним.

Как только за ними закрывается дверь, оживает Краснов.

– Класс!! Молодец Андрюха. А что ему будет? Дед, как ты думаешь?

Похоже, Леша так и не врубился, о чем был спектакль.

– Учись студент! Как говорится: сам погибай, а товарища выручай. – Наставительно вещает Ермолин.

– Классика жанра, – приступая к прерванному появлением Сокова занятию, вставляет Воробей.

– Нет, правда, а что Андрею будет?

– Премию выпишет, – вступает в разговор до этого сохранявший олимпийское спокойствие Петя. – А ты тоже хорош! Два пузыря упаковать без звона не можешь. Закусь хоть принес?

– Вот, – Краснов достает из кармана пальто бумажный сверток, – полкило колбасы здесь, порезанной. Как раз сдачи хватило. А зачем?

– Ты что совсем идиот или прикидываешься? – вскипает Бритвин. – Водку чем закусывать собираешься?

– Какую… – Леха окончательно сбит с толку.

Из своего угла громко хмыкает Воробей и вертит пальцем у виска.

– Оп – ля! На пороге, как из-под земли, вырастает Брагин, потрясая в воздухе рукой с зажатыми в ней тремя червонцами.

– Ну что, развел шефа? – насмешливо говорит дед. – Смотри, рассечет – в жизни не простит.

– Алеха, быстро шпарь в магазин, пока Макаровна не ушла, – пропуская мимо ушей сказанное, оглядываясь и приглушая голос, командует Брагин.

– Подожди! – обрывает Андрея Ермолин. – Здесь не будем, хватит на одно место приключений искать. Давай с выходом. Никуда Макаровна не денется. Она раньше девяти никогда из магазина не уходит. Через полчасика и сорвемся по-тихому. Мало ли Соков кого лично лицезреть пожелает.

Надрывно звонит телефон. Воробей вынужден отложить в сторону почти готовый аэроплан, и, чертыхаясь, взять телефонную трубку.

– Что, трубу поднять кроме меня некому? – ворчит он.

– Птицын… Весь во внимании… Здесь… Передам. – Толя поворачивается ко мне. – Иди в дежурку, там твой заявитель ураганит.

– Как ураганит?

– А я почем знаю. Иди, выясняй.

Глава 10

– Где он? – оглядываю пустую дежурку.

– В камере отдыхает, – невозмутимо заявляет Поляков

– Как в камере? Ты что, офонарел? Мы же договорились. А ну, быстро отпусти!

– Он у тебя не того, – прикоснувшись к виску, говорит Альберт, – в смысле, с головой дружит?

– Семенов что ли? Не могу на все сто ручаться, хотя первое впечатление, что без видимой патологии. Впрочем, все может быть. По головушке ведь конкретно огреб. Мозжечки какие-то друг за друга зацепились и… привет. А почему спрашиваешь?

Альберт поглаживает мочку уха.

– Неприглядная ситуация образовалась, буду принимать меры.

– Какие меры? Конкретнее можешь?

– Куда уж конкретнее. Крыша у твоего Семенова напрочь съехала. Вначале мне китель чуть не распустил, а он, – Альберт указывает на помощника, – до сих пор страдает.

У окна на табуретке, скрестив руки между колен, с кислым выражением покачивается сержант милиции Моисеев.

– За что же это так его…?

– Да я и сам ни как в толк взять не могу, не понимаю, поэтому и спросил. Пришел мужик, как мужик. Я ему стульчик поставил, как договаривались, в уголке. А тут понятой понадобился. Я его прошу протокол подписать. Согласился безо всяких. Даю ручку, а он вдруг застыл, потом вместе с ручкой в коридор. Я его за рукав хватаю, он вырываться. Помощник подскочил, так он его ногой, в этот самый пах. Вдвоем навалились, еле в камеру запихнули. Какие там у тебя с ним дела – не знаю, а я рапорт напишу.

– Это ты сделаешь обязательно, только чуть позже. Мне с ним поговорить надо.

– Добро. Как говориться, получайте тепленького. И за причиненный моральный вред, сам понимаешь… Вот, еще его пакет прихвати.

– Как переговорю – позвоню. Будь на месте.

Предлагаю Семенову присесть на уже знакомое ему место.

– Здесь ваша куртка, – поднимая с пола пакет, говорит он. – Большое спасибо, что выручили.

Прямо скажу – его спокойствие вызывает недоумение. Принимая во внимание последние события и маячащую перспективу быть строго наказанным, он не трясется и не просит отпущения грехов. Передо мной с невозмутимым видом сидит не тот самый Семенов, который несколькими часами раньше, грязный и растерянный, ерзал по стулу, неуверенно что-то мямлил, не зная, куда спрятать нервно дрожащие руки. Но что меня поражает более всего, так это выражение его лица.

Глаза слегка прищурены, на губах застыла ироничная улыбочка.

Вот так дела. Что с ним произошло? И, потом, этот выпендреж в дежурной части… Непонятно, однако. Явно что-то выжидает, а я молчу, как идиот. Ситуация начинает меня раздражать своей нелепостью. Совсем сбил с толку своим поведением. Ничего. Сейчас выясню, чему радуешься, а там посмотрим. Товарищи из дежурки так и пышут жаждой мести. Внутренне собираюсь и…

– Как день прошел, Виктор Николаевич, как на работе? – глупее вопроса задать просто невозможно.

– День прошел нормально, на работе тоже все в порядке, – в тон мне отвечает Семенов и, зевнув, добавляет, – спать хочется.

«Вот наглетура – выпендривается!»

– Что в дежурке произошло?

– Захотел уйти. Я же не задержанный.

– Я что-то не совсем понимаю, сначала приходите, затем уходить собираетесь. И не просто, а с шумом. Зачем тогда вообще было появляться? Не вижу логики в ваших поступках.

– Я и сам не пойму, какого черта еще раз сюда пришел, – говорит Семенов, делая ударение на предпоследнем слове. – Видимо по простоте души рассчитывал на помощь. Выходит, напрасно.

Мне все это перестает нравиться – сплошные загадки.

– Отчего же напрасно? Сейчас приму у Вас заявление (почему бы не принять на всякий случай), потом по ночному городу покатаемся.

– Зачем?

– Не понял! Как зачем? На Вас напали, искать же надо!

– Кого искать-то? – откровенно насмехаясь, переспрашивает Семенов.

От такой наглости я мгновенно закипаю.

– Вот что гражданин хороший, кончай паясничать и отвечай по существу. Либо говорим нормально или…

– Посадите, – влет угадывает продолжение Семенов. – Как тот невысокий, не знаю, кем он работает, недавно пообещал?

Зависает пауза. Замкнулся мужик, в лоб не пробьешь. Почему? Потихоньку остываю. Встаю, закуриваю и делаю по кабинету круг.

– И все же, давайте поговорим без эмоций. Честно признаюсь, что отказываюсь Вас понимать. Это Ваше неуместное кривляние и ужимки… Ведете себя, как…Не хотите заявление писать – ваше право. Тогда нечего время зря терять. Будете – к чему весь этот цирк!

Вижу, что мои слова не прошли мимо. Семенов хмурится и напряженно что-то обдумывает. Я его не тороплю. И так ситуация складывается довольно дурацкая.

– Не помешаю? – в кабинет заходит Ермолин.

Семенов подозрительно косится.

– Все нормально, – успокаиваю его, – можете говорить абсолютно откровенно.

Наконец, Виктор Николаевич собирается с мыслями. От былого позерства не остается и следа.

– Хорошо, я постараюсь все объяснить. Вам почему-то верю. Да и не убьете ведь, если что.

Вот это переход!!! Начало просто чудненькое! Посмотрим, что дальше!

– Не хочу ни в чем подозревать Вас лично. Вы выполняете свою работу, как умеете, и мне кажется, что вы человек порядочный. Вчера меня доставили в милицию вовсе не как преступника. Так надо мной всю ночь милиционеры потешались. Дело прошлое – сам, отчасти, виноват. Но не в этом дело. Я обратился за помощью… – Семенов достает носовой платок и вытирает вспотевший лоб. Потом отпускает узел галстука и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки.

– На то, что преступников разыщите, особо не рассчитывал. Честно говоря, вечером пришел, чтобы куртку вернуть. Когда же я увидел свои вещи, то сразу все понял. И насмешки эти и оскорбления, и угрозы! Все!!! Вы говорили тут про логику? О какой логике можно рассуждать, если те, кто должен защищать, те и грабят! Поэтому, ездить и искать никого не надо – они здесь, рядом, у вас под боком.

Я ошалело пялюсь на Семенова. Собирающийся закурить Ермолин застыл с горящей спичкой. В голову закрадывается мысль о необходимости вызова психиатра. Судя по всему, диагноз товарища Полякова подтверждается полностью.

– А… Черт! – Дед трясет обожженным пальцем.

Проходит какое-то время, чтобы осмыслить услышанное.

– Виктор Николаевич, это Вы о чем? – очень осторожно интересуюсь я.

– Я же говорю. Здесь, в отделении я только что узнал свои вещи.

– Какие вещи??

– Часы! Я утром забыл про них Вам рассказать. Виноват.

– И где эти часы сейчас?

Семенов опять усмехается. – На руке вашего сотрудника. Хорошо устроились – сами грабите, сами и ищете!

– Вы хоть думаете, что несете? – жестко вступает в разговор Ермолин. – Ничего не путаете?

– Абсолютно! Еще бы мне их не узнать. Если вас это интересует, то сбоку на корпусе имеется небольшая вмятинка, и браслет я сам ремонтировал – паял одно звено.

– И у кого Вы видели похожие часы.

– У высокого, с усами. Он сегодня дежурит.

– Альберт? – вырывается у меня.

– Не знаю, как его зовут – он мне не представлялся.

– Да…уж… – Дед разминает так и не прикуренную сигаретку.

– Вот что. Посидите пока на диванчике, в коридоре. Чуть позже мы Вас пригласим.

Я отправляю Семенова за дверь и сразу возвращаюсь.

– Дед, надо бы с Поляковым потолковать.

– А в чем проблема? Давай, зови его под благовидным предлогом. Есть такой? И сразу за задницу берем.

– Имеется. Я с самого утра как бы в должниках у него хожу.

Альберт снимает трубку телефона сразу же.

– Дежурный Поляков. Слушаю.

– Альберт. Это я.

– Узнал.

– Ничем не занят? Заскочить сможешь?

– Один момент.

Предусмотрительно закрываю дверь на ключ. Из нижнего ящика стола извлекаю бутылку коньяка, презентованную мне на днях знакомым доцентом из политехнического института за отмазку от вытрезвителя и три пластмассовые мутные стопки. Все это выставляю на стол, предварительно подложив лист чистой бумаги.

– Это как понимать? Народ болеет, денег ищет, унижается, занимает, а ты готовый продукт жмешь? – сердито басит Дед.

– Да только что благодарность принесли. Не мог же я при потерпевшем бутылкой размахивать.

– Все равно не порядок, – не сдается Ермолин. Коллектив он и есть коллектив, когда один за всех и все за одного. И это буквально каждой мелочи должно касаться. Иначе мне не понять!

Раздается условный скреб в дверь.

– Заходи, Алик, гостем будешь! – радушно стелится дед.

Поляков уверенным шагом направляется к Петиному столу и по-хозяйски разваливается в кресле.

– Тут Орловский забегал. Торопился. На происшествие куда-то. Задержанного забрал и уехал. Просил передать, чтобы не ждали. – Информирует он.

– Хорош трепаться – водка киснет. Нали – вай! – командует дед.

– Ну, поехали.

Зажав стаканчик двумя пальцами, Альберт одним махом опрокидывает содержимое в рот.

– Благодарствую, – ставит прибор на место. – Ну, я побежал.

– Куда? – картинно недоумевает дед.

– К себе. Помощник один остался.

– Не по-людски поступаешь. Выпить, выпили, а поговорить?

Альберт межуется, но выпитое спиртное начинает действовать.

– Давай, только если не долго.

– Пять минут тебя устроят? Вот, смотрю на часы, – Ермолин подносит левое запястье к глазам. – Сколько там у нас? Вот, отмечаю ровно пять минут. А то бегать взад – вперед, только хвоста притащить. Имеешь же ты право, например, на горшок сходить.

Поляков, скорее машинально, поддернув рукав кителя и смотрит на запястье.

– Вообще, он знает, что я здесь. Если что – позвонит.

– Эй, Алик, а ну покажи поближе! – протягивает руку дед.

– Чего их разглядывать – часы, как часы. Вот он, – указывает на меня – уже видел.

– Так это он. Давай, давай сюда. Тебе, что жалко?

– Да нет. Смотри, если желаешь.

С видимой неохотой расстегивает браслет.

– Хорошие часики, – бормочет Ермолин, внимательно разглядывая со всех сторон. – Хорошие часы, заграничные…

Я склоняюсь над дедом. Так и есть! Они, родимые! Описание, данное Семеновым, полностью сходится. Вот она, вмятинка. А вот еле различимый след от пайки. Браслет починен мастерски и, если специально не вглядываться, ничего не заметишь.

– Если не секрет, за сколько взял? – пристально смотря на Альберта, спрашивает Володя.

– Еще раз объясняю – не мои, знакомый на время дал, – раздраженно твердит Поляков. – Ну, что, посмотрел? Давай сюда.

Дед, зажав часы в кулаке, слегка отклоняется назад.

– Что за знакомый? Адресок подкинь, может, и я чем разживусь.

– Слушай, Володя, кончай ерундой заниматься! Некогда мне твои приколы выслушивать.

– Назад, говоришь? А если не отдам? Тогда что? – продолжает издеваться Ермолин.

– Ну, ты достал! – зло произносит выведенный из равновесия Альберт, с самым решительным видом надвигаясь на деда.

– Не горячись парень!! Ты чего это кулаченки сжал, – насмешливо осаживает его Володя. – Присядь, успокойся. Вот так. А теперь, внимательно слушай. На счет поговорить я вполне серьезно предложил. Уж больно интересная тема появилась. Поэтому еще раз спрашиваю, откуда у тебя эта вещь?

– Не мои, я же говорил! Что ты привязался? – глядя в сторону, огрызается Альберт.

– Привязался, как ты расцениваешь мой естественный интерес к данной вещи лишь потому, что часы эти «темные», с разбоя.

– Да иди ты?! Не может этого быть! – выдыхает Альберт.

– Вполне серьезно говорю, серьезней некуда. Когда заходил сюда, мужика в коридоре заметил?

– Семенова? Ну и что?

– А то, что никак не позже сегодняшней ночи эти часики на его руке красовались.

– Это его часы, Алик, – встреваю я, – они вместе с другими вещами ушли.

– Вот дела… – в полной растерянности почесывается Альберт. – Меня-то вы хоть не подозреваете?

– Как сказать, – напрягает обстановку Володя. – Давай лучше на чистоту все выкладывай! Темнить перед нами, сам понимаешь, никакого смысла тебе нет.

Мне очень хочется, чтобы Поляков ни с какого бока не был в чем-то замешан. Да и не верю я, что он способен подписаться на подобное.

То, что у Альберта порой ветер в голове гуляет – общеизвестный факт, но парень он честный и повода сомневаться в этом никогда не давал.

Альберт опирается на стол и чуть подается вперед.

– Эти часы перед обедом Игорь – внештатник мой принес. Он в речном училище учится. Я оттуда нескольких человек в помощники подобрал. Ребята надежные. Всегда помогут, если надо.

– Ты без лирики давай, – морщится Ермолин. – Кто из них надежный, а кто не очень – потом обсудим.

– Игорь сегодня утром заскочил ненадолго. Поговорили. Заметил у него часы. Как и вы, попросил посмотреть. Он снимает их с руки и предлагает купить очень недорого и притом – деньги в получку. Я, конечно, сразу согласился. Аппарат ведь классный, сами видели.

– Да не тяни ты кота за хвост! – терпению деда, кажется, приходит конец. – Кто он? Где живет?

– Мухин Игорь. Как уже говорил, в мореходке учится. Прописан в общежитии училища, а проживает где-то в нашем районе у тетки. Честно скажу, адреса не знаю, только номер телефона есть.

Альберт листает записную книжку. – Вот он.

Я все переписываю в блокнот.

– Выглядит он как?

– Обычно. Особых примет нет, это точно. У меня на «опорном» карточка с фотографией на него имеется, как и на остальных.

– Замечательно!

– Слушай, Алик, а среди твоих курсантов Андрея нет?

– Нет.

– А сколько ты этого Игоря знаешь?

– Уже года полтора. Парень-то с виду нормальный, после училища в милиции хочет работать.

– Молодые перспективные кадры с «гражданки», так сказать. Да… уж! – грустно язвит дед.

– Как бы нам побыстрее повидаться с Игорьком? Подскажи, пожалуйста.

– А очень просто! Он сейчас у меня на «опорном пункте» должен находиться, как старший дружины. Могу позвонить.

– Вот оно как складывается? – Дед поправляет на носу очки. – Это, конечно, хорошо, без лишнего шума. Но не заподозрит он что, если рыло в пуху?

– Володя, а может быстренько туда слетаем? – предлагаю я.

– Да не переживайте вы! – вмешивается Альберт, – ничего он не заподозрит. Когда я здесь на дежурстве, то его по несколько раз на дню «выдергиваю». Понятым или еще зачем. Все нормально будет. Да и куда он денется.

– Он-то никуда не денется, а вот… – Ермолин чешет лоб. – Черт с ним! Вызывай!

Уже оправившийся от потрясения Альберт уверенно крутит телефонный диск. Внешне он кажется абсолютно спокойным, лишь слегка подрагивающее колено, выдает его внутреннее напряжение.

– Алле! Иван?… Игорь мой там?…Позови. – Поляков, поглядывая на нас, ждет. – Игорь?… Уже сегодня виделись…Спрашиваешь, как? Просто супер! Народ подошел?… Хорошо… Вот что, пока более или менее спокойно – давай в отделение… Дело есть на полста миллионов!.. Вполне серьезно…Добро, дождись и быстро ко мне!.. А как же!!! Прихвати по дороге в обязательном порядке! Все, жду!

– Минут через двадцать подойдет вместе с приятелем, – с облегчением сообщает Альберт, кладя трубку.

– С каким приятелем?

– А я почем знаю. Спросил, «можно с другом подойти?», я и не возражал.

– Друга нам тут еще не хватало… – Скорее по инерции продолжает ворчать Ермолин. – Ты уверен, точно придет?

– Прибежит, как миленький. Бутылку по дороге купить пообещал.

– Богатенький он у тебя Буратино. Магазины уже закрыты. Сколько у спекулей бутылка стоит, знаешь?

– А мне что, не платить же?

– Вот то-то и оно… – нравоучительно тянет дед. – Ладно, иди к себе в дежурку. Как только он появится, дашь знать. И никому не слова, в особенности «стратегам». А то я замечал за тобой такой грешок. Смотри! – Ермолин назидательно грозит пальцем.

– Я что, на дурака похож? – обижается Поляков.

– Уверен, нет – двусмысленно успокаивает его дед. – Кстати, где Галевич?

– Ушел, вечером в театр собирался.

– Слава богу! – выдыхаем одновременно.

– На ход ноги треснешь? – больше из приличия предлагаю я.

– Ты что, издеваешься? – досадливо отмахивается Алик и уходит.

– А мы с тобой по граммульке примем, за успех, надеюсь, не безнадежного дела.

Выпив коньяк и, наконец, закурив, Ермолин подходит к окну и, молча глубоко затягиваясь, смотрит в темноту. Потом тушит окурок в пепельнице на моем столе и присаживается напротив.

– Думаю, головную боль на сегодня и не только, мы уже поимели.

Альберт, тоже… Вроде как не законченный дебил, а все туда же… Самому работать лень, так обложился внештатниками, дружинниками всякими. Друзья – приятели подарки делают, водку таскают. Ты полагаешь, этот презент первый? Лично я не уверен. Вот трется такой помощник рядом и всегда в курсе, что в отделении творится, информацию какую – никакую между делом фильтрует, методы работы нашей прознает. Язык-то за зубами держать не умеем, а если еще и под стаканом, то вообще: туши свет. А потом кого-то ищем. Шелупонь всякую таскаем, проверяем. А он вот рядышком сидит. Милиции, в свободное от грабежей и разбоев время, помогает. Тьфу! Слов нет! – в заключении дед длинно и нецензурно ругается.

Он органически не переваривает разного рода общественников, дружинников и прочую подобную братию, деля их всех на три группы: идиотов, просто прохиндеев и прохиндеев высшей гильдии. По теории Ермолина, здравомыслящий человек в свободное время не будет сидеть в штабе ДНД (добровольной народной дружины) или париться при отделении милиции во имя непонятно чего. Это – идиоты. С ними все ясно и люди они, несмотря на причуды, безобидные. Другая категория, напротив, очень хорошо для себя осознает выгоды подобного время провождения, которыми не применит при случае воспользоваться в личных целях. Везде и всюду они подчеркивают свою близость к доблестным органам, бравируют знакомством с тем или иным сотрудником, а в компаниях и во время пьянок рассказывают о крутых делах, раскрытых при непосредственном их участии, безбожно сливая информацию, впитанную от доверчивого участкового или опера. Данный вид уже представляет определенную опасность.

И последний подвид – прохиндеи высшей гильдии. Если коротко и доходчиво – это оборотни и их классический представитель некто Игорь Мухин: хороший парень, приятель Полякова и будущий милиционер. С ним нам очень скоро предстоит познакомиться. Нет, дед далеко не так прямолинеен в своих суждениях о вопросах участия народных масс в деле борьбы с преступностью. Он никогда не отрицал важности содействия людей в раскрытии преступлений и доверительных отношений с органами правопорядка. Но!! По глубочайшему убеждению Ермолина, все эти контакты должны носить только неофициальный и глубоко конспиративный характер – только тогда от них будет толк.

И в самом деле, каков прок от добровольного общественного помощника, протирающего штаны в кабинете участкового и пьющего вместе с ним водку? Правильно! Ни – ка – ко – го! Конечно же, данный пример гротесковый. В жизни, несомненно, все может быть по-другому, но это не мой, а дедов взгляд на проблему.

– Все, хватит прохлаждаться, времени в обрез! – Он поворачивается и два раза сильно стучит кулаком по стенке. Буквально сразу в дверь просовывается Лехина, как обычно, всклокоченная голова.

– Ну что, идем? Мы уже готовы.

– Если хочешь, можешь хоть сейчас идти, никто не держит, только сначала парней позови.

Лехина голова тут же исчезает. Спустя несколько секунд из-за стенки нарастает какой-то недобрый гул и ропот.

– Послушай, Дед! Я что-то не понял, – прямо с порога наезжает Петр. – Сколько можно ждать? Сперва запираетесь в кабинете, потом, непонятки какие-то строишь. Договорились ведь, через полчаса отваливаем. Рабочий день закончился, в чем дело? Дома тоже до ночи появиться надо. Петя оглядывает коллектив, который одобрительно кивает, тем самым выражая единодушную поддержку.

– Не паникуй! – дед демонстративно усаживается за стол, всем видом показывая, что для себя он все решил и не сдвинется с места.

– Действительно, чего тормозить-то! Что за дела такие неотложные? – без особых эмоций в голосе спрашивает Воробей.

По мере доведения мною информации общее недовольство ситуацией улетучивается. В глазах появляется охотничий азарт.

– Ну, при таком раскладе грех не поработать, – миролюбиво молвит Петя. – Только зачем темнить? Сказали бы сразу.

– Это ты слушать не хотел.

– Да ладно! Что делать будем?

Дед на правах старшего по возрасту и по званию плотно захватывает руководство дальнейшим процессом в свои руки. Да, в общем, никто особо и не возражает. Нравится – пускай ледоколом будет.

– Сейчас вместе с Алексеем идете в дежурную часть и организовываете встречу. Как только нарисуются, Игоря ко мне, другого…, Толя, с ним ты работать будешь у Васильева.

Потерпевшего куда-то пристрой в укромное место, чтобы между делом на Игоря поглядел. Ну, давайте, по местам. Начнем, а там видно будет. А я к Михалычу заскочу, предупрежу, что в вечер остаемся, рейд проводим. Чтобы вопросов никаких не было.

Я пересаживаю Семенова прямо под яркую лампу, при этом пучок света, направленный вдоль коридора, образует там затемненное пространство. В результате, входящий хорошо освещен, а наблюдающий практически не заметен. Этот проверенный способ негласного опознания регулярно используется нами в работе. Провожу краткий инструктаж и спешу в дежурку.

Альберт занят. Он оформляет очередного пьяного в дрыбадан ханурика. Помощник дежурного что-то выстукивает на телетайпе в соседней комнате. Пока есть время, наблюдаю за Альбертовым визави.

Раскачиваясь на стуле, он то и дело склоняется над столом и, дыша смрадом прямо на Полякова, заплетающимся языком упорно втолковывает ему, что «окромя единственной бутылочки пива ничего не принимал». Альберт брезгливо его отпихивает и морщит нос. Как правило, абсолютно все задержанные за пьянство подставляют пенный напиток, наивно полагая, что именно этот факт позволит им проскочить мимо административного наказания. По большому счету, тому же Альберту абсолютно по фигу сколько и что пил доставленный: хоть виски, хоть французский коньяк с шампанским – все равно, если очутился здесь – будешь наказан. Как? Это другая тема.

В итоге измученный длительностью процедуры клиент валится с ног, точнее с табуретки, и тут же под столом засыпает. Альберт чертыхается, вызывает машину вытрезвителя и вместе с помощником, взявшись за наиболее чистые предметы одежды, волокут брыкающееся во сне тело в камеру, оставляя на недавно промытом полу мокрый остро пахнущий развод.

– Обделался скотина! – досадует Альберт. Полы опять мыть надо.

– Подожди, притащат еще кого – помоют.

– Да без тебя знаю! А пока прикажешь в этой вони сидеть?

Я развожу руками, не в силах помочь его горю.

Внимание! Слышу скрип дверных пружин и топот ног, сбивающих снег.

Делаю знак Краснову, но он сам все слышит и, спрыгнув с подоконника, не торопясь, проходит поближе к двери.

Альберт поднимается из-за стола и зачем-то останавливается в центре дежурки. Внутрь, продолжая отряхивать с одежды влагу, уверенно заваливают двое крепких парней, лет по двадцать с небольшим, скорее всего уже отслужившие в армии.

– Ну и вонища у Вас, Альберт Вениаминович, – насмешливо замечает Игорь, а это наверняка он и есть, судя по наглости, – прибраться бы не помешало. – Здоровается с Альбертом за руку. Тут же бесцеремонно протягивает раскрытую ладонь мне. – Здорово, будем знакомы, Игорь.

Я машинально отвечаю на рукопожатие. Ладонь у Игоря жесткая и сильная, и моя рука сразу попадает в клещи. У некоторых есть привычка или, правильнее сказать – понт, сдавливать при приветствии ладонь оппонента до синевы в лице и слез. Непонятно, правда, что этим доказывается, кроме собственного идиотизма. Я, как человек не слабый, не уступаю. Мы так стоим, как склеенные, впившись глазами друг в друга. Улыбочка сходит с его лица, и оно розовеет.

– Все, ничья! – первым сдается Игорь, сжимая и разжимая затекший кулак. – Молоток, против меня мало, кто выдерживает.

«Вот наглец, такой без мыла, куда надо пролезет. Подфартило Альберту, слов нет».

– Познакомься, Вениаминыч, это Максим – мой друг, – показывает на второго парня, в напряжении застывшего около входа. – Заходи, Макс, не стесняйся.

Игорь по-хозяйски подходит к окну и, отодвинув штору, ставит на подоконник объемистый полиэтиленовый пакет.

– Это, как обещал, – поясняет он.

– Ну, что за тема? Зачем вызывал? – продолжая улыбаться, Игорь смотрит на Полякова.

– Рановато подошли, придется немного подождать, – мямлит почему-то растерявшийся Альберт.

– Игорь! Так давай попозже подвалим, – говорит, как мне кажется, просекший ситуацию Макс. – Чего в этой вони сидеть?

«Нет, ребятки, никуда вы отсюда не выйдете, приплыли…»

– Альберт, пока, говоришь, время есть, одолжи твоих знакомых минут на пять понятыми. Их как раз двое. А то в такую погоду кого-то на улице искать – больно стремно. Поможете? – обращаюсь уже к Игорю.

– А без вопросов! Всегда готов родной «рабоче-крестьянской» помогать. Куда идти?

– Вот он, – указываю на Леху, – отведет, а я следом за вами.

Краснов, подталкивает упирающегося Максима вперед, я следую за добродушным и наивным Игорем. «Щелк» – за нами закрывается замок двери в наш отсек. Все. Теперь отсюда никуда не денешься без сторонней, нашей то есть помощи. Замок сконструирован лично Воробьем, как и дверь, и отличается крепостью и надежностью.

В углу коридора с трудом различимая, нахохлившаяся тень Семенова.

Проходим очень близко, отчего он еще больше вжимает голову в плечи и прячет лицо за поднятый воротник куртки. «Молодец, конспиратор, пока ведет себя, как надо». Дед и Петя в ожидании сидят за столами. Воробей оперся плечом о шкаф и канцелярской скрепкой ковыряет заусенец на пальце.

– Они? – зачем-то переспрашивает дед. – Кто из вас Игорь? Ты? Тогда проходи сюда. Толя, другого к себе забери.

– Пошли. – Воробей берет Максима под локоть.

– А в чем собственно дело? – Максим быстрым движением высвобождает руку и, не спуская глаз с Воробья, пятится к выходу.

В движении Максима я мгновенно определяю характерную сноровку борца.

– Тебе, что еще объяснять все надо? – встревает Петя. – А ну, пошел!

Петя решительно двигается к Максу. Секундное замешательство.

– Можно и поговорить, куда идти? – снисходительно сдается тот.

– Не беспокойся, отведут! – Петя подталкивает уже не рыпающегося Макса в спину и, открыв перед ним дверь, выпихивает в коридор. Воробей, нарочито не спеша, выходит следом.

Поднявшийся со стула Ермолин, подходит вплотную к Игорю.

– Ну, что, красавец, коль жизнь свела, давай ближе знакомиться.

– Вы мне можете объяснить, что произошло? Я сюда к знакомому пришел. Если не знаете, то я внештатный сотрудник милиции. Спросите у Полякова.

– Верю, верю, – скороговоркой произносит дед. – И что милиции в ущерб своему здоровью день и ночь помогаешь, и что учишься – все знаем.

Только, Вас, юноша, агитировать за Советскую власть я не намерен. Рассчитываю на полное взаимопонимание. Посему отвечайте мне искренне и не лгите. Итак, откуда у вас взялись вот эти симпатичные часики?

Мухин, не моргая, смотрит на дедов стол. Ермолин делает знак, чтобы я продолжал беседу, а сам выходит из кабинета.

– Игорь, давай быстрее соображай!

– Нашел я их, – наконец, неохотно выдавливает он.

– Тогда следующий вопрос напрашивается сам собой: когда и где?

– Дайте вспомнить. Точно, вчера вечером у входа в кафе «Снежинка». Я по дороге в общагу выпить захотел. Вижу, они лежат прямо на ступеньках. Я поднял и заходить в мороженицу не стал.

– А сколько времени было?

– Точно не помню, но уже поздно. Темно на улице. Я вчера вместе с Альбертом Вениаминовичем у него на участке почти до конца работал.

Снимаю телефон.

– Альберт, Игорь у тебя вчера работал?

– Да, был.

– До которого часа?

– Точно не могу сказать, но я около девяти на заявку ушел, он там оставался. К себе больше не возвращался, сразу после заявы в отделение разоружаться пошел.

– А кто опору закрывал?

– Ключи у старшего ДНД есть.

– Спасибо, пока все.

Перевожу взгляд на Мухина.

– Так, когда ты с опорного пункта ушел?

– Не могу сказать, не помню.

– Так ты в общежитии проживаешь?

– В основном да.

– Когда в общежитие вчера вернулся?

– А я там вчера не ночевал, – после некоторой паузы, решил не врать Игорь.

«Соображает, что мы можем легко это проверить».

– Где же ты ночевал?

– У девчонки знакомой, но ее я не назову.

– А как ты у нее оказался?

– По пути случайно встретил.

– А зачем часы Альберту продал? Носил бы сам.

– Деньги нужны были срочно. Не пойду же я с ними на рынке стоять.

– Максима давно знаешь?

– Около двух лет, когда после армии в училище поступил. Он курсом старше учился.

– Вчера с ним виделся?

– В училище.

– Зачем сегодня он с тобой в милицию пришел.

– Просто за компанию. Мы на танцы вечером собирались. Тут Поляков звонит, просит подойти. Дождался я Макса и вместе с ним сюда. Думали ненадолго.

«Все пока излагает очень логично, не подкопаешься. А о чем это говорит? О том, что внутренне готов к подобной ситуации и вопросам. Ответы по стандарту отточены: нашел, не видел, не помню, не знаю!

Прекрасно осознает, что по одним часам никто его официально не задержит. Других вещей у него определенно нет. Да и что от него можно ожидать, если постоянно возле милиции крутится. Надо что-то придумать».

– Ладно, вот распишись здесь. – Пододвигаю к нему лист объяснения и жду, пока Мухин скрупулезно изучит документ и поставит свой автограф. – Теперь подождешь в дежурке.

– Альберт, давай этого в камеру.

Альберт бросает мне ключи.

– Запри сам, если не трудно.

Перед тем, как зайти за решетку, Игорь поворачивается.

– Что же это Вы так подставляете, Альберт Вениаминович? Спросили бы сами, все как есть бы рассказал.

– Сиди пока. Люди умные (это про нас) во всем разберутся и если не при делах, отпустят, – не совсем уверенно говорит Альберт и нарочито усердно «зарывается» в бумаги.

Дед нервно прохаживается по кабинету и курит.

– Ну, что у тебя?

– Пока глухо, как в танке. – Без энтузиазма отвечаю я. – А у Воробья?

– Схожая ситуация. Тот вообще непонятно, с какого боку. Ты Семенова пока в ленинскую комнату пересади, нечего под дверьми крутиться.

– Как скажешь.


– Это он – Андрей! Я его сразу узнал! – Быстро шепчет Семенов.

– Который? – я также перехожу на шепот.

– Тот, что повыше. Он сейчас там. – Виктор Николаевич тычет пальцем в сторону дальнего кабинета.

– Это Максим что ли?

– Я же говорю, Андрей. Ну, тот, который с нами в кафе почти до конца сидел, Валин одноклассник.

– А чего же ты сразу не сказал?

– Вы сами велели тихо сидеть и не высовываться.

– Ну да, было такое, – вынужден согласиться я. – Но сообщить как-то мог пораньше. Ладно, эту тему мы проехали, поэтому пойдемте и пересядем в другое место. Здесь находиться для Вас опасно. – Намеренно пугаю Семенова, чтобы ни расслаблялся и не верещал.

– Вот здесь и будете находиться, – открывая дверь ленкомнаты, говорю я. – Прессу свежую почитайте, журнал вот «Советская милиция» интересный. Короче, будьте, как дома, а я скоро подойду.

– Что думаешь предпринять? – увидев меня, интересуется Владимир Александрович.

– Андрея колоть до одного места.

– Ты его сперва достань.

– А чего его доставать, если он у Воробья сидит.

– Не понял юмора!

– Семенов его сразу опознал.

– Так какого ж … ты мозги компостируешь?!

– Я сам только узнал.

Дед пару минут молчит, потом переводит взор на Леху.

– А ты, какого такого же…расселся, как у тещи на блинах. Если делать нечего, иди в шкафу порядок наведи, а то дверцу не открыть, дерьмо сыпется. И аппарат этот проверь.

– Дед, ты это серьезно, – сразу встряхивается Краснов.

– Нет, шучу.

– Тогда я мигом, – радостно вопит Краснов и бросается к платяному полированному шкафу.

– Пошли к Воробью, ситуация в корне меняется. Может, сейчас и ухватим рыбку за пипку, – рифмует на ходу Ермолин, и вот уже его тяжелая поступь громоподобно продавливает раздолбанные доски пола в коридоре. Чуть не получив по лбу захлопнутой с силой дверью, успеваю проскочить следом.

Дед рывком, чуть не сорвав с петель, открывает дверь из– за которой, не смолкая ни на секунду, слышится громкий фальцет Воробья. Толя ястребом завис над задержанным. Вся его хищная поза, несомненно, преследует цель вызвать страх и ужас у собеседника. Резкая, отрывистая речь неприятно бьет по перепонкам. Сбоку, поставив согнутую в колене ногу на стул, и с очень недобрым лицом возвышается Бритвин. Несмотря на явный психологический пресс, Максим Разин остается невозмутим. Увидев нас, выдохшийся Воробей распрямляется и отходит в сторону.

– Ну, что нового? – сурово выпучив глаза, спрашивает дед.

– Звездит, как сивый мерин. Ничего не видел, ничего не знаю…Урод!!

– Ну, ты потише, Толя, а то Андрей еще возьмет и обидится. Или как там тебя правильно? К тебе обращаюсь! – повышает голос.

– Молчишь?…А может, поговорим по душам, Андрюша. Ты кто вообще, Андрей или Максим? Просвети пожилого человека. Будь добр!

– Максим я, – сквозь зубы цедит Разин.

– Вот и чудненько! Значит, твой корефан не врет, – начинает блефовать Ермолин. – Так поговорим? Игорек, тот очень разговорчивым оказался. И про «Снежинку» поведал и про все остальное.

– Не знаю, что он вам наплел со страху, я не при делах, – не поднимая головы, усмехается Разин.

– Как не при делах? Мужичок, которого вы нагрели, тебя обязательно опознает, что тогда петь станешь?

– А что петь? Действительно пил вчера вечером с каким-то мужиком в «Снежинке». Ну и что? Нельзя, что ли?

– Почему же нельзя, пей, гуляй на здоровье! Только зачем доброго человека опосля по голове дубасить? За все хорошее? И выпить поставил и угощал, денег не жалея. Не по-людски получается, Андрюша, или как тебя там? И скажи мне по секрету, что за дамочка с вами была? Говорила ведь, что ты одноклассник ее.

– А кто ее знает. Может, и учились когда. Лицо показалось знакомым, вот и подсел на свою голову. Кто она такая, я не знаю. Пусть сама расскажет.

– Значит, моим словам ты не веришь! Ведь не веришь, правда? Рассказать все, как было, в узком кругу не желаешь. Ладушки! Не хотел я спешить, но… Короче, готовься к очной ставке! – многозначительно произносит дед. – А куда прикажешь деваться? Показания ваши с Мухиным разняться. Так, что держись!

– Толя, ты пока запиши всю эту ахинею, а минуток так через двадцать ко мне заведешь. Если все-таки одумается – позовешь.


– Хорошо держатся, черти, интересно работать – дед потирает руки.

– А о чем это говорит? А говорит о том, что с доказательствами у нас, мягко говоря, хреново, и они это прекрасно чувствуют. Вот возьмут и не расколются, что тогда делать будем? Отпускать с миром?

– А если семерку подключить, сразу на остальных выведут. – Из-за шкафа подбрасывает умную мысль Краснов.

– А ты ее в глаза, эту наружку, когда видел? – спрашиваю я.

– Ну, не работал с ними ни разу, и что?

– А то, что не в Министерстве или Главке трудишься и удовольствие это дорогостоящее не для нас смертных. Пойди, в плане эксперимента заикнись об этом Сокову, – ухватившись, не отпускает тему Ермолин. – Куда он тебя пошлет? Правильно. Да еще кликуху типа Штирлиц приклеит на всю оставшуюся. Посему будем рассчитывать только на себя и обходиться наличными силами и средствами.

– Леха, ты готов?

– Все, как в аптеке!

Дед придирчиво осматривает шкаф.

– Дверца случайно не откроется? – крутит створку на петлях.

– Никак нет, товарищ майор! – дурачась, рапортует Краснов.

– Кончай веселиться, готовься.

Краснов ставит внутрь шкафа небольшой табурет. Сосредоточенно вставляет новые батарейки в кассетный магнитофон «Романтик», почему-то выданный нам под названием «спецтехника». Тут же стандартно проверяет запись: «алле, алле, раз, два, три, раз, два, три …» и, сграбастав его под мышку, лезет в шкаф.

В соседнем кабинете приводится в рабочее состояние прослушивающее устройство, задуманное и внедренное в жизнь изобретательным Воробьем, представляющее собой аккуратно высверленное отверстие в стене, прикрытое в соседнем кабинете картой мира, служащей, по гениальному замыслу Птицина, одновременно мембраной, усиливающей звук. Чтобы данная система начала действовать, необходимо вытащить из дыры плотно подогнанную пенопластовую пробку-затычку и с этой же стороны вставить обычную воронку, к которой впоследствии прикладывают ухо. Всю эту сложную комбинацию, включая шкаф с Лехой, именуем «Музыкальной шкатулкой».

А совсем недавно неугомонный на выдумки Птицин выдал на поток свое новое изобретение – полиграф или, в простонародье – детектор лжи, предельно простой в устройстве и эксплуатации прибор. Основу его составляет купальная резиновая шапочка с двумя приклеенными клеммами, от которых тянутся тонкие проводки в небольшую коробочку с лампочкой. А уже от нее один тайный провод – под крышку стола к маленькой кнопочке. В случае сомнения в правдивости оппонента, он подвергается проверке на детекторе лжи.

С надетой на голову смешной шапочкой с проводами интересующий нас индивид помещается на обычный стул, и ему задаются конкретные вопросы. Если ответ кажется не вполне искренним, под столом оператора нажимается кнопочка и лампочка ярко загорается, что подтверждает факт постыдного вранья. Однако, амплитуда его использования ограничена только очень пьяными или чересчур доверчивыми лицами. Хотя и это хорошо.

А все вместе нестандартные ходы и выдумки, реализуемые в интересах нашего дела, называются оперативными комбинациями.

Они зачастую хромают не в ногу с законом – но, что прикажете делать?


– Готово, – докладываю я как старший у воронки.

– Как договорились, – в последний раз инструктирует дед. – Ты, Петро, прямо сейчас приводишь Мухина и ждешь за стенкой. Затем Воробей приводит Максима. Как только я заговорю про часы, сразу звоните мне по телефону. Понятно? Не напутайте ничего.

Дед подходит к шкафу и стучит согнутыми костяшками пальцев по стенке. – Леха, ты живой там? Что делать, знаешь?

– Знаю, не в первый раз, только душновато здесь.

– Потерпи, сынок, Родина тебя не забудет. Ну, как бывало, говорил товарищ Буденный – по коням!

Я прилипаю ухом к раструбу. Довольно хорошо слышу негромкое покашливание деда и шелест бумаги.

– Проходи, садись, – голос Ермолина строг и спокоен.

– Толя, можешь заводить, – говорит по телефону.

В коридоре слышу шаги.

– Разрешите, товарищ майор.

Да. Птицын, посади Разина вот на это место, а сам сходи в дежурку и подними сводки по городу за последний месяц. Выберешь аналогичные преступления. Выполняй.

– А, как же Вы один?

– А, что я? Куда они с подводной лодки денутся. Ступай спокойно.

– Есть! – На полном серьезе выпаливает Воробей и выходит.

– Так… – медленно произносит дед, – поскольку в ваших показаниях имеются существенные противоречия, между вами, Разин, и вами, Мухин, проводится очная ставка. Предупреждаю сразу – вопросы задаю я. Ваше дело – на них правдиво отвечать. Без моего разрешения переговариваться и, тем более, перемигиваться нельзя. Поэтому, в избежание недоразумений, Мухин, повернитесь к Разину спиной, – вводит дед в процедуру не предусмотренное законом новшество.

Он рискует. Расчет на удачу изначально строится лишь на профессиональном мастерстве убалтывать собеседника и природной нахрапистости и наглости Ермолина. Сейчас главное не дать им самостоятельно раскрывать рот и соображать.

– Итак, вопрос к Разину. Знакомы ли Вы с Мухиным? Когда и при каких обстоятельствах познакомились? Отвечайте, Разин.

Разин: – Около двух лет назад. Мы вместе учимся в речном училище.

– Хорошо, – дед, видимо, записывает. – Тот же вопрос к Мухину.

Мухин: – Подтверждаю.

– Встречались ли Вы вчера с Мухиным? Если встречались, то, в какое время и где?

Разин: – Встречались в училище.

– Где вы были вечером в период с 21 до 23 часов?

Разин: – Заходил в «Снежинку», потом пошел в общежитие.

– Хорошо, так и запишем. – Слышно, как Ермолин скрипит пером. – Вопрос к Мухину. Вы в своих показаниях сообщили, что вчера около 22 часов Вы также были в «Снежинке» вместе с Разиным. Молчите Мухин!! – резко обрывает дед Игоря, по-видимому, готового к громогласному опровержению. – Я еще не закончил. Вам я предоставлю слово. Так вот, вечер провели с Разиным, и он передал Вам часы…

Я делаю Бритвину сумасшедшую отмашку рукой. Условный сигнал получен! Находящийся в состоянии повышенной боевой готовности Петя, молниеносно набирает две цифры местного телефона, и…

– Вот эти, самые, – продолжает блефовать дед. Вы подтверждаете?

Телефонный звонок звучит, как никогда громко.

– Минуточку… – Ермолин хватает трубку. – Нет, сейчас не могу, у меня очная ставка! Что значит срочно?! – искренне возмущается он. – У меня, в конце концов, задержанные. Я не имею права их оставить!! Ну, вообще, никуда не денутся, – неохотно соглашается дед. Ну, хорошо, под Вашу, товарищ генерал, ответственность, – сдается окончательно.

– Я на секунду, сидите тут тихо! Не слышали что ли – генерал вызывает! – сурово предупреждает Ермолин и торопливо выходит, намеренно громко стуча подошвами.

Я, просто сливаюсь с воронкой. В кабинет на цыпочках, смешно выгнув ноги в коленях, протискивается дед и застывает у входа.

Разин: – Ты, дебил, всех валишь?

Мухин: – Неужели не врубаешься, что мент на понт берет?!

Разин: – Молчи, урод! Часы тебе тоже мент подкинул? Я для чего их отдал, чтобы в ментовке ими светил? Как они здесь очутились?! Заткнись и не перебивай! Слушай сюда! Выпутывай из этой истории сам. Я ничего не знаю! Понял?

Я напрягаю слух, одновременно отпихивая Воробья, тянущегося к воронке.

Мухин: – А почему я один? Я этого мужика пальцем не тронул. По чайнику я его, что ли, лупил? А все вещи ты с Риткой забрал. Эти часы как подачку бросил!

Разин: – Мало, выходит, врезал ему, гасить надо было, чтобы не оклемался. А про Ритку, паскуда, забудь!! Ты…ты, что, охренел, что ли!!!..Вы тут, что все охренели!!!.. – кричит в полный голос Максим.

Одновременно, заглушая его вопли, раздается треск ломаемых деревянных конструкций и восторженный крик Краснова.

– Стоять!..Лежать!!.. Ни с места, гады!.. Ну, что, поймал вас с поличным! Все записано!..Привет!.. Приплыли!!.. Гитлер капут!!!

Всей кодлой вваливаемся в кабинет. У шкафа, с выломанными напрочь дверцами, потрясая взлохмаченной головой, радостно скачет пропотевший до нитки Леха, крепко прижимая драгоценный магнитофон к пузу.

Взвинченный до предела Воробей с размаху бьет опешившего Макса в ухо и за шиворот, волоком, при помощи Петра, тащит его вон.

До смерти перепуганный Игорь, успевает закрыться руками, но падает со стула от точной, дедовой плюхи.

Я встряхиваю его и сажаю на место.

Ермолин не спеша закуривает и усаживается за стол.

– Дед, думаешь легко в шкафу дохнуть, – никак не может успокоиться Краснов. – А тут, еще кто-то из вас дверцу на ключ закрыл, пришлось напрягаться.

– Ладно, остынь. Шкаф наверно я по привычке захлопнул. Сейчас иди, оформи звукозапись, как вещественное доказательство, – продолжает блефовать Ермолин.

– Ну, что, Игорек? Теперь разговаривать по существу будем? Ты не обижайся, как девочка. Подумай лучше, стоит ли паровозом идти. Я слышал все. Разин тебя, как соплю по стенке размазывал, давил, как щенка последнего! Ему-то что, он ничего не знает и часы не его, так на суде и заявит. А ты давай, молчи дальше – один и сидеть будешь, за всех. Думаешь, на зону попадешь, поможет кто из них? Да ни в жизни! Кому ты нужен. Ведь ты не блатной. Вот и будешь срок чуханом коротать, а то и что похуже случиться может. Понимаешь, о чем я толкую? Я же тебе скажу следующее: уверен, крови на тебе нет, по уши во всем этом дерьме ты тоже не погряз – так всю жизнь с боку-припеку. Если откровенный разговор будет, обещаю, до суда не арестуют – под подпиской о невыезде ходить будешь. А это великое дело. Кроме того, явка с повинной, чистосердечное признание и помощь следствию являются обстоятельством, смягчающим наказание. Статья 33 Уголовного кодекса. Можешь сам ознакомиться, если мне на слово не веришь. – Дед подсовывает уже раскрытый на нужной странице кодекс с обведенной красным карандашом нужной статьей.

Мухин рассеянно читает.

– Ну что, поговорим? – ласково интересуется дед, заранее зная ответ.

– Да! – голос Мухина, к моему изумлению, звучит твердо.

– Ну, вот и отлично, – дед, почему-то начинает суетиться. Перекладывает с места на место бумагу, открывает и закрывает ящик стола. Никак после напряжения отходняк случился. Не типично это для Ермолина. Чтобы не смущать его, отворачиваюсь. Дед, видя мою реакцию, мгновенно приходит в норму.

– Выйдем на секунду, – предлагает он, направляясь в коридор.

Глава 11

Выхожу следом, оставив дверь приоткрытой. Становлюсь вполоборота к Ермолину, чтобы не терять из виду задержанного. Несмотря на мое отсутствие, он даже не меняет позы.

– Заявление от потерпевшего есть? – негромко спрашивает дед.

– Пока не принимал, ты же понимаешь. Объяснение здесь, – протягиваю полиэтиленовую папочку с материалами по Семенову.

– Отдай мне, – дед берет документы. – Я сейчас с терпилой еще разок побеседую, заявление напишет, и зарегистрируем его. Пора уже. Ты пока Игоря дожимай. Чувствую я, не до конца он проникся, много из него наковырять можно. Поверь мне, это только начало.

– Понятно, сделаем, – говорю я.

Ермолин уходит. Достаю из верхнего ящика стола бланк объяснения, чистые листы бумаги. Все это раскладываю перед собой.

– Не передумал? – интересуюсь у Игоря на всякий случай.

– Нет.

– Тогда слушаю внимательно.

– С чего начинать? – хмурится он. Внутренне он еще дозревает.

– Начни, как в песне поется, сначала. Кто подписал тебя на дела лихие? В чем лично принимал участие, с кем? Что знаешь про друзей-товарищей своих? По ходу дела, если запинаться будешь, помогу. – Держусь с ним намеренно простецки, с целью ввести Мухина в нужное мне, доверительное русло общения.

– Разрешите закурить, – просит Игорь.

Я пододвигаю пачку сигарет. Сломав несколько спичек, он, наконец, прикуривает. Неумело затягивается, кашляет. Тычет сигаретой в пепельницу и отряхивает пальцы от пепла.

– Все началось с контрабанды водкой. На летней практике мы с Максом на одном судне в Финляндию ходили. Устроил туда меня он. Сказал, «коробка» классная, у него там все схвачено, второй механик его приятель, ну и все такое. Короче, расписал – не судно, а райский уголок. Как очутился я на нем, не поверите, волосы дыбом встали. Не корабль, а плавучий бар. Все поголовно контрабандой завязаны, может, капитан один не при делах. Но мне кажется, просто вид делал, что ничего не замечает. Наверное, хорошую долю за молчание получал. Мне рассказывали, что раньше первый помощник попытался навести порядок, но при переходе во время шторма сгинул куда-то. Проверка была. Пришли к выводу, что за борт упал. Тела так и не нашли. Пара рейсов прошла удачно. Сбыл свою водку перекупщикам в Лаппеенранте, золота дешевого, финского, накупил, шмотья разного. Здесь через знакомую Макса из комиссионного магазина все скинул. Денег куча. Погуляли тогда здорово. В третий раз Максим в рейс не пошел – заболел. Меня попросил его товар сбыть. Не за бесплатно, долю пообещал. В этот раз спиртное разве что через борта не переливалось. Куда не сунься – везде булькает. И полный облом. Погранцы внезапно нагрянули. Стуканул наверняка кто-то. Судно до днища перелопатили. Изъяли практически все. Среди экипажа аресты были. Я, как практикант, вывернулся. Пришли в порт. Все вроде спокойно. Я уже расслабился, забывать стал, как Макс подваливает. Говорит, долг отдать надо бы. Оказывается, деньги, что в товар вложил, не его были. Попытался объяснить, что все прогорели и я здесь ни при чем. Тогда Максим по секрету выложил, что это связано с очень крутыми людьми и получается, что мы их как бы «кинули». Если я не отдам деньги, то разбираться со мной будут конкретно, да и ему достанется. Я объясняю, что пустой и за душой у меня ни копейки. Продать даже нечего. Кто знал, что так все сложится. Макс сказал, что прекрасно меня понимает и поговорит с этими людьми, может быть удастся убедить их подождать. Не знаю, говорил ли он с кем или нет, но через неделю заявил, что я должен все вернуть через месяц. Для меня это было нереально, но я согласился. Думал, потяну время, может, что изменится. День в день, через месяц, после разговора, Макс подошел ко мне и потребовал возврата. Ну, я ему прямым текстом – денег нет и в ближайшее время не предвидится, делайте, что хотите, я их не крал. Тогда он предложил долг отработать, а какая это будет работа, скажет позже. Осенью он познакомил меня с Ритой, подругой комиссионьщицы, где вещи сбывали. Встретились, переговорили открытым текстом, что за работа такая. Короче, я согласился…

– У Вас закурить еще есть? – неожиданно спрашивает Игорь.

– Как я понял, ты не куришь.

– Закуришь тут.

Мне в голову приходит шальная мысль, лишенная всякой логики.

– Лучше стопарь прими, налью.

Мухин недоверчиво уставился на меня, ну ни как не ожидая такого поворота.

– Так будешь? – Интересуюсь на всякий случай.

– Давайте.

Наливаю ему сразу полстакана. Игорь выпивает залпом, не морщась.

– Спасибо.

– Теперь продолжай.

– Ритка оказалась бабой ушлой. И идея была ее, и сама людей подобрала, и преступления сама разрабатывала. Конспирацию ввела. Я с Разиным контактировал, с остальными только на делах встречался.

– А кто еще у нее в команде?

– Сожитель ее – Семен, Гена, Максим, подруга – Вера, ну и я. Схема простая. Рита или Верка снимают в кабаке клиента, чтобы при деньгах был. Потом ведут якобы к себе на хату. А по дороге или в подъезде их уже заранее дожидаются Семен, Гена или Макс. А там уже, как говорится, дело техники. На дела всегда ходили в разном составе. Как говорит Маргарита, чтобы приметы не совпадали.

– О каких преступлениях тебе известно?

– Точно знаю про какого-то морячка, около месяца назад. Там Макс и Гена были. Потом, в парадном, здесь недалеко, чурку с рынка ограбили. Ему Семен по голове бил, а привела Верка. Знаю, что еще несколько случаев за ними, но конкретно ничего сказать не могу. Слышал краем уха, а о подробностях расспрашивать – сами понимаете… О последнем случае Вы знаете. Были там Рита, Максим и я. Это у меня в первый раз было. Честное слово, чего мне теперь врать. Тогда Максим мне эти злосчастные часы и сунул, облагодетельствовать решил. Вещи все к Ритке уходили. Она строгий учет вела и сама через подругу в комке сбрасывала по чужим паспортам, а деньги потом платила.

– Ну и много ты заработал?

Уткнув глаза в носки ботинок, Игорь молчит.

Пока он рассматривает обувь, я подробно записываю его показания.

– А как ты с Поляковым пересекся?

– Вечером как-то помог ему двух хулиганов задержать. Тогда и познакомились. Альберт Вениаминович предложил мне в свободное время ему помогать. Ритка, как про это узнала, чуть от радости не запрыгала. Говорит, что теперь свой человек в ментуре есть. Спрашивала, ищут ли нас? Про Альберта интересовалась. Про его характер, привычки. Задумка у нее была, Вениаминыча к нам подтянуть. Вот и ошивался я рядом с ним.

– А зачем Максима сегодня с собой притащил?

– Это он сам изъявил желание с Альбертом Вениаминовичем лично познакомиться.

Заходит Ермолин и протягивает мою папку.

– Все нормально, проштамповал. Поляков сначала упирался, не хотел без Сокова решение принимать, но я его, сам понимаешь, уломал. Как дела? Как себя ведет Игорек? Осознал?

– Скажите, а что Вениаминычу будет? – хмуро интересуется Мухин, – хороший он человек, а я его, получается, подставил.

Говорю медленно, отчетливо выговаривая каждое слово.

– А если не хочешь подводить, как ты говоришь, хорошего человека, забудь про то, что часы у него были. Их изъяли у тебя! Понятно? То, о чем сейчас рассказал – думаю, правда, врать не в твоих интересах. Только пойми, чем быстрее твои друганы у нас окажутся, тем лучше для всех и для тебя в первую очередь. Поэтому напряги мозги и вспоминай, где может быть Рита и остальные. Что она еще надумала?

– Рита сегодня в ночном ресторане будет.

– В каком ночном ресторане?

– Он один в этих краях – «Бабочка».

– А ну, давай подробно. – Дед смотрит на Игоря в упор. – Выкладывай, что знаешь.

– Максим говорил, что на сегодня очередная акция запланирована. Я вместе с ним место осматривал.

– Какое место? – настороженно интересуется Ермолин.

– Куда Рита клиента притащить должна.

– Где это место находится?

– Недалеко от «ночника», в доме, где мебельный магазин. Там арка есть. Подъезд направо от арки, со двора. Первый этаж не жилой. В нем магазин находится, поэтому до лифта на второй этаж пешком подниматься надо. Между этажами Семен заранее ждать будет, а Макс должен у кабака находиться и ждать, пока Ритка клиента выведет. Потом следом идти. Как только зайдут, Ритка – в сторону, а они нападают.

Место, обозначенное Игорем, мне знакомо. Надо отдать должное мазурикам – плацдарм выбран идеально. Дело в том, что жильцы дома пользуются другим входом, с улицы. Он также ведет к лифту. И вход со двора практически не используется. Зная это, я пару раз именно там встречался с нужными людьми.

– Так что ты, гаденыш, до сих пор молчал? – Набрасывается на испуганного Игоря Ермолин.

– Я же все по порядку рассказывал, как просили.

– Когда она в кабаке будет? – продолжает наезжать дед.

– Ресторан в десять вечера только открывается и до пяти утра работает. Ритка около одиннадцати подойдет, когда народ соберется. Макс к этому времени должен нарисоваться.

– Как отметиться договорился?

– Пройти по залу. Она его увидеть должна и все. В этот раз решили не светиться перед клиентом.

– Сколько сейчас времени? – спрашивает дед.

Одновременно с Петром глядим на часы.

– Пять минут одиннадцатого.

– В обрез. Ресторан уже открылся. Ладно. Как клиента Рита подбирает?

– Ну, чтобы прилично одет, выпивши, разумеется. Вот, например, как он, – показывает на Петю.

– Это кто выпивши? – Взвивается Бритвин. – За базар ответить не хочешь?

– Да, я не про это, просто Вы очень хорошо одеты, как для ресторана.

– А если Максим не объявится?

– Я не знаю, но она очень осторожная.

– А если вместо него тебя увидит?

– Это как?

– А так, что вместо Разина ты пойдешь! – обрубает дед.

– Вы это серьезно говорите?

– Серьезней некуда. Пойми, это точка отсчета в твоей жизни. Ты должен выбрать, с кем ты? Точнее этот выбор отсутствует – или с нами, или нет! Возьмем мы их в любом случае, но тогда для тебя расклад совсем другой получится. Парень ты не конченный. Тебе все это зачтется. Принимай решение!

– А не боитесь, что я предупрежу или скроюсь?

– Куда?

– Я согласен. Что должен делать?

– Если вместо Максима ты придешь, заподозрит Рита что?

– Не думаю. Я еще поводов для сомнений не давал. Да и всякое случиться может. Максим тоже вместо Гены, когда тот забухал, участвовал, и ничего.

– Отлично! Леха, давай всех сюда! Петя, где Разин?

– Где же ему быть – в камере.

– Тогда, Игорь, посиди в коридоре.


Воробей входит последний. Плотно прикрывает за собой дверь.

– Толя, транспорт на ходу? – Без раскачки начинает Ермолин.

– Не машина – зверь.

– К ресторану едут: Воробей, Петя, Андрюха и я. С нами будет еще Мухин. С него глаз не спускать. Берешь это на себя, Андрей. – Брагин согласно кивает. – Вместе с ним зайдешь, и понаблюдай, к кому подойдет, потом встретишь, и будьте вместе. Леша, прямо сейчас дуй в адрес, куда – ты слышал. Внимательно осмотрись и укройся на улице рядом. Место сам выберешь. Как увидишь нас, перекрывай другой вход. Теперь Петя…

– Уже понял, – тяжело вздыхает Бритвин.

– Правильно понял. Находишься в зале ресторана. Как определишь ее, задача у тебя одна – в любом случае быть с ней. Заставить обратить на себя внимание и в итоге оказаться тем самым лохом, который ее заинтересует. Наплетешь, что заготовитель рогов и копыт из Мухасранска. Угощай, обхаживай так, чтобы именно тебе была оказана честь жертвой стать.

Потом послушно топаешь с ней, куда скажет. Не бойся, мы рядом будем. Задача ясна?

– Понятно все, только на какие советские я там гусарить буду?

– Да… – Дед задумчиво почесывается, – о деньгах я как-то не подумал. – Вдруг его лицо проясняется.

– Андрюха, а ты что молчишь? Где Соковская тридцатка? Давай сюда.

Брагин с недовольным видом лезет в карман и кладет перед Ермолиным три червонца.

– Где, где? – вот они. На конкретное дело ведь отложены.

– Ничего, в следующий раз пропьем. Петро, получай финансы!

Бритвин скептически мнет купюры в руке.

– Дед, а ты в ресторане давно был?

– Не хожу я по кабакам, ты знаешь.

– То и видно, от жизни отстал. На эти деньги двум непритязательным мужикам, как мы, посидеть – только, только хватит. Знаешь в ночнике цены какие?

– А сколько надо?

– Хотя бы стольник, лучше полтора.

– Да где же я тебе такие деньги возьму? – хватается за голову Ермолин.

– Тогда нечего и заморачиваться брать с поличным. Повяжем по-простому, прямо в ресторане, а потом расколем.

– Нет, это не вариант, – отрезает дед. – Будем искать… Придумал! Альберта сюда, быстро!

Буквально через полминуты Поляков предстает перед нами.

– Альберт, сколько у тебя штрафных в сейфе?

– А что?

– Ты, как старый еврей на базаре. Отвечай! Если спрашиваю, значит надо.

– Есть немного.

– Сколько? Не тяни кота за хвост!

– Ну, рублей сорок – сорок пять, – морщит лоб Поляков, будто бы сомневаясь. Что – что, а деньги он всегда считает.

– Не прикидывайся простачком. Сколько точно?

– Семьдесят два рубля, – зажмурив глаза, выпаливает Альберт.

– Тащи все до копейки мне, – не допуская возражений, повелевает Ермолин.

Через минуту на столе вырастает пачка помятых денежных знаков самого различного достоинства.

– Мне утром отчитываться, – жалобно стонет Альберт.

Вали все на меня. Для дела деньги нужны. Государство большое – не обеднеет. Да не стони ты, завтра назад всю сумму получишь. Дед начинает собираться.

– Володя, – тихо говорит Воробей, – земля не наша, может, соседей подключим. Да и вооружиться не мешало бы.

– А на фига лишний шум поднимать? Мы что, вчетвером с одним хануриком и бабой не справимся? Да и кто тебе ствол выдаст без разрешения Сокова? Хватит базарить, поехали. – Дед первым направляется к двери, на ходу застегивая пальто.

– А я что, остаюсь? – кричу, понимая, что не задействован в операции, – материал-то мой!

– Ты дежуришь и поэтому будешь за самого главного. Заодно с Разиным поработай.


Остаюсь один. Заглядываю в ленинскую комнату. Семенов сладко похрапывает, примостясь на составленных в ряд стульях. Пусть поспит пока. Все-таки бессонную ночь провел. Утром опять же допросы, опознания – замучат мужика. Тихо прикрываю дверь и иду к себе. Удобно размещаюсь в кресле. Теперь какое-то время можно ничего не делать. Парни уехали, будут не скоро. Решаю почитать. Достаю прихваченный из ленинской комнаты свежий номер «Советской милиции» и раскрываю посередине, где обычно печатаются детективы. Вначале рассеянно пробегаю по строкам. Сюжет меня постепенно захватывает и я полностью переключаюсь на чтение. Истошный рев местного телефона возвращает к действительности.

– Быстро в дежурную часть!! – орет в трубку Альберт.

– Ты что, как бешенный, вопишь! В чем дело?

– Я говорю, быстрее… – связь резко обрывается.

Хватает нескольких секунд, и я на месте. Альберт, красный как рак, накручивает круги по дежурке. Тут же, испуганно притихнув, мнется его помощник – Саня. В течение еще минуты я выслушиваю проклятия в Санин адрес. Мне это надоедает.

– Да прекрати орать! Что такое?

– Убег!

– Кто убежал?

– Он убег, задержанный Разин!

– Как!!! – тут уж меня прошибает холодный пот. – Ты в своем уме?

– Я-то в своем. Вот у него спроси!

– Саша, что случилось?

– В туалет он несколько раз просился. Говорил, живот ноет, отравился чем-то. Я его один раз отвел, другой – все нормально. Потом, еще раз захотелось ему. Я вывожу. Туалет-то у нас в коридоре находится. Как только из дежурки вышли, он меня оттолкнул и на выход. Я за ним. Вижу, за угол забежал. Я туда, а он, как в воду канул. На улице темнотища, фонари не работают. Вдоль всего здания проскочил – нет его и все тут. Кто же знал, что борзым таким окажется.

– Не он борзый, а ты дурак! – перебивает Альберт. – Он специально тебя уболтал, а ты расслабился. Что теперь делать? Денег в кассе нет, задержанный прямо из отделения сбежал! Кранты! Все вы со своими заморочками непонятными!

– Эй ты, хлопчик! Помолчал бы лучше или напомнить кое-что? – не на шутку серчаю я. – Это твоя прямая обязанность задержанных охранять. Прошляпил, так нечего на других свои проколы списывать! Лучше думай, как исправляться будешь. Ребята уже в адрес уехали. Представляешь, что будет, если этот хмырь раньше них туда заявится. Предупредить деда надо. Давай машину!

– Нет машины, бензин весь вышел.

– Как это бензин кончился?

– А что думаешь, четыре раза в управление Соков пешком ходил? Все и сожгли.

– Вот же облом! Саня, ты в форме? Быстро на улицу! Хватай любую тачку. Я оденусь и выхожу.

– Давай, Санек, давай! – Надеясь, видимо, на чудо, дрожащим от волнения голосом подгоняет его Альберт.

Сашка опрометью бросается к двери и…, отлетев на два метра, опускается на пол. На пороге, добродушно улыбаясь, стоит двухметровый старшина милиции Степан Иванович Пинчук, за глаза – дядя Степа.

– Ты чего, Лександр, распрыгался, на ночь глядя? – басит Пинчук, – зашибиться ненароком можешь. Веревка какая есть?

– Зачем тебе веревка? Нет никакой веревки, – истерически причитает Поляков. – Без веревки голова кругом идет.

– Так ведь замерзнет человек.

– Какой человек?

– В люке за отделением сидит. Провалился, наверно, – с жалостью в голосе добавляет Степан.

– Да уж не сам туда залез! Все один к одному! – досадует Альберт, – забыл я совсем про этот люк. Соков еще утром приказал позвонить в жилищную контору, чтобы его закрыли к чертовой матери и провал засыпали. Теперь еще и за этого долбанного мужика отвечай!!

– А что за мужик? – спрашиваю я, скорее из любопытства.

– Возвращаюсь я в отделение оружие сдать. Решил путь срезать, за отделением пройти. Слышу – внизу шебаршится кто-то. Я фонариком посветил, вижу, мужик в люке сидит. «Попался голубь», говорю ему. А он мне: «Все, сдаюсь, помоги выбраться». Стоит в грязище по самую грудь, только голова одна торчит. Давай веревку, Альберт. Замерзнет человек.

– Иваныч, быстро туда. Это он!

– Кто он? – Недоуменно басит Пинчук.

Я хватаю двухметровый кусок плинтуса, оставшийся после ремонта, и выскакиваю на улицу. Следом за мной, пыхтя как паровоз, переваливается Степан.

– Показывай, где?

– Да вот он, – Пинчук освещает фонариком метровый провал, из которого зловонно струится пар.

Склонившись над люком, замечаю в глубине светлое пятно.

– Разин, ты?

– А кто же еще! Устроили вокруг отделения топь непролазную. Ни фига за порядком не следите. Люки я закрывать должен? А если бы ноги поломал, тогда что? Чего смотришь, тащи наверх! До костей продрог.

«Да здравствует наше бездорожье и разгильдяйство!» – Хочется орать во весь голос.

– Ты еще недоволен, урод! Тогда сиди тихо! Тебя из тепла на мороз никто не гнал. А выступать будешь – крышку люка поставлю на место, как ты желал, и забуду.

– Не поставишь, свидетели есть.

– А он ничего не видел.

Степан отрицательно крутит головой.

– Вот так-то – злорадствую я, – теперь понял, чего стоишь?

– От вас дождешься чего хорошего, – ворчит Разин. – Ну, давайте, в натуре, вытаскивайте! Что изгаляетесь над человеком!

Общими усилиями извлекаем грязного и вонючего Макса на свежий воздух.

– Дайте хоть умыться и почиститься, – хмуро глядя на меня, просит он.

– А зачем? Как есть, в камеру общую поместим. Если мокрым сидеть не желаешь, можешь догола раздеться. Так еще прикольней будет. Публика у нас простая. Вначале, возможно, не врубятся, а потом, кто-нибудь обязательно пригреет.

– Кончай издеваться! Воды что ли жалко?

– А вдруг опять сорвешься? Зачем рисковать?

– Никуда я не сорвусь.

– Тогда пошли.

Вместе со Степаном заводим Разина в умывальник. Он в один момент освобождается от верхней одежды и бросает ее в угол. Долго плещется под краном, смывая грязь.

– Возьми, одень, – появившийся Альберт сует ему старую милицейскую форму.

– Ты за кого меня принимаешь? Да ни в жизнь!

– Тогда пошли как есть! – берет его под локоть Альберт.

Макс, скрипя зубами, морщась и тихо матерясь, натягивает милицейские брюки и китель.

– Слушай, а тебе идет! – от души смеясь, басит Пинчук. – Недаром говорится, что форма красит.

Сморщившийся от бессильной злобы Разин, вновь водворяется в камеру. У решетки я задерживаюсь.

– Послушай, Макс, хватит дурочку валять. Ведь никуда уже не соскочишь.

Через пару часов вся твоя компания здесь будет. Давай, поговорим.

– Не о чем мне говорить. Я уже сказал, что ничего не знаю. – Разин отворачивается к стенке, показывая, что разговор закончен.

– Ну и хрен с тобой! – равнодушно говорю я и защелкиваю решетку.

Пинчук на ходу застегивает пустую кобуру. Его смена закончилась и сейчас он свободен, как птица.

– Иваныч, заскочи ко мне, дело есть.

– Не дурак, понял, – Он разворачивается на сто восемьдесят градусов и резво топает за мной. У меня в кабинете, не суетясь, выпиваем по стаканчику коньяку. Иваныч громко крякает от удовольствия, – эх, хорошо пошло!

– А когда у тебя непроходимость была? – шучу я.

– Не скажи! Бывает, вообще ничего в горло не лезет.

– Тогда еще по одной! – Я наполняю одну рюмку.

– А себе? – удивляется Пинчук.

– Я потом, дежурю сегодня, мало ли что.

– Тогда вопросов больше не имеем, – Пинчук резко запрокидывает голову, после чего, аккуратно ставит стопочку на место.

– Что за мазурик, никак важный?

– Да так, мелочь. Просто, «понтов» у него выше крыши.

– Может, помочь чем? Давай останусь!

– Не надо, Иваныч. Все нормально. Лучше домой топай. Скоро двенадцать.

– Дело, конечно, твое, как знаешь.

Степан на «ход ноги» выпивает еще и уходит.

Опять берусь за журнал, но никак не могу сосредоточиться. Из головы не выпадают ребята. Как там у них? Хоть бы отзвонился кто. Возникает вопрос – откуда? Пересаживаюсь в кресло, закрываю глаза и незаметно отключаюсь. Тишину кабинета в который раз разрушает бешенная трель местного телефона.

– Алле! Альберт? Какого… тебе еще надо! Опять убег кто-то?

– Нет. Разин с тобой говорить желает.

Глава 12

Дед, аккуратно подогнув полы пальто, с удобством развалился на переднем сиденье, предварительно отодвинув его до упора. Не обращая внимания на кряхтящего Петра, пытающегося позади него втиснуться в машину, с удовольствием закурил неизменную «Лайку». Салон сразу наполнился едким дымом.

Ермолин оглянулся. – Ну что, все на месте? Тогда поехали. С Богом. Толя, знаешь куда ехать?

– Лучше твоего, – недобро огрызнулся Воробей, – окно открой, провонял своей дрянью всю машину.

– Это ты зря, – невозмутимо покуривая, добродушно проворковал дед, – хорошие сигареты, привык я к ним.

– Ну и кури дома.

– Хватит трепаться, заводи. Только не гони, чай не дрова везешь. – На всякий случай предупредил Ермолин, прекрасно осознавая, что всякие мольбы и призывы к спокойной, размеренной езде или хотя бы элементарному соблюдению правил дорожного движения, бессмысленны.

Как дикий конь, просевшая почти до днища «копейка», рванула в карьер и, разбрызгивая колесами грязное снежное месиво, выскочила на проезжую часть.

– Осторожней ты, камикадзе! – Дед вжался в сиденье и судорожно схватился правой рукой за ручку над дверью. – Угробишь всех!

– Не боись, старый, доставлю на место в целости и сохранности, – весело прокричал Птицын и прибавил газу.

– Вот чума! – Ермолин неодобрительно покачал головой. – Ладно, слушайте все сюда. Тебя, Игорь, непосредственно касается, будь внимателен. Так вот, останавливаемся за углом. Высаживаем Мухина и Андрея. – Дед вытащил из кармана пальто помятую пачку сигарет, внимательно посмотрел на изображение увековеченного на этикетке пса-космонавта и, усмехнувшись, убрал. Воробей и Брагин украдкой переглянулись.

– Первым в ресторан пойдешь ты, Игорь, – продолжил инструктаж Ермолин. – Андрей будет с тобой, на всякий случай. Там отыскиваешь эту барышню – Маргариту, обозначаешься, как вы с ней договаривались, и бегом сюда. Андрей остается у ресторана наблюдать. Теперь Петр. Зайдешь в ресторан – оглядись, сориентируйся на месте и действуй. Как только более или менее плотно войдешь с ней в контакт, под благовидным предлогом выйди в холл или на крыльцо. Это чтобы мы тебя увидели, и сразу возвращайся в ресторан. Потом все по плану. Топаешь с ней, куда скажет, а мы следом. В подъезде будь осторожен. Если что – сразу падай.

– Что это я падать буду? Заеду этому Сене в торец и весь разговор.

– Не храбрись! Делай что сказано. Короче, действуй по обстановке и помни – мы рядом. Вопросы есть?

– Дед, а не слишком мы все усложняем, – вдруг подал голос Воробей, до этого молча крутивший баранку. – Ну, снимет она кого другого. Проводим до адреса. Тем более знаем, где это. И возьмем спокойно, без шума. Или еще лучше – прямо в ресторане прихватить. Зачем Петьке подставляться?

Ермолин выщелкнул окурок в окно и повернулся к Толику.

– А если не снимет? Где потом искать станешь? Подругу ее, Гену, Сеню? Полагаешь, что мигом расколется и всю правду скажет? Знаю я этих баб, сталкивался. Молчать будет, как рыба. А представь ситуацию. Уводит она кого-то. Отрываются они от нас. Что тогда? Можешь дать гарантию, что без трупа обойдется? А раньше времени задержим, скажет, что в подъезде ей захотелось, а Сеня по нужде туда заскочил – приперло. Никакого Мухина они не знают и в глаза не видели. Нет, если брать, то с поличным и всех скопом. Потом проблем со следствием меньше будет. Ты их знаешь. Пока все на блюдечке не преподнесешь, никто пальцем не пошевелит. Так что, грех моментом не воспользоваться. Петруха парень опытный, не подведет.

– Приехали, – Воробей резко затормозил и выключил двигатель.

– Ну, мы пошли, – запахивая пальто, сказал Брагин.

– Давайте, давайте.

– Ты ему доверяешь? – провожая взглядом удаляющиеся фигуры, вдруг спросил Воробей.

– Кому? Мухину-то? – Дед вложил в рот очередную сигарету и чиркнул спичкой. – Доверяю. Он еще окончательно не завяз в этом болоте. Я чувствую, что искренне хочет нам помочь. Ты меня давно знаешь. Что-что, а в людях я разбираться умею. Мне нравится в этом парне то, что он не трус и не торгуется. Да и куда он денется. Сомневаюсь, что Мухин способен жить на «нелегале». Со связями у него не густо. За исключением этой кодлы, у него, в общем, никого и нет. Так что отбрось, Толя, свои сомнения и давай о чем-то более приятном поговорим.

– О бабах что ли? – сзади хмыкнул Бритвин.

– А хоть бы и о них. Чем тема плоха? Ты расскажешь, а мы послушаем.

– Давай чуть позже – Мухин чешет, – прервал треп Воробей.

Засунув руки в карманы, к машине ускоренным шагом приближался Игорь.

Сев рядом с Петром, потер застывшие руки.

– Там она, на месте. Сбоку от входа сидит. Меня увидела.

– Она одна? – поинтересовался Бритвин.

– Пока да.

– Все ясно, – отрезал дед. – Петро, давай на выход!


Бритвин выбрался из прокуренной духоты салона и с удовольствием набрал полную грудь морозного ночного воздуха. Сунул в рот сигарету, зажег спичку, прикурил. Зажав сигарету губами и слегка пошатываясь для вида, направился к ресторану.

Среди подобных себе заведений общественного питания «Бабочка» заметно выделялась. Для сведения не знающих граждан, кафе работало ночью, что вообще было нехарактерно для периферийных точек. Кроме того, «Бабочка» отличалась весьма недурной кухней и профессиональным музыкальным оформлением. А что самое главное – никаких драк и разборок между посетителями в ее стенах! Несмотря на щекотливые часы работы, сюда можно было совершенно спокойно заявиться хоть с собственной женой, не опасаясь быть неправильно понятым и избитым, но это только при условии проникновения внутрь, которое дотошно контролировали и просеивали через себя двое дюжих молодцов на входе. Решающее слово тут играла платежеспособность посетителя, его умение убедить «вратаря» в необходимости своего присутствия именно здесь и в какой-то мере лично заинтересовать.

Метрах в пятидесяти разноцветными огнями переливалась стеклянная витрина ресторана. Не застегивая куртки и ослабив узел галстука, Петр нарочито нетвердой походкой подошел к плотно закрытой двери. Табличка, подвешенная изнутри, гласила, что свободных мест нет.

Бесцеремонно раздвинув толкающуюся у входа молодежь, Петр уверенно поднялся по ступенькам и постучал по дверному стеклу костяшками согнутых пальцев. Так и не дождавшись никаких телодвижений лиц, обязанных реагировать на посетителей, повторил процедуру – на этот раз слегка попинав филенку носком ботинка. Потом Бритвин несколько раз уже сильно заехал ногой в дверь. Подождав немного и не уловив ничего похожего на внимание с противоположной стороны, он удвоил усилие и от души приложился с разбега. Тут же сквозь замутненное толстое стекло заметил увеличивающуюся тень, по мере приближения принимавшую человеческий контур. Со скрипом щелкнула задвижка, и дверь приоткрылась.

– Ты чего ломишься!? Что надо? – Высокий, крепкий с виду мужик лет пятидесяти недобро уставился на Бритвина.

Петр небрежно оперся о косяк и подпер дверь ногой, препятствуя ее преждевременному закрытию.

– Столик у меня тут заказан. Пропускай, дед. Да не смотри на меня, как Ленин на буржуазию. Не узнаешь, что ли?

Выпалив все это на одном дыхании и не дожидаясь особого приглашения, Петр плечом оттеснил мужика, зашел внутрь и закрыл за собой дверь.

– Ну, ты, потише! Куды прешь!? Сказано, мест нет! – не на шутку распалился, наконец, пришедший в себя от невиданной наглости швейцар, решительно перекрывая крупным телом весь проход.

Петр снисходительно усмехнулся и молча вложил в нагрудный карман его пиджака смятый червонец, который тут же толстым, как сарделька, пальцем был пропихнут поглубже.

– Вопросы есть?

– Что же Вы сразу не предупредили? Столько народа ходит, что не узнал Вас! – подобострастно засуетился швейцар. – Курточку прошу сюда. Вот номерок.

Положив жетон в карман, Петр подошел к большому настенному зеркалу и придирчиво себя осмотрел. Из зеркала на него глядело вполне приличное, даже симпатичное изображение с несколько взлохмаченной головой.

«Наверное из «бывших» дед. Нашел себе на пенсии тепленькое место и стрижет бабки с народа. Интересно, сколько у него за ночь выходит? Мироед! – вслух размышлял Бритвин, приглаживая расческой влажные волосы. – Хотя, чем черт ни шутит, может и я на пенсии тоже…».

Приведя в порядок внешний вид и затянув узел галстука, Петр не спеша зашел в зал и огляделся. К своему великому изумлению он обнаружил занятыми всего несколько столиков. Слева в углу веселилась кампания лиц явно не пролетарского вида. Перед возвышением эстрады под медленную музыку отплясывал усатый кавказец, облапав крашенную смазливую деваху. Остальная немногочисленная публика была под стать заведению. Ничего особенного собой не представляла – пила, закусывала, веселилась.

Интересующий объект был замечен сразу. Миловидная блондинка лет двадцати пяти сидела за столиком справа от Петра. С улыбкой взирая на танцующую пару, покуривала длинную тонкую заграничную сигаретку, то и дело присасываясь к соломинке, торчащей из стакана с каким-то желтым напитком.

Быстро сориентировавшись, Петр направился к соседнему с ней свободному столику. Приземлившись в крутящееся кресло и закурив, Бритвин прикинул план дальнейших действий.

Его размышления прервал резкий голос вынырнувшей откуда-то официантки.

– Здравствуйте. Мы рады видеть Вас в нашем ресторане!

Что будете заказывать? – Пред ним, дежурно улыбаясь, стояла ярко накрашенная особа в коротенькой обтягивающей юбочке и такого же цвета жилетке, надетой на белую блузку с кокетливо расстегнутыми сверху пуговками.

От неожиданности Петя вздрогнул. Некоторое время он тупо молчал, уставившись на соблазнительно оголенный вырезом кофточки внушительного размера бюст, как раз оказавшийся на уровне его глаз.

– Вы закажете что? – повторила официантка, протягивая ресторанную карту.

– Да, конечно. Извините. Задумался тут немного. – Развел руки Петя.

Девушка понимающе кивнула и чуть нагнувшись, застыла в ожидании.

Полистав для вида меню и, наконец, оторвав взгляд от готовых вывалиться прямо перед ним на стол грудей, Бритвин вальяжно развалился в кресле и спросил первое, что пришло на ум.

– А что у вас есть?

– У нас есть все, – быстро ответила официантка и, улыбаясь, многозначительно добавила, – все, что пожелаете.

«Что это она развеселилась? Вроде ничего смешного пока не сказал. Стоит тут со своими сиськами. Послать бы куда подальше», – зло подумал Петя. Но вместо этого, растянул губы в улыбке и заговорщицки спросил.

– Так уж и все?

– Ну…, почти. Конечно, в пределах разумных пожеланий клиента.

– Это хорошо, когда в пределах. Тогда… – Петя сделал паузу, быстро прикидывая в уме необходимый в подобном случае ассортимент и ориентировочную стоимость еды и выпивки. Убедившись, что имеющихся в кармане казенных денег хватит на все с лихвой, Бритвин окончательно успокоился.

– Тогда принесите мне бутылочку коньяка, шампанского, коробку конфет и, разумеется, закусить. Здесь я полностью полагаюсь на Ваш вкус.

Официантка что-то записала в маленький блокнот, сложила его и убрала в кармашек жилетки.

– А у Вас хороший вкус, – проворковала она, чему-то опять улыбаясь.

Петя пока не понял, что подразумевала официантка. То ли все сказанное им действительно было правильно и солидно, то ли хитрая девица заметила его интерес к соседнему столику.

– Сейчас все будет готово. – Исчезла она так же, как и появилась – быстро и без шума.

Бритвин повернул голову и неожиданно встретился взглядом с блондинкой. Она улыбнулась краешком губ и вновь прильнула к соломинке.

Очень скоро подоспела работница общепита с полным подносом вкуснейших яств. Аккуратно выставила на столик напитки, конфеты и блюдце с тонко нарезанным и посыпанным сахарной пудрой лимоном. Кроме этого перед Петром появились: мясное ассорти, красная рыба, копчености, оливки и вазочка с черной икрой. Оформив стол, официантка на секунду застыла в ожидании.

– Что-то еще?

Петр кончиками пальцев нежно прихватил ее за локоток и слегка потянул к себе. Та послушно склонилась.

– Простите, как Вас зовут?

– Наташа.

– Прошу Вас, Наташа, шампанское и конфеты преподнести девушке за соседним столиком. Вот той.

– Ну, конечно же. Это так галантно с Вашей стороны.

Через несколько секунд она уже что-то тихо объясняла девушке. Петр плеснул коньяк в рюмку и, в упор глядя на Риту (в том, что это именно она, никаких сомнений не было), отпил глоток. Она с улыбкой приподняла свой стакан, благодарно кивнув.

«Есть контакт», радостно подумал Бритвин, «теперь только вперед!!».

Взяв коньяк и рюмки, решительно поднялся.

– Девушка, у вас свободно?

– Да – ответила Рита. Ее голос оказался весьма приятен.

– Вы меня извините, ради бога, что проявляю назойливость. Если я нарушил Ваше одиночество, готов немедленно уйти, – продолжая стоять, расшаркивался Петр.

– Да, ладно, садитесь, если пришли. – Засмеялась она. – Так и быть, в порядке исключения, разрешаю.

– Тогда, позвольте представиться – Петр Васильевич. Можно просто Петр.

Бритвин решил не мудрить с вымышленным именем, во избежание возможных проколов при отзыве. Как ни как придется употреблять, а алкоголь памяти и концентрации не прибавляет.

– Оля.

– Просто замечательное имя. Вот мы и познакомились. Предлагаю по этому поводу выпить шампанского. Дама не возражает?

– С удовольствием!

– Вот и отлично.

Петр аккуратно ободрал фольгу и, крепко зажав пробку, покрутил бутылку. Шампанское было вскрыто по всем правилам – без оглушающего хлопка, а лишь с легким, приятным для слуха шипением. Наполнив пенящимся вином хрустальные фужеры, приподнял свой до уровня глаз.

– За знакомство. За Вас, Оленька!

– Спасибо. – Рита пригубила шампанское, тонкими красивыми пальцами подцепила шоколадную конфету из коробки и с интересом посмотрела на Бритвина, уже приготовившегося запить шампанское рюмкой коньяка.

Петя вовремя спохватился и, схватив пальцами дольку лимона, уставился на девушку.

– Петр, если это не секрет, где Вы работаете?

«Вот она, прокачка началась. Не теряя времени, с места в карьер. Молодец девушка». Петя проглотил кисло – сладкий лимончик, вытер губы салфеткой.

– Как бы вам объяснить… – задумчиво протянул он.

– Нет, Петр, если это секрет, то можете не отвечать. Я из чисто женского любопытства поинтересовалась. Просто, Вы очень похожи на руководящего работника.

Надо отметить, что Петя внутренне был польщен подобной оценкой своей персоны очень симпатичной женщиной. Придав лицу серьезность, он по привычке шумно вздохнул.

– Да нет никакого секрета. Работаю по линии снабжения, здесь в командировке, – Петя решил придерживаться разработанной дедом легенды. – Мотаюсь целый день по городу. Вечером – гостиница. Надоело все до черта. Завтра надо уезжать домой. Решил вот перед отъездом немного развеяться. Тем более повод есть… – он застенчиво замялся.

– Какой? Вы, Петр, меня заинтриговали!

– Ничего особенного, так, день рождения.

– Петя, и Вы до сих пор молчали! – всплеснула руками Рита. – Поздравляю! За это надо обязательно выпить. Налейте шампанского.

– За Вас, за Ваш праздник, – подняв бокал, торжественно произнесла она. На этот раз она выпила все до дна. Ее примеру последовал и «юбиляр», опрокинув рюмку конька. Петя почувствовал, как приятное тепло разливается по телу, и окончательно успокоился. Пока все шло на удивление гладко.

– Оля, позвольте, теперь я угадаю, почему Вы оказались в ресторане одна.

– Попробуйте. Но я думаю, у Вас ничего не выйдет.

«Ошибаешься, девочка, про тебя-то я все знаю. Конечно, всю правду про себя ты услышишь позже, а пока послушай сказку».

– Тем не менее. Слушайте внимательно. Вы, скорее всего, стюардесса. С Вашей красотой я не представляю другого места работы. Сегодня прибыли из рейса. Полет был долгим и трудным. Вы с нетерпением ожидали, что на земле любимый человек будет встречать с огромным букетом цветов. Но он не пришел. Именно поэтому Вы здесь. Я прав?

Петр к своему изумлению заметил, что Рита погрустнела.

– Почти угадали. Налейте мне еще шампанского.

«И впрямь народная артистка. Не удивительно, что с таким природным даром любого мужика вокруг пальца обведет», – самодовольно размышлял Бритвин, подливая шампанское в Ритин фужер. Себе опять плеснул коньяка.

– За что выпьем? – спросил он, приподнимая рюмку.

– Давайте, каждый за свое, личное!

– Идет!

С эстрады зазвучала приятная медленная музыка.

– Ри…Оля, – вовремя спохватился Петя, всем своим нутром почувствовав уже дышавшую в затылок близость полного позорного провала, выразившуюся в легком ознобе и небольшой дрожи всего организма. Промокнул проступивший на лбу пот салфеткой. Посмотрел на Риту. Она задумчиво сидела, не слыша Петра, обхватив ладонями бокал с недопитым шампанским.

– Оля, – Бритвин дотронулся до ее руки.

Она подняла глаза, в которых стояли слезы. Петя, мягко говоря, был обескуражен. «Вот дает. Интересно, что она еще выкинет?»

– Простите Петя, я просто задумалась. – Рита улыбнулась. – Пойдемте танцевать. Петя встал и галантно, с наклоном протянул руку.

Они вышли в центр зала. Рита положила ладони на Петины плечи и, коснувшись волосами его подбородка, доверчиво прижалась. Петя, обняв тонкую талию, почувствовал нарастающее волнение. Рита подняла глаза и прильнула всем телом, практически слившись воедино. Приложив героическое усилие, частично подавившее вполне естественную реакцию организма, Петя слегка отстранился.

– Петя, что с тобой? – большие серые глаза были полны нежности.

– Все хорошо, Оленька, оступился я, – прошептал Бритвин и стал наблюдать за окружающей обстановкой. Рядом с ними, крепко обнявшись, топтались кавказец с крашеной девицей и неизвестно откуда появившиеся патлатый парень в джинсовом костюме с тощей девицей. Потанцевав еще немного, Рита потянула Петра к столику. В их отсутствие столик был накрыт заново. Белела накрахмаленная скатерть, принесенные закуски аккуратно расставлены. Петр наигранно развел руками.

– Ну, просто милое место. Одним словом – столица, хоть и северная. Куда нам, провинциалам, до вас.

– Давайте еще выпьем. Встретила Вас, Петя, и стало так легко и хорошо.

– Оля, мне кажется, что мы уже давно перешли на ты.

– Разве, а я как-то не обратила внимания.

– Точно, точно. И это первой сделала ты.

– Тогда налей мне коньяка и выпьем по этому поводу на брудершафт.

– Неудобно как-то, люди кругом, а мы целуемся.

– Петя, до нас с тобой нет никому никакого дела. Наливай.

Бритвин по-хозяйски разлил спиртное, поднял рюмку и согнутой рукой обвил ее локоть. Надо отдать должное – целоваться Маргарита умела. От чувственного прикосновения ее мягких губ у Петра закружилась голова и перед глазами поплыли разноцветные бесформенные круги. «Какая женщина!» – промелькнула, сквозь наплывающий туман, мысль. – «А ведь придется сажать». Теперь он осознал эту мгновенно возникающую страсть к почти незнакомой женщине, опрометчиво ведущую в мрачный подъезд или на заросший пустырь, в безлюдный ночной парк или под темную арку заброшенного дома, навстречу ножикам, дубинкам и другим орудиям грабителей.

– Р-разрешите пригласить на танец. – Пьяный голос раздался резко и неожиданно, откуда-то со спины. Петя резко обернулся и тут же принял прежнее положение. Под ложечкой неприятно похолодало. Перед столиком, твердо разведя ноги, стоял ни кто иной, как сам Толя Демидов, по-простому Демид. Это был Петин «крестник», которого он несколько лет назад плотно «упаковал» за грабеж. По всей видимости, в местах не столь отдаленных Демид ударно трудился и был образцом в поведении (во что верилось с трудом), поскольку был выпущен на волю досрочно.

Сейчас он нагло ухмылялся, спьяну не опознав Бритвина.

– Я не танцую, – не особо твердо ответила Рита и поглядела на Петра, который, опустив голову, молчал.

– Хватит ломаться, девочка, пошли, не укушу. Вот и мужик твой не возражает.

– Она не танцует, – хрипло проговорил Петр, не поднимая головы и не поворачиваясь.

– Замолкни, керя – не с тобой разговаривают. – Демид огромной ручищей сграбастал со стола наполненную коньяком рюмку и выплеснул в рот. – Ну, что, красавица, я жду. Пошли, пока дядя добрый.

– Она не танцует. Тебе что несколько раз повторять надо! – не меняя позы, произнес Бритвин. Прекрасно зная говенный характер урки, предсказать дальнейшее развитие ситуации не представляло большого труда. За конечный результат Петя не переживал – в себе он был уверен. Как ни как десять лет занятий боксом и звание «кандидата в мастера спорта» что-то значило. Главное – как можно быстрее выволочь эту мразь из зала, пока оставаясь инкогнито.

– Ты кто такой! – взвился Демид. – Откуда здесь взялся?! Чмошник при бабочке! По ушам давно не получал?

– Слушай, парень, отвали по-доброму и слюной не брызгай, когда разговариваешь, потом не отмыться будет – пренебрежительно произнес Петр, тем самым окончательно выбив нервного Толика из равновесия.

– Что…? Что ты сказал, урод!!! – прямо задохнулся Демид.

Не видя никакого резона далее тянуть время, Бритвин, продолжая находиться к оппоненту вполоборота, встал.

– Здесь разборку чинить не будем, пошли на выход, – на ходу бросил через плечо и, не дожидаясь ответа, вышел из зала.

– Петя не надо! – тихий голос Риты потонул в громко заигравшей музыке.

– Демид, ты куда? – Петр услышал пьяные голоса за спиной. – Помочь?

– Вот, мужик потолковать пожелал, я мигом, пока наливайте.

– Галстуком ему яйца не запачкай! Ха – ха… – развеселилась пьяная кампания.

Пропустив мимо ушей насмешливые вопли, Бритвин прямиком направился в туалет. Услышав с шумом хлопнувшую за его спиной дверь, резко развернулся. Демид стоял напротив, держа правую руку в кармане брюк.

– Ну, что, козел… – начал было он, но вдруг оторопело осекся, вылупившись на Петра. Не давая ему опомниться от внезапного потрясения, Бритвин нанес левой рукой отработанный годами удар по больной Демидовской печени, а когда тот жалостливо хрюкнув, согнулся – правой снизу в подбородок. «Двоечка» в ее классическом исполнении. Где-то на уровне глаз промелькнули Толины ботинки, и все было кончено, так и не успев начаться. Склонившись над распластавшимся на кафельном полу телом, Петя первым делом вывернул карманы. Как и ожидалось, из правого брючного кармана был извлечен нож с выкидным лезвием определенно зековского производства с разноцветной наборной рукояткой из пластмассы. Ничего больше, кроме относительно небольшой суммы денег, в карманах не было. Запихнув смятые купюры обратно в демидовский карман и ухватив за воротник куртки, Бритвин волоком подтащил тело к стенке и придал сидячее положение. Пару раз хлестко шлепнул по щекам.

Наконец Демидов приоткрыл один глаз и, еще не врубаясь, где находится, посмотрел на Петю.

– Ну что, орел, оклемался? Дальше беседовать будем?

Демид, уже ориентируясь в пространстве, отрицательно покачал головой.

– А придется, Толик, нам с тобой пообщаться. Про перо, что с собой таскаешь. Только не говори, что карандаши им точишь. Экспертиза, сам понимаешь, без вариантов признает оный предмет холодным оружием и что дальше? А дальше очередной срок. И будешь судом ты признан рецидивистом и условно – досрочно уже не соскочишь. Трубить будешь долго и от звонка до звонка. Понятно объясняю?

– Это Вы? – наконец хрипло выдавил Демид.

– Нет, дед мороз. Перед Новым годом подарки делаю. Подарочек заказывали? Получите.

– Зачем же так сразу, жестоко. Я бы и так поговорил о чем надо.

– Ага, я получается, перед тобой расстилаться был должен и ждать, когда ты меня своим перышком пощекотать соизволишь. Так что ли? Нет, Толя, срок ты себе, считай, заработал. Всегда смотреть нужно, на кого прыгаешь. Это тебе мой совет на будущее.

– Зачем же сразу срок, Петр Васильевич, давайте поговорим.

– Давай, если того желаешь. Слушай меня внимательно. Я здесь отдыхаю с женщиной. Ты, уродливое создание своих пьяниц-родителей, мне помешал. Сегодня тебя сажать не буду при условии, что умываешься, возвращаешься к своей кодле и, пока я в кабаке, сидишь и не высовываешься. Что друганам своим рассказать про нашу встречу сообразишь сам. Все понял?

– Как ни понять.

– Ну и отлично. Извини, что оставляю тебя в одиночестве, но мне пора.

– Бросив Демида в туалете, Петр, согласно оговоренному плану, вышел на свежий воздух и закурил.

«Вот же сволочь. Надо было ему именно здесь нарисоваться». Бритвину до боли было жаль упущенного шанса заземлить эту тварь. «Ничего, – успокоил он себя, – в следующий раз ситуация другой будет. Не вывернется». Но главное сейчас было то, что с Ритой Демид наверняка не знаком. Бритвин посмотрел на часы – половина второго. Пора. Бросив окурок в металлическую урну у входа, он вернулся в ресторан.


Петруха объявился, наконец! Все путем. – Сообщил подбежавший к машине Брагин. – Покурить вышел. Никаких тревожных сигналов. Я тоже ничего подозрительного не заметил.

Открыв заднюю дверцу, он уселся рядом с Мухиным.

– Отлично. Молодец, Петро! – Дед довольно потер руки. – Значит, недолго ждать осталось. Толя, я думаю, надо сменить дислокацию. Отсюда ни черта не увидеть, а на пустой улице на морозе столбиком торчать – тоже не вариант.

– Где там спрячешься? Все от ресторана просматривается и, как назло, ни одной тачки, даже таксистов не видно. – Воробей зябко потер руки. – Как повымерли все. Не перед входом же стоять на самом деле?

– А ты напрягись и сориентируйся, – повысил голос дед. – Я что ли за рулем? Ты должен все шхеры в районе знать.

– Ничего я никому не должен, ни стране, ни тебе лично – последовал резкий ответ Воробья. – Повязать надо было сразу эту красавицу, как я предлагал, так нет – в стратегию ударились. И что? Сидим здесь, как… – Не желая проводить обидный аналог, Птицын отвернулся к окну.

– Ты что, «пернатый», расчирикался, – не на шутку завелся Ермолин. – Как я понимаю, решение вместе принимали. Так какого хрена ты крыльями машешь, смуту в народе сеешь?

– Да не лайтесь вы, – прервал начавшуюся было перепалку Брагин. – Я, пока у кабака терся, кое-что приметил. Встать недалеко и чтобы все видно было. очень просто. Метрах в шестидесяти от входа фонарь не работает. Если подъехать туда – как раз в тени будем. От ресторана ничего не просматривается. Отвечаю. Вот туда смотри. – И Брагин вытянул руку, показывая ориентир. – Видите?

Действительно, относительно яркое освещение улицы в одном месте прерывалось, образуя темный провал.

– Молодец, Андрюха! – воскликнул дед. – Толя, давай туда.

Воробей, продолжая невнятно ворчать, запустил двигатель и медленно вырулил на площадь. Обогнув памятник соратнику предводителя мирового революционного движения, монументально возвышавшийся среди аккуратно высаженных елочек, регулярно вырубаемых в канун Нового года несознательными гражданами, заехал в переулок и, развернувшись, остановился.

– Ну вот, теперь нормально, все как на ладони – удовлетворенно сказал дед и, в который раз закурив, обратился к Мухину, тихо наблюдавшему за тонкостями оперативной работы.

– Игорь, ты отсюда Риту узнаешь?

– Конечно.

– Так… – Ермолин задумчиво потер переносицу. – Скажи мне, Игорь, могу ли я быть уверен, что ты до конца искренен. Подожди, не перебивай!! Я хочу тебя сразу предупредить. Какое-то время, в период операции, ты будешь свободен. Так вот, если замыслил фортель какой выкинуть, то лучше сразу откажись. От меня все равно не скроешься. Под землей достану.

– Я знаю об этом, Владимир Александрович.

Дед удивленно вскинул брови. – Откуда знаешь? Кажется, я с тобой не знакомился.

– Мне Альберт Вениаминович про Вас рассказывал.

– Даже так… – дед негромко откашлялся. – Тем более. И еще хочу тебе сказать, что в данный момент твоя судьба находится в твоих руках. По уши в лихих делах ты еще не завяз и при благополучном раскладе касаемо тебя могут быть рассмотрены различные варианты. Сам понять должен! – Многозначительно закончив фразу, дед умолк.

– Не сомневайтесь, не подведу. И дело вовсе ни в каких-то вариантах – надоело все, сил больше нет! – даже в темноте салона было заметно, как загорелось лицо Мухина.

– Вот и отлично, – похвалил Ермолин, – оказывается ты идейный парень, приятно с такими работать. Честное слово. Ладно, хватит лирики – всем смотреть. Тебя это тоже касается! – довольно сильно пихнув в бок, взбодрил задремавшего под шумок Брагина. – Кстати, который час?

– Половина второго, – болезненно морщась, ответил Андрей.


То, что произошло минутами раньше, можно было с полной уверенностью охарактеризовать одним емким словом – провал. Провал всей, хоть и наспех спланированной, комбинации. Несмотря на слезные заверения держать язык за зубами (а что еще оставалось делать в той хреновейшей для него ситуации), Демидов почти наверняка все выложит своим дружкам. И тогда полный алес, цурюк, фикс (немецкое выражение, иногда употребляемое Петром) – Самое разумное в данный момент было поскорее закруглиться и быстрым шагом на выход, разумеется под ручку с Маргаритой. Та, конечно же, возражать не будет. Она, а в этом Петр нисколько не сомневался, ждет – не дождется момента вывести доверчивого влюбленного лоха на свежий воздух. И затем аккуратненько притащить в темный, мрачный парадняк над мебельным магазином в лапы суровых хлопцев.

– М-да, дела. – Вслух произнес Петр и на всякий случай оглянулся на дверь туалета, откуда вот– вот должен выплыть униженный и оскорбленный Демид. Совсем не желая повторного свидания с ним, Петя по привычке подтянул узел галстука и, придав лицу беззаботный вид, зашел в зал. Отстранился, пропуская двигавшихся встречным курсом «кацо» и словно приклеившуюся к нему девицу, но все-таки задел того плечом.

– Паслушай, дарагой, нельзя ли потище, – пьяно, больше для понта, возмутился кавказец, надменно развернув свой горбатый «клюв» в Петину сторону.

– Извини, дарагой, нэ нарочно я, проход узкый. – с ужасным акцентом произнес Бритвин, примирительно хлопая его по плечу. Что-то проворчав на своем родном гортанном наречии и переключив внимание на партнершу, «сын гор» вырулил в холл. Быть может, он обозвал Петю самыми последними кавказскими ругательствами, но Бритвин ни слова из «басурманского» языка не знал и поэтому нисколько не обиделся.

Подойдя к столику с ерзавшей в ожидании Ритой, Петя плюхнулся в кресло, молча налил и сразу же опрокинул в рот рюмку коньяку. Закурив, весело посмотрел на Риту.

– Ну что, Ольга, не успела соскучиться?

– Петя, у тебя все нормально? Кто это был?

– Да один… – Бритвин чуть было не добавил – «судимый», но во время замолчал. Прикрыв ладонью ее руку, нежно сжал ее.

– Не волнуйся. Перебрал мужик немного, потанцевать захотелось, что здесь такого. Когда узнал, что ты моя невеста, жутко стыдно ему стало, извинялся долго, еле отвязался. – Петя беспечно рассмеялся.

– Даже так. – Ритины глаза лукаво заблестели.

– Только так и не иначе, – бравурно произнес Петя, – а ты с чем-то не согласна?

Рита аккуратно вытащила из пачки длинную сигаретку, чиркнула колесиком зажигалки и выпустила тонкую струйку дыма. Внимательно, с явным интересом посмотрела на Бритвина. Некоторое время они молча курили, периодически встречаясь глазами и улыбаясь.


– Петя, посмотри, этот вернулся, – прервала паузу Рита. – Злобный какой-то, взъерошенный весь.

Бритвин повернул голову. Демид завалился на стул и тут же выпил заботливо протянутый фужер с водкой. Встретившись с Петром взглядом, недобро усмехнулся. «Вот же гнида, никак угомониться не может» – со злостью подумал Бритвин. «Жалко не вырубил его и башкой в унитаз не запихнул. Похоже, иначе этот козел не понимает».

– Ты заметил, как он посмотрел, – не успокаивалась Марго, – мне страшно.

«Ничего ты, радость моя, не боишься. Подвернулся, наконец, момент удобный. Сейчас попросишь проводить до дома».

– Да успокойся ты, ради бога. Все нормально.

– Все равно настроение испорчено, – она надула губки, отчего лицо приобрело по-детски обиженное выражение. – Такой хороший был вечер.

– Почему был? – изобразив крайнее недоумение, встрепенулся Бритвин. – Мы что расстаемся? Мне бы этого очень не хотелось.

Он накрыл своей ладонью ее руку. Рита отвела глаза. С минуту они молчали. Затем едва заметным легким движением высвободилась из Петиного захвата, смахнула со лба прядь светло-русых волос.

– И все же мне пора уходить, – грустно сказала она и, немного замявшись, пролепетала то, что Бритвин и ожидал услышать.

– Петя, я хотела тебя попросить: проводи меня. Я тут недалеко живу. Уже ночь, сам понимаешь…

Петр еле скрыл самодовольную усмешку.

– О чем ты говоришь? Неужели думаешь, что я тебя куда-то одну отпущу. Только, Оленька, чур, одно условие.

– Какое условие? – настороженно переспросила она.

– Чашка горячего кофе. Ведь ты угостишь меня кофе, не правда ли? Тем более любой труд должен быть оплачен. – Наигранно серьезно произнес Бритвин, сделав ударение на последнем слове.

– Ладно, – снисходительно улыбнулась Рита, – будет тебе кофе.

– Вот и отлично. Тогда по коням! Официант! – Петр манерно пощелкал пальцами. Рита от души рассмеялась.

Щедро расплатившись с официанткой Наташей, которая вновь появилась как бы ниоткуда, Петр встал из – за столика. Галантно, с наклоном подал руку даме и…обратил внимание, как Рита и Наташа быстро переглянулись.

«Очень интересно выходит. Они оказывается знакомы. Еще одна соучастница вырисовывается. А что, все логически укладывается. Наташка заранее выбирает клиента, подсаживает к нему Риту или еще какую девицу из их компании и – все дела. То-то она выгибалась передо мной. Вот он, какой сервис, получается» – размышлял Бритвин, двигаясь к выходу под ручку с Ритой, несколько обескураженный сделанным открытием. «Ничего, и с Натальей потом разберемся».

Приняв от гардеробщика вещи, Петр накинул на плечи Марго мохнатую и на удивление легкую шубку, оделся сам и, пропустив даму вперед, открыл дверь. В лицо пахнуло холодом. За пределами уютного тепла ресторана разыгралась настоящая метель с пронизывающим ветром и густой снежной пылью. Бритвин непроизвольно прищурился. Уже собираясь следом за Ритой покинуть оказавшийся совсем не гостеприимным кабак, спиной интуитивно почувствовал неладное. Резко развернулся. Шедший от перегородки гардеробщик пристально смотрел на него.

– Если не ошибаюсь – Бритвин?

Глава 13

– Разин с тобой говорить желает, – повторяет Альберт. – Сам подойдешь или привести?

Я высказываю прямо в микрофон телефонной трубки не совсем цензурное мнение о Разине, его сексуальной ориентации и близких родственниках.

– Так что делать-то? – останавливает меня Поляков.

– Ты не знаешь, что ему надо?

– Откуда? Он попросился, а я тебе суть передаю.

– Ладно, сейчас приду.

Растираю лицо руками, окончательно приводя себя в бодрое рабочее состояние, и выхожу из кабинета. Взятым у Альберта ключом отпираю металлическую решетку.

Присаживаюсь на лавку, слева от входа в камеру, напротив Максима. Несмотря на выданную чистую одежду, от него продолжает попахивать какой-то затхлой гадостью.

– Внимательно тебя слушаю, Максим.

Разин поднимается с нар. Одновременно с ним встаю и я, готовый ко всяким фокусам с его стороны. С минуту мы молча разглядываем друг друга. Наконец Разин отводит взгляд и сплевывает в угол. Я равнодушно взираю на эту борзость.

– Ну, что ты хотел сообщить? Давай быстрее. Признаться хочешь? Могу лист бумаги и карандаш дать.

– Ничего я писать не буду…

– Так какого черта от меня надо?

Разин трет пальцем висок.

– Ваши сотрудники в адрес поехали? – вдруг спрашивает он.

– А какое тебе до этого дело? Сиди здесь на одном месте ровно и попахивай потихоньку!

– Я отсюда видел, как они уходили вместе с Игорем. Через решетку видел.

– И что дальше?

– Я знаю, Игорь колонулся. Слабак он. Жалею, что вообще с ним связался. Так по-глупому вляпаться…

– Ты уж, Максим, никак думаешь, что я сочувствовать сейчас начну? Еще расплачься от обиды на слабака Мухина и злобных ментов, которые тебя, несчастного, повязали.

– Да нет, не об этом я хочу поговорить. – Разин смотрит мне прямо в глаза.

– А о чем?

– Ответьте все же, они в адрес с Игорем поехали?

– Допустим. И что?

– А то, что Мухин не знает многого.

Нутром чувствую какой-то подвох. Меня охватывает беспокойство. Начинает мерзко посасывать под ложечкой.

– Даже так? И что же он не знает?

– Семен вооружен!

– Как вооружен? – до меня пока в полной мере не доходит услышанное.

– Скорее не как, – Разин мрачно улыбается, – а чем? «Вальтер» у него. Сеня вообще отморозок полный. Помните, осенью в кабаке стреляли?

– Было такое. Двое раненых.

– Так это его рук дело. Что-то с местными не поделил. Его, разумеется, выставили. Другой бы спокойно разобрался позже, а Семен сбегал за волыной, присмотрел, когда они в холл перекурить вышли, и через дверное стекло палить начал. Шум, переполох поднялся, милиция сразу же налетела, а он и уходить с места не стал. Так ваш следак его в качестве понятого пригласил.

Наконец, я выхожу из стопора и осознаю весь ужас ситуации. Меня прорывает. Сжав кулаки, надвигаюсь на Разина. Тот испуганно отстраняется.

– Что же ты, гадина, до сих пор молчал? – угрожающе шиплю я и наотмашь врезаю ему по скуле. Макс теряет равновесие и с грохотом заваливается на нары. В камеру вламывается Саня. Вопросительно глядит на меня.

– Саша, выйди, все нормально.

Я склоняюсь над Разиным. Захватываю за ворот одежды и, сдавливая шею, приподнимаю.

– Никак совесть в тебе заговорила?

Он делает попытку освободиться, но я еще крепче стягиваю прочную ткань кителя.

– Крови не хочу, – хрипит Макс, – отпусти, задушишь.

Разжимаю кулак. Разин валится на свежевыкрашенные и еще пахнущие краской доски.

– Гуманист хренов. Крови он не хочет, – зло говорю, разминая затекшую кисть. – Под «вышак» попасть боишься! Так вот, предупреждаю, если хоть один волос с кого из наших упадет, до суда не доживешь – удавлю прямо здесь, собственными руками.

Разин испуганно кивает. Конечно же, в стенах отделения я никого давить не собирался, но, видя перед собой не на шутку обделавшегося мерзавца, до этого с наглой рожей распушавшего хвост, остаюсь удовлетворенным. С лязгом, захлопнув решетку, выскакиваю в дежурку. Альберт, развалившись в кресле и сложив руки на животе, сладко позевывает.

– Ты чего в камере расшумелся, – лениво растягивая слова, спрашивает он.

– Просыпайся! Машину давай, быстро!

Поляков невозмутимо почесывается.

– Ты же знаешь, бензина нет.

– Черт!! – громко ругаюсь я.

– А я при чем, – разводит руки дежурный, – лимит двадцать литров…

Не слушая его, спешу в кабинет. «Надо что-то срочно предпринимать. Что? Который час? Половина второго. Проще и бестолковее всего – доложить своему руководству. Так, мол, и так, возникли непредвиденные обстоятельства во время рейда, нужна срочная помощь и так далее, в том же духе. Михалыч, конечно, отреагирует. По крайней мере, в том, что личный состав будет поднят по тревоге, можно не сомневаться. Но это – драгоценное время и много, много шума… Стоп! А если все именно на это и рассчитано. Доверяю ли я Разину в полной мере? Конечно, нет. Что, если все сказанное им обычный блеф, рассчитанный на аврал в милицейском стане, тем более, ночью. Множество задействованного народа, суета…, и преступники под шумок благополучно скрываются, а оперсостав выставляется законченными идиотами и придурками». На мгновение представляю полного гнева, сыплющего проклятия на наши головы Сокова, ехидно ухмыляющегося Галевича и…данный вариант сам собой отпадает. И дело даже не в угрозе быть осмеянным или наказанным. Все дело во времени, которого почти не остается. «Надо предупредить Деда. Как? Подлететь прямо на место и перехватить. Все дело в машине. Можно позвонить соседям, попросить помочь. Бесполезно. Стопроцентно с транспортом аналогичная ситуация. РУВД?? Сегодня товарищ Поломарчук дежурит. Хохол занудливый. Все соки выжмет, пока до него информация дойдет. А если и врубится, то никогда самостоятельно решения принимать не будет, пока все инстанции не прозвонит и свыше добро не получит. Как ни как – лучший дежурный района. Нет, это определенно нам не подходит – помощи не дождешься, а подстава железная. А время-то бежит! Что делать? Так, спокойно… Место знаю, я вооружен. Если на машине, то минут за шесть-семь можно добраться. Поймать частника? Это только на удачу, если кто-то случайно заедет. Отделение несколько на отшибе расположено и ночью транспорт мимо не ездит. Придется на проспект бежать. А что еще остается? Тогда вперед! Что-то еще…» – с размаху бью себя по лбу – «Т о ф и к!!! Тофик!! Как же я забыл!»

Рву телефонную трубку. Аппарат соскальзывает на пол. На лету его подхватываю и ставлю на место. Работает. Слава богу. Нахожу под стеклом на рабочем столе нужный номер. В спешке, сбиваясь, кручу диск. Занято, черт!! Еще раз – опять частые гудки. Наконец… Длинный размеренный зуммер. Ну что вы там, заснули?…

– Дежурный отдела охраны Волков, слушаю… – зевают на том конце.

– Здорово, Витя, это Борисов из розыска!

– Здорово, здорово, если не шутишь. Что в такую рань звонишь?

– Какие могут быть шутки при нашей работе и в такое время, товарищ капитан?

– Тогда что? – лениво переспрашивает Волков.

– Витя, мне Тофик срочно нужен. Как его найти?

– А чего его искать – рядом со мной стоит, с ужина только что прибыл. Трубу передать?

– Еще спрашивает? – Чувствую, как будто гора сваливается с плеч. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, снимая внезапно появившуюся расслабуху.

– Привет, дарагой! – южный акцент Каримова ласкает мой слух. – Какие проблемы? Гавари, брат – всегда памагу, – как обычно дурачится он.

– Тофик, – стараюсь говорить спокойно, – все очень серьезно, не по телефону. Могу только сказать, что и по твоей теме тоже! Срочно помощь нужна! Срочно!! Понимаешь. Только с Волковым не распространяйся. Хоть парень он хороший, но…

– Понял. Я сейчас подъеду, по пути мне, – спокойно, без малейшего акцента говорит Каримов.

– Так будешь? – впопыхах не совсем понимаю его.

– А разве может быть иначе? Пять минут тебя устроят?

– Тогда на улице жду. Быстрее!! Прошу тебя!

На другом конце абонент уже отключился. Я молча верчу телефонную трубку в руках, затем кладу на аппарат. Надеваю куртку. Не глядя, сую по мышку пистолет, который плотно фиксируется в наплечной кобуре специальной пружиной. Эта кобура – подарок оперов МУРа во время последней командировки в столицу. Удобная и мягкая, из желтой кожи – предмет моей гордости и жгучей зависти почти всего оперативного состава района. «А если уже поздно?» – ловлю себя на дурацкой мысли. «Нет, не должно!». Но решаю на всякий случай перепроверить. Звоню в отделение по территориальности. Отвечает дежурный. Представляюсь.

– Кто сегодня от розыска дежурит?

– Михайлов.

– А где он?

– У себя. Соединить?

– Да нет, не надо. Я сам позвоню. Спасибо. – С облегчением выдыхаю.

Заглядываю в дежурку. Альберт и Саня режутся в шашки.

– Ты куда намылился? – Не отрываясь от доски, интересуется Поляков.

– Я не долго, нашим помочь надо. Если что, свяжись с дежурным по охране. Пусть Каримова по рации вызовет. Я с ним буду. Только в подробности не вдавайся – где и что.

– Понятно, не дурак, – хитро улыбается Альберт. – Не забудь и мне помощь привезти.

– Обойдешься…

– Слушай, Борисов, возьми меня, – вдруг просит Саня.

– В следующий раз, Сашок, обязательно. Честное слово.

Прямо из дежурки слышен визг тормозов подъехавшей автомашины. Это прибыл Тофик. Выбегаю из отделения и вновь, как утром, проваливаюсь по щиколотку в талую, перемешанную с грязью кашу, скопившуюся над проваленным канализационным люком. Матерно ругаюсь по этому факту. Опять вспоминаю о необходимости срочной покупки зимней обуви. Погода за весьма короткое время кардинально изменилась. Противную нулевую морось сменил легкий морозец, а северный ветер принес густую снежную пелену, раздуваемую периодически налетающими шквалами.

Задняя дверь гэзешного «Москвича» открыта. Кроме Каримова, сидящего рядом с водителем, в машине еще один боец при полном вооружении. Затискиваюсь в тесный москвичевский салон. Здороваюсь. Тофик поворачивается ко мне.

– Говори, командир, куда ехать.

Даю ориентир – мебельный магазин.

– Так это почти рядом, – говорит Тофик, – минуты за четыре доедем. Теперь рассказывай, что там за дела.

– Только не перебивай, – прошу его и на одном дыхании выдаю известную мне информацию.


Погода резко ухудшилась. Сначала заметно похолодало, затем, неизвестно откуда налетевший ветер закружил в вихре снежные хлопья.

– Вот же непруха, – досадливо проворчал дед, – итак видимость не ахти какая, так на тебе…прорвало на фиг. Эй, вы там, – повернув голову, окликнул сидящих сзади членов группы задержания, – внимательней смотрите, не пропустить бы.

– И так глаза болят, а тут ты еще напрягаешь, – недовольно огрызнулся Брагин.

– Вот она, – подавшись всем телом вперед, прошептал Мухин, – появилась, и одна…Не понял?

У входа в ресторан стояла женщина, придерживая руками поднятый воротник шубы и зябко ежась на ветру.

– Ты не ошибаешься? – Переспросил Ермолин, впившись взглядом в объект наблюдения.

– Нет, не ошибаюсь, точно она, – утвердительно кивнул головой Игорь.

– Как одна, а Петро где? – удивился Птицын.

– В сортире наверно твой Петро, – проворчал дед, – обожрался халявных анчоусов и дрищет. Где же он, поросенок?

– Слушай, Алексаныч, а что такое эти анчоусы? – Вдруг спросил Брагин.

Дед снисходительно посмотрел на него.

– Для бестолковых объясняю – это обыкновенная килька специального засола.

– Так чего он на нее набросился? – попытался развить тему Андрей, но наткнувшись на холодный дедов взгляд, умолк.

– А если с Петром что случилось? – спросил Воробей, нервно постукивая пальцами по баранке.

– Что с ним может произойти, если только нажрался в хлам! Подожди, вот и он, – Ермолин вытянул руку, указывая на появившуюся на ступеньках качающуюся особь мужского пола.

– По-моему, вдрызг, – буднично констатировал Брагин.

– Притворяется, – отозвался полный спокойствия Воробей, – знаешь, сколько в Петра влить до такого состояния надо? Это просто не реально.

– Все, хорош базарить! – жестко прервал начавшуюся было дискуссию Ермолин. – Вы двое, быстро из машины! Игорь, как договорились – идешь следом, Андрей – прикрываешь сзади. Мы с Толей следуем сразу на место и ждем. Игорь, ты заходишь за ними в парадняк, а под шумок и мы. Понятно? Тогда вперед, они уже двинулись.

Выбравшись из «Жигулей», Мухин, засунув руки в карманы и ссутулившись, быстро пошел за удаляющейся парой. Следом, с небольшим интервалом, за углом скрылся Брагин.

– Теперь, Толя, жми, – Скомандовал Ермолин, заранее ухватившись за ручку над дверью в ожидании знаменитого Воробьевского старта, – нам еще Краснова найти там надо.

Воробей молча включил передачу и, вопреки логике, медленно и плавно обогнул площадь. Дед непонимающе пожал плечами. Выехав на пустынную улицу с другой стороны, Птицын прибавил скорость.

– Саныч, как брать-то будем? – Абсолютно буднично поинтересовался он.

– Очень просто. Заскочим за Мухиным и повяжем. Деваться им оттуда не куда. Петруха тот же подсобит, если что.

– Ну-ну, хорошо бы так гладко…

– А тебя сомнения какие гложут?

– Да нет… Просто, если проколемся – утром вони не оберешься.

– Считаешь, мы руководству должны были доложить?

– Да нет… Вместе ведь решали.

– А тогда не стони. Если запахов неприятных боишься – противогаз у дежурного попроси. Поляков с радостью выдаст. Долго еще ехать?

– Сейчас будем на месте, – подчеркнуто сухо ответил Воробей, внимательно глядя на дорогу через забитое снегом лобовое стекло.

– Где-то здесь проезд должен быть, черт, ничего не видно! А, вот он.

Птицын резко затормозил, отчего «Жигуль» круто занесло и развернуло поперек дороги. Сдав назад и резко вывернув руль вправо, Птицын направил машину в узкий проезд между домами. Через некоторое время, погромыхав на ухабах разболтанными внутренностями, автомобиль остановился в большом дворе. Его центр занимал сквер, окруженный многометровыми тополями, посередине которого во всей своей облезлой красоте возвышался давно не функционирующий фонтан.

– Ну, где Краснов? – в беспокойстве закрутил головой Ермолин, – Толя, не видишь его? Может, фарами мигнешь?

Птицын пару раз включил и выключил свет. Тут же от стоящего в удаление толстого тополя отделилась темная фигура и, пригибаясь, быстро направилась к ним.

Замерзший и обсыпанный снегом Алексей с видимым удовольствием плюхнулся на заднее сидение.

– Фу, продрог весь. А я думал, с другой стороны подъедете. Вижу тачка, какая-то зарулила. Метель, ничего не видать. Вы не вы – кто разберет? Потом поближе подобрался, а тут еще и подмигнули.

– Хватит лирики, докладывай обстановку, – сказал Ермолин.

– А что особенного докладывать? Парадная – вот она. Окошко темное видите? – Алексей указал на дверь в углу дома, над которой на уровне второго этажа располагался довольно приличных размеров оконный проем.

– Вот оттуда он периодически посматривает, – продолжал Краснов, – я его по светящейся сигарете вычислил. За стеклом огонек промелькнул. Ну я, чтобы окончательно убедиться, в парадняк зашел, как бы отлить. Хоть и затих, а все равно запах табака стоит. Да и вообще, присутствие человека чувствуется.

– Он там один? – Спросил Птицын.

– Думаю, что один. По крайней мере, никто туда при мне не заходил. И еще… Я очень тихо, с другой стороны вход на общую лестницу перекрыл, дверь брусочком подпер. А то замок странно как-то повешен оказался. Вроде есть, а дверь не держит. Получается, что он как бы в ловушке.

– А это ты здорово придумал, – встрепенулся дед, – инициативу проявил, молодец. – Как считаешь, откуда должны появиться?

– Думаю, что оттуда, указывая на арку, сказал Алексей. – Другой дороги с улицы нет. Если только между домами через соседний двор. Но это маловероятно. Грязищи там по колено.

– Хорошо. Значит, места менять не будем. Отсюда все просматривается и до подъезда недалеко. Леха, когда внутрь пойдем – у машины останешься, страховать снаружи будешь.

– А почему я?

– Не возражай! Толя помощнее тебя будет. Хоть тощий, но жилистый. – Ермолин улыбнулся. – Ты, Воробей, не обижайся.

– А чего обижаться, если конституция тела такая. Жру много, а толку никакого. Я ведь о чем иногда думаю? Нас бы с Петькой вместе сложить, а потом пополам разделить. Ты только представь, Володя, каких бы два классных мужика получилось? Рост подходящий, телосложение почти атлетическое и с головой все в полном порядке.

– Размечтался. Такого не бывает, – с сожалением вздохнул дед. – Но, особенно не расстраивайся. Знаешь, как такие, как ты, люди называются?

– Просвети.

– Засушенные Гераклы! – Ермолин со значением поднял вверх указательный палец. – Люди с виду чахлые, но обладающие страшной физической силой. Такие, как ты. Я про это где-то читал. Так что, Толик, успокойся. Если корм тебе не впрок, то живи и радуйся тому, что есть.

– Ну, спасибо, обрадовал, – не зло проворчал Птицын.

– Все, потрепались и хватит. Смотрим. Не дай бог, пропустим.


Если не ошибаюсь, Бритвин? Петя? – расплываясь в улыбке, спросил гардеробщик.

«Да что же они, сговорились что ли – все в одну кучу…» – с досадой подумал Петр, автоматически пожимая протянутую руку. – «Сначала этот придурок – Демид, теперь вот Спицин. Справедливо говорят – не Москва, маленький у нас город». Напротив Петра во всей своей красе возвышался бывший опер районного Управления Валера Спицин, года два назад уволившийся из органов по собственному желанию, сославшись на непреодолимые семейные обстоятельства.

Кто полагает, что милиция – проходной двор, этакая контора – глубоко заблуждается. Здесь не проходят варианты, свойственные любому другому предприятию или организации народного хозяйства. Захотелось поработать – устроился, надоело – плюнул на все и спокойно написал заявление об увольнении. Через две недели ступай на все четыре стороны – никто насильно держать не станет. В милиции не так. Уволить могут только по строго определенным обстоятельствам. Их только два. Или же ты обделался по работе по самые уши – в этом случае в зависимости от тяжести проступка подбирается подходящая формулировочка либо врачи признают тебя негодным для дальнейшего прохождения службы. Все! Третьего не дано.

В истории с Валерой ситуация оказалась непростой и запутанной. Поступил Спицин на службу как-то буднично и незаметно. Однажды на утренней сходке шеф представил высокого тощего молодого человека в больших роговых очках, скромно примостившегося в углу кабинета. Как он сразу оказался на должности в Управлении – никто не знал. Валера до этого ни дня не работал не то что оперативником, но даже простым постовым. В армии не служил. Правда, имел высшее образование. Бытовало мнение, что не обошлось без «волосатой лапы», то есть протеже. Ну ладно, пришел парень работать – пусть трудится. Вот тут-то сразу возникли проблемы. Сначала Спицын присматривался и приглядывался. Потом, немного пообтершись, врубился, что статус опера предусматривает свободные перемещения по территории и встречи с источниками информации, стал элементарно заныривать под «корягу». Конечно, этому вольно или невольно поспособствовало и руководство, особо не загружая молодого сотрудника материалами и поручениями. В конце концов, дошло до того, что Валерик стал появляться на службе только два раза в день – утром на совещании и вечером, чтобы предстать абсолютно трезвым перед зорким оком руководства. Надо отметить, что Спицын не потреблял спиртного вообще, что было для всех удивительно и неестественно. Была ли тут связь с каким-то внутренним заболеванием или это являлось его твердым убеждением – неизвестно, но отношения с коллективом не сложились. Валеру воспринимали, как темную лошадку, тихарька, и не обращали на него внимания. Понятно, что каждый был занят своими делами, а обсуждать коллегу неэтично – для этого есть начальство.

Поскольку спокойная и вольная жизнь инспектора уголовного розыска Спицина вечно продолжаться не могла, так как рано или поздно спросили бы конкретные результаты работы, и это Валера прекрасно понимал, он решил отличиться самостоятельно раскрытием века. До сих пор из уст в уста передается знаменитое «Дело о пузырьках». А все обстояло следующим образом.

Помпезно доложив шефу об имеющейся оперативной информации о непрекращающихся хищениях спирта с гидролизного завода и испросив официального разрешения на ее реализацию, Спицын на неделю ударился в поиск. Так как данная тема и без него всем была хорошо известна и многие службы, в первую очередь оперативные, регулярно подпитывались с оного предприятия чистейшим продуктом, то Валерины секретные сведения были восприняты с молчаливой иронией. Ну, хочет парень, наконец, хоть каким-то полезным делом заняться – слава богу. Видимо, точно так же подумало и руководство, отправляя его в одиночное плавание.

Пару дней Спицын бродил кругами вдоль, казалось бы, неприступного забора, и его настойчивость была вознаграждена в виде замаскированной дыры в ограждении, у которой он организовал засаду. Стойко борясь с холодом, он не мог и предположить, что все преспокойно выносится через проходную при условии дележа с охраной, а дырку, возможно, проковырял обыкновенный БОМЖ. Тем не менее, и следующую ночь Валера провел возле лаза. Его неимоверное терпение привело к поимке гражданки М., застрявшей в проеме при попытке выбраться за пределы территории завода. При досмотре в помещении охраны из ее сумочки были изъяты два пузырька спирта, общим весом сто пятьдесят граммов. Гражданка М. божилась, что уходя со смены нашла их на дороге, что конечно же не могло удовлетворить Спицина, и она была вместе с похищенным доставлена в отделение милиции. Как рассказывали позже очевидцы, Спицын заперся с воровкой в свободном кабинете и только через семь часов появился в дежурке уставший, мокрый от пота и чрезвычайно удовлетворенный. «Я расколол ее! Оформляйте», – прохрипел он и, обессиленный, упал в стоявшее тут же кресло.

Рыдающую гражданку М. дежурный отвел в туалет, откуда она довольно долго не выходила. Затем, составив протокол и выписав штраф, отпустил восвояси. Утром на сходке Спицын самодовольно улыбался в ожидании похвалы и был сильно разочарован, когда его все же между делом отметили как идиота.

После этого на какое-то время Валерино рабочее рвение, так и не успевшее вспыхнуть, погасло. Он продолжал по-тихому заниматься своими делами. В силу способностей исполнял служебные обязанности. Глядишь, и досидел бы до пенсии или, учитывая связи, ушел бы на повышение, но вляпался Спицын в неприятную историю. По незнанию, корысти ради – история об этом умалчивает.

А обратился к нему с просьбой о помощи институтский приятель. Разведясь с женой и преспокойно выставив ее из квартиры к иногородним родителям, посчитал дело не законченным, в виду имевшейся прописки бывшей супруги по его месту жительства. Вскоре появившаяся новая пассия в ультимативной форме заявила, что не желает жить на правах бедной родственницы, а хочет быть официально прописанной на жилплощади мужа. В противном случае, ни о каком браке не может идти речи. Ситуация, что и говорить, сложилась препротивнейшая. Зная, что бывшая супруга добровольно ни за какие коврижки не выпишется, и у кого-то проконсультировавшись, приятель решил с Валериной помощью разрулить возникшую проблему. Сама идея была гениальна и проста – объявить ее пропавшей без вести, затем умершей, и благополучно выписать из адреса. Но для осуществления этого замысла необходим был подтверждающий документ из соответствующего органа, в котором Валера в настоящее время и прибывал в должности. Какие могут быть промеж друзей вопросы – надо так надо. И рисует Спицын справочку по всей форме: так, мол, и так, действительно пропала гражданка Пупкина без вести. Искали ее переискались, да все без толку. Сгинула несчастная с концами. По данному факту даже имеется розыскное дело. Номер – пожалуйста. А внизу подпись и печать. Подпись Спицын слиповал, а вот как умудрился секретаршу вокруг пальца обвести с печатью…Короче, все шито – крыто, оформлены документы, лишние люди с жилплощади выписаны. Порядок и полный ажур.

Ан, нет. Как говорится, покой нам только снился. В тот злополучный день, о котором и вспоминать не хочется, решилась гражданка Пупкина наведаться в жилищную контору по прежнему месту жительства за банальной справкой, и была очень удивлена, когда паспортистка сперва покраснела, затем побледнела и завалилась в недолгом обмороке. Узнав, что она больше не жилец на этом свете, Пупкина, будучи женщиной весьма экспансивной, «не отходя от кассы» закатила грандиозный скандалище. Была вызвана милиция, потом подняты документы и все прояснилось. Спицина долго таскали по различным «коврам», но, принимая во внимание его покровителей, спустили все на тормозах. Валерика уволили задним числом по собственному желанию ввиду напряженной обстановки в его семье, вызванной огромными профессиональными перегрузками. Более в поле зрения он не попадал. И вот, на тебе – нарисовался во всем своем великолепии.

– Какими судьбами? – улыбаясь во весь рот и, усердно тряся Петину руку, полюбопытствовал Спицын. При всем внешнем радушии его взгляд из под больших очков в массивной оправе был холоден и насторожен.

– Тебя и не узнать сразу, – продолжал он, – я еще, когда вещи принимал, засомневался, ты это или не ты. Вроде, раньше по кабакам ночью не ходил…

– Взаимно, – высвобождая руку из цепкой потной ладони, прервал Валерин словесный понос Петр. – Не ожидал тебя тут… увидеть. Давно трудишься?

– Уже полгода. Если помнишь, я по собственному желанию уволился. Восстановиться хотел. Отказали, сволочи. Хочу на прием к министру записаться, – вполне серьезно размышлял Спицын. – Прикипел я к органам. Сглупил тогда конечно. Надо было побороться, а я сразу рапорт на стол.

От удивления Петина челюсть поползла вниз. «Ну, наглетура! Тебя ведь сажать тогда было надо. Навстречу руководство пошло. Конечно, в первую очередь чтобы самому не подставляться, но все-таки…Истинные мотивы последнему милиционеру известны. Все управление гудело, как улей от твоей шалости. А ты восстанавливаться хочешь! Не выйдет ничего, парень, зря стараешься. Хотя…, кто его знает. Найдется корыстный доброхот, со связями в верхах. И заимеют органы вновь «ценного» работника и большущую головную боль…»

– Да уж, – покачал головой Бритвин, – ну и как работается?

– Пока все путем. Народ идет, «капуста» шелестит. Вот Иваныч, – Спицын кивнул в сторону напарника, с любопытством слушавшего их разговор от входной двери, – в курс дела ввел, объяснил, что к чему. Кстати, он тоже из наших. На пенсии сейчас…

– Кх – кх – м… – отрывисто закашлялся старый мздоимец. Подав таким образом звуковой сигнал не в меру разговорившемуся коллеге, скрылся в гардеробе.

«Стыдно, видать, стало. Самое время свои бабки назад вернуть», – подумал Бритвин, но сразу же отказался от своей затеи. – «Пусть подавится!».

– Как вы там, – продолжал доставать Спицын. – Как дед, Воробей…?

– Да мы-то нормально, – Бритвин демонстративно посмотрел на часы. – Слушай, Валера, я вообще-то временем в данный момент не особо располагаю. Ждут меня. В другой раз, время будет, зайду – пообщаемся. Пока.

Изобразив подобие улыбки, Петр протянул руку несколько опешевшему Валере и направился к выходу. Спохватившись, повернулся. Необходимо было как-то объяснить Марго свою задержку.

– Да, Валерка, чуть не забыл, не в службу, а в дружбу, там на столе коньяк остался, принеси, если не трудно, а то я одетый, не удобно как-то…

– Какие вопросы, сейчас сделаю, – Спицын ушел в зал и быстро вернулся с непочатой бутылкой армянского коньяка.

– Спасибо, но моя вроде как неполная была.

– Не бери в голову, потом сочтемся, – отмахнулся Валера, открывая перед Петром дверь. – Привет ребятам.

Сунув бутылку во внутренний карман, Бритвин вышел на улицу.

Маргарита, глубоко спрятавшись в шубу, пританцовывала на месте, периодически постукивая ножками, затянутыми в модные сапоги на толстой платформе.

– Я уже тебя заждалась. Подумала, обманул наивную девушку, – сказала она, слегка касаясь его согнутыми в локтях руками, прижимающими распахивающийся на ветру ворот шубки.

Петя добродушно усмехнулся и притянул Риту к себе.

– Куда же я от тебя денусь?

– А все-таки? – осторожно поинтересовалась Марго.

Бритвин не ответил, оставив довод с коньяком про запас. Подхватив девушку под локоть, помог спуститься по скользким, обледенелым ступенькам крыльца.

– Куда идти?

– Здесь совсем рядом, – тихо ответила Рита и, ухватившись за галантно подставленную Петину руку, повела по заснеженной, плохо освещенной улице.

Бритвин послушно побрел рядом, стараясь ступать твердо, что было довольно затруднительно. Сказывалось значительное количество употребленного внутрь спиртного, а также наличие под мягким слоем снега ледяной корки, на которой ноги в модельных туфлях предательски проскальзывали и разъезжались в стороны. Чтобы сохранить равновесие, пришлось идти мелкими семенящими шажками, что со стороны, должно быть, выглядело весьма забавно. Образовавшуюся паузу прервала Рита.

– Петя, расскажи что-нибудь.

– А что тебя интересует?

– Ну, там… смешное…

«Клоуна нашла! Вот доберется до тебя Галевич, что вполне вероятно, тогда от души повеселишься и заодно массу нового про себя узнаешь. Интересно, какой разновидностью парнокопытных он тебя классифицирует. Но пока развлекать придется мне. Ничего не попишешь – конспирация, легенда…»

– Анекдот пойдет?

– Вполне.

Бритвин свободной рукой потер лоб, вспоминая что-нибудь подходящее. Как назло, на ум ничего дельного не приходило, за исключением пары весьма скабрезных историй.

– Это можно. Только он немного неприличный.

– Давай, не стесняйся.

Петя осторожно, по возможности сглаживая особо непристойные моменты, изложил суть. Получилось весьма пресно, но к удивлению, Рита громко рассмеялась.

– Еще!

Приободрившись, Бритвин выдал еще пару сюжетов на извечную тему командировочного мужа и неверной жены, которая только и ждет подходящего момента, чтобы наставить суженному рога. Марго смеялась не переставая. И тут Петю понесло. Его память заработала, как швейцарские часы. Анекдоты и шутки посыпались, как из рога изобилия. Девушка была на грани истерики. Войдя в раж, Петр уже не подбирал литературные синонимы, а резал все открытым текстом, как и должно звучать в оригинале. В заключение представления он разразился витиеватым трехэтажным матом и недвусмысленным движением тела продемонстрировал финальную сцену, в которой были заняты дикий горец и его любимый барашек.

– Все! – выдохнул Бритвин, – еще парочку хочешь? Я тут вспомнил. Слушай. Приходит, значит, один педераст в баню…

Марго, раскрыв рот, уставилась на рассказчика. Ничего похожего на прежний восторг в ее удивленно разинутых глазах уже не наблюдалось. «Что, получила!» – в душе злорадствовал Бритвин. – «Какие мы нежные, оказывается!»

– Оля, что случилось? – наивно спросил он.

– Нет, ничего. Просто, это уже слишком.

– А я что? Сама ведь напросилась. Анекдот вещь такая. Тут, как и из песни слова не выкинешь, – развел руки опер. – Ладно, забудем, не сердись.

Рита молча кивнула и вновь взяла Петю под руку. Некоторое время они брели не разговаривая. Воспользовавшись моментом, Бритвин быстро оглянулся. Улица за ними была пуста. Его пробил неприятный холодок. «А если прозевали? Да не может этого быть», – тут же успокоил он себя. – «Если дед вцепился, то уже не выпустит».

– Вот, уже почти добрались, – проговорила Петина спутница, когда они поравнялись с большим кирпичным домом «сталинской» постройки пятидесятых годов.

– Куда сейчас идти? – Спросил Бритвин, украдкой осматриваясь. Они стояли возле узкого прохода в виде вытянутой вверх арки, соединяющей смежные дома. Его настороженность не осталась незамеченной. Женщина подняла удивленные глаза.

– Ты что, боишься?

– Откуда ты взяла?

– Да так, показалось, – Ритины глаза смеялись. – Я часто поздно возвращаюсь.

– И не страшно?

– Нисколько. Тем более ты рядом. Такой большой и сильный. Сумеешь же защитить слабую женщину?

– Было бы от кого, – проворчал Петя. – Пошли что ли?

Пройдя несколько метров по абсолютно темному арочному пространству, они оказались в большом, заросшем высокими, поскрипывающими на ветру мощными тополями, дворе. Рита потянула Петра направо в сторону одиноко светящегося тусклой лампочкой над дверью подъезда.

– Вот и пришли. Петя, я только тебя попрошу, когда зайдем в квартиру, не шуми. Соседка – бабка склочная. Смертельно больную из себя изображает, хотя всех, наверное, переживет. Разбудишь ее, потом неделю мне житья не даст.

– Ага, – опер согласно кивнул. Он и не прислушивался особо к тому, что несла бандитка. Обычный расслабляющий треп, рассчитанный на то, что клиент развесит уши. Внутренне сконцентрировавшись и готовясь к любой неожиданности, в том числе и отражению нападения превосходящих сил противника, Бритвин вслед за Марго твердо переступил порог. Прямо от входа вверх вел пологий и длинный лестничный проем, заканчивающийся узкой площадкой. Лифт отсутствовал.

Бритвин, к своему изумлению, не испытывал не малейшего волнения. Получалось, как в боксе, которому было отдано почти десяток лет. Весь предстартовый мандраж и колотун куда-то исчезали, как только он пролезал сквозь канаты на ринг. Перед ним, абсолютно спокойным и невозмутимым, находился соперник. Пусть он был выше классом и объективно сильнее. Это Петра совсем не интересовало. Впереди был бой, единоборство, а это вовсе не праздная демонстрация техники и тактики. В первую очередь, это борьба характеров. И обычно победителем выходил тот, у кого он сильнее.

Бритвин вспомнил забавный случай. Это было на чемпионате города. С жеребьевкой откровенно не повезло. В первом же бою ему, молодому перворазряднику, предстояло биться с многократным чемпионом. Петя до сих пор помнил фамилию – Харитонский. «Не повезло», – похлопывая по плечу, констатировал Витька Перепелкин, тяжеловес из «Трудовых резервов», где тренировался и Бритвин. «Это еще посмотрим кому», – проворчал Петя, тщательно бинтуя руки. Витька оказался прав – везение закончилось на двадцать седьмой секунде. А не повезло именно Харитонскому, сломя голову попершему вперед, намереваясь одним ударом покончить с наглым новичком. (Кто-то из доброжелателей довел Петины слова до адресата непосредственно перед боем, что до крайности возмутило последнего). Все закончилось весьма печально. Пропустив Петин коронный встречный удар правой в подбородок, чемпион впал в глубокий нокаут. Хотя в полуфинале Бритвин и проиграл, но если и расстроился, то не очень. Кстати, Харитонский после этого боя с боксом завязал.

Петр улыбнулся. Они поднялись почти до лестничной площадки, когда внезапно погас свет. Быстро пригнувшись, Бритвин отпрянул к стене и

затаился.

Часть 2


Глава 1

«Рота, подъем!!!», – Многократно усиленный мегафоном хриплый голос пьяного мичмана, как иголками, врезался в мозг. «А ну, быстрее, салаги!!! Кому говорю!! Строиться!!!». Трое старшин в белых робах пробираясь по проходу между нарами, без разбору раздавали пинки и зуботычины. – «На ЦП (центральный проход) все, быстро! Кому не ясно!!!»

Семен Горбатов с трудом оторвал голову от обитого дерматином деревянного чурбака нар. Посмотрел на часы – два часа ночи. «Началось», – подумал со злобой. Присел.

– Эй, урод, ты, что не понял? Подъем сказал!!! – тут же налетел на него усатый старшина второй статьи.

– Дай хоть оклематься.

– Я тебя сейчас разбужу! А ну, быстро, «чухнул» вместе со всеми!!!

В отличие от основной массы новобранцев, безропотно и сбивая друг друга бросившихся исполнять приказ, Семен старался сохранять достоинство и, не обращая внимания на истеричные выкрики товарищей младших командиров, слез с жестких досок и встал в строй. Процедура была еженощной и уже привычной. По чьему-то мудрому распоряжению, видимо для сохранения тайны, именно в это время производилась отправка новобранцев из Флотского экипажа к местам постоянной службы – в части и по кораблям. Ровно в два часа десять минут все прибывшее пополнение Краснознаменного флота выстраивалось на заасфальтированном большом плацу и в течение часа, если был дождь – мокло. За это время «покупателям» (офицерам, прибывшим за пополнением) передавалось энное количество молодых военных, которые увозились в неизвестном направлении. После выполнения этого весьма секретного мероприятия, все разгонялись по щитовым казармам, где тут же предавались тревожному сну ровно до шести часов.

Сказать честно, эта каждодневная процедура очень утомляла. Но самое неприятное для свободолюбивой Сениной личности начиналось как раз утром. Здесь число контролеров было значительно больше, и не было никакой возможности хоть на минуту спрятаться от зорко наблюдающего ока. Учитывая огромную пропускную способность экипажа и одновременного присутствия многих тысяч людей на территории, огороженной высоким забором, поверху обвитым несколькими рядами колючей проволоки, все передвижение новобранцев осуществлялось только бегом. Отстающих или сачкующих тут же подстерегали крепкие кулаки и мощные ноги разъевшихся соглядатаев-старшин. Выступать в защиту своих ежесекундно попираемых прав было, по меньшей мере, опрометчиво.

«Концлагерь», – сразу же по прибытии сделал для себя вывод Горбатов. «Да, попал…». А ведь на призывном пункте все выглядело не так мрачно. Обклеенный яркой наглядной агитацией коридор, подтянутый и многозначительный вид офицеров. Семен вообще не особенно переживал по поводу военной службы. Здоровьем его бог не обидел, а еще сказались регулярные занятия спортом. Что-что, а постоять за себя он всегда умел. Но, очутившись за красными кирпичными стенами флотского экипажа, в полной мере ощутил, как глубоко заблуждался. Вся система подавления личности с первых же минут была основательна и, как он сразу понял, наверняка подкреплена научными разработками. Иначе все происходящее было трудно объяснить.

Особенно его раздражали каждодневные разглагольствования замполита о чести и воинском долге, дисциплине и уставных взаимоотношениях. По окончании лекции все вставало на круги своя. Правда, надо отдать должное, что здесь никто никого не обирал и не грабил. Дело было поставлено тоже по-научному. Разумеется, в первый же день у новобранцев были изъяты все предметы и вещи, запрещенные к обращению. Нашлись идиоты, которые прихватили в армию ножи, порнографические открытки, а некоторые выходцы из Средней Азии запаслись анашой. Мусульмане они. Не пьют. Так вот, все это отобрали. Немного осмотревшись, почти все пришли к выводу, что надо поскорей линять отсюда в часть, где по красочным рассказам тех же старшин, молодому гораздо легче. Но, чтобы тебя распределили хоть куда-то, необходимо пройти медицинскую комиссию. Вот тут-то и начиналось ничем не прикрытое вымогалово. Встать на весы – трешник. Попасть вне общей очереди к одному из многих врачей – изволь выложить пятерочку. В результате к последнему из врачей ты приходил в прямом смысле голый, в рваной тельняшке и полинявших от бесчисленных стирок матросских штанах, так как за последние визиты к эскулапам, когда кошелек становился пуст, расплачивались уже носильными вещами. Конечно, сами врачи были очень приветливы и учтивы. Всеми поборами заправляли матросы санчасти. Может быть они с кем-то и делились. Может быть… А так все добровольно и без какого-то принуждения.

На третий день после обеда Горбатова вызвал к себе главный корабельный старшина Тухнин. Он числился старшим по кубрику, то есть по щитовой казарме, где размещались новобранцы, и отвечал за все и вся во вверенном ему подразделении. Приземистый, с мощными плечами и вислыми пшеничными усами выходец с Алтая, он пользовался непререкаемым авторитетом не только у подчиненных. С определенной долей уважения к нему относились и некоторые офицеры и мичманы. Семен с опаской отодвинул плотную хлопчатобумажную занавеску, отделяющую спальное место старшины от кубрика.

– Можно? – робко спросил он.

– Можно Машку за ляжку, козу на возу и телегу с разбегу, – отозвался Тухнин, разглядывавший изъятый из обращения порнографический журнал. – Запомни на всю жизнь, салага. Нет такого слова – можно. Есть – разрешите. А ну, повтори! И погромче!

Семен скрипнул зубами, но развернулся и вышел в казарму.

– Разрешите, товарищ главный корабельный старшина!

– Ну вот, другое дело, – откладывая чтиво в сторону, удовлетворенно проговорил Тухнин. – Как жизнь тебе флотская?

Горбатов неопределенно пожал плечами.

– Вроде ничего, нормально…

– Чего же нормального, – хохотнул старшина, – дрючат тебя во все дыры, а говоришь нормально. Нормально будет, когда «крабом» станешь. А пока ты кто? – Тухнин упер короткий, толстый палец в грудь Семена. – Не слышу ответа!

– Молодой…

– Ответ неверный! Объясняю доходчиво. Ты пока вообще никто! Салага! Черт! Тебе ясно? Повтори!

– Салага…

– Вот так, – перебил его Тухнин и замолчал, переключившись на обдирание заусенца с указательного пальца.

– Товарищ старшина, – набрался смелости Семен, – а зачем Вы меня вызвали?

– А ты, погляжу, борзый. Борзый, спрашиваю?

– Никак нет! – отчеканил Горбатов.

– Смотри, уже усвоил. Молодец! – Тухнин встал и, засунув руки глубоко в карманы парусиновых флотских брюк, с интересом посмотрел на Семена.

– Полистал я твое личное дело. Вижу, спортом занимался. Борьбой?

– Так точно, товарищ старшина! Вольник я.

– Разряд имеешь?

– Имею. На соревнованиях выступал, – без промедления ответил Горбатов, еще не понимая, куда клонит Тухнин. Может, хочет предложить службу в спортивной роте? Так это вообще было бы отлично. Особыми успехами в борьбе Семен, конечно, на гражданке не выделялся. Так, пару раз был призером второстепенных соревнований. Ну, хоть убей, не любил он монотонно тренироваться. Вылезал за счет наглости и заложенных природой физических данных.

– Хорошо… – старшина задумчиво через карман почесал промежность.

– Слушай сюда. Хочешь жить спокойно и сыто?

– Кто же не хочет…

– Правильно рассуждаешь. Так вот, сегодня после отбоя покажешь, на что ты способен.

– В каком смысле? – в Сенину душу закралось смутное сомнение об истинной цели разговора.

– В прямом! Бороться будешь!

– С кем?

– С кем скажу, с тем и повозишься. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Значит так. Иди и передай своему сержанту, что я приказал тебя ни куда не задействовать. Пожри и отдыхай. – Тухнин протянул Семену банку тушенки и полбуханки хлеба. – Возьми еще шоколад, погрызи, – положил сверху плитку. – Калорий в нем много. Все. Свободен!

Семен, в растерянности прижимая продукты, побрел к своим нарам. «Влип, блин! Кто за язык тянул. А куда было деваться. Ведь как плотно насел, гад. Хотя, может ничего страшного. Порезвятся сегодня «дедушки» и, глядишь, в покое оставят. Ладно, там видно будет. А сейчас поесть и спать, спать, спать».

Его разбудил беспорядочный топот многих и многих ног. Закончилась вечерняя поверка и наступило время отбоя.

– Все по своим местам!! Быстро!! Кому не ясно! Последний пойдет на «говно»!!

Семен лежал с закрытыми глазами, все еще надеясь, что про него просто забудут. В казарме установилась относительная тишина. Прошло еще полчаса. Услышав шорох, приоткрыл глаза. К нарам приближался какой-то незнакомый ему старшина. Горбатов решил не шевелиться. Может быть, вовсе и не про его душу. Старшина остановился напротив и некоторое время молча смотрел в упор. Потом бесцеремонно пнул в бок.

– А ну, военный, подъем!

Семен приподнял голову.

– Чего уставился? Подъем, говорю!

Дождавшись, пока Горбатов зашнурует ботинки, подтолкнул в сторону каптерки Тухнина.

– Пошел!

За занавеской находились сам Тухнин и еще несколько младших командиров.

На прикроватной тумбочке он увидел нераспечатанную бутылку водки. Тут же на тарелке лежал нарезанный хлеб и соленые помидоры. На полу стоял пятилитровый алюминиевый бачок, источая умопомрачительный запах жареной картошки с луком и мясом. Горбатов непроизвольно сглотнул наполнившую рот слюну.

– Ну что? – в лоб спросил Тухнин.

Семен молча кивнул.

Слава, – обратился главстаршина к белобрысому парню с лычками старшины первой статьи, – мой боец готов. Начнем?

– Запросто.

Первого соперника Горбатов одолел без особого труда. Могучий парень, явно деревенской внешности, раскинув шириной с саперную лопатку ладони, без оглядки попер на него, намереваясь просто задавить уступающего в силе оппонента. Нырнув под выставленную руку, Семен прошел в ноги, подхватил и от всей души впечатал тяжелое тело в расстеленные на полу полосатые матрасы. Противник утробно хрюкнул и обмяк, оставшись лежать на лопатках.

– Чистая победа! – объявил исполняющий обязанности рефери матрос.

– Да, Славик, слабо. – Тухнин был явно доволен. – Еще кого выставишь?

– Найти надо. Чахликов одних присылают, сам знаешь.

– Ну вот, когда найдешь, приходи. А сейчас расчет на месте.

– Сгною этого козла, – мрачно пробурчал Слава, протягивая четвертной.

Тухнин аккуратно вложил купюру в черный кожаный бумажник.

– Есть еще желающие?

В казарму заскочил дневальный.

– Товарищ старшина, тут из штаба звонили. Дежурный по части в нашу сторону намылился.

– Ладно, быстро убрать все. Я сам его встречу. Всем отбой!!

Семен добрел до нар. Хоть поединок был и кратковременный, но, почему-то ныло все тело. Втиснувшись между телами, повернулся на бок.

– Смирно!! – раздалась команда дневального.

– Товарищ капитан – лейтенант…, – начал было докладывать Тухнин.

– Отставить! Не шуми. Как дела? – вполголоса прервал его дежурный офицер.

– Так, как всегда, все на мази.

– Смотри у меня.

Он, не торопясь, вразвалочку, прошелся по центральному проходу.

– Товарищ капитан – лейтенант, может чайку сообразить? – прогнулся Тухнин.

– Спасибо. Знаю я твой чай. Не надо.

Побыв еще какое-то время в помещении роты и пошептавшись на выходе со старшиной, дежурный отбыл.

Семен закрыл глаза. Перед ним стали одна за другой проплывать картинки из бывшей, казалось бы, такой близкой, гражданской жизни. Постепенно навалилась дрема.

– Иди, Тухнин зовет, – сквозь сон услышал голос дневального.

Главстаршина и еще несколько человек сидели за столом. Водка уже была вскрыта и разлита по кружкам.

– Проходи, садись. Подвинься, ну! – Цыкнул он на молоденького сержанта.

Семен сел на освободившийся край койки.

– Молодец! Классно ты его. Ведь этот лось еще никому не проигрывал. Поверил я в тебя сразу и все в тему.

– На, выпей. – Тухнин протянул Семену на половину наполненный стакан.

– Пей, не стесняйся, заслужил.

Горбатов выплеснул в себя содержимое, так и не почувствовав вкуса.

– Я тебя приторможу в экипаже. Поборешься еще, а потом, если все нормально сложится, пристрою к непыльной службе, годика на два, – самоуверенно разглагольствовал уже заметно захмелевший старшина.

– Иди спать. Если забьюсь с соседями – завтра бороться будешь. Да, командира твоего я предупредил. Трогать не будет.

Семен вышел от Тухнина с двойственными чувствами. С одной стороны, все происшедшее было ему противно. Другая же перспектива была совсем не так плоха.

«Ничего, посмотрим, что дальше будет», – уже отключаясь, подумал он.

В последующие несколько дней Горбатов боролся четыре раза и безоговорочно побеждал, бесперебойно пополняя кошелек старшины новыми дензнаками. Ребята, с которыми он призывался, давно были разобраны по частям. Его же личное дело, благодаря усилиям заинтересованных лиц, плотно осело под «сукном». Семен жил в относительно терпимых условиях. Вместо деревянных нар, ему было выделено место на койке, пусть на верхнем ярусе, но все же…С питанием все было также благополучно. Теперь он мог свободно передвигаться по территории экипажа. После выигранных поединков ему причиталась небольшая порция спиртного.

«Жить можно», – сделал он вывод и внутренне успокоился. Как потом оказалось, зря.

Та схватка проходила на овальной сцене матросского клуба. Ввиду спешки организаторов, пришлось бороться прямо на дощатом полу. Времени и возможности притащить маты или хотя бы спальные матрасы не было. На этот раз противник попался довольно умелый. По крайней мере, он не уступал Семену в технике. Время шло, присутствующий народ нервничал, поскольку мероприятие проходило днем. Уже прибегал взмыленный дневальный, который сообщил Тухнину, что того разыскивает комбат. Поединок продолжался без особого успеха, сторон. Но постепенно, борец Славика, а это он посуетился с целью отыграться, прочно завладел инициативой. Тухнин не находил себе места. Краем глаза Семен видел, как он, весь багровый, беспрестанно поглядывая на часы, ерзал на месте. Прекратить борьбу – значило проиграть. Таков уговор в присутствии свидетелей. Нарушить его – покрыть себя позором вплоть до окончания службы и потерять деньги, выставленные на кон. Горбатов в очередной раз встретился взглядом со старшиной. Не смотря на то, что он был взмылен, как загнанная лошадь, его пробил озноб. Столько злобы, ненависти и угрозы увидел в этих прищуренных, маленьких белесых глазах. Семена, словно подстегнули. Вмиг он забыл оговоренные заранее правила ведения боя, а в голове вертелась единственная мысль – взять верх любой ценой. Он абсолютно по наглому заехал противнику локтем по челюсти. Но тот молча стерпел и при попытке Семена атаковать в ноги, залепил ему кулаком в ухо. Горбатов почувствовал, как что-то теплое потекло по щеке.

– Отставить!! Не по правилам, – сквозь шум в голове, услышал он хриплый рев Тухнина.

– А твой по правилам борется?! – резко огрызнулся Славик, – так что лучше помолчи! Если спешишь – прекращай и гони бабки!

– Перетопчешься!!

– Тогда не мути!

Семен понял, что поражение для него просто не приемлемо. О последствиях не хотелось думать. Встав в глухую защиту, он стал дожидаться подходящего момента для последней, решающей атаки. На большее, просто не осталось сил. Соперник уловил состояние Семена и перешел к энергичным действиям. Он оказался вынослив, как буйвол. Пренебрегая всякой защитой, заграбастал предплечьем Семенову шею и зажал ее под мышкой. Распрямив корпус, потянул. Горбатов почувствовал, что задыхается, перед глазами запрыгали разноцветные звездочки. В пах нападающему он бил коленом со всей силы и осознанно. Противник ойкнул, распустил захват и осел. Не давая опомниться, Семен прошел в ноги и, подхватив обмякшего борца, воткнул головой в пол. Раздался глухой хруст. Опустив руки, он несколько секунд стоял, тупо уставившись куда-то вглубь зала. Затем, сплюнув, накопившуюся во рту сукровицу, обессилено опустился на корточки. К горлу подступила тошнота. Не обращая ни на кого внимания, он тут же, стоя на четвереньках, забился в приступе рвоты. Горбатов не чувствовал ударов, которые наносил ему вмиг подскочивший Славик, не видел нервно вышагивающего взад вперед Тухнина и побледневшего, как полотно, заведующего клубом. Семена привел в себя очередной сильный удар в бок. Подняв все еще мутные от выступивших слез глаза, Семен взглянул в перекошенное от бешенства лицо старшины.

– Ну, козел, конец тебе!! Ты понимаешь, что натворил!! – орал Слава, местами переходя на визг. – Миша! – повернулся к Тухнину, – что делать будем? Кранты! Врача надо!!

– Прекрати орать, как баба!! – Тухнин присел рядом с не подающим признаки жизни новобранцем и приложил пальцы к шее и тут же убрал – Успеем!! Иди сюда! – грубо окликнул до смерти перепуганного клубного работника.

Семен содрогнулся. Он все понял.

– Сейчас мы уйдем. Ты спихнешь его вниз, чтобы рядом со сценой лежал. Через полчаса доложишь дежурному, что пришел и обнаружил. Как он сюда пробрался, не ведаешь и ничего не знаешь. Сам упал. Понял?

– П – понял…

– Тебя, надеюсь, предупреждать не надо, – обратился Тухнин к сидящему на полу Семену. – Подбери сопли и… чухнул отсюда.

Не дожидаясь продолжения действия, Миша и Славик покинули клуб через боковое окно.

Добравшись до казармы, Горбатов упал на койку. Кроме дневального в помещении никого не было. Он лежал, вжавшись лицом в прохладную ткань наволочки. Сожалел ли о случившемся? Он сразу спросил себя об этом. И так и не нашел однозначного ответа. В настоящий момент больше волновал вопрос, что будет дальше? Конечно, было досадно, что так все обернулось. При любом раскладе он окажется крайним. Хотя, почему обязательно должен быть, какой-то расклад. Ведь никто не заинтересован. Особенно Тухнин. Ему до дембеля осталось всего ничего. Да и остальные…К тому же, Миша классно все обдумал насчет падения. Пойди, разберись.

Семен немного успокоился и сам не заметил, как задремал. Очнулся он внезапно, как будто от толчка. Открыв глаза, прямо перед собой увидел усатую рожу Тухнина.

– После отбоя тихо выйдешь следом за мной на улицу. Встречаемся за кубриком, – быстро проговорил старшина, – дело есть.

В казарму, громко топая, строем стали забегать новобранцы и выстраиваться на центральном проходе в две шеренги. Семен спрыгнул с кровати

Горбатов стал наблюдать за Тухниным. Тот, как ни в чем не бывало, расхлябано прохаживался перед строем и, как обычно, с хитрой улыбочкой поучал молодежь, периодически пересыпая свою речь залихвастым матерком. Отсеяв наиболее «отличившихся» за день, передал их в распоряжение дежурного по роте и скрылся за занавеской, оставив молодых старшин руководить дальнейшим процессом.

– Отбой!!!

Строй в одно мгновение рассыпался, каждый ринулся к своему месту. Через пару минут установилась относительная тишина.

– Отставить! – одновременно проревели несколько старшинских глоток, – Команда отбой выполняется быстро! Подъем!!

– Отбой!..

– Подъем!..

– Отбой!..

В казарме запахло потом.

– Медленно двигаетесь, салажня! Подъем!!!

Поизмывавшись полчаса и дав в последний раз команду «отбой», командный состав удалился к себе в отсек.

Какое-то время вымотавшийся за день народ кряхтел, ворочался, а кто-то и всхлипывал, но вскоре все дружно засопели и захрапели.

Семен лежал с открытыми глазами, закинув руки за голову, и ждал. Прошел еще час. Нажравшись жареной картошки и запив ее водкой, старшины расползлись по своим койкам. Горбатов чувствовал, что еще немного, и он заснет. Наконец, занавеска шелохнулась и появился Тухнин. Выговорив дневального, отослал его с ведром в умывальник. Дежурный по роте слушал магнитофон в ленинской комнате.

Семен тихо поднялся и следом за старшиной прошмыгнул на улицу. Завернув за угол, остановился, всматриваясь в темноту.

– Подойди сюда, – раздалось сбоку.

Горбатов разглядел шевельнувшуюся у кирпичной стены фигуру и, не спеша, подошел. Это был Славик. Услышал за спиной торопливые шаги.

– Ну, что проскочил? Никто тебя не видел? – шепотом спросил Тухнин.

– Вроде никто. Вы же сами дневального отослали.

– Отойдем отсюда, как бы кто не заметил, – оглядываясь, проговорил Слава.

Что-то фальшивое проскользнуло в его дрогнувшем на последнем слове голосе. Семен насторожился. Они двинулись цепочкой вдоль забора воинской части. Через скрытый досками пролом выбрались наружу. Пройдя еще метров двести вверх по склону сопки, Тухнин остановился.

Семен, щуря глаза, осмотрелся. Прямо перед ним в природном беспорядке, освещаемые молочным светом круглой луны и отбрасывая просто фантастические тени, нагромождались огромные валуны, протянувшиеся неровной грядой. За ними был довольно крутой провал, склоны которого были густо, как бородавками, утыканы камнями поменьше.

– Пришли, – Тухнин вытер со лба пот. Достал сигареты. Протянул пачку Семену и закурил сам.

– Хреново получается, – бросив окурок, наконец, проговорил старшина. – Тому парню кирдык. Особист в дело вклинился. Не поверил, что несчастный случай. Короче, линять тебе надо, прямо сейчас.

– Так ведь утром схватятся. Да и куда я денусь. Денег нет, даже в какую сторону бежать, не знаю.

– Не схватятся. Твое личное дело я припрятал. Вроде, как тебя и нет в части. С деньгами мы поможем.

От последней фразы Тухнина Семену стало не по себе. Вот почему его фамилию не выкрикнули на вечерней поверке. Стерли с планшета и все дела. Личного дела нет, фамилии нет. Получается, что вообще нет такого Семена Горбатова. Никто его искать не будет. Разве что, мать. Да и то, не сразу.

– Отсидишься, а потом и домой заявишься. Как бы отслужил уже, – встрял Славик.

– Ладно, хорош базарить, – прервал его Тухнин. – Слушай внимательно. Там внизу, с той стороны дорога проходит. Одежда у тебя гражданская, приличная. Поймаешь машину и доедешь до Штыково. Там поезда каждые три часа проходят. Прыгнешь в поезд и все дела. Хоть домой, хоть еще куда. Идет?

– А куда мне деваться? Что так посадят, что потом, – кивнул Семен, решив сыграть под простачка, – Хоть погулять успею.

Тухнин недобро посмотрел на него.

– Подставил ты нас, понимаешь хоть?

– Понимаю, – вновь согласился Семен. Он уже давно почувствовал неладное и, стараясь делать это незаметно, отодвигался вглубь площадки, не оставляя Славика за спиной.

– Ну, все, заметано! – подвел итог старшина. – Пошли за мной, дорогу покажу, – и, не дожидаясь Семена, направился в сторону гряды.

Горбатов молча пошел следом.

Славу он положил одним ударом, как только тот набросился сзади. С Тухниным все обстояло сложнее. Не ожидая от Горбатова такой прыти, он на долю секунды опешил, чем не преминул воспользоваться Семен. Сильный удар в челюсть прошел вскользь и не достиг требуемого результата. Миша лишь потряс головой.

– Ну, все, чмошник, п.. – ц тебе пришел, – прорычал он, доставая нож.

Горбатов, не спуская взгляда с блестящего лезвия, пятился к краю обрыва. Шаткий камень под его подошвой провалился. Потеряв равновесие, он припал на колено. Рука нащупала кусок гранита, размером с половину буханки хлеба, которым Семен в следующую секунду и приложился к голове опрометчиво налетевшего Тухнина.

Оба старшины, не подавая признаков жизни, лежали в ряд. Склонившись над Тухниным, Семен первым делом забрал нож. Затем поочередно вывернул у обоих карманы. В бумажнике Тухнина он обнаружил триста рублей. Еще двести пятьдесят было у Славика. Запрятав деньги подальше, и распихав по карманам другие обнаруженные мелкие вещи, Горбатов поочередно подтащил тела к краю обрыва и столкнул вниз. Затем, осторожно обходя булыжники, спустился следом. Присел на валун, достал сигарету и прикурил от зажигалки Тухнина. Возбуждение спало. Вместо него навалилось полное безразличие к только что произошедшему.

«Как они все придумали. Скорее всего, это была идея Тухнина. Кого же еще? Славик жидковат на подобное. Хотя тоже подписался. А куда ему было деваться? Как ни как подельник. А вышло бы все следующим образом. Семена убивают, сбрасывают вниз, а утром тот же Тухнин шум поднимает. Мол, нет бойца, убежал. Разумеется, начали бы искать. И, в конце концов, нашли бы в этом овраге с проломленным черепом. Ну и что? Сбежал. В темноте оступился, упал. Валунов-то, гляди, сколько. Потом нашлись бы свидетели, видевшие, как он заходил в клуб. Вот оно и объяснение всего. Сначала прибил того беднягу, потом, испугавшись, что найдут, попытался скрыться, но не повезло».

Семен решительно встал. Время играло против него. Надо было спешить, пока в части не схватились. Наскоро забросав ветками трупы, выбрался на сопку и пошел в направлении, ранее указанном Тухниным. За спиной, со стороны экипажа, раздался звук сирены, потом послышался топот тысяч ног и крики. Начиналось еженощное построение на отправку. Горбатов ускорился.

Через пятнадцать минут он выбрался на шоссе и пошел в сторону Штыково. Начинало светать. Шум работающего двигателя он услышал издалека. Остановился, закурил. Вдали качнулся и скользнул по сопкам тонкий луч. Минут через десять, натружено ревя на подъеме, показался грузовик. Освещенный ярким светом мощных фар, Семен поднял руку. Не доехав до него несколько метров, машина остановилась. Горбатов подбежал сбоку и ухватился за ручку двери.

– Слушай, братан, до Штыково подбросишь? Заплачу.

Водитель, молодой курносый парень, немногим старше Семена, ухмыльнулся.

– Давай, садись.

Сеня мигом забрался в теплую кабину и, захлопнув за собой дверь, отвалился на мягкую спинку сиденья. Взревев, машина тронулась и, мягко переваливаясь на ухабах, поползла вверх.

– Домой собрался, служивый? – вдруг выпалил водила.

Понимая, что любая наскоро придуманная легенда не пройдет, Семен благоразумно промолчал.

– Да ладно, не боись. Не ты первый, не ты последний, – громко заржал парень. – Местечко знакомое, приходилось бывать. Ты чего молчишь, немой что ли? При посадке вроде говорил что-то, или мне показалось?

– Нет, не немой, – отозвался Семен.

– Отлично. Как звать то?

– Семен, – не стал врать Горбатов.

– Вот это да! Тезки значит. Держи, – протянул руку шофер.

Какое-то время ехали молча.

– Откуда сам-то?

Семен, не отвечая, молча глядел в окно.

– Понимаю, тайна, покрытая мраком. – Сеня – шофер достал из металлического портсигара папиросу и закурил. Выпустив в открытую форточку клуб сизого дыма, повернулся к Горбатову.

– А в Штыково ты зря намылился. Прямо на станции патруль и прихватит. У них на вашего брата глаз наметан. Особо и разбираться не будут. Документов нет – будешь в комендатуре сидеть до выяснения личности. Вот так-то. Просекаешь?

– Я к брату приезжал, – хмуро отозвался Горбатов.

– Оно и видно, – вновь хохотнул водитель.

Забравшись на перевал, машина, как бы облегченно вздохнув, покатила вниз.

Сеня теперь не балагурил. Пристально вглядываясь в вырываемые фарами дорожные колдобины, плотно обхватив большими потрескавшимися руками баранку и со скрипом притормаживая, он беззвучно шевелил губами, проклиная ночь, дорогу, да и вообще, похоже, все на свете.

– Блин! Сколько здесь езжу, никак привыкнуть не могу, – сквозь зубы процедил он. – Пара рейсов и подвеска ни к черту…

Мозг Горбатова усиленно работал. «Так. Парень возрастом, примерно, как и я. Даже внешнее сходство имеется. Если не особенно внимательно проверять документы, то можно подлога и не заметить. Стоп! Документы. Мне нужны документы. У него они определенно есть. Какие? Водительские права – само собой. Паспорт? Должен быть и паспорт. Рейс дальний. Куда же он без паспорта. Кругом воинские части. Без паспорта и приземлить могут. Тем более груз, накладные… Как быть?» – Семен твердо сжал в кармане гладкую прохладную рукоятку Тухнинского ножа и сам испугался посетившей его раскалывающуюся от перипетий прошедших суток голову мысли.

Несколькими часами раньше он защищался. Его жизни реально угрожали и в том, что произошло, он не виноват. Горбатов нисколько не переживал, когда перетаскивал еще не успевшие остыть трупы. Сейчас же, спустя пусть и небольшой промежуток времени, все случившееся казалось не правдоподобным и происшедшим вовсе не с ним. Семена бросило в холодный пот. Он с трудом разжал закостеневшую ладонь и, от греха подальше, вытащил руку из кармана.

В очередной раз подпрыгнув на препятствии и взвыв мотором, машина, накренившись, остановилась.

– Черт! Наверно колесо спустило, громко выругался водитель – Сеня. Открыв дверцу, спрыгнул с подножки на дорогу и, достав из ящика для инструментов здоровенный домкрат, скрылся за капотом.

Горбатов открыл «бардачок». Провел рукой по набросанным кучей пачкам папирос. Затем быстрым движением отогнул солнцезащитный козырек. Из кармашка вытащил потрепанный коричневый бумажник. Так и есть. Накладные, путевой лист, водительские права, какие-то справки и паспорт. Закрыв бумажник, положил на место, а паспорт припрятал в боковой карман куртки. Откинувшись на спинку сиденья, закурил. Металлический стук и скрежет спереди прекратился и Сеня, на ходу вытирая руки промасленной тряпкой, забрался в кабину.

– Ну, все, поехали, тезка.

Он включил передачу, и машина лениво тронулась.

– Так что ты там по поводу Штыково говорил? – спросил Горбатов.

– А то, что лучше туда не соваться.

– А куда?

– Через пару часов будем проезжать леспромхоз. А там «попуткой» до райцентра рукой подать. В остальном сам разберешься. Если интересоваться будут, кто такой, скажешь из Торфяновки, в районную больницу едешь. Оттуда по-другому никак.

– Спасибо.

– На здоровье. Только зря бегаешь, все равно рано или поздно отловят.

Горбатов не стал возражать и прикрыл глаза, украдкой наблюдая за Сеней.

Оставшийся путь до леспромхоза проехали молча и без поломок. Пожав на прощанье шершавую Сенину ладонь и, сунув полтинник, Горбатов направился в сторону видневшихся невдалеке строений.

Проводив взглядом удаляющийся грузовик, Семен достал паспорт. «Михеев Семен Гаврилович. Прописан в той же Торфяновке. Надо все хорошенько запомнить. Не женат. Это хорошо». Но самое главное, с фотографии на него смотрело очень схожее лицо. Весьма удовлетворенный приобретением, Горбатов направился к видневшимся невдалеке строениям, рядом с которыми стояло несколько грузовых автомашин. На лавочке, прислонившись спиной к стенке сарая, покуривал пожилой мужик.

Сторговавшись с седым шофером, Семен уже через полтора часа прибыл в райцентр. Первым делом он заглянул в парикмахерскую, где подровнял стрижку и побрился. Затем в местном универмаге совсем недорого приобрел брюки, рубашку и довольно приличные ботинки. Переодевшись и оставив из прежней одежды только куртку, остальное барахло запаковал в оберточную бумагу, оставшуюся от покупок, и выбросил в мусорный бак.

Теперь нужно было спешить на вокзал. Горбатов сразу для себя решил, что в столицу он не поедет. Не любил он Москву, хотя сам ни разу там не был. Другое дело Питер. Все преимущества на лицо. Не составит никакого труда раствориться в многомиллионной массе жителей, подыскать подходящую непыльную работу, прописаться, вначале в общежитии, а там видно будет. И самое главное, что очень далеко это и от армии и от прежнего места жительства. Нет никаких дорожек, что могут привести к нему. Сообщать о себе матери он не собирался. Со временем, конечно, подаст весточку, а пока лучше будет, если его следы окончательно затеряются.

Этим же вечером Горбатов занял место в купе поезда, следующего на запад.

Несколько дней пути пролетели очень быстро. Семен регулярно наведывался в вагон-ресторан, где стал почти завсегдатаем. Денег он не жалел и, прибыв в Ленинград, из вагона вышел под руку с симпатичной блондинкой по имени Рита, ехавшей в соседнем купе. С девушкой в дороге у него завязались отношения куда более тесные, чем просто дружба.

По приезду остановился, разумеется, в Ритиной однокомнатной квартире на окраине города. Марго оказалась девицей пробивной и со связями. Буквально через две недели Семен числился работающим в должности банщика, а в паспорте стоял штамп о прописке по общежитию. Документы он решил не менять, абсолютно не опасаясь, что пропавший паспорт шофера будет кто-то искать. Предъявлять его за это время приходилось неоднократно, и ни разу ни у кого он не вызывал никаких подозрений. Теперь на вполне законных основаниях он мог считать себя ленинградцем, что весьма ему льстило.

Разумеется, Горбатов ни дня не работал. Имевшиеся у него деньги незаметно растаяли. Последнее время, к своему недовольству, он жил за счет Риты, которая ни разу его не упрекнула, а наоборот, регулярно снабжала наличностью. Где и кем она работала, Семен не знал и даже не интересовался. Пока его все устраивало.

Как-то после очередного возвращения из ресторана, Горбатов спокойно покуривал, лежа в широкой постели любовницы, в предвкушении предстоящей бурной ночи. В этом вопросе она была непревзойденным мастером. Услышав, как скрипнула дверь ванной, загасил сигарету и откинул край одеяла. Рита появилась в легком цветастом халатике с влажными распущенными волосами. Присев на маленький пуфик и выдавив из тюбика ароматный крем, стала наносить его на лицо. Семен нетерпеливо взял ее за руку и притянул к себе. Рита ловко высвободилась. Вытащив из пачки тонкую сигаретку, подошла к окну и закурила. Горбатов с восхищением смотрел на ее стройную фигуру, скрытую полупрозрачной легкой тканью. Встав, подошел сзади и обнял. Она, не меняя позы, повела плечами.

– Маргоша, ты можешь объяснить, в чем дело? – мягко спросил сбитый с толку Семен. – Что случилось?

Рита, положив окурок в пепельницу, резко повернулась.

– Мне необходимо очень серьезно с тобой поговорить.

– Давай, поговорим.

Маргарита, обхватив локти, прошлась по комнате.

– Мы с тобой близкие люди, а ты про меня совсем ничего не знаешь.

– Я ждал, пока ты сама мне расскажешь…

– А тебя никогда не интересовало, на какие деньги я кормлю тебя, вожу по ресторанам, одеваю? – перебила она его, и, не давая вставить слова, продолжила. – Откуда они у меня?

– Ну, не знаю, работаешь наверное…

– И где это столько платят? – насмешливо покривилась она.

Не ожидавший такого поворота событий и окончательно растерявшись, Семен молчал.

– Молчишь? Так слушай. Я воровка. Судимая. А на том поезде от бывшего мужа со свидания с зоны ехала. Теперь понял?

– Понял. Но разве это может повлиять на наши отношения. Я ведь люблю тебя.

– Люблю… – горько усмехнулась Рита.

– Конечно, люблю, – с пылом заговорил Горбатов. – Да я за тебя… Для тебя что угодно могу сделать. Пусть кто посмеет. Голову тотчас оторву.

– Никому ничего отрывать не надо, – смягчилась она, – а помощь твоя мне просто необходима.

– Скажи, что делать.

– Об этом чуть позже. Ты главное скажи, поможешь?

– Можешь не сомневаться. Мне все равно терять нечего. Ведь ты про меня тоже ничего не знаешь.

– Знаю я все. И про армию и про трупы.

– Откуда? – опешил Семен.

– Да ты сам обо всем доложил. Хвастался, плечи расправлял, еще в поезде. Не помнишь? Откуда тебе помнить, всю дорогу не просыхал.

– Так, значит ты поэтому…со мной… – голос Горбатова дрогнул.

– И поэтому тоже, – жестко отрубила Рита, – а ты слюни не распускай!

Семен опустился на кровать. Обхватил голову руками. Его переполняла обида и досада.

Рита села рядом и ласково провела рукой по его жестким волосам.

– Ладно, милый, успокойся. Я это так просто сказала. Побольнее задеть тебя хотела, проверяла, дура. Хочешь, ударь меня. Я ведь тоже тебя люблю!

– Это правда, – Семен поднял затуманенные глаза.

– Правда, правда, еще какая правда, – прошептала Рита, – иди ко мне.

Глава 2

Лариса Васильевна проснулась ровно в девять часов. Она почти никогда не прибегала к помощи будильника, но сегодня был особый случай. Вечером, после многомесячной разлуки, предстояла встреча с мужем – капитаном дальнего плавания. Накануне он прислал телеграмму, в которой сообщал точную дату прибытия. Поскольку Виктор Иванович Воронцов находился уже в одном из европейских портов, то никаких непредвиденных задержек быть не могло. Судно было новое, экипаж состоял из опытных моряков, съевших с капитаном не один пуд соли. Поэтому к встрече предстояло основательно подготовиться. Редкие появления мужа дома сопровождались обилием гостей и родных. Всех необходимо было принять и угостить по высшему разряду. Капитан Воронцов на флоте был человеком уважаемым, и в этот приход ожидалось появление в гостях заместителя министра. Накануне Лариса Васильевна сделала необходимые закупки в валютном магазине «Альбатрос». Теперь предстояла капитальная уборка или по морской терминологии – аврал.

Сладко потянувшись, Воронцова решительно откинула одеяло и встала. Не убирая кровати, направилась в душ. Необходимо было взбодриться прохладной водой. Растершись мохнатым полотенцем и накинув атласный халат, прошла на кухню. Теперь чашка крепкого кофе и можно приступать к наведению порядка. Разумеется, как и полагается супруге капитана, Лариса не работала. Свободное время, которого была уйма, посвящала дому, походам по магазинам и нечастым встречам с единственной подругой. Она давно пришла к выводу, что ее жизнь однообразна и скучна. Скорее всего, многие женщины согласились бы таким образом поскучать за спиной состоятельного мужа, в крайнем случае перебиваясь случайными романами, но Воронцова была другой породы. Как женщина видная и красивая, так сказать, в полном соку, она, конечно же, не была обделена мужским вниманием. Но все знакомства ограничивались легким флиртом и ничем более. Воспитанная в патриархальной семье, во главу угла ставила супружескую верность и порядочность буквально во всем. Тем самым постепенно отвернула от себя многочисленных веселых жен и подружек мужниных сослуживцев.

Взбодрившись кофе и покурив в форточку (Воронцов терпеть не мог запаха табака в доме), Лариса переоделась, облачившись в потертые джинсы и голубую футболку. Спереди повязала клетчатый фартук. Надев резиновые перчатки, в которых обычно убиралась, оберегая руки, взяла ведро. Хотя квартира разве что не сияла от чистоты, освежить обстановку и создать такую приятную влажность чистого воздуха стоило. Открыв кран с холодной водой, она присела на ванну.

Телефонный звонок прозвучал резко и неожиданно. «Кто бы это мог быть в такую рань», – удивилась Лариса. Завернув водопроводный кран, вытерла влажные ладони о фартук и взяла телефонную трубку.

– Алло.

– Лариса? – переспросил приятный и очень знакомый, молодой женский голос.

– Да, Лариса. А кто это?

– Рита.

– Простите, какая Рита?

– Ну, вот и забыла. Больницу помнишь?

– Ритуля, это ты?

– Конечно я, а кто же еще?

Лариса сразу вспомнила веселую общительную девчонку. Никогда не унывавшую блондинку, душу всей больничной палаты. Воронцова тогда весной легла на обследование по поводу подозрения на злокачественную опухоль. К счастью ее опасения не подтвердились. Ритина история была намного хуже. Серьезные проблемы по гинекологии. Между тем, не смотря на неопределенность своего положения, она не впадала в панику и не замкнулась, а совсем наоборот – старалась больше общаться и помогала всем, кому требовалось человеческое внимание и сочувствие. Ближе всех она сошлась именно с Воронцовой. Расставаясь, нежно обнялись, и Лариса записала свой номер телефона, что раньше никогда не делала в отношениях с малознакомыми людьми.

– Как ты?

– Долгая история. Ну а ты, все в ожидании?

Лариса тяжело вздохнула в трубку.

– Слушай, Ларик, а может, увидимся? Поболтаем, кофейку попьем. Я ведь опять ложусь.

Воронцова уже было открыла рот, чтобы отказаться. Все– таки завтра приезжает Витя и подготовка к его встрече должна быть приоритетной, но, обведя взглядом почти идеальный порядок, задумалась. Уходить из дома сегодня не хотелось, но, обделенная женская натура жаждала общения.

– Ну, так что? – переспросила Рита.

«А почему бы нет?» – наконец решилась Лариса Васильевна. – «В конце концов, вовсе не обязательно уходить из дома. Можно пригласить ее к себе. И ничего страшного, если они с часик поболтают на кухне. В баре для подобных случаев стояла бутылка ванильного ликера, и в доме всегда водился отличный бразильский кофе.

– Ты откуда сейчас звонишь?

– Из автомата на «Петроградской».

«Совсем недалеко», – определила Воронцова.

– Ритуля, ты сейчас свободна?

– В общем, да.

– Видишь ли, завтра Виктор приходит, и у меня не так много свободного времени. Я хотела бы предложить приехать ко мне. Я живу недалеко, на «Васильевском». Согласна? Вот и хорошо, тогда записывай адрес.

Попрощавшись, Лариса положила трубку. Еще минут сорок было в запасе. Лариса переоделась в модный спортивный костюм, привела себя в порядок. Заранее помолола кофе. Расставила на широком кухонном столе чашки и маленькие ликерные рюмочки.

«Надо что-то Ритке подарить», – спохватилась она и, порывшись в шкафу, отложила яркую, заграничную футболку в фирменной упаковке. Включила телевизор. С экрана чопорный диктор зачитывал по бумажке очередное правительственное сообщение. Поскольку внутригосударственные дела были Ларисе совершенно безразличны, выключила приемник. Над входной дверью лирическим многоголосьем пропел звонок, купленный мужем в Амстердаме. Поправив на ходу прическу и, бросив взгляд в зеркало, Лариса Васильевна подошла к двери. По привычке посмотрела в глазок. На лестничной площадке, несколько искаженная выпуклой оптикой, стояла Рита, держа перед собой букет алых роз. «Где она их достала? Это же очень дорого. Ах, Ритка, такая, как и была, совсем не изменилась!» – растроганно подумала она и открыла массивный импортный замок.

Понять она так ничего и не успела. Появившийся откуда – то крепкий парень зажал твердой, влажной ладонью рот. Крепко сдавив Ларисино горло, буквально занес ее в квартиру. Воронцова услышала щелчок запираемого замка и потеряла сознание.

Очнулась она полулежащей в кресле. Ее рот разрывал тугой матерчатый кляп, руки за спиной были чем-то туго стянуты. В другом кресле, закинув ногу за ногу, развалилась Рита, покуривая тонкую длинную сигаретку. Сбоку стоял молодой светловолосый мужчина в джинсах и черной куртке.

– Здравствуй, Ларик, – насмешливо проговорила Маргарита, – давно не виделись, вот решила зайти. Тем более ты сама меня пригласила в гости.

Воронцова, широко раскрыв глаза, смотрела и не узнавала ту милую женщину, которой она, находясь в больнице, раскрывала свои самые сокровенные мысли и всегда находила сочувствие и поддержку в добром, невинном взгляде. Какое-то мгновение она засомневалась, Рита ли это вообще? Так дико и не реально развивались события. Лариса Васильевна застонала и закрутила головой.

– Ты что-то хочешь сказать? – уголками рта улыбнулась налетчица. – Семен! – обратилась она к напарнику.

Парень резко выдернул затычку, оказавшуюся наволочкой от подушки.

– Жить хочешь – не ори! – хмуро предупредил он.

Воронцову тут же вырвало.

– Фу, как не красиво, – поморщилась бывшая подруга.

Отдышавшись и немного придя в себя, Воронцова, по возможности уселась прямо.

– Рита, – наконец, хрипло выдавила она из себя, – ты можешь объяснить, что происходит?

– Конечно, могу. Сейчас ты расскажешь мне, где хранишь деньги драгоценности. Разумеется, если жизнь дорога. Упорствовать будешь, тобой займется Семен.

– Почему ты это делаешь?

– А как думаешь? Одна сладко хочешь жить? Делиться надо, подруга! Вот так. Слышишь меня, сучка!! – зашипела Маргарита.

Лариса проглотила подступивший к горлу комок.

– Ты же знаешь, муж только завтра с рейса приходит. Наши деньги на сберегательной книжке. Ты их все равно не получишь. Чеков нет. Если интересуют мои драгоценности, то возьми в спальне в шкатулке.

– Семен! – кивнула в сторону спальни Рита. Через пару минут парень возвратился с резной деревянной шкатулкой и вывернул содержимое на стол.

– Не густо, – разочарованно протянула Марго, – это все?

– Да, – ответила Лариса.

– Тогда, ты сама делаешь хуже. Семен!

Воронцову били долго и жестоко. Кричать она не могла – в рот снова забили кляп. В конце концов, она, обессиленная и подавленная физически и морально, отдала всю имевшуюся наличность и, кроме того, шесть тысяч американских долларов, надежно запрятанных на кухне.

– Ну вот, совсем другое дело. Умница, – похвалила ее Рита, – а сразу нельзя было договориться?

Полностью опустошенная и униженная, Лариса молчала.

– Тогда прощай, – поднимаясь с кресла, сказала Марго и, собрав со стола валюту, бросила в сумочку. В коридоре ее ждал Семен, с загруженными вещами сумками.

– Сеня, с ней надо решать, – тихо проговорила она.

Горбатов опешил.

– Может, как– то обойдемся. Я поговорю, молчать будет.

– Она меня знает, – отрезала Рита, – иди.

Семен поставил сумки на пол и зашел в комнату. Лариса, увидев его, все поняла. Вжавшись в кресло, она напряглась, пытаясь разорвать путы. С огромным усилием ей удалось языком вытолкнуть кляп.

– Миленький, не убивай, – шептала она разбитыми губами, – я молчать буду, обещаю, не убивайте!

Семен в нерешительности остановился.

– Ну, давай же, – услышал он сзади злобный окрик.

Горбатов сунул руку в карман, где находился выданный на «дело», вальтер, ранее принадлежавший Ритиному мужу.

– Помогите, убивают!!! – Вдруг громко заорала Лариса, извиваясь в кресле.

Кровь ударила в Семенову голову. Перед глазами всплыли Тухнин, Слава и тот безвестный борец, неподвижно скорчившийся на пыльной сцене матросского клуба.

Рита с трудом оторвала Горбатова от бездыханного тела.

– Ты, что, идиот, творишь! Посмотри на свою работу.

Не обращая на нее внимания, Семен, пошатываясь, прошел в ванну, где долго отмывался. Потом, подставив голову под холодную струю, несколько минут стоял неподвижно. Вытершись полотенцем, вышел в коридор.

– Пошли, – бросил, не глядя на любовницу и, подхватив сумки, открыл замок.

– Ну, ты даешь! – Рита не скрывала восхищения.

Тихо прикрыв входную дверь, они быстро спустились на лифте вниз. Выйдя из подъезда, завернули за угол дома, никого не встретив по пути. На Большом проспекте Семен «поймал» такси. Загрузив в багажник вещи, поехали в Купчино. Не доезжая квартала до нужного места, Рита попросила водителя остановиться. Расплатившись, и забрав тяжелые сумки, дворами вышли на соседнюю улицу и, немного покружив, вышли к комиссионному магазину, где заведующей отделом работала Маргаритина двоюродная сестра. Оформив через нее по поддельному паспорту приемку вещей и распив прямо в кабинете бутылку коньяка, ушли.

Дома пили еще. Захмелев, Рита расчувствовалась.

– А ты, Сенечка, настоящий мужик. Я изначально очень сомневалась в тебе. Способен ли? Но видишь, как все гладко получилось. Без сучка и задоринки. Подожди, сеструха шмотки сдаст, свою долю получишь. Сам видел, аппаратура что надо, уйдет влет. А потом махнем с тобой на юга. Ты был на море? – она пьяно рассмеялась. Потом, неожиданно погрустнела. Налила себе в рюмку водки и одним глотком выпила.

– Я такого, как ты, после Вадика не встречала. Когда его менты посадили, думала вообще на мужиков смотреть не смогу. Вадик, он классный был. Но ты не хуже. Нет его больше, двенадцать лет впаяли. Когда к нему приехала, сказала, что ждать не буду. Он все понял. Простил. – Рита уронила голову на руки и заплакала.

Семен равнодушно наблюдал за пьяной истерикой некогда самой желанной женщины. Как ловко она повязала его кровью. Армейский вариант в счет не шел. Там все было не так. Те люди сами напросились. Поэтому Горбатов особо и не переживал. Но сегодня? В чем была виновата эта красивая женщина? В том, что в свое время открылась и доверилась этой крысе? А он? Крышняк напрочь съехал. Взять и уйти. Куда теперь? Некуда! Все! Приплыли!

Горбатову было до боли обидно, что его вначале подобрали, пригрели, заставили привязаться и потерять голову, а затем использовали по всей программе. Действительно, что дальше? А ничего. В настоящий момент он весь, до кончиков пальцев, в ее руках.

Семен со злостью плеснул водки в фужер. Алкоголь, как ни странно, подействовал успокаивающе. «А что плохого? Сыт, устроен, рядом умная, надежная женщина, которую он все же любит. Нет, если уже все так обернулось, то глупо распускаться. Что в той ситуации оставалось делать? Уйти и на следующий день быть арестованным? Ну уж нет! Он хочет жить и жить хорошо. К черту сомнения! Так говорила Марго. Еще несколько «дел» и они вместе сваливают за границу. А там безбедная жизнь и свобода. Карман оттягивал тяжелый вороненый пистолет, расставаться с которым он теперь не собирался. Он опасен, силен. Он заказывает музыку».

Рита встала и, покачиваясь, пошла в ванну. Семен выпил еще. Теперь он окончательно успокоился. Он слышал раздающиеся из ванной шум воды и утробные звуки. Наконец все стихло, и появилась Рита, растрепанная и мокрая. Не замечая его, прошла к кровати и, не раздеваясь, повалилась лицом вниз на мягкую большую подушку.

Семен закурил. Спать совсем не хотелось. Выпив еще водки, включил телевизор. Не глядя на экран, прогулялся по комнате, затем, решительно тряхнув головой, вышел в прихожую. Сейчас самое время было проветриться. Достав Р-38, извлек обойму. Выщелкнув желтые продолговатые патроны, пересчитал. Оставалось шесть. Два он истратил, когда в лесу опробовал оружие. В запасе была еще одна снаряженная обойма, схороненная у Риты на даче. Передернул затвор, досылая патрон в патронник. Встав напротив зеркала, быстро вскинул руку. Картинка была что надо! Поставив пистолет на предохранитель, засунул за брючный ремень сзади. Потом, немного подумав, вытащил и положил во встроенный шкаф под груду одежды. В данный момент оружие было без надобности. Гусарство могло дорого обойтись, задумай первый встречный милиционер его досмотреть, что было вполне вероятно, учитывая имевшуюся, хоть и не сильную, степень опьянения.

Закрыв входную дверь на ключ, пешком спустился по лестнице вниз. Вечер был теплый и безветренный. Горбатов, не выбирая маршрута, побрел по улице. Метров через двести он заметил освещенную витрину ресторана. От скуки решил заглянуть. Дверь оказалась открыта. Пройдя в холл, Семен наткнулся не быкоподобного молодца, лениво потягивающего пепси – колу прямо из горлышка бутылки. Молодец равнодушно смерил его взглядом и отвернулся. Горбатов спокойно направился в сторону зала и наткнулся на выставленную ногу вышибалы.

– Куда прешь, нет свободных мест, – лениво пробасил он.

– Ногу убери!

– Чего?

– Ногу, сказал, убери! – Семен пнул по выставленной подошве сорок шестого размера.

– Ну ты, урод, сейчас заработаешь, – заревел оскорбленный вышибала и с угрожающим видом поднялся.

На шум из зала ресторана выглянула еще пара таких же протокольных рож.

– Димон, в чем проблема?

– Да вот, чмошник борзеет.

– Помочь?

– Обижаешь. – Димон расправил плечи и решительно шагнул в сторону Горбатова.

– Не став дожидаться расправы, Семен, что было силы, заехал ему кулаком прямо в лоб.

– Ах ты, гаденыш!!! – прямо задохнулся, никак не ожидавший такого развития событий, вышибала.

На Сенину голову с трех сторон посыпались удары. Потом его, побитого и пыльного, как собаку, вышвырнули на улицу.

Поднявшись, носовым платком вытер окровавленное лицо.

«Ну, гады, сейчас вы у меня схлопочете!» – решил Горбатов и быстрым шагом направился в сторону дома. Назад он вернулся очень скоро. Правая рука сжимала в кармане куртки ребристую рукоятку пистолета. Ресторанная дверь на сей раз оказалась закрытой изнутри. Семен постучался и отошел на несколько метров назад. Заметив за дверью габаритный силуэт, выхватил оружие и два раза выстрелил через стекло.

Со звоном посыпались осколки. Развернувшись, он побежал.

Открыв входную дверь и спрятав ствол в прихожей, прошел в комнату. Рита, спала. Перевернувшись во сне на спину, она разметалась по кровати, чуть слышно постанывая. Выключив телевизор и не снимая одежды, Семен упал на диван. «Да, денек получился, что надо», – подумал он и вскоре отключился в тревожном сне.


– Эй, орел, пора вставать! – Насмешливый Ритин голос вырвал его из забытья.

Горбатов с трудом разлепил глаза. Над ним уже полностью одетая и пахнущая свежестью склонилась Марго. Ее пшеничные волосы были тщательно расчесаны и собраны на затылке в пучок.

Какое-то время он лежал, приводя мысли в порядок. Все произошедшее накануне, сейчас воспринималось отчетливым сном. Неужели это было?

Семен скрипнул зубами.

– Давай, поднимайся, – поторопила Рита, – приводи себя в порядок. А то развалился, как поросенок. Хоть бы ботинки снял.

– Ты бы на себя посмотрела, – недовольно пробурчал Горбатов. – Который час?

– Да уже не утро. Вставай, я завтрак приготовила.

Семен сел. Рассеянным взглядом обвел комнату. Ничто не указывало на вчерашнюю попойку. Залетевший через широко открытую форточку свежий ветерок приятно теребил волосы. Он взлохматил непослушные, жесткие волосы и, наконец, встал. В ванной долго плескался под струей холодной воды. Наконец, растершись шершавым полотенцем и надев чистую рубашку, вышел на кухню. На столе стояла сковородка со скворчащей яичницей. В стеклянной вазочке, нарезанный тонкими ломтиками, лежал белый хлеб. В большой фаянсовой кружке дымился крепкий чай.

Семен уселся на табуретку и с аппетитом принялся за еду. Рита расположилась напротив и, подперев высокую грудь сложенными на столе руками, в упор глядела на него.

– Ты зачем брал пистолет? – прямо в лоб задала вопрос.

Вилка с нанизанным большим ломтем яичницы застыла в руке.

– Откуда знаешь? – чуть не поперхнулся он.

– Шумишь много, вот и проснулась. Так куда ты ходил?

Желания продолжать трапезу, как не бывало. Семен положил вилку. Что-то сейчас придумывать не имело смысла.

– Дурак! – презрительно бросила Рита, выслушав его сбивчивый рассказ. – Ты вообще думаешь, что творишь?

– А что случилось-то? Все нормально. Как я стрелял, никто не видел, – попытался оправдаться Горбатов.

– Не видел, – передразнила она. – А гильзы? Ты что их съел? Теперь этот ствол в милиции засвечен.

– Может быть, их и не найдут, – все еще пытался обороняться Семен.

– Найдут или не найдут – вопрос десятый. А знаешь ли ты, кто в этом кабаке гуляет? Не знаешь – тогда молчи. Не дай бог кого из той кампании задел. Вычислят в один момент. Ни тебе, ни мне мало не покажется. Вот так – то, герой.

– Да ладно ты, отобьемся, – улыбнулся Горбатов.

– Ты видно законченный идиот, – обречено вздохнула Маргарита. – И зачем я с тобой связалась?

– Брось Ритка, не бери в голову, – он притянул ее к себе. – Надо же было этих козлов как – то наказать. А пушка? Так еще пусть поймать попробуют. А мы не дадимся. Правильно? – Не выпуская ее руки, Семен поднялся. – Пошли в комнату.

– Дурак, – томно простонала она и, как загипнотизированная, последовала к широкой мягкой кровати.

Через полчаса, окончательно примирившиеся и обоюдно удовлетворенные, они оторвались друг от друга.

Горбатов подошел к окну и закурил. На улице стояла обычная для сезона погода. Мелкий, игольчатый дождь периодически прекращался, чтобы уступить место с трудом пробивавшемуся сквозь плотные облака солнцу и начаться снова.

Докурив сигарету почти до фильтра, выбросил окурок в форточку, оглянулся. Рита, опершись на локоть, игриво смотрела на него.

– Ну, что получил удовольствие?

– А ты?

– Послушай, почему ты постоянно переспрашиваешь?

– Я не могу найти ответа на дурацкие вопросы.

– Гляди, когти выпустил. Не стыдно на одинокую женщину шипеть?

Семен пожал плечами. Соревноваться с Марго в словоблудии было бесполезно.

Она откинула одеяло и голая направилась в ванную.

– Приведи себя в порядок. Побрейся, наконец, а то противно смотреть. – Не зло бросила, не оборачиваясь.

Дождавшись окончания дамского туалета, Горбатов до синевы выскреб подбородок, почистил зубы, расчесал волосы мягкой массажной щеткой, которую обнаружил у зеркала.

К его приходу Рита уже оделась. Сейчас она заканчивала наносить лак на длинные ухоженные ногти.

– Мы куда-то собираемся? – поинтересовался он, опершись на дверной косяк.

– Не ошибся, милый. Нас ждут великие дела.

– А может пока хватит дел? После вчерашнего еще не отошел.

– Какие мы впечатлительные, – она подняла смешливые глаза. – Как говорится, не боись, не каждый день коту масленица.

– А все же? Только прошу, не ерничай, говори нормально! – повысил голос Семен.

– Во– первых, не ори, а во вторых – с человеком встретиться надо. Где и с кем, объясню позже.

Это было в ее духе. Рита являла собой патологический образец хитрости и осторожности. Несмотря на свою несколько легкомысленную внешность, обладала далеко не женским мышлением и рационализмом. Кроме того, была на редкость хладнокровна и жестока. И, наоборот, в быту – отличная, заботливая хозяйка и любовница. Короче, женщина – загадка.

«Кто же тебя воспитал такую?», – неоднократно задавался мыслью Семен и не находил ответа. Между тем, привязался к ней окончательно и бесповоротно.

– Ты меня, видимо, не за того держишь, – насупился Семен. – Я не собираюсь за тобой следовать, как слепой щенок. По-моему, я уже все доказал.

– Не ерепенься ты, – отмахнулась Марго, не отрываясь от маникюра. – Меньше знаешь – спокойней живешь. Но если тебя гложет любопытство – пожалуйста. Мы должны увидеться с Максом, потому что вечером тебе предстоит ему помочь.

– Кто такой Макс?

– Мой деловой партнер, почти такой же, как и ты.

– Интересно. А привлекала ты его так же, как и меня? – Горбатова начинала разъедать банальная ревность.

– Я же сказала, почти. Неужели не видно разницы. Максим – это надежный туповатый парень, будущий капитан. Не скрою, влюблен. Так зачем человека разочаровывать? Тем более, знакомы мы задолго до тебя. Какие могут быть претензии?

– А я? Что для тебя я?

– Ты, – Рита развернулась на пуфике и на этот раз посмотрела серьезно. – Ты мой золотой генофонд. Еще там, в поезде я увидела, что ты не такой, как все. Одним словом, я в тебя втрескалась, как последняя дура. Конечно, мне было жалко впутывать в свои дела, но ты же сам этого хотел. Или я не права?

Ответить было нечего.

– Поэтому, – продолжила она, встав и погладив себя по бедрам, поправляя слегка помявшуюся шерстяную юбку, – о себе и о наших с тобой делах не распространяйся. Скоро все закончится, и мы будем только вдвоем, а может быть… и втроем.

– Как?!

– А вот так! – сказала Марго и, взяв сумочку, вышла из комнаты. – Пошли.

Под благовидным предлогом, задержавшись, Семен незаметно воткнул, уже ставший привычным, «Вальтер» за брючный ремень.

Глава 3

Максим Разин заранее решил не идти на практические занятия. Вчера ему позвонила Маргарита и назначила встречу. А это означало, что намечается очередной, неплохо оплачиваемый вариант.

С Риткой он пересекся полтора года назад, когда сдавал в комиссионку привезенные из-за границы шмотки. Отнюдь не дешевые сувениры, которые может купить курсант – практикант на выплачиваемые ему на судовой практике деньги. Это были фирменные джинсы, супермодный и поэтому дефицитный в стране товар. Валюту пришлось брать взаймы у друзей и частично покупать у спекулянтов. Зато все окупилось с лихвой. Первый же рейс принес ощутимый навар. Правда, при реализации товара возникли некоторые сложности. Приемщица, пожилая женщина, слишком подозрительно смотрела и чересчур долго вертела в руках его паспорт моряка. Потом, вернув документы, куда-то ушла. Максим занервничал. Не хватало еще появления милиции и выяснения – что и откуда. Он свернул джинсы в рулон, положил в пакет и ретировался. Выйдя из магазина, закурил и направился в сторону автобусной остановки.

– Молодой человек, – услышал со спины женский голос, – можно Вас на минутку?

Остановившись, повернулся. К нему, приветливо улыбаясь, подошла молодая, симпатичная женщина. Максим сразу отметил ее «прикид». В этом он разбирался. Девушка была одета неброско и модно. Одни обтягивающие штаны чего стоили.

– Извините за назойливость, но я поняла, что Вы испытываете некоторые трудности с реализацией вещей.

– А Вам-то что до этого? – Он сразу насторожился, зная, что подобным образом начинается элементарное «кидалово».

– Да не бойтесь, – засмеялась она, – я не собираюсь Вас обманывать. Просто я оказывалась точно в такой же ситуации. Мой знакомый моряк как – то попросил продать вещи. Я, как идиотка, сунулась в первую попавшуюся комиссионку и оказалась в милиции. А там эти вопросы. Откуда, чье? Пришлось рассказать. У моего знакомого потом были неприятности. Оказывается, он купил все сверх какого-то лимита. К счастью, особенно не пострадал. Дал на «лапу» нужным людям и дело замяли. После этого я стала осторожней. А то ведь можно ни за что пострадать. Правда?

– Так, и что Вы от меня хотите? – Все еще подозрительно переспросил Разин.

– Я от Вас? – изумленно округлила глаза девушка, – ничего. Хочу помочь.

– Вот как? И чем Вы можете помочь?

– Для начала, давайте познакомимся, а то стоим и «выкаем» друг другу. Меня зовут Рита.

– Максим.

– Вот, что Максим. У меня есть знакомая, которая работает в комиссионке. Это недалеко. Если хотите, пойдем прямо сейчас, и сдадите все быстро и без проблем. Ваши вещи сразу выставят на реализацию.

– Хорошо, а Вам, Рита, какой от этого прок, – все еще продолжал сомневаться Разин.

– Никакого. Просто помогать людям – мое, так сказать, хобби. – Она опять громко и искренне рассмеялась. – Неужели, Максим, Вы не встречали никогда людей, просто любящих делать добро.

– Откровенно говоря, редко. – Максим попытался вспомнить хоть кого – то, но так и не смог.

– Считайте, что Вам крупно повезло. Так мы идем или еще будут вопросы?

– Пошли, – махнул рукой Разин.

Как и обещала Рита, сдача вещей прошла быстро. Кроме того, к большому его удивлению, деньги выплатили сразу, по очень высокому тарифу. Когда Максим прятал в карман толстую пачку, то растерялся и засуетился. Заметил снисходительную Ритину улыбку. Из магазина он вышел в прекрасном настроении. Рядом светилась радостью новая знакомая. Разин глубоко вздохнул, расправил плечи. Жизнь казалась прекрасной. Сегодня, благодаря этой симпотной девчонке, ему крупно повезло.

– Рита, как я могу тебя отблагодарить?

– Я не откажусь от кофе и мороженного.

– Какое мороженное! О чем ты говоришь. Только хороший ресторан!

Они по высшему разряду отужинали в «Метрополе». В финале Максим все же заказал для дамы порцию мороженого со свежей клубникой, которое холеный официант преподнес в хрустальной вазочке на тонкой витой ножке.

Выпив еще немного шампанского, Максим весьма щедро расплатился, и они вышли на Садовую улицу. Прогулявшись по вечернему Невскому проспекту, и от души наговорившись, наняли такси. Рита оказалась прекрасной собеседницей с тонким чувством юмора. Разин до этого считал свой язык хорошо подвешенным, по крайней мере, большинство знакомых девиц просто пищали от восторга, слушая его байки. Но в сравнении с Ритой, его умение выражать мысли было не больше, чем дешевый треп. Тем не менее, как-то незаметно он рассказал о себе практически все.

Проснувшись на следующий день в Ритиной кровати, он понял, что теперь душой и телом принадлежит только ей одной. О чем не преминул тут же сообщить. Она не стала его ни обнадеживать, ни отвергать, сказав, что расположение нужно заслужить, а преданность доказать делом. Ради нее Максим был готов на все или почти на все. Моральная сторона и раньше не особенно его волновала, а теперь и вовсе затерялась на глухих задворках его души.

Для начала он выполнил несколько небольших поручений, хотя и с криминальным душком, но совсем не сложных и не приносящих ощутимых дивидендов. Допуск к божественному телу – вот, что для него важнее любых денег.

Затем, вместе с неким Геннадием, Разин занимался откровенной уголовщиной. Тогда он ощутил и материальную сторону дела. Все, на что «подписывала» Маргарита, было чрезвычайно выгодно. Теперь уже деньги вышли на первый план. О своей слабости он старался не вспоминать – стыдно. Отношения с бывшим предметом обожания стали носить чисто деловой характер. Он ценил в этой женщине острый ум, неистощимую изобретательность и жесткую хватку, сводящие к минимуму риск быть изобличенными. Она регулярно меняла направление деятельности, тщательно лично все просчитывала. Исполнителю оставалось лишь строго следовать разработанному плану и никакой самодеятельности.

Вскоре Гену задержали. Попался чисто по своей дурости, жадности и самоуверенности. Захотел заработать лично без посредников и попался с утаенными крадеными вещами. Хорошо, что удержался и пошел по делу один, но деятельность пришлось на время свернуть. Несмотря на свой гнев, Рита не оставила Гену в беде и регулярно переправляла в зону, где он отбывал срок, щедрый «грев».

Теперь возникла острая необходимость в надежном напарнике. Подобрать кандидата на освободившуюся вакансию она поручила Разину. Требовался человек не с улицы и не «урка». Маргарита неукоснительно придерживалась принципа не брать в дела судимых. Любой человек, вернувшийся домой из мест лишения свободы, ставился на картотечный учет в уголовном розыске и фотографировался. Когда что-то случалось, именно эту категорию проверяли в первую очередь. Рита сама подверглась этой процедуре после отбытия срока.

Проходила по одному делу с бывшим мужем. Ни он, ни подельники показаний в отношении Марго не давали. Сама она на следствии молотила под дурочку – ничего не знаю и не ведаю, зачем мучаете несчастную девушку. Пошло на принцип. «Все равно сидеть будешь», – пообещал вечно хмурый следователь. Так и вышло. Осудили ее по совсем уж смешной статье – за укрывательство, и приговорили к полутора годам лишения свободы с отбытием наказания в колонии общего режима. Освободилась условно – досрочно, через год. Как и положено, Рита заявилась в милицию для регистрации. Намеренно приоделась и навела сногсшибательный макияж. Обалдевший отделенческий опер, к кому она пришла с заявлением о прописке, не стал даже читать копию приговора и составлять карточку. Шутил, заигрывал и делал недвусмысленные предложения. Не глядя, «подмахнул» под документом и отпустил восвояси, пообещав позвонить.

И тут подвернулся Игорь Мухин. Впервые Разин встретил его в спортзале мореходки на тренировке по самбо. Очень быстро подружились. Родных у Игоря в городе не было, и проживал он в общежитии. При отсутствии материальной поддержки извне, Мухин перебивался на стипендию, не позволяя себе ничего лишнего, свойственного сверстникам и страшно по этому поводу комплексовал. На этом и решил сыграть Разин. Несколько раз одалживал Игорю небольшие суммы и… «забывал». Разумеется, Игорь не бегал следом с зажатыми в руке деньгами. Затем, последовали походы в рестораны и другие увеселительные места. Максим свел его с бывшей знакомой, у которой тот периодически проживал, сменив общежитие на более благоустроенный быт. Когда же предложил вариант с контрабандой водки, Игорь даже обрадовался и сразу согласился с предложенными условиями. Деньги в мероприятие частично вкладывались Разиным, но основные средства выделяла Рита, которую Мухин, определенно, заинтересовал.

После провала часть контрабандистов посадили. Беда минула Игоря. Он остался на свободе, продолжал учиться. Но задолжал неподъемную для себя сумму.

Как говориться, клиент созрел, и Разин, с санкции Марго, сбросил завесу. Игорь спокойно его выслушал и так же спокойно согласился. Зная, что он несет общественную нагрузку заместителя командира народной дружины училища, порекомендовал «навести мосты» к кому-либо из сотрудников милиции, лучше офицеру. Эту идею выдвинула Рита. Очень скоро Мухин стал внештатным сотрудником. Он сблизился с участковым инспектором и даже иногда выполнял некоторые его функции, в отсутствие последнего. Стал, по сути, его «правой рукой» и просто, хорошим приятелем.

Пришло время вводить Игоря в текущие дела. Разин вместе с Ритой и ее сестрой, осваивали новое поле деятельности. В отсутствие напарника, действовать приходилось в одиночку, подвергая себя немалому риску. Правда, пока затруднений не возникало. Марго очень разборчиво подходила к подбору жертв ограбления и Максим, с его физической силой без труда справлялся с вялым сопротивлением оппонента, если такое вообще случалось. Попробуй побрыкаться, когда тебя по голове огреют твердой резиновой дубинкой.

Сегодня он представлял ей Игоря.


К месту встречи они подъехали на такси заранее. Не спеша, прошли мимо цветочного магазина, палаток, торгующих мороженым, и остановились на углу, напротив булочной.

– А вот и Максим, – сказала Маргарита, – тот, что повыше. Сеня, сейчас подойдешь к нему и скажешь, чтобы через пятнадцать минут были в «Снежинке». Заодно и осмотрись.

Дождавшись, когда она отойдет, Семен, сунул в рот сигарету и направился к стоящим у входа в метро парням.

Рита сидела за столиком и пила молочный коктейль.

– Мальчики, познакомьтесь.

– Максим. Игорь, – попеременно, через стол, прожали Семену руку будущие компаньоны.

– Семен.

– Игорь, – обратилась Маргарита к Мухину. – Тебе Максим уже что-то рассказал?

Он молча кивнул.

– Вот и хорошо. Мне приятно с тобой познакомиться. Надеюсь, мы обоюдно не будем разочарованы. Если ты мне понадобишься, Макс передаст. А теперь, если у тебя есть какие дела, можешь идти.

Мухин, недоумевая, встал.

– Тогда прощайте.

– До скорой встречи, – улыбаясь, поправила Рита.

– Ты не ошибся, – проводив Игоря взглядом, обратилась к Разину.

– Ему не,+6+6999куда деваться. Да и по жизни обязан мне многим. Уверен, не подведет.

– Вот так… – задумчиво протянула она. – Хорошо. Теперь о деле. Ты, Максик, сегодня будешь вместе с Семеном. Парень он надежный. Введешь в курс дела сам. Так сказать – напарник. Погуляйте, поближе познакомьтесь. Потом будете у меня дома. Ключи у Сени есть.

Заметив недобрый Максимов взгляд, брошенный на Горбатова, рассмеялась.

– Не ревнуй, ключи я только сейчас отдала.

– А я не ревную.

– Находитесь там, пока не позвоню. После звонка, времени у вас час. Ровно через час я буду в парке за кинотеатром. Максим место знает. А там по ситуации.

– Ты в Парусе будешь? – спросил Разин.

Оставив вопрос без ответа, Марго встала.

– Пока.

– Пока, – одновременно ответили оба.

Оставшись одни, решили подкрепиться. Заказав по салату и солянке, с аппетитом, принялись за еду. Затем вышли на улицу.

– Ты давно с ней знаком? – Закуривая сигарету, спросил Разин.

– Нет, – смотря в сторону, бросил Горбатов. – Тебя, я гляжу, больше всего личные отношения беспокоят? – он помнил реакцию Андрея на тему ключей.

– Нисколько.

– Тогда давай по существу.

– Смотри, деловой какой!

– А, ты что, лох?

– Не базарь лишнего, а то нарвешься!

Не желая дальше раздувать ненужную сейчас ссору, Семен промолчал. Некоторое время они шли не разговаривая.

– Ладно, хорош пыжиться, – первым заговорил Горбатов. – Как не верти, вечер вместе коротать придется. Что? Забыли и по рукам?

– Идет! – Разин нехотя протянул ладонь.

«Вот же, гнида», – с раздражением подумал Семен. Если бы не Рита, он проучил бы этого пижона. Вот тогда кто-то нарвался бы по-настоящему.

Осторожно открыв входную дверь, Горбатов оглянулся и, пропустив Максима, вошел следом. Макс не разуваясь, прошел в комнату и, щелкнув клавишей магнитофона, достал сигареты. Прикурив от блестящей зажигалки, он глубоко затянулся и развалился в кресле.

«Ведет, как у себя дома», – Семен еле скрыл неприязнь.

Покурив, Разин положил окурок в пепельницу и, не меняя вальяжной позы, осмотрелся.

– Ого! Гляжу, Ритка прибарахлилась за чужой счет. – Он взял со стола изящную фарфоровую статуэтку и поднес к глазам.

– Ты бы поменьше здесь руками лапал, – резко заметил Горбатов. – Не дома у себя.

– Не переживай, хозяйка не в обиде будет, – не обращая внимания на его реакцию, Максим демонстративно крутил в руках вещь, внимательно разглядывая со всех сторон. Утолив свое любопытство, вернул на место.

– Значит, у тебя сегодня дебют? – спросил, ухмыляясь. – С чем и поздравляю.

– Поздравлять после дела будешь.

– А ты сомневаешься в исходе? Зря. С Риткой прокола быть просто не может. Ха. Ха. – Скривив рот, засмеялся Разин.

Раздражение стало переполнять Семена.

– Хватит паясничать – надоело. Давай по существу. – Прервал довольно грубо.

– А по существу мне тебе и говорить нечего. Встанешь там, где покажу, а делать будешь, что скажу. Вот же, блин, стихами заговорил. – Максим вновь громко заржал.

Горбатову совсем не нравилось такое поведение напарника. Или это самоуверенная бравада или же, как в спорте, предстартовый мандраж, только уж больно ранний. Так и сгореть недолго. И то и другое для дела плохо. Посмотрим, что дальше.

Вдоволь насмеявшись, Максим посерьезнел.

– Не переживай, никаких сложностей нет. Когда Ритка позвонит, значит, богатого клиента плотно оседлала. Ну, время нужно, чтобы в требуемое состояние пришел. Мы с тобой выдвигаемся на место и ждем. Темных углов там хоть отбавляй. Когда мимо проходить будут, мужику по балде вот этим, – показал резиновый стержень, похожий на дубинку. – Как отключится, проверяем содержимое карманов и быстро уходим. Нас никто не видел. Все на мази.

– Действительно просто, – задумчиво произнес Горбатов. – А если дергаться начнет?

– Понимаешь, она чемпиона мира по боксу не приведет. Ну, а если случится такое, тогда… – Разин развел руки.

– Да… Жестко, однако.

– Нормально. Но это так, из области фантазий. Кровь в нашем деле ни к чему. Клиент будет приезжий или спекулянт, а может, торгаш какой местного разлива. Подумаешь, кошелек потерял. Первому носиться по милициям некогда – время поджимает, а другие сами не пойдут, поскольку спрашивать начнут, откуда у честного советского труженика такие деньги. Все просчитано и продумано без нас. Сбоев пока не было.

– Вот оно как. Ловко! – Семен в душе ею восхищался.

– Вот так – то. Фирма веников не вяжет. Мы кто – пешки. Все на мадам держится. Ну, хватит о плохом. – Он зевнул. – Давай передохнем чуток. – Максим прикрыл глаза, наслаждаясь льющейся из кассетного магнитофона мелодией последнего альбома группы «АББА».

Больше они не выясняли отношения. Разин, отвалившись в кресле и вытянув длинные ноги, дремал. Семен, убавив почти до конца звук, смотрел телевизор. Большие настенные часы показывали уже половину двенадцатого вечера. Непроизвольно он стал коситься на телефонный аппарат. Кряхтя, заворочался Максим. Потянувшись, принял вертикальное положение.

– Ну, что там у нас? – спросил, широко зевая.

– Почти полночь.

– Нормально.

– Что нормально?

– А то, что наверняка кого – то зацепила Маргарита. Скоро позвонит. Вот увидишь.

Действительно, минут через двадцать раздалась трель телефона. Он схватил трубку и, плотно прижав к уху, несколько секунд внимательно слушал. Так, не проронив ни слова, прервал связь.

– Пошли, – позвал Семена, выходя в коридор.

Горбатов резко поднялся с дивана и, тут ненадежно закрепленный за брючным ремнем пистолет с грохотом вывалился на пол.

Максим, как был с курткой в руках, застыл в дверном проеме.

– Ну, ты даешь! Настоящий? Твой?

– Нет, менты поносить дали, – зло ответил Горбатов, последними словами кляня себя за допущенную небрежность. Подобрав ствол, запихнул за пояс, теперь спереди. Застегнул молнию на куртке.

– О том, что видел, забудь – здоровее будешь. Что застыл, как памятник? Пошли. – Непредвиденно перехватив инициативу, главным стал он.

Пораженный Разин, лишь, согласно кивнул.


Все прошло, как по – маслу. В этом Максим оказался абсолютно прав. Как только парочка разместилась на парковой лавочке и стала страстно обниматься, неслышно подкравшийся с тыла Макс от всей души опустил свой шланг на голову незадачливого ухажера. Тот, даже не хрюкнув, сполз по скамейке. Поудобнее разложив его на облупившихся досках, кампания приступила к осмотру. Точнее сказать, осматривал его Семен. Максим, нагнувшись над телом, стоял рядом, а Марго, спрятав руки в рукава шерстяного жилета, стояла чуть в стороне, внимательно всматриваясь в темноту.

«Улов» оказался богатым. Одной наличности выгребли три тысячи. Кроме того, три книжки чеков Внешторгбанка, тех же денег, на которые можно отовариться в валютном магазине для моряков «Альбатрос» или же выгодно продать скупщикам. А если еще учесть золотые, печатку и цепочку с крестиком, то, как сказал бы Семен, – день прожит не зря. Осматривая кожаную куртку, Горбатов наткнулся на бардовую книжку. В темноте рассмотрел лишь слово паспорт, выведенное четким золотистым шрифтом. Это было очень кстати. Он давно хотел решить вопрос с запасными документами. Даже не разворачивая, положил в карман.

– Положи на место, – почти приказал Разин.

Семен поднял на него удивленные глаза.

– Не понял.

– Положи на место.

– Это почему?

– Если не знаешь, объясняю. В кармане у тебя – Паспорт Моряка. Без него в загранку не уйдешь. Он вынужден заявить будет. Паспорт искать станут.

У меня самого такой же. Положи, откуда взял. Я знаю, что говорю.

Семен вопросительно посмотрел на Риту.

– Делай, что сказали, – непривычно твердо сказала она.

Семен пожал плечами и втиснул документ в задний карман брюк жертвы.

В завершение, Максим забрал еще и кожаную куртку.

– Все. Уходим, – скомандовала Марго.

Свернув между кустами на затоптанную тропинку, они очень скоро очутились на другой стороне парка. Остановились, достали сигареты.

– Добычу прошу сюда, – мило улыбаясь, Марго раскрыла сумочку. – Расчет завтра.

– Может сейчас мою долю отдашь? Завтра я весь день занят буду. – Неуверенно спросил Максим.

– Нет, – отрезала она, – ты же прекрасно знаешь – нет. И не будем больше об этом.

Потом, видимо сжалившись, протянула ему сто рублей. – Это тебе на такси.

– Облагодетельствовала, – недовольно пробурчал Разин.

– Не обращая ровно никакого внимания на его стенания, Рита повесила сумку на плечо.

– Сеня, пошли. Нам по пути. Проводишь до дома, мне одной страшно.

Даже на расстоянии было слышно, как скрипнули зубы Максима.

– Выйдя на проспект в значительном удалении от места преступления, они на такси, без приключений добрались до дома.

– Почему ты ему деньжат не подкинула? – уже в квартире, поинтересовался Семен.

– Потому что менты ночью с деньгами на кармане прихватить могут. Так зачем лишний раз рисковать. И впредь, запомни и ты. Добытым добром распоряжаюсь только я. Так безопаснее для всех нас. Да и вам забот меньше. Тем более я честная женщина и на меня еще никто не обижался – ее глаза при этом лукаво сверкнули.

Этой ночью Семену так и не удалось выспаться. Когда на следующий день он раскрыл глаза, Риты рядом не было. Не было ее и в квартире. Умывшись и почистив зубы, он вышел на кухню. Стол был аккуратно сервирован на одну персону. Под тарелкой лежал лист бумаги. Кроме обычного утреннего приветствия, она просила сегодня находиться дома и не отлучаться. Скомкав записку, Семен приступил к еде.

Весь день Горбатов пробездельничал дома. Смотрел телевизор, слушал магнитофон. Потом, разобрав, почистил пистолет. Завернув в промасленную тряпку и кусок полиэтилена, надежно припрятал его в вентиляционном окошке в туалете.

Ближе к вечеру, предварительно позвонив по телефону, подрулил Максим.

По его несколько помятому виду, Семен понял, что полученные накануне деньги пошли ему не впрок. Сам он последнее время относился к алкоголю равнодушно.

По большому счету пить ему было противопоказано. Его здоровое тело мало реагировало на принятый алкоголь, но голова? Как неоднократно замечал, даже после одной рюмки спиртного в ней творилось что-то невообразимое. При отсутствии внешних признаков опьянения, напрочь терялись внутренние «тормоза». Только этим обяснялась совершенно ненужная стрельба у ресторана. Скорее всего, это было связано с сотрясением головного мозга, полученным еще в юности. Конечно, к врачу он не обращался и не хотел, но в свете прошедших событий твердо решил по возможности не пить вообще.

Предложив Максиму кофе и, получив согласие, пошел на кухню. В это время зашуршал замок входной двери. Выглянув в коридор, он увидел Риту.

– Ну что, вся шайка в сборе? – пошутила прямо от порога.

Сняв сапоги, прошла в комнату.

– Кофе хочешь? – На всякий случай спросил Семен.

– Позже, с удовольствием. Сейчас некогда – дела. Заходи.

Она уселась в кресло напротив Максима, расположившегося на диване. Горбатов остановился при входе с туркой в руке.

Марго поставила на журнальный столик свою сумку. Открыла блокнот, рядом положила карандаш.

– Это тебе, – протянула Разину белый заклеенный конверт.

Тут же разорвав бумагу, Максим пересчитал купюры и удивленно поднял брови.

– Это все?

– Все.

– Ты, случаем не ошиблась? Здесь всего пятьсот.

– Совершенно верно, – производя запись, отозвалась она.

– Почему так мало, ведь взяли нормально.

– Ты получил ровно столько, сколько заработал.

– Это я-то?

– Да, ты.

– Интересные получаются дела. Можешь объяснить, а то я, идиот, видимо недопонимаю.

– Хорошо, – необыкновенно спокойно, даже мягко ответила она. – Если хочешь, давай посчитаем. Нас четверо…

– Это еще почему? – встрял Разин.

– Не перебивай. Ты, видимо забыл про Аню.

– А ей-то за что? И так на «бабках» сидит. Наверно, со всего города краденое скупает.

– Не твоего ума дело. У нее свои проблемы, несравнимые с твоими. – Рита продолжала говорить спокойным ровным голосом. – Затем доля Семена…

– Что, наравне со мной, – так и взвился Максим. – Это за то, что карманы шмонал?

– Предупреждаю, заткнись! – терпение, похоже, начало ее оставлять.

– Ну, давай, давай, слушаю.

– Против моей персоны, надеюсь, возражать не станешь?

– Проехали. А кто еще?

– А Гена? Его «греть» постоянно надо, а это определенных расходов требует.

– Мы, что весь его срок «отстегивать» должны? Я, лично не согласен! Он по своей дурости залетел, пусть сам и расхлебывает!

Молча наблюдавший за всем этим Семен, с минуту на минуту ожидал взрыва. Поведение еще не отошедшего от вчерашней пьянки Максима было попросту не допустимо. Пользуясь вежливым пока к себе отношением, попросту оборзел. И взрыв последовал.

– Понимаю, – зло прищурился Разин. – Хахаля со стволом где – то подобрала, теперь все можно.

Не вставая с места, Маргарита залепила ему звонкую пощечину.

Дернувшийся навстречу ей Максим, почувствовал на плече тяжелую руку.

– Сиди смирно, поскуда.

Он, как-то сразу сник.

Рита встала. Успокаиваясь, прошла по комнате. Потом, повернулась.

– Ты прав, помогать Гене мы будем, сколько сможем. – Она вновь обрела спокойствие. – С каждым из нас подобное может произойти. Но, благодаря ему, ты сейчас водку хлещешь и с девками развлекаешься. А что касается денег, то раздели полученное на свою долбаную стипендию. Сколько выходит? И это все за один день. Теперь вопросы есть?

Разин благоразумно промолчал.

– А если нет, – продолжила она, – то аудиенция на сегодня закончена. Все, о чем ты, я уверенна, в запале выдал, забудь. Всем лучше будет. И еще.

Спрятав в карман полученный конверт, Максим встал.

– Короче, погорячился я немного… – он направился к двери.

– Постой! – Рита бросила на стол стопку денег. – Здесь триста рублей. Передашь Игорю.

Он аккуратно собрал деньги.

– Кстати, позавчера кто – то в «Нептуне» стрелял. Колю – Медведя подранили. Братва на ушах стоит. Полагают, это от Хасана привет.

– А мы здесь причем? – Сухо спросила она.

– Да так, для информации, чтобы в курсе были. Счастливо оставаться. – Семен запер за ним дверь.

Вернувшись, застал Марго в расстроенных чувствах. Сел напротив, взял за руку.

– Успокойся, мало ли что спьяну сказать можно. По себе знаю.

Она потянула руку к себе и высвободилась.

– Он здесь не при чем. Думаешь, в первый раз такое. Раньше Генка периодически взбрыкивался. Теперь вот он обкатался, голову поднял. Воюю, справляюсь. Парень надежный. Других нет. На тебя надеялась. А ты с пистолетом по кабакам носишься.

– Да ладно. Перепил это я после тетки той. – Семен искренне чувствовал свою вину.

– Здорово получается. Один перепил, другого отходняк мучает, что мозги слиплись. Теперь вот Медведь…

– А кто он?

– Местный пахан. В авторитете. Угораздило тебя в этот «Нептун» сунуться.

– Кто бы знал.

– Если на нас его ребята выйдут, тогда хоть политического убежища проси. -

Горбатова удивило, что она говорила об этом совершенно спокойно, между делом, копаясь в сумке. Похоже, этот пресловутый Медведь был ей до «лампочки». – Чуть не забыла, – протянула такой же заклеенный конверт, – здесь твоя доля.

Повертев его в руках, бросил на стол. Ему было все равно, в какую сумму оценен вчерашний труд. Деньги в настоящее время стояли далеко не на первом месте.

– Ты, кажется, про кофе говорил? – спросила она. – Свари, если не трудно, а я пару звонков сделаю.

Семен понял, что она хочет остаться одна. Пройдя на кухню, включил газ, залил уже помолотый и засыпанный в кофейник кофе холодной водой и поставил на конфорку. Пока вода закипала, он вышел в коридор и встал сбоку от двери в комнату, прислонясь спиной к стенке. Отсюда он слышал, как Рита несколько раз подряд накручивала диск. Наконец, линия освободилась.

– Могу я поговорить с Вероникой Сергеевной? – Ритин голос звучал бархатно мягко. – Это ты? Здравствуй, Вероника. Не узнаешь?… Да, это я… Работа, семья. Мой ненаглядный сегодня в командировку улетел. Сижу дома, скучаю. Как у тебя?… Да что ты говоришь? Выходит, тоже на неделю свободная женщина? Поздравляю… Что?.. Лариса? Какая?… Боже мой, какое горе!!! И когда это случилось?… Муж обнаружил?… Господи, за что же ее? Такая милая женщина… В общем – то ничем…Поздновато… Хорошо, диктуй адрес. В конце концов, такси возьму. Пока, начинаю собираться.

На кухне зашипел переливающийся через края кипящий кофе. Семен метнулся на кухню. Подхватив с огня, перенес горячий кофейник к раковине. Дождавшись, пока перестанут стекать черные струйки, поставил на плетеную подставку. Оглянулся. В дверях стояла она.

– Ты все слышал. Поэтому объяснять ничего не буду. Собирайся!

– Рита, ты в своем уме? – Он застыл с горячим кофейником в руке. – Необходим перерыв. Подождать надо. Нельзя вот так, каждый день…

Она закурила. Пальцы, подносившие спичку к сигарете, слегка подрагивали.

– Можно! – докурив сигарету, сказала она. А ты что предлагаешь? Бросить все?

– Нет, но…

– Вот именно! Мне нужны деньги. Тебе, я думаю, тоже. Мы по уши погрязли во всем этом. Так, что, остановиться на полпути? Дать ментам время разобраться во всем? Просчитать нас? Нет! – Она была близко к истерике. – Ты что, на заводе работать сможешь?.. Вот и помалкивай! Если все удачно пройдет, сматываемся отсюда. Денег нам на несколько лет безбедной жизни хватит. Вика же денежный мешок. Муж торгаш. Сейчас на юга в отпуск укатил, с любовницей, и, представляешь, она об этом знает. Да по сравнению с ней, Лариска – нищая. Почему и я не могу по-человечески жить? – Она перешла почти на крик.

– Конечно, ты этого заслуживаешь, – как можно мягче, сказал Семен. – Только объясни, каким образом ты им без мыла в… душу залезла?

– Под крутую молотила. Муж дипломат и все такое. Знал бы ты, какие подарки я врачам преподносила. Анька очень помогла. Все новое и фирменное в больницу тащила, не говорю о коньяке и другом дорогом «бухле». Вокруг меня, кончая заведующим отделением, все, без исключения, крутились.

Она на удивление быстро взяла себя в руки.

– Ты готов? Тогда пошли. Ствол свой не забудь. Может, попугать придется, – насмешливо добавила, – килер.

Горбатов прежде не слышал этого слова и не представлял, что оно означает. Достав пистолет из тайника, обтер его сухой тряпкой и вложил за пояс.

В этот раз все закончилось отвратительно. Поначалу шло, как по маслу. Как и двумя днями раньше, никем посторонним не замеченные, зашли в широко распахнутую хозяйкой дверь. Без труда ее связали. Растерявшаяся Вероника не оказала никакого сопротивления. А дальше проявила завидную стойкость духа. Ни угрозы, ни побои не возымели действия. Она наотрез отказалась добровольно выдать злодеям потом и кровью нажитое.

– Не надейся, сучка, что ты от меня хоть копейку получишь, – хрипела Вероника в коротких перерывах между истязаниями. – Все равно в живых не оставишь. Зачем же я тебя обеспечивать буду! Теперь я знаю, кто Ларису убил!

Вновь и вновь на несчастную женщину сыпались удары, но, похоже, это ее все больше распаляло.

– Крыса, моромойка! Как ты нас с Ларисой вокруг пальца обвела? Хоть обоссысь здесь, ничего не добьешься.

– Молчи, дура!!! – зашипела вся бордовая Марго.

– Это ты молчи, тварь!! Я у себя дома! – ответила полная достоинства Вероника. – Расшипелась тут, змея. Думаешь, не найдут? Еще как найдут!! Сгниешь в тюрьме!! А козла этого, что с тобой приперся, расстреляют!! – последние фразы она кричала в голос.

– Молчи! Последний раз говорю!!

– Что, отсосала не нагибаясь? Шалава!! Могу предложить тебе гондон использованный, в мусорном ведре лежит. Сходи, посмотри. – Она открыто торжествовала.

– Заткни-и-сь!!! – протяжно завизжала Рита. Заткнись!!! – Схватив со стола деревянный молоток для отбивки мяса, которым она, чуть раньше, дробила Викины пальцы, стала беспорядочно наносить удары.

– Заткнись!! Заткнись!! Заткнись!!!..

Отбросив молоток в сторону, полностью опустошенная, опустилась на стул.

Горбатов, не вмешиваясь, смотрел на расправу. Если и потребовалась бы помощь, он просто не мог подойти к истерзанной жертве – он боялся. Боялся этой миниатюрной женщины, вышедшей победителем в неравной схватке.

Такой он видел Марго впервые. Удивился ли он? Скорее нет. Она была очень жестока. Не по человечески. Она была монстром. Монстром, которого он Бо-го-тво-рил!

– Уходим отсюда, – проговорила устало. Встав, слегка покачиваясь, пошла к двери. – И еще, – остановилась, – не бери ничего.

В принципе, забирать из квартиры было нечего. Пятьсот рублей наличности и драгоценности, частично снятые с Вики, сразу перекочевали в ее сумочку. Не тащить же на себе хрусталь или огромный телецентр. Оставались, правда, шмотки, но они были ни ему, ни ей без надобности.

Три последующих дня она пила. Несколько раз звонил Максим – как всегда, очень скоро кончились деньги. Семен не приставал к ней с расспросами и советами. Он прекрасно понимал, что загул скоро закончится. Как он и предполагал, в субботу она встала утром, как ни в чем не бывало. Попросила сварить ей кофе. Пока он закипал, шумно плескалась в ванной. Появилась оттуда посвежевшая и веселая.

– Можно подавать кофе, – крикнула из комнаты, расчесывая волосы, – очень есть хочется.

Он разлил кофе в чашки, положил на тарелку несколько бутербродов с сыром и все это, на подносе, поставил перед ней. Сам сел рядом. Отхлебнув ароматный напиток, Рита с аппетитом принялась за еду. Утолив голод, потянулась к пачке сигарет. Закурив, развалилась в кресле.

– Сенечка, пожалуйста, отыщи Макса, – вкрадчиво попросила она.

– А что его искать. Он каждый день телефон обрывает. Сегодня опять звонить будет.

– Я сейчас уйду по делам, а ты передашь ему, чтобы ближе к вечеру подъезжал. Сегодня работаем.

– Как скажешь, – пожал плечами и взялся за поднос.

Услышав приятную для себя информацию, Разин прискакал задолго до назначенного времени. В отсутствие Риты развлекался тем, что рассматривал заграничные иллюстрированные журналы с полуобнаженными красотками.

– Нет, Семен, ты только посмотри какая «телка»!! – Тыча пальцем в цветное фото, восторженно вопил он. Я бы с такой не прочь! А ты, Семен? Да погляди ты! Просто супер!

– Уже видел, – отмахнулся он. Максим начинал надоедать, поэтому Горбатов вышел на кухню.

В семь часов пришла Марго. Раздевшись и слегка перекусив, приступила к инструктажу. На этот раз акция переносилась со свежего воздуха под полутемные, пахнущие плесенью своды подъезда. Изменилась и тактика. Теперь один из нападавших поджидал в подъезде, а другой, шел следом, проверяясь и прикрывая тылы. Ждать на месте на этот раз выпало Семену. Запомнив названный Марго адрес, сразу засобирался. Необходимо было прямо на месте сориентироваться и определиться. Роль Риты, как всегда, оставалась главной и неизменной.

Вся акция прошла на удивление спокойно и гладко. Заведенный в парадную азер не успел даже хрюкнуть. Мягко осел, перекрыв своим жирным телом лестничный пролет. Его карманы были буквально набиты купюрами разного достоинства. Деньги лежали везде, даже запиханы за резинку не первой свежести носков. Сложив эту кучу в полиэтиленовый пакет, вышли. Дворами проскочили на соседнюю улицу и разошлись, договорившись с Максимом, который уже не выступал, встретиться завтра.

Наутро Семен проснулся с раскалывающейся головой. Смерил температуру. Серый ртутный столбик термометра застыл на тридцати девяти с половиной градусах. Семен понимал, что сказывается огромное нервное перенапряжение. Пережить за эти дни ему пришлось немало. Само собой, резко понизился иммунитет. Сейчас его организм представлял собой идеальную мишень для различной инфекции и заразы.

Внимательно посмотрев на него и пощупав лоб, Марго заявила, что ему необходимо несколько дней отлежаться и принимать витамины. Справятся они с Андреем и без него. Кроме того, есть Игорь, которого пора подключать к конкретным делам.

– Не переживай, – говорила она, с нежностью поглаживая лежащего в постели Семена по голове. – Это же все мелочевка. Еще немного и мы уедем. А потом, действительно, будет крупное дело. Я уже все продумала.

Он благодарно посмотрел на нее. Сейчас, как никогда был необходим отдых.


Максим встретился с Мухиным после занятий. Они зашли в недалеко расположенный пивной бар. Взяли по кружке мутного желтого напитка, именуемого здесь пивом, и два набора, состоящих из подсоленных сушек и ломтя серой соленой рыбы, как написано в ценнике, скумбрии.

– Все, Игореша, закончилась твоя мирная жизнь, – прихлебнув из кружки, торжественно заявил Разин. – Сегодня трудимся с тобой на пару.

– Я, в общем – то не возражаю, только объясни, что должен делать, какова моя роль?

– Все примитивно и просто. Встретишь Ритку с клиентом и пойдешь незаметно сзади, куда приведет. По дороге не забывай головой крутить, смотреть, как бы кто сзади не увязался. Если заметишь «хвост», предупредишь. Вот и все дела. Ну, будет необходимость мне подсобить – поможешь. Лады?

– Чего уж не понять.

– Запомни, – Макс перегнулся через стол. Встречаемся в половине десятого вечера у метро.

– У меня сегодня до одиннадцати дежурство в ДНД. Я старший.

– Вот и отлично, оторвешься ненадолго. Заодно и алиби на всякий случай будет. – Разин сделал несколько больших глотков и приступил к зачистке рыбы.

Игорь пригубил свою кружку и поставил на стол. Пиво он не любил. Предпочитал куда более крепкие напитки. Последнее время вечерами они с Альбертом – участковым инспектором, нередко задерживались на опорном пункте милиции. Организационные вопросы брал на себя Мухин. У него появились деньги. В процессе застолья, ему удавалось скачивать от хмелевшего офицера кое – какую информацию, но все по мелочи. Поляков особо никогда не расслаблялся и старался держать язык за зубами, хотя, как считал сам Игорь, он ему доверял.

Вечером в назначенное время Игорь прогуливался между высоких колонн станции метрополитена. Максим опаздывал. Появился он около десяти часов вечера.

– Долго ждешь?

– Да не очень.

– Тут, старик, дела непредвиденные навалились. Вот, задержался.

Мухин почувствовал исходивший от него резкий запах спиртного, хотя внешне Разин был в норме.

– Не опоздаем? – спросил, поглядывая на часы.

– Не переживай, времени еще целый вагон. Не на завод же идем! – Максим рассмеялся своей же шутке. – Где «Снежинка» находится, знаешь?

– Ты же меня с Ритой и Семеном там знакомил.

– А говоришь, не знаешь, – опять без причины заржал Максим.

– Ничего я не говорил, – ему совсем не нравилось поведение Разина. – Чего зря трепаться, время поджимает.

– Ладно, пошли.

Подойдя к мороженице, Разин некоторое время через витринное стекло рассматривал посетителей

– Ритка на месте. С каким – то лохом сидит. Предлагаю зайти, погреться. Заодно мужика этого поближе рассмотрим.

– Стоит ли светиться?

– Кому ты нужен. Не будет же никто документы у тебя спрашивать. Мы ее одноклассники, зашли случайно. Что здесь такого?

– Знаешь, я лучше здесь побуду.

– Как знаешь. – Разин толкнул дверь и зашел внутрь.

Игорь видел, как он вальяжно подошел к столику и уселся на свободный стул.

Он понимал, то, что делает сейчас Макс – полнейшая отсебятина и бравада, глупая демонстрация собственного «я», которого он давно лишился.

Мухин отошел от мороженицы и сел на скамейку невдалеке, наблюдая за входом в кафе, время от времени, поглядывая на часы.

Через полчаса вышел Максим. Закурив и повертев по сторонам головой, сунул руки в карманы куртки и направился в сторону пустыря. Игорь решил не обнаруживать своего присутствия.

Еще через сорок минут открылась стеклянная дверь и появилась она с ухажером. Парочка, сцепившись под руку, сильно покачивалась. Каждое неудачное движение сопровождалось звонким Ритиным смехом и пьяным ржанием ее временного друга. Спотыкаясь и громко разговаривая, они двинулись по проторенной дорожке к месту засады. Поднявшись с лавочки и оглядевшись, Игорь потопал следом. Когда он приблизился, мужчина, скорчившись, лежал под кустом. Максим убирал за пояс резиновую дубинку.

Рита стояла рядом.

– Если позволишь что-то подобное – ищи работу! – очень зло выговаривала ему.

– Да ладно, – как обычно отмахнулся Разин. – Не шуми. Все нормально получилось.

– Я предупредила. Потом не обижайся. Смотри, что там у него.

Он склонился над телом, отработанными движениями, выворачивая карманы.

– Ого!! Бабок – то сколько! Смотри, гайка золотая, – удовлетворенно, комментировал он, находки. – Это мы удачно попали.

– Давай мне, – сказала Марго.

– Получай! Для хорошего человека ничего не жалко. Опись составлять будем? – пошутил Максим. – Вроде, как все. Сейчас из курточки вытряхнем, и будет чист, как перед исповедью.

Все происходившее у него на глазах, было непривычно и мерзко. Пижонство Макса. Равнодушная невозмутимость Риты… Да, вообще все. Это была не контрабанда, ущемляющая какие – то призрачные интересы государства. Это был че-ло-век.

Все, расходимся, – скомандовала Марго. Посадите меня на такси и свободны.

Упаковав шикарную кожаную куртку в пакет, пошли обратным путем к «Снежинке». Завидев «зеленый огонек», Разин замахал руками. Такси, пискнув тормозными колодками, остановилось.

– Девушку до дома подкинешь, шеф? – склонившись к открытой форточке, спросил он.

– А это, смотря куда? – таксист явно набивал цену.

– Куда скажет! – твердо сказал Максим, просовывая купюру.

– Нет проблем. Поехали.

– Пока, мальчики! – махнула рукой Рита и села сзади.

– Пока, пока, – проворчал Разин, провожая машину взглядом.

Он повернулся к Игорю.

– Ну, что, с крещением?

– Лучше бы его не было, – он не скрывал досады.

– А как ты думал? На елку залезть и не уколоться? Просто так деньги не платят. Привыкай. Мне поначалу тоже не в кайф было. Привык, как видишь. И потом, где ты сколько заработаешь? Вот завтра Марго конвертик зашлет, быстро поймешь, что такое хорошо и что такое плохо. Знаешь, что такое плохо? Не знаешь? Плохо, когда денег нет.

– Игорь особенно не прислушивался к тому, что говорил Разин. Единственным желанием было побыстрее остаться одному.

– Ты, что заснул? – почувствовал толчок в плечо. – Возьми. На свой страх и риск утаил. Это тебе. – Максим держал в руке шикарные большие часы, сверкающие в темноте циферблатом. – Таскаешь на руке, какую-то дрянь. Выброси прямо сейчас, а эти надень.

– Не давая Мухину опомниться, быстрым движением сорвал с его руки старенький «Восток» на облупленном ремешке и, зашвырнул далеко в сторону.

– На, носи.

– Спасибо. Я позже надену, – и положил тяжелые часы в карман.

– Ну, что разбегаемся? Есть предложение отметить.

– Я лучше пойду. – Мухина начинал бить озноб.

– Как хочешь, а я слегка «оттопырюсь», пока «точки» не закрылись.

Кстати, на завтра она опять что – то планирует. Так, что не вздумай пропадать. – Пожав на прощание руки, приятели расстались.


На следующий день Разин передал Игорю пухлый конверт.

– Получи гонорар за выступление.

– Сколько тут?

– А я почем знаю? Вскрой и посчитай.

Мухин разорвал бумагу, в руке оказалась пачка червонцев.

– Ничего себе, тысяча рублей! – он не смог сдержать удивления. – Такой суммы у него отродясь не было. Контрабандные деньги в своем большинстве возвращались заимодателям с процентами. Оставалась сущая ерунда, не стоящая риска.

Максим самодовольно усмехнулся.

– Копейки. Будешь со мной работать – узнаешь, что такое настоящие деньги. Ты ими не свети, убери. Не поймут окружающие. Стоишь, как по башке треснутый.

– Это я от неожиданности, – Игорь сложил пачку пополам и убрал в боковой карман за молнию.

– Ты сегодня вечером что собираешься делать?

– По графику в дружине.

– Вот вместе сегодня и подежурим. Заодно с участковым познакомишь.

– Его не будет. В отделении он.

– Ты, значит, главным там будешь?

– Почему главным? Там еще участковый есть.

– Ну, это не суть. Там телефон есть?

– А как же!

– Номерок продиктуй, – Игорь достал потрепанную записную книжку. – Сегодня у тебя на службе покантуюсь. Ритка сегодня в «ночнике», акцию замышляет. От тебя совсем недалеко. Ты, до которого часа будешь там?

– До одиннадцати.

– Отлично! То, что надо. Где – то без пятнадцати сорвусь.

– А мне что делать?

– Ничего. Сегодня без тебя перетопчемся. Сенька оклемался. Ты, как говорится в резерве. Да, совсем забыл, как часики бегают? Классная вещь. Жалею, что себе не оставил. Цени доброту.

– Продал я их, – соврал Мухин. На самом деле, еще утром он отдал часы Полякову. Увидев, тот сразу положил на них глаз. Расставаться было, в общем, не жалко и за чисто символическую сумму с условием поэтапного расчета, хронометр перекочевал на широкое запястье офицера милиции. Знать об этом Максиму было вовсе не обязательно.

– Ну что же, продал, так продал. В общем, правильно сделал, – одобрил поступок Разин.

Когда они подошли к опорному пункту милиции, располагавшемуся на первом этаже жилого дома, уже стемнело. Открыв обшарпанную, обитую листовым железом дверь своим ключом, Игорь нащупал выключатель и зажег свет. Это была обычная двухкомнатная квартира с переделанной под еще один кабинет кухней. Самое большое помещение было отдано под штаб народной дружины. Туда же доставлялись задержанные за мелкие правонарушения граждане. Специально для них предназначалась металлическая клетка, закрепленная в углу. В двух других кабинетах обитали участковые инспектора милиции.

Усевшись за одиноко стоящий стол, Мухин раскрыл журнал и стал что-то записывать. Максим примостился на шатком стуле сбоку. От нечего делать, стал разглядывать наглядную агитацию, призывающую всех строго соблюдать законы. Потом переключился на стенд под впечатляющим названием: «Они мешают нам жить». Всматриваясь в перекошенные пьяные рожи, не мог сдержать смех. Фотограф, определенно, был мастером своего дела.

– Слыш, Игореха, а где вы этих дебилов откопали?

– А чего их искать. После получки на заводе по двору не пройти – валяются кто где. Успевай только собирать. – Ответил, не отрываясь от бумаг. – Ты не отвлекай. Сейчас отчет допишу, тогда побазарим.

Разин еще некоторое время поерзал по стулу.

– Тогда я за пузырьком сгоняю. Времени еще полно. Надо как-то его культурно коротать. Где тут у вас магазин?

– В этом же доме, с другой стороны. Если очередь большая будет, спросишь Регину Натановну, скажешь, от меня.

– Ничего себе имя, сразу и не выговоришь. А ты, сразу видно, начальник тута.

– Ты не подкалывай, а иди, пока лабаз открыт.

Накинув куртку, Максим ушел. Игорь еще какое-то время писал. Закончив, закрыл журнал и убрал в стол. В это время зазвонил телефон. Звонил Альберт Вениаминович. Просил срочно подойти в отделение милиции и побыть понятыми. Ну что же, надо так надо. Как раз купленное Максом спиртное будет совсем не лишним.


Семен прибыл на место заранее. Было еще светло. Незаметно проскользнув в указанный Ритой подъезд, внимательно осмотрелся. С удовлетворением отметил про себя, что место подобрано подходяще. Единственным недостатком было то, что запасная дверь, выводящая на другую сторону дома, оказалась закрытой. Получалось, что, находясь здесь, как бы оказываешься в элементарной ловушке. Да и уходить с места всегда лучше другим путем, чем пришел. Этот пробел он решил не медля исправить. Выйдя из подъезда и обогнув здание, поднялся на второй этаж. Так и есть, на двери висел внушительного вида замок. Воспользовавшись заранее припасенными отверткой и плоскогубцами, отсоединил одну из проушин от двери. Затем, поставил ее на место, зафиксировав шурупами меньшего диаметра. Теперь при нажатии с другой стороны, замок срывался с крепления и дверь свободно открывалась. Повторив несколько раз, он в последний раз все проверил и, довольный результатом, вышел на улицу. Хотя до мероприятия оставалось несколько часов, домой рассудил не идти. Оружие в хорошо подогнанной кобуре плотно сидело под мышкой. Кобуру он смастерил из голенища старого Ритиного сапога вскоре после того злополучного эпизода, когда по-небрежности засветил ствол перед Андреем. Поэтому «пилить» в другой конец города не было никакой необходимости. Он зашел в ближайшую закусочную, где плотно поел. Потом решил заглянуть в кинотеатр. Крутили французскую кинокомедию с Жаном Полем Бельмондо в главной роли. Сеанс как раз заканчивался около десяти вечера, что его полностью устраивало. Купив билет и коротая время, оставшееся до начала фильма, зашел в универмаг. Побродив по длинным залам и ничего не купив, возвратился в кинотеатр.

Горбатов занял исходную позицию в половине одиннадцатого вечера. Сидя сбоку на подоконнике, он внимательно вглядывался в темноту заросшего старыми тополями двора. Иногда он курил, стряхивая пепел в пустую сигаретную пачку. Туда же помещал окурки. Один раз скрипнула входная дверь. Кто-то зашел. Потом раздалось характерное журчание и дверь захлопнулась.

Время тянулось медленно. Семен начинал чувствовать неприятную ломоту в теле. Тянуло в сон. Он соскочил с подоконника, сделал несколько энергичных движений руками и приседаний. Восстанавливая дыхание, взад– вперед прошелся по узкому пространству площадки. В это время он услышал, как в подъезд зашли. По шагам, которые не мог спутать, он понял, что это Марго. Снизу послышался беспорядочный топот, отряхиваемых ног и мужское бурчание. Потом они стали медленно подниматься по лестнице. Семен, отстегнув защелку кобуры и вжавшись в стену, приготовился к атаке.

Глава 4

Все, идут – выдохнул Воробей.

– Где? – Дед всем телом подался вперед. – Не вижу!

– Да вот, от арки вдоль дома…

– Ага, так и есть. Не прошло и полгода… А где же наш Игорек? Вот и он, родной. Молодец. Толик, Андрея наблюдаешь? Под арочкой затаился.

– Наблюдаю, Дед.

– Ну, что же, значит, так тому и быть, – с видимым облегчением проговорил Ермолин. – Удача сама прет в наши руки, господа офицеры. Сейчас главное не расслабляться, чтобы не получилось, как в анекдоте с собачками.

– А что за анекдот? – Тут же спросил любознательный Краснов.

– Когда проколешься – прочувствуешь. – Ермолин открыл дверцу. – Пора!

Прокравшись до подъезда и подождав подбежавшего Брагина, они проскользнули внутрь и остановились. Несколько секунд стояли, прислушиваясь. Еле различимый невнятный говор. Потом – тишина, прерываемая приглушенным мужским покашливанием и каким – то шуршанием.

– Пошли, – прошептал Дед и первым, мягко ступая по каменным выщербленным ступенькам, двинулся наверх.

Гуськом, почти бесшумно, подошли к выступу шахты лифта, откуда начинался подъем непосредственно к площадке с людьми.

Ермолин остановился и поднял правую руку. Остальные замерли в ожидании.

– С богом, – чуть слышно проговорил он. Не прячась, вышел на открытое пространство и стал подниматься по ступенькам. Ему удалось преодолеть почти половину лестничного пролета, прежде чем его заметили.

В полумраке лестницы он увидел лежащее на каменном полу лестничной площадки тело, над которым склонился плотный парень. Рядом, вполоборота, стояла молодая женщина и рядом с ней растерянный Мухин. Увидев Ермолина, парень распрямился.

– Дедуля, а у него ствол. – Совершенно буднично промолвил сзади Воробей.

– Вижу, не слепой, – скривив рот и, не поворачивая головы, процедил Ермолин.

– Что делать будем? – Птицын встал рядом с Володей.

– Чего вылез! Сматывайтесь! Я пока попробую заболтать.

– А Петруху им оставим? В заложниках? Не пойдет!

– Разговорчики!! Делай, что сказал!!!

Толя, конечно же, не сдвинулся с места.

Со стороны они были похожи на неплатежеспособных покупателей, обсуждающих у рыночного лотка запредельные цены, но так, чтобы об этом никто не догадался.

Дед и раньше частенько оказывался в щекотливых ситуациях, из которых не мытьем, так катаньем удавалось выходить с честью. Там все было более или менее ясно. Лоб в лоб с превосходящими силами противника – этим его не испугать. Синяки, шишки, иногда и серьезные травмы. Но там внезапность, натиск, осознание своей правоты и поддержка товарищей, стоящих плечом к плечу – все это вводило бандитов в замешательство и оцепенение. Подобная ситуация сложилась впервые. Если бы не валяющийся ниц на холодном каменном полу Бритвин, Ермолин, не задумываясь, первым, ломанулся отсюда. Потом, заблокировав входную дверь массивной скамейкой, примеченной им у подъезда, вызвал подмогу. Никуда бы злодеи не делись. Как миленькие, с поднятыми вверх лапками и, обливаясь слезами, после доброй порции «черемухи», сдались бы на милость победителя.

Первый раз в жизни он реально не знал, что делать. Первоначально выработанный, такой гладкий план, рассыпался, как карточный домик.

Поэтому Ермолин решил тянуть время, надеясь на чудо.

Дернувшийся было Брагин, еще не просекший тему, наткнулся на твердую дедову руку.

– Здорово, ребята, помощь не нужна, – приветливо улыбаясь, он переступил на следующую ступеньку.

– Слушай, мужик, валил бы ты отсюда, – с видимым пренебрежением ответил Семен (что это он, Володя не сомневался). – Если отлить хотите, то на улице места достаточно.

– Подожди, не кипятись. – Дед еще продвинулся вперед. – Я же по – доброму. Тут загвоздочка одна вышла. Приятелю нашему, что у ног твоих лежит, наверно плохо. Вдруг умрет еще? Позволь его забрать. И на этом разойдемся. Ты нас не знаешь, мы тебя тоже. Ну, как, договорились? – Ермолин шагнул еще.

– А ну, стой! Стой, кому сказал!! – Горбатов выбросил вперед руку с зажатым в ней пистолетом.

– Стою, стою, – предупреждающе выставил перед собой ладони Володя. – Ты главное, не нервничай. Мы люди мирные. Парень ты, я вижу серьезный, вооруженный. Еще выстрелишь ненароком с испугу.

– Кто, я? Тебя бояться, что ли? – запальчиво воскликнул Семен. – Сказал, валите!

– Экий, ты нервный, – снисходительно проговорил Дед. – Кричишь, стволом угрожаешь. А не знаешь того, с кем толковище держишь.

– И с кем же?

– Вот с этого и начинать надо было. – Володя повел вытянутой рукой вниз. – Ты пушечку – то опусти. Не по-людски, как – то получается.

Семен пистолет не отвел, но, было заметно, что пришел в замешательство.

– А ты сам не просекаешь? – продолжал наседать Володя.

– Медведевские, что ли? – неуверенно начал Семен.

– Вот видишь и Медведя знаешь, – искренне обрадовался невольно подкинутой теме Дед. – Правда, беда с ним недавно случилась. Не слышал?

– Не слышал.

– Жаль. А я уже грешным делом подумал, не ты ли случаем ручонки приложил?

Семен резко повернулся к Рите.

– Это ты их за собой притащила?

– Ты что, я вообще не знаю, откуда они взялись! И, потом, Медведь с «черными» дел не имеет.

– Это кто черный?! – взвился, до селе молчавший Воробей, – за базар ответишь, подруга!!

– А ну, заткнись!!! – Семен повел стволом в его сторону.

– Так каким образом разрешать вопрос будем? – спокойно спросил Ермолин, опуская руку в карман пальто.

– Не двигайся! Стреляю! – истошно заорал Семен.

– Курить я хочу. – Достав сигарету, закурил.

– Ну, так как? – глубоко затянувшись и выпустив облако едкого дыма прямо перед собой, поинтересовался Володя.

Семен посмотрел на женщину. Та кивнула.

– Мы сейчас уходим. Ваш кореш мне не нужен. Забирайте.

– А «башли» из его кармана себе оставишь? – недобро взглянув не него, спросил Дед. Он вспомнил про казенные деньги, выданные Петру. Не хватало еще их налетчикам оставлять.

– Заткнись! Благодари бога, что миром расстаемся, старый! – Семен усмехнулся. – А Медведю своему передай, что я на одном месте его вертел. А, ну, прочь с дороги!!! – вконец разошелся он.

Ермолин перевел дух. Хотя они основательно обделались, но главное – Петька. Ему нужна срочная помощь. А эти? Эти никуда не денутся… Задержание их – дело времени. Не более…

– Стоять!!! Милиция!!! – более резкого и противного, а главное абсолютно не нужного в данной ситуации голоса, ему не приходилось слышать.

Неизвестно какого черта появившийся Краснов стоял на ступеньках, сжав обеими руками, как самурайский меч «катану», толстый деревянный кол.

– Всем лежать!!! Стреляю без предупреждения!!! – но, увидев направленный на него пистолет, осекся и, в нерешительности замер с поднятой над головой дубиной.

– Семен! – Взвизгнула женщина, – это менты!

– Да я уже понял, – Он недобро покосился на нее. Потом, большим пальцем, взвел курок. Прозвучавший щелчок резанул по ушам.

– Послушай, мент, – голос Горбатова дрожал. – Ты сейчас нас пропускаешь. На этом и разойдемся.

– Не дури, парень, дом окружен, – Открыто стал блефовать Ермолин. Выставив руку, он шаг за шагом пододвигался к нему, смещаясь чуть вправо, перекрывая собой линию огня, тем самым, давая возможность ребятам уйти. – Тебе не свалить! Давай по – хорошему договоримся. Ты мне аккуратно передаешь ствол и становишься к стеночке. Культурное обращение я гарантирую.

– Не подходи!!

– Хорошо, видишь, стою.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Ну и где же твои менты? – осклабился Семен. – Нет их! А ну, прочь с дороги!!! – Он двинулся на Деда.

– Все равно не пройдешь! – от безысходности ситуации Володю прорвало – Не таких орлов видел! – Бесстрашный Дед пошел на принцип. Он ни разу в жизни, даже смертельно рискуя, не отступил перед преступником. Не собирался и теперь. Это было не в его правилах.

Произошедшее далее было для всех полной неожиданностью.

Безучастно стоявший до этого Мухин, рванулся на Семена и попытался ногой выбить оружие. Отброшенный сильным встречным ударом, он отлетел прямо на Ермолина. Выстрела Игорь не слышал, все, что в последний момент запечатлелось в памяти, это сноп искр, вырывающийся из ствола, перекошенное злобой лицо Семена и подхватившие его крепкие руки Владимира Александровича.

Бах! Ба – бах!! Бах!! – раздавшиеся сзади выстрелы, громовым эхом отозвались в замкнутом пространстве старого дома.

Семен, совсем по-детски ойкнув, и схватившись за бок, завалился в угол. Пистолет выпал из расслабленных рук и тут же был отброшен в сторону навалившимися на него Воробьем и Брагиным. Женщина, закрыв лицо руками, завыла. Не отпуская Игоря, Ермолин оглянулся.


– Давай, сразу к подъезду, – прошу я Тофика.

– «Москвич», прорезая колею в снежной целине газона, местами пробуксовывая и виляя задом, подбирается впритирку к парадному, оставив лишь небольшую щель, достаточную для прохода внутрь. Воробьевское авто, выхваченное в темноте нашими фарами, стоит метрах в двадцати. Правая задняя дверь распахнута. Салон освещен, но в машине и рядом никого нет.

– Миша, остаешься здесь! – Командует Тофик водителю и приводит оружие в готовность. Я передергиваю затвор пистолета и вместе с Каримовым и вооруженным автоматом милиционером выбираемся наружу.

– Быстро наверх. – Я первым заскакиваю в затемненный, пахнущий подвальной плесенью коридор. Каримов догоняет меня и оттесняет в сторону.

– Сейчас не спеши, – тихо одергивает меня. Он садится на корточки за выступом лифтной шахты и осторожно выглядывает. Я замираю рядом, с поднятым стволом вверх, пистолетом. У меня за спиной прерывисто сопит милиционер.

Почти одновременно со свистящим хлопком, Тофик выкатывается из укрытия и стреляет. Следом выпрыгиваю я. Выше, на лестнице полно людей. Я вижу размытые полумраком фигуры. Кто-то с хрипом возится в углу у окошка. Не в силах сдержаться, несколько раз палю вверх. Чт-то ору.

Вдруг внезапно наступает тишина. Все как бы застыли на своих местах. Теперь я могу ориентироваться.

Рядом со мной на ступеньках сидит Ермолин. На его коленях привалился Мухин. Он лежит неподвижно, чуть постанывая.

– Володя, ты как? – спрашиваю его.

– Все путем. Вы-то как здесь оказались?

– Стреляли, – невозмутимо отвечает Каримов.

– Вовремя подоспели, спасибо. Тофик, ты на рации? Срочно вызови скорую. Паренька нашего, внештатника, этот гад ранил. Ну, а его уже ты поимел. Так, что пусть сразу на двоих присылают. Еще дежурному сообщи. Скажи, пусть сразу охрану в больницу направляет.

– Ясно, командир. – Каримов отводит в сторону милиционера и скороговоркой дает указания.

– А!!! Черт!!! Отпусти!!! Отпусти, тебе говорю!!! – сзади раздается пронзительный Лехин крик.

Ничего не понимая, смотрим на происходящее. До этого неподвижно лежащее Бритвинское тело, вдруг ожило. Скрюченные пальцы, железной хваткой впились в Лехино горло. Широко раскрытый Петин рот извергает гортанные, нечленораздельные звуки. Бедняга Краснов хрипя размахивает руками, пытаясь разорвать захват. Мне и Птицыну приходится буквально вырывать его из цепких смертельных лап.

– Ты что, сдурел совсем! – растирая шею, орет Краснов. – Сейчас как врежу!!

– Нэ убивай дарагой! Вазми все! Дэнги вазми! Мамой кланус!!!

– Это кто? – первым приходит в себя Воробей.

– Точно не Петька! – На время оставив уже обысканного и крепко связанного капроновым шнуром раненного бандита, категорично заявляет Брагин. – Смотри. носяра какой и волосы черные. На нерусского похож. – Ты кто? – легко толкает носком ботинка в бок.

– Назим. – Его здоровенный нос дрожит. – Отпусты, дарагой, не убивай! – начинает протяжно ныть.

– Подожди ты, не стони, – обрывает его Птицын. – Никто тебя не тронет. Мы из милиции. Вставай, что разлегся!

– Из милиции? – Назим удивленно встрепенулся. – Из милиции, – тут же расслабленно и умиленно повторяет он. – Вай, спасыбо дарагой. Приходы в гости, барашек рэзать будем. Братом станэш.

– Нужен ты мне, – ворчит Леха, чуть голову не открутил, брат! – Все, поднимайся, с нами поедешь. Все барашки и шашлыки потом.

– А где Петр? – наконец, спохватывается Воробей. – Слушай, ты, Абдула или как там тебя еще, Петька где?

– Какой Пэтька? Я с дэвушкой в ресторане был. Вот этой. – Назим указывает на Риту.

– Так, интересное дело получается, – чешется Воробей. – Выходит, мы товарища на боевом задании где – то потеряли.

Разворачивается к Марго.

– Послушайте, дамочка, не могли бы Вы нам пояснить, куда подевался ваш знакомый по имени Петр? – он спрашивает вкрадчивым, ласковым голосом, галантно склонясь над ней с высоты почти двухметрового роста. – С ним ты из ресторана выходила, сучка! – Такой стиль разговора очень характерен для Воробья.

– Ни в каком ресторане я не была, – чеканит слова Рита, – а этот джигит за мной по дороге увязался, а потом сюда затащил. Изнасиловать хотел. – На последнем слове она всхлипывает.

– Эй. Кто насыловат хатэл? Зачем врешь? К сэбе домой вела. Мамой кланус!!! – Назим резво вскакивает на ноги и размахивает руками. Тут же его ведет в сторону. Я успеваю подхватить и помогаю сесть на ступеньки.

– Еще раз спрашиваю, где Петр? – голос Птицына приобретает стальной оттенок. – Говори, тварь! – кричит он.

Рита с достоинством отворачивается.

– Хорош вам херней заниматься! – Дед зол. – Если его здесь нет, значит, где – то в другом месте – живой и здоровый. Потом спросим! Когда объявится. Давайте бабу с нерусским в отделение. Леха, займись.

Напоследок пнув охающего Семена сапогом под зад, Краснов и милиционер уходят. Тофик остается рядом с Семеном. Периодически давит коленом ему в бок и что-то тихо говорит. Черные глаза Каримова недобро сверкают. Семен после каждого толчка скрипит зубами, но молчит. За окном все более отчетливо слышится завывание нескольких сирен.

– Подойдите ко мне, – Ермолин зовет меня и Толика.

– Сейчас вся верхушка сюда налетит – тихо говорит он. – Так вот в рапортах все указываем, что Игорь на задержании был с нами. Он наш человек и был внедрен. Все тонкости я беру на себя. Воробей со мной останься, а ты – в отделение. Берешь Альберта за одно место и объясняешь все. Чтобы ничего лишнего не сболтнул. Про эти часы тем более. Пусть говорит, что его внештатник с нами работал. Понятно? Дуй! Мы попозже подрулим, как только здесь все устаканится.

Перед тем, как уйти, смотрю на Мухина. Он очень бледен. Куртка на груди пропитана кровью. Дышит прерывисто, со свистом. Я не врач, но, скорее всего у него задето легкое. Он пытается шевелиться и стонет.

– Игорь, как ты? – Дед чуть приподнимает голову Мухина.

– Терпимо, Владимир Александрович. – Он хочет еще что – то сказать, но Ермолин обрывает его. – Молчи, тебе сейчас нельзя говорить. Потом. Сейчас меня слушай внимательно и запомни, что скажу.

Он говорит медленно и четко, местами повторяя сказанное. – Ты работал по нашему заданию. Конкретно со мной. Мы изобличали банду. Ты был внедрен в их ряды. Понял? Больше ни на какие другие вопросы не отвечай. Отсылай всех ко мне. Поправишься, обсудим все подробнее.

– Спасибо Вам, – вдруг говорит Мухин.

– Это за что?

– Да так, спасибо.

– Это мне тебя благодарить надо… – Дед кашляет.

Тофик торопит меня. Сбегаем вниз. Выйдя на улицу, останавливаемся у подъезда. Несмотря на глубокую ночь, двор ярко освещен. Наделали, однако, шума. Весь дом теперь на «ушах» стоит. Можно было самим с вызовом милиции и не суетиться. Наверняка, провода доступных простым гражданам милицейских линий, раскалены до красна.

– Ты куда стрелял? – вдруг спрашивает Тоф.

Честно признаюсь, что отбивал штукатурку с потолка.

– Вот и хорошо.

– Чего же хорошего?

– Рапорт о применении оружия писать будем? Вот и укажешь, что предупредительные выстрелы делал. Чтобы прокуратура лишних вопросов не задавала. Понятно?

– Чего ж не понять. – Оказывается, и я внес свою лепту в общее дело.

Виден свет многих фар и мелькающих синих огоньков. Еще пара минут, и все пространство двора заполнится оперативно прибывшими на место происшествия: дежурными, ответственными, руководящими и, просто любопытными.

– Давай сваливать отсюда, – советую Тофу. Но тот и без моего напоминания уже спешит к машине.

Бесцеремонно втискиваюсь четвертым на тесное заднее сиденье «Москвича».

Каримов и милиционер трамбуются спереди. Миша дает по газам, и мы благополучно отъезжаем. По пути в отделение молчим.

Выгрузив задержанных, обнимаемся с Тофом.

– Все помнишь, что писать? – Спрашивает он напоследок.

– Не переживай, все будет нормально, – успокаиваю его.

– Ладно, поеду к себе, – без особого энтузиазма говорит Каримов. – Свою порцию получать за отклонение от маршрута. – Садится в машину и уезжает. Вместе с Лехой гуськом заводим доставленных в дежурку. Назим уже оклемался и держится бодро.

– Молодой человек, – обращаясь ко мне, подает голос Рита, – снимите, пожалуйста, наручники.

– Обойдешься!

Посадив ее и Назима на стульях в дежурке и оставив под присмотр Краснова, вызываю помощника в коридор.

– Вторая камера свободна?

– А все свободны, выбирай любую, – почему-то недовольно отвечает Санек.

– Не понял, как все? Их же всего две. В одной Разин сидит.

– Уже не сидит.

– Как не сидит?! – я мигом покрываюсь испариной. – Где он?!!

– А я не знаю. Отпустила его заместитель прокурора Терпильская! Дежурит она сегодня. Как ты ушел, вскоре приехала. Спросила, есть ли задержанные. Альберт ей ваши рапорта по «мелкому» в нос тычет. Она их взяла и сразу в камеру, а там этот Разин в милицейской форме сидит. Она представилась и спрашивает, за что задержали. Так он, сволочь, мигом врубился и жалобно так говорит, что в люк провалился. Милиционер ему помог выбраться и в отделение привел. Не понимает он, бедный, за что держат. Еще, издевался дежурный над ним – в милицейскую форму переодел. Терпильская за журнал. Там записи нет. Она на дыбы. Поймала, говорит, вас – нарушителей законности. Раньше сигналы поступали – не верила, теперь с поличным прихватила. Альберт попытался ее вразумить. Говорил, что это подозреваемый по уголовному делу. Уголовный розыск работает. Если, говорит, это подозреваемый, то почему нет дежурного следователя. Позвонила домой Сокову. Тот, конечно, не сном, не духом ничего не ведает. Короче лично отпустила Разина на все четыре стороны. Заставила все ему вернуть и обязать явкой на завтра, то есть уже на сегодня. Михалыча вызвала на работу разбираться с виновными. Ты бы видел его! Рвал и метал. Альберта, чуть не за шкирятник… и рапорт писать!

– Все ясно, – перебиваю его, – где Соков?

– На стрельбу уехал. Вместе с Терпильской. Пока ты отсутствовал, тут такое творится!

– Где Альберт?

– В ленинской комнате рапорт строчит. Лучше туда не ходи.

– Вот что, бабу, которую притащили, в камеру. – Увидев растерянное Санино лицо, заставляю себя улыбнуться. – Да не трясись ты – все в цвет. И стреляли там тоже мы.

Сашок доверчиво кивает и исчезает в дежурке.

Альберт, сосредоточенный и потный склонился в три погибели над журнальным столом для периодической печати, выписываемой отделением. Подшивки с газетами валяются на откидывающихся стульях, установленных рядами перед небольшой сценой с кафедрой для выступлений. Услышав посторонний шум, он поднимает голову и, увидев меня, недобро щурится.

– Ну, что, появился, не запылился. Сам сдристнул по-тихому, а я отдувайся за ваши заморочки.

– Положим, в заморочках этих и ты не последнюю роль играешь, – спокойно ставлю его на место. – Вести журнал доставленных в отделение тоже я должен?

Альберт мигом понимает, что не прав и переходит на жалобно – молящий тон.

– Соков, честное слово, чуть не побил. Еще запашок учуял. Что теперь будет?

Его нытье окончательно выводит меня из себя.

– Ты чего скулишь, как жертва халокоста (вычитанное недавно в газете слово мне очень понравилось). – Прикинь сам. Один и тот же задержанный у тебя из дежурки дважды срывается.

– В первый раз, согласен – Саня лопухнулся. А тут, что я мог поделать! – Поляков переходит почти на визг. Мирно дремавший в углу на стульях Семенов приоткрывает один глаз и, это заметно, прислушивается. – Терпильская лично отпустила.

– Что ты мог поделать? – я не обращаю внимания на Виктора Николаевича, уже откровенно уставившегося на нас. – В первую очередь за себя отвечать, а не валить все на Сашу и остальных. Терпильская, по большому счету, все верно сделала. Сами прокололись. Ты прекрасно знал, что она сегодня дежурит и то, что законница до мозга костей. Да, в конце концов, грудью бы встал, но не выпустил Разина из отделения. (Это я, конечно, погорячился. Против Веры Станиславовны Поляков не продержался бы и одного раунда).

– Что делать – то? – Альберт крайне растерян.

– Дырку в кителе сверлить, под орден.

– Не понял.

– Орден такой есть – «Святого Ебукентия». Да перестань ты дрожать! Рапорт свой можешь пока отложить. Через полчаса не до тебя будет.

– Так это вы шум на весь город подняли? – Альберт начинает что – то соображать.

– А кто же. Так вот, я тебя сейчас проинструктирую. Сане ничего знать не надо. – Я очень тихо, на ухо говорю Полякову. Тот, в такт моим словам, кивает головой. Постепенно его лицо разглаживается и принимает вполне довольное выражение.

– А как с Разиным быть? Может утром явится? Я ему повестку вручил. – С наивностью ребенка говорит он. От безысходности я вздыхаю.

– Ты бы в его положении пришел?

– Я – нет.

– А он что, дурнее тебя? Так, что после смены домой, не торопись – искать вместе будем. А сейчас, собирай свою писанину и пошли в дежурку.

Краснов протягивает мне паспорт.

– Знаешь, кто эта мадам?

– Без понятия.

– Гейнрих Маргарита Павловна! – торжественно объявляет он.

– Та что ли?!!

– Именно! Супружница Аркаши Гейнриха! Он по разбоям срок сейчас отбывает.

– Ни себе чего? Так она еще сидеть должна!

– Как видишь, на свободе и совсем неплохо выглядит.

– А почему в картотеке ее нет?

– А это у товарища Спицына спроси. Она на его территории прописана была.

– Где же я тебе его достану? – я прошу у Санька сигарету и закуриваю.

– Но это еще не все! – Краснов откровенно торжествует. – Я полистал ее записную книжку и, знаешь, что там надыбал? Адресок убиенной Воронцовой!!

– Это которой? – пытаюсь вспомнить, но навскидку ничего не получается.

– Жены капитана Воронцова. Ну, моряк, депутат Верховного Совета и все такое… Вспомнил?

– Это, где пытали?

– Именно! Я к опергруппе Главка прикомандирован был. Орловский всем руководил.

– Ну, дела… – сказать, что я удивлен – значит не сказать ничего.

– Слушай, Леха, ты от бабая заяву принял?

– Обижаешь. Опросил даже, кратко. Он в комнате отдыха у дежурного. Спрятал я его, пока. – Краснов потягивается и зевает. От души, помычав, пересаживается в кресло и забрасывает ногу на ногу.

– Как ты думаешь? Такое дело подняли. Поощрят наверно? Вот я лично хочу, чтобы звание досрочно присвоили.

– Ты губы раньше времени не раскатывай. Кроме тебя, знаешь, сколько желающих появится? Все может быть. Даже, как в анекдоте.

– Расскажи! – Леха заинтересованно подается вперед.

– Ну, слушай. – Я присаживаюсь на край стола. – Решил молодой лейтенант гульнуть. Все, как положено: кабак, выпивка. Снял кого – то. К себе притащил. А дальше…, плывут по его нижнему каналу два сперматозоида. Один говорит: «Парень, что надо – офицер. Вот я, наверно в будущем полковником стану. Другой: а я – генералом. И тут им навстречу попадается маленький такой сперматозойдик. Обратно бежит, запыхавшийся весь. Ну, те его спрашивают: «Куда спешишь, дорогой коллега?».

– И что? – нетерпеливо спрашивает Леха.

– Не перебивай! – Поляков также внимательно слушает.

– Этот малыш плюется, за голову хватается. «Да, что случилось, объясни?» – спрашивают те двое. «Господа офицеры! Никому нельзя верить! Кругом одни предатели!». Те: «Ты короче можешь?». «Могу – мы в жопе!!» – Вот так, – завершаю свой рассказ.

Альберт и Саня ржут, как кони. Краснов, лишь натянуто улыбается.

– В жопе, говоришь?

– Это не я – анекдот такой.

– А разве такое может случиться? Ведь мы же… – Краснов в запале останавливается, подбирая веское слово.

– Всяко в жизни может статься… – с философским спокойствием, изрекаю я.

– А вообще ты не переживай. Все равно в нашем тесном кругу мы герои, – успокаиваю расстроившегося Алексея. – Пошли что-ли с гражданкой Гейнрих парой слов перекинемся.

Глава 5

Свет зажегся также внезапно, как и погас. Петр обнаружил себя на четвереньках, причем, его левая рука змеей обвивала голову, а правая крепко сжимала за горлышко пробкой вниз бутылку коньяка, презентованную Спициным.

Не меняя позы, Бритвин очень осторожно оглянулся. Его глаза уперлись в черные Олины сапожки, оказавшиеся прямо перед носом. Постепенно поднимая голову, Петя снизу верх обозрел застывшую в оцепенении девушку. Ее ладошки были прижаты к лицу, а широко раскрытые глаза в недоумении глядели вниз на раскорячившегося у ее ног офицера милиции.

– Петенька, что Вами?! – ее испуганный и, вместе с тем переполненный жалостью и нежностью голос, впервые за вечер посеял смутные сомнения в утомленном сознании Бритвина. Нелогичность ситуации его раздражала. После того, как погас свет, Петр ожидал стремительного развития событий и был готов к нему. Однако происходящее не укладывалось в рамки понимания. Либо должно последовать продолжение, либо произошла чудовищная подстава Игорем Мухиным, так просто втершимся в доверие к Ермолину. Он все более склонялся ко второму варианту.

– Петя, что с тобой, – повторила вопрос Ольга.

– Поскользнулся, не видишь что ли! – хмуро пробубнил Бритвин, поднимаясь и смахивая с брюк лестничную пыль.

– У нас так часто бывает. Автомат какой-то срабатывает…

Петр, нахмурив густые брови, недовольно посмотрел на нее.

– Предупреждать надо!

– Не ворчи, – беря под руку, тихо проговорила она. – Мы уже дома.

Пройдя еще один лестничный пролет, они остановились перед обитой обожженной и покрытой лаком, дверью. Достав ключи, Ольга почти бесшумно открыла замок и, пропустив вперед Петра, зашла сама. Включила свет.

– Раздевайся.

Бритвин повесил влажную куртку на крючок и зашел в небольшую, со вкусом обставленную немногочисленной, но красивой и модной мебелью, комнату. В том, что он очутился не там, где надо, Петр более не сомневался. Мало того, изображать любовника теперь чисто психологически он не мог. Ничего, кроме глубокого чувства досады, не было. Запихнув руки в карманы, осмотрелся в поисках телефона. В комнату запорхнула Ольга. Она уже была переодета в домашнее легкое платье, в руках держала небольшой поднос с чашками и какой-то вазочкой.

– Располагайся и чувствуй себя, как дома, – весело прощебетала она. – Да расслабься, наконец. Подумаешь, в темноте поскользнулся. Ну и что?

Петр, наконец, собрался с духом и в упор, глядя в наивно – улыбающееся лицо хозяйки, спросил:

– Ты кто?

– Оля, – нахмурив лобик, недоуменно ответила девушка.

– Теперь понятно, что не Рита, – больше для себя проговорил Бритвин.

– А кто такая Рита? – заинтригованная неожиданным поворотом событий, спросила она.

– Так, девушка моей мечты. У тебя телефон есть?

– Вот там, за диваном, – машинально указала пальцем ничего не понимающая Ольга.

Бритвин снял телефонную трубку, поднес к уху. Указательным пальцем пару раз крутанул диск. Потом, задумался и аккуратно положил трубку на место. Весело взглянул на стоящую возле него немного растерянную красивую женщину.

– А, как там насчет кофе?


Примерно через час он вышел на улицу. Поежившись от ночной промозглости, накинул на голову капюшон куртки и закурил. «Хорошо, все-таки, что Ольга оказалась не бандиткой, а простым проводником поездов дальнего следования. Как ему удалось выяснить, в ресторане у нее работает подруга и, вернувшись вчера из рейса, она решила зайти и просто поужинать. Подруга, действительно оказавшаяся Наташей, в целях экономии Олиных средств, а может быть и каких других, сразу заприметила «клиента при деньгах» и ненавязчиво организовала «подсадку». Петр вскоре перестал «темнить» и признался, что он из милиции, чему Ольга даже обрадовалась и спокойно заметила, что милиционеры – тоже люди и имеют право на отдых. Единственно, что сейчас не давало Бритвину покоя, так это вопрос – где же Рита? Мысленно он перебирал посетителей ресторана. Кроме Ольги там была всего одна женщина, да и та сидела за столиком с кавказцем. Под приметы она в принципе подходила, но, во-первых, сидела не у входа, как сообщил Мухин, а во-вторых, она никак не могла претендовать на красавицу, какой описывалась свидетелями.

Из квартиры Ольги Петр все же позвонил в отделение. Телефоны уголовного розыска, как один, не отвечали. Тогда он набрал номер дежурки. Ответил Саня. Не представляясь, Бритвин спросил Полякова. На что помощник ответил, что он сейчас занят с проверяющим. Сашин ответ несколько успокоил Петра. Что его действительно волновало, так это растраченные почти вчистую казенные деньги, которые придется вносить именно ему, так как Галевич вряд ли раскошелится на материальную компенсацию ночных забав оперативного состава из выделяемых ему ежемесячно средств.

Бритвин решил следовать прямиком в отделение. Там, на месте, все будет ясно. Поскольку в ночное время общественный транспорт не ходит, рассчитывать приходилось на собственные ноги. Прикинув в уме расстояние, Петя пришел к выводу, что на месте будет примерно через полчаса. Выбросив скуренную почти до фильтра сигарету, застегнул молнию куртки и бодро зашагал прямо по проезжей части.

Голубой, пульсирующий огонек завиднелся еще издали. Сначала он тусклыми бликами отразился в оконных стеклах, потом все ярче и ярче прорезая темноту неоновым светом, стал неуклонно приближаться к Петру. Бритвин сразу определил, что это автомашина медицинского вытрезвителя и обрадовался. Теперь не надо месить уличную грязь – свои подвезут. Он вышел на середину дороги и, подняв над головой руку, проголосовал.

Не доезжая несколько метров, фургон остановился, ослепив, включенным дальним светом. Петр прикрыл глаза, выставленной ладонью и направился к кабине. Навстречу ему хлопнула дверца и вышли двое крепких милиционеров. Поскольку, Бритвина в районе, разве только залетные собаки не знали, то он не посчитал нужным представляться.

– Здорово, мужики, – приветливо кивнул он. – Тут рядом не подбросите.

Выражения лица подошедших милиционеров он не видел, но ответили ему довольно миролюбиво.

– Отчего не подвезти, мил человек. Проходи, садись. Можем помочь.

– Спасибо, ребята, не надо. Я сам. – Не чувствуя подвоха, Петр двинулся к кабине.

– Ты куда прешь, алкаш! – услышал сзади злобный окрик. – В фургон давай, быстро!

Бритвин растерялся.

– Вы меня, наверное, с кем – то путаете. Я же свой. Бритвин! – ошарашенный такой наглостью, неуверенно начал он.

– Где-то ты свой, а нам чужой, – последовал конкретный ответ, и Петра грубо схватили под руки.

– А ну пусти!! – Он сделал резкую попытку высвободиться.

– Ах ты, гад, рыпаться еще будешь? – визгливый голос резанул по ушам. – Коля, вали его!!

Два мощных тела подмяли Бритвина под себя, рывком заломили руки. Убедившись в серьезности намерений экипажа вытрезвителя, Петр расслабил мышцы, дабы не причинять самому себе боль.

– Вот так – то лучше. Дергаться вздумал!! Козел!!

Петя почувствовал, как ловкие, цепкие пальцы проникли в его карманы.

– Пустой, ничего нет, – проговорил молодой сержант, пряча во внутренний карман шинели бумажник Петра с оставшимися деньгами и служебным удостоверением,

– Ну, что, сам в кузов полезешь или подтолкнуть? – нагло улыбаясь и дыша на Бритвина перегаром, спросил он.

Понимая, что сейчас что – то объяснять и доказывать – себе дороже, Петр согласно кивнул. Все разборки с беспредельщиками предстоят позже.

– Сам.

– Залезай! – Перед Бритвиным широко распахнули металлическую дверь фургона и он, с трудом дотянувшись ногой до подножки, перевалился внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась.

В темноте различалось присутствие еще как минимум двоих. Щуря в темноте глаза, Петр на ощупь нашел деревянную лавку, прикрученную намертво вдоль стены и сел. В этот момент машина тронулась. Сильно качнуло. Не удержавшись на сиденье, он завалился набок, хорошенько приложившись затылком о стенку.

Как в подобных случаях и положено, Петр крепко выругался и во избежание повторения, крепко вцепился руками в края скамейки.

– Менты – козлы, – хрипло – гнусавый голос соседа заставил Бритвина вздрогнуть. Противный тенорок мог принадлежать только одному человеку. И этим человеком был Толя Демидов, а короче – Демид, с которым Петр так недружелюбно расстался пару часов назад.

– Слыш, мужик!! Все менты – козлы!! Правильно говорю? – обращаясь уже конкретно к Бритвину, продолжал пьяно куражиться бывший урка.

Петр решил, сколько это будет возможно, сохранять инкогнито. Поэтому промолчал.

– Ты что, урод, молчишь? С людьми в падло разговаривать? Крутой что ли?! – Все более распаляясь, Демид перешел на крик.

– Да заткнись ты!! Орешь – ушам больно! – абсолютно трезвым голосом осадил Демидова третий коллега «по парку».

– Ты, на кого пуп свой колышешь?! – Демид разразился потоком самых грязных ругательств. – Тебе что, мало у кабака досталось?!

– Кому? Мне? – Как не странно, но и этот голос показался Петру знакомым.

– Мне, спрашиваю? – продолжал наседать не на шутку разошедшийся парень. – Ты за базар-то отвечай!

– Я что ли за свой базар не отвечаю?! – буквально взвился Демид. Петя подумал, что если бы у него в данный момент были крылья, то он непременно взлетел под потолок мрачного темного кунга.

– Ну, сейчас огребешь!!!

Бритвин почувствовал характерное движение воздуха и в тот же миг фургон наполнился глухими ударами и отборными матерными ругательствами. Ощущение было таким, что машина движется по жуткой ухабистой дороге, хотя она уже остановилась и у открытой двери, с интересом наблюдая за дракой, стоял все тот же наглый сержант.

– А ну, все по местам!! – наконец заорал он. – Приехали! Выходи по одному.

Машина была подогнана к вытрезвителю таким образом, что дверной проем фургона выходил прямо на вход в «медицинское» учреждение, а распахнутая под углом в девяносто градусов дверь полностью перекрывала путь к отступлению.

Обменявшись напоследок «любезностями» в виде удара в ухо и пенделя, Демид и его оппонент успокоились. Бритвин решил ни в коем случае не лезть вперед и, несмотря на призывы конвоира, тихо замер в углу. Демид и парень спрыгнули на землю и зашли внутрь помещения.

– Тебе, что, отдельное приглашение нужно? – проговорил сержант и добавил устало и без злости: – Заколебали.

Кто и чем мог заколебать бравого милиционера, Петр не знал. По всей видимости, к этому приложили свои немытые руки безденежные пьяницы, бомжи и тунеядцы.

Чтобы не быть раньше времени опознанным, он набросил на голову капюшон и не спеша выбрался из машины.

– Давай быстрее! – Слегка подтолкнул в спину сержант.

– Перебьешься, – не оборачиваясь, огрызнулся Бритвин.

– Поговори у меня!

Не видя никакой нужды вступать с ним в дальнейшую словесную перепалку, Петр ссутулившись переступил порог приемной медицинского вытрезвителя и опустился на край жесткого дивана с очень пологой спинкой, рассчитанной придавать почти горизонтальное положение посетителю и препятствующее его активным действиям.

Демидов ухмыляясь расположился в позе азиатского шаха, сложив руки на животе. Парень сидел рядом, вполоборота к Петру, втянув голову в плечи.

– Кто первый, подходи, – наконец подал голос дежурный по медицинскому вытрезвителю – разбитной капитан. К своей радости Бритвин узнал Витю Сорокина, бывшего опера, участкового и в последней должности заместителя начальника отделения по службе, на которой он и погорел, категорически отказавшись подставлять подчиненный личный состав. Петр окончательно успокоился и решил ждать окончания разбора с доставленными вместе с ним, а потом уж решать все вопросы один на один. Не при Демиде же, в самом деле.

– Кого я вижу? – искренне обрадовался Витя. – Толян!! Присаживайся, голубчик. За что, говоришь, доставили?

– Ей богу, просто так на улице повязали, начальник, – истерично воскликнул Демидов.

– А в документе написано, – Сорокин поднес к глазам рапорт, – драка в нетрезвом виде. Правильно говорю?

– Пьяный был – да, признаю. Но пальцем никого не трогал. Врут все они, волки твои.

– А ну, усохни! – прикрикнул на распоясавшегося Демида Сорокин и повернулся к наглому сержанту. – Сережа, какого лысого ты его притащил?

– Так ведь пьяный!

– Вот и в рапорте указывай, что пьяный, а ты что написал? Вез бы тогда прямиком в территориальное отделение милиции. Пускай там его административно или как еще наказывают. А у нас здесь вы-трез-ви-тель, – для пущей ясности по слогам произнес дежурный и углубился в чтение рапорта.

– Вот, иже с ним за драку у ночного ресторана задержан гражданин Разин. Ты что ли? – Сорокин поднял глаза на сидящего рядом с Петром парня.

– Я.

От неожиданности Бритвин вздрогнул: «Как Разин? Он же в камере отделения сидит! Кто его выпустил?». Но сомнений не было – это Макс, собственной персоной. Предстояло выяснить, как он очутился на воле.

– Тэ-экс, – ехидно протянул Витя, – а этот к тому же трезв, как стекло. Как понимать?

– Так ведь дрался у «ночника», – попытался оправдаться Сергей.

– Вот и вез бы обоих в отделение, а мне зачем они нужны? И еще, – он поднял лукавый взгляд на сержанта. – Объясни, пожалуйста, пожилому человеку, что вообще вы делали у «Бабочки»? Это же территория другого района. Я тебя туда не посылал.

– Да понимаешь, Сергей Саныч, – замялся Серега, – пожрать купить хотели…

– Это где? В кабаке по дешевке? Да у меня месячной зарплаты не хватит там и пару раз покушать. Так я капитан, а ты же меньше моего получаешь.

– В общем, так. Демидова я оставляю – его опасно ночью в таком виде без наручников отпускать.

– А я?! – радостно подал голос Разин.

– А ты посиди пока. Позже разберемся, что ты за гусь такой и почему по ночам болтаешься.

«Молодец, Витька!» – одобрительно подумал Петр, – «Сразу видно, что наш – опер».

Его размышления прервал насмешливый голос Сорокина.

– А этот барсук что натворил?

– В пьяном виде мешал проезду спецмашины! – бодро отрапортовал Серега.

– Вот это наш человек! – торжественно объявил Сорокин, – и пьян в норму. Ну-ка, Гюльчатай, покажи личико.

Бритвин театральным жестом сбросил завесу – капюшон и предстал перед Сорокиным во всей слегка пьяной взъерошенной красе.

Последовавшая за этим немая сцена украсила бы пьесы классиков. По крайней мере «Ревизор» отдыхает. Застыли все. Первым пришел в себя Демидов.

– Ну, начальник, даешь! И ты с нами? Это я, получается, на тебя в машине бочку катил?

Следом за ним оклемался Разин и что есть мочи ломанулся на выход, но, налетев на мощный живот дежурного фельдшера, как раз зашедшего в «приемный покой», отлетел прямиком обратно на диван и притих.

– Петро, неужели ты? Какими судьбами! – искренне удивился Сорокин.

– Решил вот заглянуть, проездом, узнать, как поживаете. Парни ваши помогли добраться, особенно вот тот. – Битвин кивнул на милиционера. – Очень галантен в обращении с гражданами. Ладно, проехали. Тут несколько другая тема. Витя, ты этого Разина запри куда-нибудь, вопросы к нему имеются. Наш он человек. Еще пару часов назад очень плотно за решеткой сидел. Что случилось – не знаю, но не должен он ночью шляться.

– Подожди, – Виктор Саныч положил руку Бритвину на плечо и уставился на сержанта.

– Ты кого привез?

– Так ведь пьяный, – опять выдвинул железный аргумент Серега. – Под машину бросался.

Сорокин встал и вплотную подошел к нему.

– Я тебя не спрашиваю – за что, а меня интересует, кого ты привез?

– Я не знаю, документы не смотрел, – вконец растерявшийся Сергей машинально провел рукой по карману шинели. Это не осталось незамеченным. Сорокин был слишком опытен, чтобы его можно было провести вокруг пальца.

– Времени тебе минута. Отдай все и извинись! Иди, разберись с товарищем старшим лейтенантом в дежурку.

До выяснения посадив Разина под замок, Серега следом за Бритвиным зашел в дежурную часть и закрыл дверь. Достав из кармана бумажник, протянул Петру.

– Ошибочка вышла, – не глядя на Бритвина, пробубнил он, – не сердись, брат.

– Ты мне не брат, – беря бумажник, презрительно сказал Петр. – Ты сволочь и крохобор. – И резко развернувшись, вышел.

– Ну, как разобрались? Не в обиде? – спросил Сорокин. – Запомни, на людей обижаться нельзя. У каждого свои недостатки. А если пословицы вспомнить. Например: на обиженных воду возят. Или вот – обиженных е – т.

– А презирать? – спросил Бритвин.

– А это как угодно. Презирай, ненавидь, проклинай, но не обижайся. – Сорокин покопался в столе и достал плоскую флягу коньяка. – Ну что, за встречу будешь?

– Давай потом, Витя. Не обижайся, но не могу я сейчас.

– Какие обиды. Я же сказал.

– Вот – вот, – раздался из угла голос Демида. – Мент менту глаз не выклюет…

– А ну заткнись!! – гаркнул Сорокин. – Ты меня сегодня достал, Толик. Иваныч, – окликнул он санитара, – давай его под душ.

– Подожди. – Петр жестом остановил готового действовать работника вытрезвителя. – Послушай, Витя, отпустил бы ты Демида на все четыре стороны.

– Это еще почему?

– Давай прикинем: на работу ты ему не сообщишь, в виду отсутствия таковой – это раз. Четвертной в виде штрафа с него не снимешь, потому что забил Толик большой и толстый на эти штрафы. Это два. Ареста он не боится, потому, что для него тюрьма – дом родной. Это три. А в четвертых, как в детском стихотворении, Демидов сегодня оказал неоценимую помощь органам в поимке опасного преступника. Когда выпускать будешь, объяви ему об этом и поблагодари за помощь милиции. Вот это для него настоящий удар будет.

– Думаешь? – заинтересованно почесался Сорокин.

– Уверен! – Петр посмотрел на часы. – Откуда позвонить можно? С отделением связаться надо по поводу Разина. Ищут его наверно.

– Да откуда хочешь, – беззаботно ответил Сорокин и, ухмыляясь и потирая на ходу руки, направился к Демидову.

Бритвин сел за стол дежурного и взял трубку. Устало прикрыв глаза, на секунду задумался. Перед его глазами почему-то всплыла Ольга. Петр потряс головой, отгоняя видение, и глубоко вздохнув, положил палец на телефонный диск.

– Менты! Сволочи, гады!! Достали, козлы!! Ненавижу!! – пронзительный визг Демида разорвал относительно спокойную атмосферу районного вытрезвителя.

– Не ерепенься, Толя! Ты всего лишь выполнил свой гражданский долг. Не могу же я героя держать в клетке? Увидишь, уже сегодня все твои кореша за тебя порадуются! – Довольный Сорокин за шкирку выставлял упирающегося Толика Демидова на уличный холод.


– Я ни в чем не виновата!!! Он меня заставлял!! – в истерике заламывая руки, орет Марго. – И Ларису тоже он убивал!! Я к ней просто в гости пришла, а тут он, как взбесился!!! Он мне угрожал! Я ничего не могла сделать! А-а-а!!! – она сползает по стене камеры и громко рыдает.

Честно признаюсь, такая реакция стала для меня полной неожиданностью. Я внутренне приготовился к возмущениям, надменному молчанию, угрозам жаловаться самому прокурору. Но такого… Не меньше меня пораженный Леха молча приземляется на лавку прямо в камере.

– Послушайте, Маргарита Павловна, – начинаю я, дождавшись пока она более или менее успокоится. – Вы можете изложить ваши показания собственноручно, на бумаге? Если будете правдивы и честно во всем признаетесь, от них в дальнейшем будет зависеть ваша судьба.

Она поднимает на меня заплаканные глаза и несколько раз согласно кивает.

– Да, я согласна.

– Тогда вам принесут бумагу и ручку. – Пока ее ход мыслей мне не совсем понятен. Скорее всего, она хочет первой дать показания и этим завоевать какое-то доверие следствия. Но ведь есть Семен, который не станет вешать на себя всех «собак», есть Разин – его, наверняка, быстро отловим. Мухин, наконец, также даст показания. Кроме того, целая команда потерпевших. Ладно, на безрыбье и рак рыба. Посмотрим, как все сложится дальше.

Передаю ей письменные принадлежности и иду к себе в кабинет. Сдергиваю с себя промокшую куртку и бросаю ее на кресло. Из кобуры достаю свой «Макаров». Снимаю с предохранителя, извлекаю обойму и передергиваю затвор. Желтый цилиндрик патрона, кувыркаясь в воздухе, вылетает из патронника. Звонко ударившись о столешницу, скатывается на пол. Я наклоняюсь и поднимаю его. Некоторое время держу в руке, потом, аккуратно ставлю пулей вверх на стол. Выщелкиваю из обоймы оставшийся боекомплект. Осталось пять штук. Значит, стрелял я трижды. Достаю из сейфа круглую металлическую масленку и ветошь. Разбираю пистолет. Накрученной на шомпол промасленной тряпкой, чищу ствол. Затем ей же протираю затвор и патронник. Собираю оружие и убираю в сейф. Привычка содержать оружие в чистоте мне привита еще в армии и вошла, можно сказать, в плоть и кровь. Там мы драили свои автоматы «до посинения», и старшина роты прапорщик Кирзенко всегда педантично следил за процессом, проверяя предъявленное к осмотру оружие только в белых парадных перчатках. Вспомнив срочную службу, я невольно улыбаюсь. Как бы там ни было тяжело, особенно поначалу, а все же этот период настоящей мужской жизни был – от этого никуда не денешься. Со временем негативные моменты забылись, а временами накатывающие воспоминания становились теплыми и даже ностальгическими.

Пока в кабинете я один, сажусь писать рапорт. Дотошно, не упуская мелочей, заношу на бумагу все, о чем договорились с Тофиком. Подписываю и ставлю число. Откинувшись на спинку и подняв рапорт до уровня глаз, еще несколько раз перечитываю. Нет, все нормально, ничего не упустил.

Зазвонил телефон. Как не странно, это у меня не вызвало ну никакого раздражения. Я беру трубку.

– Да, говорите.

– А, п – представляться кто будет, П – пушкин? – С какой-то глупой радостью слушаю голос шефа и замечаю, что сегодня Сокова зациклило на букве «п».

– Чего молчишь? Оглох, что ли? – Михалыч явно не в духе.

«Почему оглох? Глухие не слышат, а я просто ничего не говорю». – Постепенно выхожу из оцепенения.

– Слушаю, – опять отвечаю невпопад.

Соков недовольно покашливает.

– Давай ко мне, быстро!

Через пустую приемную подхожу к массивной обитой натуральной кожей двери. На секунду останавливаюсь и поворачиваю блестящую медную ручку. Зайдя в кабинет, останавливаюсь перед входом и докладываю. Соков не один. По правую руку от него, сжимая обеими руками со сверкающими бардовыми ноготками стакан с чаем, расположилась заместитель прокурора Вера Станиславовна Терпильская. Вид у нее довольно усталый, темная челка небрежно откинута назад. Слева развалился на стуле Миша Орловский. Рядом с ним – начальник Отдела угрозыска района майор Красноярский. Чуть в стороне, упершись локтями в стол, съежился Галевич. Он в том же костюме, что и вчера, но с виду бодр и свеж.

– Докладывай, чего стоишь, как п – памятник. – говорит Соков, даже не предложив присесть.

Не вдаваясь в подробности и помня наставление Ермолина, рассказываю все по порядку: как пришел заявитель, как проводили рейд…

Михалыч, слушая меня, постукивает колпачком авторучки по столу и с ухмылкой щурится. Все остальные, не перебивая, слушают.

– Ну что, все рассказал?

– Конечно. А что еще? – я изображаю недоумение.

– П – приведи сюда эту Гейнрих.

Я собираюсь выйти.

– Постой! – Терпильская встает со стула и подходит ко мне.

– Скажи, кто применял оружие и в какой очередности.

Я молча протягиваю прихваченный с собой рапорт. Она быстро читает и прячет в папку.

– Так я и думала, уже успели подготовиться. Ну, ничего. Будем разбираться с тобой и Каримовым дальше. С ним все ясно. Что не задержание – обязательно с нарушениями или мордобоем. Пока выкручивался. Вот такие, – показывает пальцем на Михалыча, – ходят и отмазывают. Сотрудник отличный, говорят, пожалейте. Дожалелась. Теперь в людей стрелять начал. Неужели нельзя было прием какой-нибудь применить? Самбо ваше хваленое. Обязательно с этим, – наставив указательный палец на Сокова, она имитирует выстрел. – С шумом, с громом, ночью и с последующим общественным резонансом. Короче, приплыли!

Смотрю на Орловского. Он уткнулся в бумаги и молчит. Стою как оплеванный. И тут я решаюсь на отчаянный шаг.

– Вера Станиславовна! Вы зачем Разина отпустили? Ведь Вам дежурный сообщил, что он за уголовным розыском сидит. Преступник он…

Вера Станиславовна внимательно глядит на меня из-под роговых очков. Потом, тщательно расправив под собой юбку, садится.

– Так вот, – не спеша, начинает она. – Преступником человека может объявить только суд и никто более. Если данное лицо было Вам (обращается ко мне) в какой-то степени интересно и необходимо, никто не запрещал с ним работать в кабинете. Я бы в этом случае никогда не зашла и не стала бы мешать. Но бросать его в камеру на основании «липы» (она особенно подчеркивает последнее слово) – это, извольте, противозаконно. И я буду жестко пресекать любой факт нарушения законности. А Вам, Николай Михайлович, следует осуществлять более строгий контроль за подчиненными! – Она изящным жестом смахивает со лба непослушную челку и замолкает, со стороны любуясь собой.

– Надеюсь, Вам все ясно? – интересуется у меня, прикуривая сигарету от учтиво подставленной Михалычем зажигалки. – Благодарю. (Это не мне, а Сокову)

– Куда ж яснее! – бормочу я и боком выхожу из кабинета. Теперь надо в дежурку за Марго.

Она первая послушно протягивает мне исписанный круглым аккуратным почерком лист и кротко молвит.

– Здесь все правда.

«Ну, ну. Давай дальше вкручивай», – думаю я. Беру «исповедь» и, не читая, прячу в карман. – «Успеется и пригодится».

– Пошли.

– Куда?

– …..резать провода! Прокурор зовет! Там все расскажешь!

Рита закладывает руки за спину и идет по коридору впереди меня.

Открываю перед ней дверь и подталкиваю внутрь. Мне там делать нечего. Никто не приглашает. Вот гражданке Гейнрих, наверняка, сесть предложат, на Вы называть будут, хотя и мне только что выкали, правда, когда дрючили.

Выхожу в коридор и вижу идущих навстречу Ермолина и Воробья. Пропускаю их первыми.

Дед, не снимая пальто, плюхается в кресло. Его примеру следует Птицын. Они сидят напротив и жадно курят.

– Вижу, «фрегаты» уже налетели? – спрашивает меня Володя.

– Не ошибся.

– А кто есть?

– Да все, кого найти сумели. Сейчас хором Гейнрих имеют.

– Ну и хрен с ними, – устало молвит Дед. – Сейчас главное Мухина из-под удара вывести. Я должник его по гроб жизни. Галевич там? Хорошо. Есть у меня одна мыслишка. Как освободится, вместе к нему пойдем.

– Как скажешь, – безразлично жму плечами.

– Как там Разин поживает? Надобно теперь выдернуть, когда вся кодла в сборе. Послушаю, что запоет. – Ермолин опять достает сигарету.

– Так нет его, – совершенно равнодушно констатирую я. – Отпустили его.

– Кто же этот герой? – К моему удивлению Ермолин никак не реагирует на известие.

– Прокурор. Терпильская!

– А эта… – тянет Дед. – Она может.

– Что делать будем? Искать, однако, надо. – Встревает Воробей.

– Найдем, – успокаивающе говорит Володя. – Нам и без него работы невпроворот. С имеющимися людьми разобраться бы. Меня больше волнует Петька. Куда этот эпикуреец чертов подевался?

– Кто, говоришь? – тут же встрепенулся любознательный Краснов.

– Философ древнегреческий. Больше всего в жизни балдеж уважал. В точности, как Петруха. – Ермолин встает и, наконец, раздевается. – Отыщется – шкуру спущу.

В дверь стучат. Заглядывает Саня.

– Петро только что звонил из вытрезвителя. Сейчас сюда отзвонится. Просил, чтобы телефон не занимали.

– Откуда?

– Из вытрезвона. От соседей. – Повторяет помощник. – Прихватил он кого-то. В общем, я не знаю, он все сам расскажет. Мое дело передать.

– Действительно, буквально сразу раздается звонок. Немного, для «протокола», подождав, Володя берет трубку.

– Весь во внимании… А, это ты? Ну, как ночь провел? Денег хватило?… Где мы были?… В гнезде!!! – рявкает Дед. – В отличие от тебя!.. Водку жрали, с девочками развлекались… Короче, бери свою жопу в горсть и мелкими прыжками сюда!!.. Что? Машину тебе? Больше ничего не хочешь?… Кого? – Ермолин делает знак, чтобы мы молчали. – Хорошо, будь на месте, сейчас Воробей подскочит. – Ермолин кладет трубку.

– Толя, давай смотайся за Петрухой. Он Разина где-то надыбал.

Птицын, матюгнувшись, встает.

– А тебе не кажется, Дед, что Петро последнее время доставать начал?

– Ты его привези, а потом и спросим. Не тяни резину!

Воробей, на ходу ворча, уходит. Володя достает чистый лист бумаги и что-то пишет. Закончив, смотрит на часы.

– Ну, долго они там мозги компостировать будут? – он нервно курит. Потом включает настольную лампу.

– Выруби общий свет, – просит он меня, – глаза режет.

Я встаю, подхожу к двери и щелкаю выключателем. Кабинет погружается в полумрак, озаряемый лишь желтой корзинкой абажура светильника. Я сажусь в кресло и смотрю на Ермолина. Его лица мне не видно. Я наблюдаю лишь упертые в стол локти и прямой сильный торс, обтянутый серым узковатым в плечах пиджаком. Над головой поднимается тонкая струйка дыма, преображаясь в световом овале на потолке причудливым узором теней. Дед, не переставая, смолит одну сигарету за другой. Рядом с Володей, примостившись в углу дивана, тоненько посапывает Краснов. Я незаметно впадаю в дремоту. Перед глазами проносятся события прошедших суток, коих за глаза хватило бы на несколько обычных дней. Потом в голове всплывают размытые образы бывших техникумовских сокурсников и среди них почему-то оказывается Бритвин. Он заговорщицки подмигивает и щелкает пальцем по горлу. – «Пошли, он уже на месте». Я ничего не понимаю. Куда мы должны идти и кто нас ждет? «Не могу я. Спать хочу», – молю его. В ответ Петя бьет меня по плечу и орет дедовым голосом. «Подъем. Чего разлеглись?!».

Я открываю глаза. Ермолин склонился надо мной и трясет за плечо.

– Просыпайся, Галевич на месте. Пошли.

Я обеими руками тру глаза, резко встаю и чуть не падаю – закружилась голова.

Дед ладонью толкает дверь в кабинет зама. Застаем Галевича за нежным занятием – он из маленькой леечки поливает одиноко стоящий на подоконнике кактус. Увидев нас, приподнимается на носки и ставит лейку на шкаф. Вытирает руки носовым платком и садится за стол.

– Ну, что у тебя за срочное дело? – Спрашивает Ермолина совсем не приветливо. – И, вообще, что за шпионские игры устроили. Почему я ничего не знаю? Отовсюду звонят, спрашивают…

– Информация прошла после того, как ты в театр уехал. Где же тебя искать? – устало говорит Володя.

– А откуда ты знаешь? – настораживается Леонид Васильевич.

«Опаньки! Морально устойчивый Ленчик попался с поличным. Выходит, не милую супругу он ублажал вчера вечером. Кто мог подумать?»

– Дежурный сказал, когда тебя найти пытались. – Не моргнув глазом, Ермолин лукавит. Никто Галевича не искал, так как его присутствие было просто не желательно.

– Дежурный говоришь? – Леня задумался. – Ладно, проехали. Что там у тебя?

Дед протягивает исписанные листы.

– Насколько мне известно, ты сообщения еще в этом месяце не регистрировал. Вот эту проштампуй началом месяца, а другую позже.

Галевич не спеша читает.

– Ого! Преступная группа, разбои! Ничего себе? Мероприятия намечены, лица установлены! А тут что? – берет другой лист. Боже мой, как красиво – с целью изобличения фигурантов организовать ввод в преступную группу внештатного сотрудника, – громко цитирует он и поднимает на Володю ехидно прищуренные глаза. – А почему я об этом только что узнаю?

– Ты дурачком-то не прикидывайся, – на удивление спокойно говорит Ермолин. – Все же прекрасно знаешь. Тем более, на сходке сам шефа уверял, что оперативной информации куча. Вот и регистрируй по-тихому.

Галевич, не выпуская сводок из руки, несколько секунд думает.

– А внештатник – бандит Мухин? Правильно я понимаю? – наивно глядя в Володины глаза, спрашивает он.

– Да.

– Хорошо, – гнусаво тянет Галевич. – И отчего же ты к нему так симпатией проникся?

«Вот сволочь!» – внутри все закипает. Дед, сразу уловив мое настроение, толкает под столом ногой. – «Остынь, парень, пока не время».

– Если не врубаешься, объясню! – Похоже, Володиному терпению приходит конец. – Если бы не добровольная помощь Мухина, я подчеркиваю, добровольная, нам в жизни их не задержать. Уже сегодня след бы простыл. Дел же столько наворотили – полгода разбираться будем.

– Значит, по твоему мнению, любого преступника, кого за жопу взяли и раскололи, отмазывать надо?

– Нет, не любого. – Ермолин заметно побледнел. – Мухин – случайный среди них человек. Запутался парень. Не знал, как выкарабкаться из этой ситуации…

– А ты подсказал, – перебив Володю, Галевич открыто насмехается. – Короче, туфту эту я регистрировать не буду! Все!

– Стоическому терпению Деда пришел конец. Признаюсь, я никогда не видел его таким. Володя еще больше побледнел, на лбу проступили бусинки пота.

– Ты тварь, Леня! – чеканит он каждое слово. – Мелкая завистливая тварь! Пока ты в театре или еще где толстые ляжки лапал, тот же Мухин под стволом стоял и, как тебе известно, ранен…

– Выйди из кабинета! – орет на меня Галевич.

– Он останется здесь! – как по металлу режет Дед. – Он сегодня жизнью рисковал! – Так вот. – Ермолин решительно рубит воздух рукой. – Не перебивай! Если ты отказываешься, то до высшего руководства дойду. Помогут. Не сомневаюсь. А про тебя, гаденыша, всем, кого увижу, рассказывать буду, что своего же «барабана» подставил! Вот теперь все! – Дед резко замолкает и тянется в карман за сигаретой. Сломав несколько спичек, прикуривает.

Потрясенный Галевич долго молчит. Потом берет со стола сообщения и вновь читает.

– Ладно, успокойся, – примирительно говорит Деду. – Не кипятись. Все же объясни, почему ты за него так хлопочешь? Бандит как бандит. Ну, подумаешь, помог, когда к стенке прижали…

– Я ему жизнью обязан. Не хотел тебе говорить, но пришлось.

– Ах, вот оно что? – Леня нервно постукивает карандашом о картонную папку. – Теперь понятна твоя инициатива. Должник, значит.

– Ничего ты не понял, – отмахивается Ермолин. – Ты мне скажи, будешь регистрировать?

– Тут подумать надо.

– Что думать! Думать времени нет! Прикинь сам, чем ты рискуешь? – Володя наклоняется вперед. – Поставишь номерочек. Вот он, факт налицо. Кто проверять будет? Все задержаны. Дело чистое. – Замолкает. – А вообще, иначе можно все устроить…

– Это как?

– Прими информацию как бы от себя. Распиши там, наметь мероприятия, поручи исполнить. Утром сегодня карточки на тех же Разина и Гейнрих составь и в информационном центре номерок «забей». Если что, я помогу, у меня там знакомые есть. Такая красивая разработка получится. Не хухры – мухры, а группа. Просекаешь все выгоды? Тут тебе и ввод сотрудника, и задержание вооруженного преступника – красотища! Главк слюни от зависти пускать будет!

– «Завестись», говоришь? – Непробиваемое до этого лицо зама приобрело крайне заинтересованный вид. – А это, знаешь, выход!

– Ну, вот и договорились!

– Надо сразу было правильно свои мысли излагать, а не путать меня и не орать на все отделение. – Назидательно вещает Леня и смотрит на настенные часы. – Скоро следователь подъедет. Целых два, – поправляется он. – Терпильская лично расследование на контроль взяла. Ну все, – совсем миролюбиво говорит он, – Давайте по местам. Работы предстоит по горло.

Мы останавливаемся в конце коридора у окна. В руке Ермолина появляется очередная сигарета. Он открывает форточку и в образовавшуюся щель выдыхает дым. Вид у него крайне расстроенный.

– Володя, – касаюсь его плеча, – не переживай ты. Все нормально.

Дед выбрасывает в окно недокуренную сигарету и пристально смотрит на меня, потом, будто спохватившись, подталкивает в спину.

– Пошли.

Тычу пальцем в цифры номерного замка. В коридоре, прислонившись к стене и отведя в сторону прикованную наручником к стояку отопления руку, смирно сидит подавленный Макс. Прошедшие сутки его преследуют откровенные обломы, которые, в конце концов, просто придавили и сломали его. Парень уже не боец и, похоже, смирился с этим. Заходим к себе в кабинет. Краснов продолжает дрыхнуть, теперь уже развалившись на всю длину дивана. За стенкой тихо переговариваются Воробей и Петруха.

– У тебя выпить что есть? – вдруг спрашивает Дед.

– Коньяк будешь?

Ермолин морщится. Всем известно, что он терпеть не может «клоповник», так он называет коньяк, который по его убеждению воняет одноименными домашними животными.

– А, черт с ним, давай! – Володя обречено машет рукой.

Выставляю на стол бутылку. Из ящика стола достаю пластмассовые стаканчики и ставлю рядом. С закуской, правда, туговато – ее просто нет.

Звоню в дежурку. Трубку долго никто не снимает.

– Алик, вы что там, спите? – спрашиваю подошедшего к аппарату Полякова.

– Заснешь с вами, – недовольно бурчит в трубку дежурный.

– А как ты хотел? Служба, она и есть служба, как в песне поется – в дни и ночи, – назидательно говорю я.

– Чего хотел-то? Быстрее давай, а то мне оружие принимать надо.

«Как оружие? Это что получается, уже восемь часов?» – рассеянно думаю я.

– Так что надо? – переспрашивает Альберт.

– На зуб есть чего?

– Заходи.

Он протягивает мне завернутые в газету хлеб и сало, кладет сверху половину луковицы.

– Ты Ермолину про деньги напомни. Мне через час «сдаваться», – говорит он, заметно смущаясь и отведя глаза.

– Напомню, – успокаиваю его и, забрав еду, удаляюсь.

Застаю Деда, листающим документы УРД (уголовно – розыскное дело).

– Охота тебе сейчас?

– Ты посмотри, вспомнил! – глаза Ермолина радостно блестят. – Вспомнил я эту Гейнрих. Три года назад она по разбойной группе проходила. Тогда многих посадили, а она очень ловко соскочила. Вот и фотография имеется. – Володя тычет пальцем в блеклую копию формы № 1, переснятую в паспортном столе.

– Ты думаешь, реально вот по этому, – киваю на фотографию Гейнрих, – опознать кого-то?

– Реально или не реально – другой вопрос. Главное, что была она раньше в нашем поле зрения, и вычислить ее могли запросто. Ты посмотри, «поднимается», к примеру, «глухарь». Начинаешь потом разбираться, анализировать и что получается? А то, что оказывается, преступник не скрываясь рядом ходил, участковый его по несколько раз на дню видел. По приметам один в один подходил. Так нет, здесь невнимательно к фактам отнеслись, в другом месте недоработали – поленились. И вот оно – нераскрытое преступление. А ведь и бумаги в деле, что похож гражданин Иванов на предполагаемого преступника и другая информация про него имелась. Вызвали, побеседовали, выслушали липовое алиби и отпустили с миром. От стула одно место ведь трудно оторвать. Года три назад любопытный случай был. Ты, скорее всего об этом не знаешь. Слушай. Повадился какой-то проходимец женщин молодых по ночам на улицах насиловать. Сзади подскочит, за горло схватит и нагнув, свое гнусное дело делает. Потом быстренько сваливает. Сам понимаешь, с описанием внешности трудности возникли. Ни одна из потерпевших его лица не видела. Пытались отловить его на «живца». Запускали женщин – сотрудниц помоложе из числа детских инспекторов с силовым сопровождением. Мероприятие это в масштабах всего города проводилось. Результат – ноль. Как только патрулирование снимают, опять новые случаи. И во всех – никто описать не может. Потом, видимо, обнаглел он от безнаказанности и пару раз предстал в анфас. Одной даме не повезло – придушил он ее, но тогда свидетелей отыскали. Хоть ничего конкретного, но все же… А другая жива осталась и составила подробнейшее описание внешности. К тому же художницей оказалась, и со зрительной памятью у нее был полный порядок. Размножили фотороботы преступника, разослали, куда только можно. Перелопатили наверно полгорода. Не выйти на мерзавца, хоть тресни.

– И как задержали? – проявляю нетерпение.

– Очень просто. Постовые в темный дворик заглянули. Слышат в кустах шуршание. Подходят поближе, а оттуда парень выскакивает и бежать. К счастью, один из них, бывший пограничник, на службу всегда со своей собакой приходил. И ему спокойно и ей весело по ночам гулять. Так вот, если бы не пес, тот и на этот раз бы благополучно смылся. А так, собачка догнала и вцепилась в мягкое место. Потом глянули в кусты, а там девушка без дыхания лежит. Ну, его сразу доставили куда надо. И знаешь, кем оказался?… Офицером одной из оперативных служб Главка!! Вот как! Когда шумиха поутихла, разбор «полетов» проводить стали. Как в наши доблестные ряды мог затесаться такой тип? Его непосредственным и прямым начальникам крупный втык. «Так ведь не пил парень, не курил. Весь такой положительный, спортсмен. С коллегами – выпивохами не общался», – оправдывались они и разводили руками, – «кто бы мог подумать?» И тогда один очень уважаемый руководитель сказал: «Только то, что я сейчас услышал про него, должно было вас, как оперативников, давно насторожить». И ведь прав на сто процентов. Ненормально при нашей работе «тихарьком» быть. Вместе в одном котле варимся… Тот мерзавец ведь свой фоторобот при всех рассматривал. «Похож», – говорит, «один к одному я». А коллеги его, сыщики долбанные, ржут. У них, оказывается, с чувством юмора все в порядке.

– И что с ним стало? – прерываю дедовы размышления.

– С кем?

– С ментом этим – оборотнем.

– Расстреляли, – зевает Ермолин, – а что с ним еще делать прикажешь при двух трупах. «Кололся» он просто замечательно. Кстати, как не странно, менты «плывут» мигом. Профессионализм боком оборачивается. Просчитывать начинают, «грузят» себя не по делу. Вот взять, к примеру, прохиндея какого. Не судимого даже. Так тому и показания свидетелей и очные ставки – все нипочем. «Не знаю, не ведаю» и все! Ему про явку с повинной объяснять начинаешь – какая это вещь хорошая. Наказание к тому же смягчает. «Зато срок увеличивает!» – смеется, скотина, в глаза и ни в какую… И что думаешь? Выкрутится, в конце концов. По минимуму срок получит. А почему? Система такая! Вот я читал, что там у них на «загнивающем» западе, все наоборот. Если обвиняемый оказывает помощь следствию, то срок «костят» капитально. Бывает, и вовсе от ответственности освобождают.

– Так там мафия, – встревает давно пробудившийся и внимательно слушающий монолог Ермолина, Алексей.

– А у нас? Ты посмотри, что вокруг творится? – повышает голос Володя. – Человеку вечером из дома не выйти. Но при этом раскрываемость девяносто процентов. Веришь этому?.. Не реально! А отчеты липовые там, наверху, на ура проходят. И это в масштабах страны. Тишь и гладь. Ситуация вот такая! – Дед поднимает большой палец. – А почему? А потому, что никому, похоже эта самая раскрываемость не нужна. Политикой это называется! Пусть у них убивают, грабят, насилуют на каждом углу. А у нас общество другое. Все спокойно и законность торжествует. Мы к светлому будущему плывем. И никто встречным курсом пароходу этому не идет. Раздавит, подомнет к … матери. Вот поэтому Соков тебя, Леха, и его, – указывает на меня, – материалы «жать» заставляет. А не заставит, иметь его будут те, кто выше сидит. А уж тех, если они не поимеют Сокова за то, что он своевременно вас не поимел, будут иметь, но уже в извращенной форме, те, кто еще круче! Понятна пирамида?

– Получается, как в «Доме, который построил…?» – Леха, оказывается еще и читает.

– Вот именно! – подводит черту Володя. – Хорош о грустном! Зови Воробья.

Долблю кулаком в стенку. Потом разливаю спиртное.

– Ну, будем… – говорит Ермолин. Поднимает и… ставит стопку на стол.

– Ты что, Дед, заболел? – запихивая в рот кусок сала, спрашивает изголодавшийся Воробей.

– Все нормально, – Володя поглаживает грудь под пиджаком. – Я потом.

– А где этот любитель женщин?

– Окна раскрыл, – усиленно работая челюстями, сообщает Толя.

– Понятно. Деньги у него остались?

– Говорит, что нет.

– Ладно, разберемся. – Дед откидывается на спинку стула и достает сигареты.

Скрипит дверь.

– Что, уже закусываем? – на пороге Галевич. – Не рано?

– Присоединяйтесь, – Воробей делает рукой широкий жест.

– Ствол отдай, – обращаясь ко мне, сухо произносит Леонид Васильевич.

– Зачем?

– Терпильская требует.

Я достаю ключи от сейфа.

– Сядь на место! – останавливает меня Ермолин.

– Не понял? – Галевич вопрошающе задирает подбородок.

– Будет Вам известно, товарищ капитан, – Дед переходит на официальный тон, – на сей случай должно иметься постановление о выемке, утвержденное инициатором, и составлен протокол. У Вас оно есть?

– Это что-то меняет? – Галевич старается быть спокойным.

– Конечно.

– Не много ли на себя берешь?

– В самый раз.

– Сомневаюсь! – уходя, через плечо бросает зам.

– Закругляемся? – спрашивает Леха, сгребая со стола остатки пищи. – Я пошел.

– С богом, – напутствует Володя. – Толик, ты тоже иди.

Воробей, пожав плечами, уходит.

Буквально через минуту распахивается дверь.

– Ты что, Ермолин, себе п-позволяешь!! – прямо от двери орет Соков.

Следом за ним с гордым видом появляется Вера Станиславовна. Начальник уголовного розыска Красноярский садится за свободный стол и закуривает. Все происходящее ему очень мерзко. Это видно по его гримасе.

– Что я позволяю? – картинно изумляется Ермолин. – Я требую соблюдения закона! Выносите, Вера Станиславовна, мотивированное постановление и пистолет ваш.

– Терпильская выразительно смотрит на Сокова.

– П-приказываю сдать оружие! – приняв экстерьер, командует он.

– Бросьте вы хреновиной заниматься, – досадливо говорит со своего места Красноярский. – Володя, ну что ты на дыбы поднялся. Отдайте вы этот несчастный ствол. Жметесь, как подозреваемые при обыске. Давай сюда, – обращается ко мне, – под мою личную ответственность.

Я достаю из сейфа «Макаров» и протягиваю Красноярскому. Отдельно отдаю две обоймы.

Пистолет сразу перекочевывает в руки прокурора. Она быстрым движением отводит скобу и отсоединяет затворную раму. Разглядывает его в свете настольной лампы.

– Я так и предполагала! – Терпильская картинно качает головой. – Уже успел почистить.

– А что плохого, когда оружие чистое? – откровенно вызывающе говорю я.

– Наверно и «шкуркой» по стволу прошелся? – Все разом переглядываемся. Познания Терпильской в тонких вопросах баллистики поражают.

Она, увидев наше смятение, снисходительно улыбается.

– А как думаете? Я прокурором – криминалистом работала.

– Да-а-а, – медленно произносит Ермолин, – дожили…

– Короче, пистолет я изымаю на основании вынесенного постановления по уголовному делу, возбужденному мной по факту злоупотребления служебными полномочиями сотрудниками милиции, проводившими задержание, то есть вами. – Она бесстрастно вынимает из портфеля чистый бланк и сев за мой стол, быстро пишет. Закончив, передает протокол застывшему на месте Сокову, который он не читая сворачивает пополам и прячет во внутренний карман пиджака.

– А сейчас я хочу поговорить с Разиным, – говорит Вера Станиславовна.

Ее желание вполне понятно. Терпильская не из тех людей, кто позволяет обвести себя вокруг пальца. Что же, за дальнейшую «судьбу» Макса уже можно не беспокоиться.

– Вера Станиславовна, можно у меня, – услужливо склоняется Леня.

– Спасибо. Она складывает бумаги в тонкий блестящий портфель и вслед за Леней направляется к двери.

– Подождите, Вера Станиславовна! – Ермолин старается быть спокойным. – Я что-то ничего не понимаю. Какое уголовное дело? В отношении кого?

– Вас! Всех, кто принимал участие в задержании. Поскольку имеются жертвы, то я обязана отреагировать на сам факт, и дело возбуждено именно по факту. Виновен кто или нет, определит следствие. Еще вопросы есть? – она заметно бравирует.

– Какие же вопросы у матросов, – качает головой до этого хранивший молчание Воробей, – все правильно, как же без крайних.

Терпильская резко вскидывает голову.

– А Вы, Птицын, зря иронизируете. У раненого при задержании Горбатова, кроме прочих, имеется огнестрельное ранение в область спины. Вот мы и выясним, кто добивал его, уже обезоруженного. Вот так!

Она разворачивается и первой покидает кабинет. Следом за ней выходит Галевич. Соков останавливается на пороге.

– М-молчали бы лучше…герои. – Безнадежно машет рукой и скрывается за обшарпанной кабинетной дверью.

Красноярский внимательно слушает всю словесную перепалку не встревая. Он склонился над столом и выводит на листе бумаги какие-то каракули. Потом со стуком бросает карандаш на стол. Поднимает голову.

– Теперь без посторонних давайте на чистоту.

– А что темнить? – Ермолин, ничего не скрывая, выкладывает все как есть. Красноярский не перебивает. Потом, сняв очки, протирает стекла мягкой тряпочкой из байки и смотрит на Деда.

– А стоит за этого Мухина бороться? Не случайное ли стечение обстоятельств?

– Стоит, Виктор Михайлович! Поверьте мне. Я в людях разбираюсь. – Володя морщится.

– Ну, добро! – Красноярский звонко хлопает себя по коленям и встает. – Значит так, – говорит он, – сейчас подписываю документы и забираю материал в отношении Мухина с собой. И еще, – оборачивается. – Вполне возможно… Да что там возможно – почти наверняка этим делом Главк будет заниматься, первый отдел. Орловский уже доложил своему руководству. Как ни крути, «мокруха» их стезя. Так вот, если им что-то понадобится, не «быкуйте» и героев не корчите, а лучше помощь окажите. Понятно?

– Понятно… – тянем хором.

– Вопросы есть?

– У матросов нет вопросов, – отвечает за всех Воробей.

– Толя, ты же не флотский, – улыбается начальник розыска.

– А мы, Виктор Михайлович, сейчас все как бы на подводной лодке, – без радости в голосе говорит Птицын, – и никуда с нее не денешься.

– А ты, Толя, оказывается фаталист, – Красноярский продолжает улыбаться.

– А мое мнение, что здорово вы сегодня сработали, хоть топорно, но все равно молодцы! – Красноярский хлопает дверью.

– Оценил бы кто, – тихо бурчит Краснов.

– Конечно, оценят, особенно тебя, – выпуская сигаретный дым через нос, говорит Воробей. – Прокуратура.

– Да ладно пугать, – отмахивается Леха. – я же ни в кого не стрелял.

– Зато бил, – продолжает издеваться Воробей. – Не беспокойся, на следствии при первом же допросе заявят, что веревки из них менты проклятые вили. И выход твой из шкафа припомнят. Так что вопросов к тебе со стороны Веры Станиславовны или еще кого масса будет.

– Да пошел ты! – Леха не на шутку зол. Он хочет добавить еще что-то резкое, но в это время на пороге вырастает Галевич.

– Вы что, про сходку позабыли? Быстро убирайте этот срач со столов и мигом к шефу!

Воробей не торопясь складывает на газету остатки закуски и убирает сверток в ящик стола. Туда же ставит пустые рюмки. Вытирает руки чистым листом бумаги.

– Ну что, полетели за очередной порцией…

Мы нехотя поднимаемся со своих мест.

– Дед, ты чего, пошли! – торопит Птицын, – а то опять вони не оберешься.

– Я позже подойду, – Володя поднимает на нас бледное лицо. – Рапорт допишу и подойду. – Он лезет в ящик стола за бумагой.

– Как хочешь. – кривит губы Толя.


Ну что, П – пинкертоны, поиграли в войну? – Соков, засунув руки в карманы, раздраженно прохаживается по кабинету, – Галевич, ты п – приносил на подпись документы? Вот и докладывай, поскольку возглавляешь сию команду. – Широким жестом обводит всех присутствующих, включая ни ухом не рылом не владеющего ситуацией Васильева.

Галевич, покашливая, поднимается с места. В руках у него толстая «амбарная» книга, в которую что-то постоянно заносится мелким убористым почерком. Некоторое время он листает страницы. Наконец, разглаживает листы и поднимает глаза.

– При реализации оперативной информации, – не очень уверенно начинает он, – на месте совершения преступления задержаны члены устойчивой преступной группы Горбатов и Гейнрих. Ранее, в результате проведенной оперативной комбинации, задержан гражданин Разин, являющийся сообщником указанных лиц. Указанные лица подозреваются в совершении тяжких преступлений. При задержании Горбатов оказал вооруженное сопротивление. Им был ранен внештатный сотрудник милиции Мухин, внедренный ранее в банду. Сам Горбатов также был ранен. В настоящее время находится в больнице под круглосуточной охраной. Гражданка Гейнрих дает показания. Исходя из показаний Гейнрих, Горбатов и Разин напрямую причастны к совершению убийства и разбойных нападений. У меня все. – Галевич с хлопком закрывает «талмуд».

– Все? – склонив голову и уставившись на своего зама, переспрашивает Соков.

– А что еще? – Леонид Васильевич явно теряется.

– Меня интересует главное. – Михалыч становится напротив Галевича. – А ты сам где находился в момент задержания? Кто руководил операцией?

Я переглядываюсь с Воробьем и вижу его злорадный взгляд.

Леня разводит плечи.

– Как Вам, Николай Михайлович, известно, вчера после окончания работы я убыл домой. Но реализация моей (вот это да!) информации намечалась на сегодня. У преступников изменились планы, и Мухин вышел на связь поздно вечером на Ермолина. Этот вариант заранее был оговорен с источником. В мое отсутствие контакт поддерживается через старшего группы. Видимо Ермолин не посчитал нужным информировать, и руководство взял на себя. Причины этого мне неизвестны. (Законченная сволочь!) Как только стало известно о случившемся, я немедленно прибыл во вверенное мне подразделение и возглавил работу. Я повторюсь. Раскрыт ряд тяжких и особо тяжких преступлений. Подозреваемые задержаны. Что касается выезда группы задержания без оружия, то по-видимому, такое решение принял Владимир Александрович. – Галевич с достоинством садится, прекрасно понимая, что «вякать» никто не будет.

– Так-так. – Соков размещается за своим необъятным столом. – Значит, задержали, изобличили, раскрыли, – тихо повторяет он и вдруг, переходит на крик. – А будет т-тебе известно, товарищ капитан, доблестный мой зам, что всю эту ночь т-твои хлопцы на «дядю» работали?

– Не понял, – Леонид Васильевич подается вперед.

– Т-ты не п-понял!!! – Соков орет не сдерживаясь. – Я сам лично разговаривал и с Гейнрих, и с Разиным. Т-так вот, по нашей «земле» только один чистый эпизод. Вот его командировочного, – кивает в мою сторону. А остальные…, ладно бы хоть в родном районе случились, так нет, соседям неоценимую п-помощь оказали – раскрываемость им п-поднимаем. Лучше бы пару – тройку карманников задержали на своей территории без этого шума.

– А как же мой нерусский! – возмущается с места Воробей.

– По последним сведениям, твой «чурка» скончался. Из больницы только сейчас т-телефонограмма поступила. Радуйся теперь!

– Так я только позавчера с ним беседовал, как огурчик был! – Воробей растерянно оглядывается.

– П – позвони в больницу и все выясни, а потом мне доложишь. – И Соков взрывается. – Да когда вы грамотно работать научитесь!!! Сколько учить вас можно?!!

– Николай Михайлович, – обретает спокойствие Толя, – но ведь группа нами задержана! Разберемся, наконец, кто есть кто.

– Вот и разбирайтесь. – Соков устало откидывается на спинку кресла. – В общем, ситуация обстоит следующим образом. Все материалы забирает себе Главк. К-когда на них еще раз такое счастье свалится? Задержанных переводят к ним в ИВС (изолятор временного содержания). А вы работайте, помощь необходимую окажите. Дело на контроль уже поставили, где только можно. Из райкома, по крайней мере, уже звонили. – Михалыч переходит на спокойный тон

– А где Ермолин? Почему нет?

– Он рапорт какой-то дописывает, сейчас придет, – говорю я.

– Порядочки, – глядя на зама, ворчит Соков и крутит диск телефона. Потом кладет трубку. – Не отвечает… Странно. Что у вас, Галевич, перепились все с утра?

– Никак нет, Николай Михайлович! – бодро отвечает Леня.

– Так пошли за ним. Хочу мнение инициатора услышать.

– Я сбегаю, – привстает с места Краснов.

– Давай.

В ожидании Деда, Соков молча листает сводку происшествий на территории района.

Урвав момент, я и Воробей перешептываемся.

Дверь в кабинет шефа широко распахивается. На пороге стоит бледный и растерянный Леха.

– Ну, где он? – не отрываясь от бумаг, спрашивает Соков.

Подбородок Краснова трясется.

– Деду плохо, – еле слышно выдавливает он.

Не обращая внимания на призывы шефа оставаться на местах и расталкивая друг друга, вырываемся в коридор.

Ермолин лежит на полу. Над ним, поддерживая голову, на коленях стоит Альберт. Дедово лицо прямо на глазах приобретает серый оттенок. Через крепко стиснутый рот проступает белая пена.

– «Скорую»! Быстро «скорую» вызывай!! – ору я.

– Уже вызвали, – через плечо бросает Альберт. Сейчас приедут. Станция рядом.

Застыли в дверях Соков и Галевич. Не произнося не слова, наблюдают за происходящим.

Бесцеремонно оттолкнув их в сторону, заходит пожилой врач в белом халате. За ним протискивается медицинская сестра с объемистым чемоданом медикаментов. Доктор склоняется над Володей и тут же просит всех покинуть помещение.

Мы выходим в коридор и все, как один закуриваем. Собирается довольно большая толпа. Подтягиваются девчонки с паспортного стола и милиционеры.

– Я с начала ничего не понял, – прикуривая новую сигарету от тлеющего «бычка», – тараторит Леха. – Захожу. Он за столом сидит. Я говорю, пошли Дед, зовут. Володя вроде как кивнул, потом встает и начинает головой трясти. Я почему-то подумал, что разыгрывает. И тут он падает. Я его за плечи трясти. Вижу, лицо синеть начинает, и он хрипит. Я сразу в дежурку. «Скорую» Альберт вызвал, и вместе со мной сюда…

Открывается дверь кабинета. Выглядывает седой врач.

– Быстро кто-нибудь в машину за носилками! – резко командует и вновь запирается.

Мы с Лехой срываемся с места. В автомашине «Скорой» заело боковое крепление, и я едва не отрываю брезентовые носилки от стены.

Поосторожней нельзя?! – довольно грубо интересуется у меня хмурый водила.

– Заткнись и содержи вверенную технику в порядке, – огрызаюсь и, больше не обращая ни на кого внимание, вместе с Красновым тащим оказавшиеся довольно тяжелыми носилки в отделение.

Очень аккуратно переносим Ермолина в машину «скорой помощи». Он без сознания, хотя дышит. До больницы, невзирая на протесты врача, Деда будет сопровождать Петруха. Пыхнув белым клубом отработанных газов, медицинский «Рафик» срывается с места и, протяжно завывая сиреной, уносится по темной заснеженной дороге. Дождавшись, пока неоновый маячок скроется из виду, медленно заходим в отделение. Женщины не таясь, вытирают слезы, мужчины хмуро курят. Всем составом собираемся в одном кабинете и ждем известий от Бритвина. По распоряжению Сокова, всех заявителей принимает Васильев. Костя пытается возмущаться, что это не его стезя. Малолетние мерзавцы – вот дело всей его жизни и отвлекаться на что-то иное он просто не имеет права. Тогда я говорю ему, что дам в ухо, а стоящий рядом Михалыч согласно кивает. После этого Костя, чертыхаясь, ретируется к себе на рабочее место.

Петя звонит через час. Дед умер еще в «Скорой», так и не придя в сознание. Стучится Альберт. Он хотя и сменился, но не уходит. Просит разрешения зайти.

Выставляет на стол принесенное еще вчера вечером Мухиным спиртное, достает какую-то закуску.

– Помянем Деда?

Молча поднимаем стаканы. Потом закуриваем. Заходят Соков с Красноярским. Двери в розыск открыты настежь. Красноярский наливает себе водку. – Ну, пусть земля ему будет пухом. За тебя, Володя.

Соков выглядит очень подавленно. Он осунулся и мигом постарел лет так на пять. Он смиренно стоит в углу и смотрит на Володин стол. Потом резко поворачивается и уходит.

Подтягиваются ребята с соседних отделений. В кабинете уже не продохнуть.

Наконец появляется Петя. Он первым делом наливает водку и одним глотком опрокидывает в себя. Сев на диван, закуривает.

– Ситуация с самого начала была хреновая и почти безнадежная. Как мне врач сказал, у Володи обширный инсульт.

– Что? – как обычно, переспрашивает Леха.

– Кровоизлияние в мозг! Вот что! Доктор сказал, что изначально шансов не было. Даже если бы и «вытянули» его, то всю последующую жизнь парализованным пролежал. А Дед бы так не смог. Может и лучше, что так все быстро. – Бритвин выпивает еще.

Его никто не останавливает.

– Вот что, парни, – наконец вступает Красноярский. – Володю очень жаль – слов нет. И думаю, никто нам его заменить не сможет. Но есть долг, который мы должны выполнять. Поэтому, предлагаю помянуть Деда по-настоящему после похорон. А сейчас соберитесь и пашите за себя и него. Преступная группа, задержанная с такими жертвами среди нас, очень опасна.

По результатам экспертизы, которую уже успели провести, ствол, изъятый вами, «засвечен» в нескольких местах. Публика очень интересная. Поэтому не впадайте в эйфорию и помогите Главку и прокуратуре разгребать это дерьмо.

Ты, – смотрит в мою сторону, – с завтрашнего дня поступаешь в распоряжение Орловского. Птицын, твоя задача найти своего заявителя.

– Не беспокойтесь, Виктор Михайлович, найду.

– Тогда и не затягивай. А вот это все, – глядит на накрытый стол, – давайте чуть позже. Когда все вместе… Договорились?

– Есть! – за всех отвечает Воробей.

– И еще, – голос Виктора Михайловича дрогнул. – Звонили из Главка. За задержание особо опасных преступников они будет ходатайствовать о представлении Ермолина к государственной награде.

– Посмертно, – добавляет Воробей.

– Что делать, – вздыхает Красноярский. – У меня все. Вопросы имеются? Нет? Тогда пока! – Красноярский поочередно пожимает всем присутствующим руки и уходит.

– Наливай, – подает голос Петр, – и, видя наши удивленные физиономии, добавляет, – по последней. Это на самом деле последняя. Я за «базар» отвечаю. – Он выпивает в одиночку. В его глазах стоят слезы.

Глава 6

Хоронили Володю на родине, в Приморском крае. Сопровождающим полетел Петр. Через руководство Главка удалось договориться с военными летчиками.

Прощались с Ермолиным в Районном управлении. Он был в штатском костюме. Не любил Владимир Александрович носить форму. На бархатной подушечке были приколоты орден «Красной звезды» и медали: за выслугу лет трех степеней и «Ветеран труда». Выступали многие. Клялись продолжать дело, вечно помнить о нем и семье. Представитель Главка торжественно довел информацию о том, что Председателем Президиума Верховного совета СССР подписан Указ о награждении майора милиции Ермолина Владимира Александровича орденом «Красной Звезды» посмертно. После траурных мероприятий все потихоньку разошлись. Поминали Деда в тесном кругу сослуживцев в недалеко расположенной от отделения столовой. Довольно скоро все разбрелись. Остаемся я, Воробей и Женька Левченко – судмедэксперт из морга. Воробей разливает водку. Поминаем всех тех, кого с нами нет.

– Женька, вот ты, как врач, скажи, можно было спасти Володьку? – немного заплетающимся языком спрашивает Толя.

– Кто его знает? Если сразу операцию делать…может быть. Но все равно парализован он был бы. На всю жизнь. Так что неизвестно, как лучше…

Да у него не только мозг пораженным оказался. Я как его сердце увидел, чуть в осадок не выпал. Живого места нет – одни рубцы. Не менее двух капитальных инфарктов перенес, про мелочь всякую уже и не говорю. – Левченко просит у меня сигарету и закуривает.

– Да, Володька крепкий мужик был. На больняке никогда не сидел. Отлежится пару дней и на работу, – рассуждает Воробей, поглаживая пальцами пустой стакан.

– Вот и доотлеживался. – Женька зло, тычком гасит сигарету в пепельнице. – Я ему неоднократно говорил: Вован, ляг подлечись. В санаторий тебе надо. С путевкой обещал ему помочь. Так ни в какую. Летом, говорит, на родину поеду – все болячки пройдут. Природа там целебная. Еще говорил, что некогда лечиться – работать надо. Доработался! Ты пойми, Толян, нет незаменимых людей. – Женька распаляется. – Вот посмотри на наше руководство. Любая болячка незначительная, прыщик там вскочит или не дай бог чихнет – сразу на больничный, а летом обязательно в санаторий на юга. И ничего их не волнует, никакая работа. В конце концов, что в жизни изменится, если, допустим, ты неделю проболеешь и на службу не выйдешь? Уровень преступности повысится или снизится? Ничего подобного! А опер надрываться будет до последнего, «хвосты» зачищать. План, видишь ли, ему надо к такому-то числу выполнить. Ну не выполнит он его в срок, что в этом страшного? Опять же говорю, что произойдет-то? – Левченко удрученно замолкает.

– Видишь ли, Евгений, – его слова меня задевают за живое, но стараюсь сохранять хорошую «мину» – ты эксперт, причем хороший и грамотный, если короче – профессионал в своей области. Дед же был профессионалом в своей. Даже больше, чем просто профессионал. Он был мастером. Так вот подумай, стал бы он тем, кем был, если бы регулярно на «больняках» сидел, по поликлиникам и госпиталям бегал. На раскрываемость, как ты говоришь, наплевал, на планы всякие. Не спорю, возможно, в другой отрасли народного хозяйства появился бы хороший специалист с фамилией Ермолин: не курящий, трепетно следящий за своим драгоценным здоровьем, но в таком случае не было бы никогда старшего инспектора уголовного розыска по имени Дед!

– Я так конкретно не выражался, – перебивает меня Женька.

– Вот я и хочу сказать. Чтобы понять все это, надо стать опером. Настоящим опером, каким был Ермолин. Думаю, другой жизни он себе не представлял. А что случилось – то случилось. Ты, Женя, не обижайся, но ты не опер, хотя и отличный парень…

– Хорош разглагольствовать, – говорит Воробей и наполняет стаканы. – Давайте помянем, и расходиться пора.

Выпиваем еще и закругляемся. Воробей предлагает развезти нас по домам, но мы с Левченко единогласно отвергаем это предложение. Попрощавшись с нами и сказав: «Как хотите, дело хозяйское», Воробей, с ревом развернув машину на месте, уезжает. Мы с Женей топаем до метро. На прощанье жмем руки и расстаемся, кто знает – может быть до завтра. Спешу домой, надо хорошенько отоспаться. Завтра с утра пораньше надо быть в Главке у Орловского. Предстоит работать с Гейнрих, и в больнице с этим Соловьевым или как его еще. Паспорт, изъятый у Семена, оказался поддельным.

Глава 7

Кабинет Орловского в ГУВД обширен и светел. В настоящий момент, кроме меня и Гейнрих, никого нет. Выходной день.

Маргарита производит на меня удручающее впечатление. От яркой, уверенной в себе блондинки не осталось и следа. Передо мной блеклая молодая женщина, ссутулившаяся на жестком стуле и нервно курящая одну сигарету за другой. Единственно, что меня поражает в ней, так это абсолютно холодное и спокойное выражение глаз. Еще раз перечитываю аккуратно выведенные на листе бумаги показания. Что получается? Невинная девушка, запуганная до смерти двумя бугаями, вынуждена быть соучастником и свидетелем ужасных преступлений, от которых до настоящего времени она не может прийти в себя. Да, виновата, что не сообщила в милицию, но она боялась, поскольку угрозы монстров были вполне реальными. Далее идет довольно подробное описание того, что вытворяли эти нелюди. Ну что же, кое-что полезное из ее рассказа можно подчерпнуть.

Орловский задерживается. Он в настоящий момент занимается оперативным обеспечением содержания Риты в изоляторе. Решаю до прихода Орловского начать сам.

– Маргарита Павловна, все, что Вами изложено в явке с повинной, правда?

– Да, – она поднимает на меня усталые, полные неподдельной печали глаза.

– Тогда сам собой напрашивается вопрос: почему Вы не нашли возможность сообщить о совершаемых преступлениях в милицию?

– Вот именно, – она говорит очень тихо, – возможности не было. Семен вцепился в меня, как бульдог какой-то, от себя не отпускал, контролировал каждый мой шаг. Он сразу пригрозил, что если я только попробую хоть кому-то рассказать, он убьет меня. Вы же знаете, у него был пистолет.

– Откуда у него пистолет?

– Я точно не знаю, но, по моему мнению, где-то купил. Хотя об этом он не рассказывал.

– А где вы с ним познакомились?

– Я уже в точности и не помню. Кажется где-то на улице. Он сам ко мне подошел.

– И вот так сразу жить к вам переехал?

– Почему же сразу. Мы встречались. Он мне нравился. И потом я женщина разведенная. Никаких преград к совместному проживанию не видела.

– Хорошо. Расскажите подробнее об убийстве Воронцовой.

Рита тяжело вздыхает. Закуривает очередную сигарету.

– С Ларисой я познакомилась в больнице. Подружились. После больницы мы какое-то время регулярно перезванивались, но потом, не знаю по какой причине, общаться перестали. И вот встречаемся с ней в универмаге. Мы обе обрадовались, как дети. Посплетничали немного, но Лара торопилась и пригласила в гости. Я. ничего не подозревая, рассказала о ней Сене. Что муж моряк и все остальное. Он сразу же попросил меня взять его с собой. Мне было очень неудобно перед Ларисой. Я ей позвонила и спросила разрешения прийти к ней, как представила Семена, с женихом. Она не возражала и, мне показалось, что даже обрадовалась. Когда мы пришли, то сначала все было очень хорошо. Сидели на кухне, пили кофе. Но потом Семен ушел в комнату. Как он сказал, чтобы не мешать нам. Я слышала, что он включил телевизор. Потом Ларисе что-то понадобилось взять и она ушла. Я услышала громкие крики и выбежала с кухни, но было уже поздно. Лариса, вся избитая, лежала в кресле… – Гейнрих навзрыд плачет.

Я не верю ни одному ее слову. Мне непонятно одно, как нагло и откровенно она перевела все стрелки на Семена. Что интересно, и Разин на допросах твердит только о своей виновности и то по одному эпизоду. А Рита? Так ничего не знала она. Попросил он один раз посидеть в кафешке с приезжим товарищем и все. Потом припугнул, чтобы молчала.

В кабинет заходит Орловский. Рукой сигналит мне, чтобы отправлял даму в камеру. Я вывожу Риту и передаю дежурному по ИВС.

– Ну что, все врать продолжает? – зевая, спрашивает Миша.

– А ты на что рассчитывал? Объявит себя организатором?

– Хитрая она баба, – Орловский улыбается, – а мы хитрей.

– Проясни.

– Я сейчас с Зинкой пообщался. Так вот, «колонула» она ее. Ты же Зинулю знаешь – ушлая, как сто китайцев. Обыграла все так, что та сама с разговорами к ней полезла. Зря, что ли трое суток мы ее выдерживали. Пару раз даже Зинка ее одергивала. Мол, что это ты, девушка ко мне подкатываешь? Уж не подсадная ли? Короче, прониклась Ритка к ней. Сейчас дни напролет шепчутся. Так вот Сеня этот – дезертир. Мало того, на нем еще два трупешника в армии. После чего он и ударился в бега. Как Ритка говорит, он всю «муть» на себя брать будет. Они при задержании как-то умудрились договориться. В нем она уверена, поскольку этот идиот влюблен по уши и упертый до крайности. Поэтому особо не переживает. А сейчас мы с Максом потолкуем и дернем к Сенечке. Только ответа дождемся от товарищей. Я по «ВЧ» уже связался. Обещали в пять минут все выяснить.

Миша звонит по телефону дежурному по изолятору и просит привести Разина. В ожидании задержанного, пьем чай с овсяным печеньем, которое Орловский просто обожает.

Макс не упорствует и на удивление быстро колется на эпизод с азербайджанцем, земляком Тофика. Информацию об его кончине воспринимает спокойно.

– Так не хотел я его убивать. Слегка по черепу заехал. Кто знал, что так получится.

Между тем, разбой с квалифицированными признаками налицо. Мы с Мишелем удовлетворенно переглядываемся. Далее Макс не запирается и выдает еще несколько эпизодов.

– А чего «темнить» – все равно докажите.

– Правильно думаешь, – говорит Орловский, – чистосердечное признание и помощь следствию…

– Да бросьте… – отмахивается Максим.

– Скажите, а гражданка Гейнрих принимала участие? – спрашиваю я.

– Она знала обо всем. Но ее сразу запугали. – Макс просит закурить.

Миша достает лист бумаги и Разин собственноручно записывает показания. Закончив, откладывает ручку в сторону.

– В камеру можно? Устал я.

– Может, хочешь чего? – Заботливо интересуется Орловский.

– Да нет, ничего не надо.

Макса уводят. Миша потирает руки.

– Поверь. Это еще не все! Как мы их вычислили! Класс!! – он явно торжествует.

– Кто это мы?

– Да ладно, вы, вы!! – машет руками Орловский.

– Миша, все это хорошо, но Марго сползает с крючка, неужели не видишь? Мухин же говорил, что она организатор, мозг…

– Да брось ты! – Миша настроен оптимистично, – никуда эта бандерша не денется. В любом случае зацепим ее капитально, не соскочит, как в прошлый раз. Сейчас главное – есть за что зацепиться. Между прочим, – он подмигивает мне, – такая женщина… При других обстоятельствах непременно познакомился бы поближе.

– Кое-кто уже познакомился…и где они?

– Не будь фаталистом.

Отрывистыми резкими гудками зуммерит местный телефон. Орловский снимает трубку и тут же бегом несется в дежурную часть к аппарату «ВЧ». Я всегда удивлялся Мишаниной резкости и скорости его передвижения при довольно массивной фигуре и основательно выступающем животе. Минут через десять он просто врывается в кабинет, широко с грохотом распахнув дверь.

– Алес капут! Приплыл Сенечка! – Миша бросает на стол лист исписанной бумаги. – Все срослось. Вот же гад! Дезертировал и еще парочку младших командиров завалил. Тамошние товарищи, как узнали, что он у нас задержан, уверен, до сих пор скачут от радости. Говорят, направляем к вам старшего следователя по особо важным делам окружной военной прокуратуры. Целый полковник! Не шутка! А настоящая фамилия Семена – Горбатов. Вот такие дела. – Орловский явно позерствует. Заложив руки за спину, пару раз пересекает кабинет по диагонали и становится напротив меня. – Так какие будут у районного товарища предложения в свете вновь открывшихся обстоятельств?

– Слушай, Миша, не выпендривайся! А предложение будет одно. Ехать к Горбатову надо, прямо сейчас.

– Не надейся услышать возражения! – Миша набрасывает на плечи кожаную куртку. – Долго тебя ждать?

Глава 8

Яркий свет пробился сквозь прикрытые веки.

Он давно не спал. Это было не состояние недавно проснувшегося и нежащегося в теплой постели молодого, полного сил человека, оттягивающего момент окончательного пробуждения. Горбатов не спал вообще. Сон отвернулся от него с момента помещения в следственный изолятор. Он лежал с закрытыми глазами и думал, думал. Иногда, правда, забывался в течение нескольких минут. Нервная система требовала хоть какого-то отдыха. Сейчас предстояли обязательные мероприятия. Подъем, уборка камеры, утренний ежедневный «шмон», когда сотрудники службы безопасности изолятора выворачивали все наизнанку. Потом завтрак. Надо отдать должное, что кормили вполне удовлетворительно. Затем обязательная прогулка, обед, ужин и отбой. И каждый день одно и то же, к чему Семен привык. Периодически его посещал врач. Интересовался состоянием здоровья, замерял артериальное давление, прослушивал легкие. Спрашивал, имеются ли жалобы по содержанию. Горбатов никогда ни на что не жаловался и был всем доволен. Он вел себя спокойно и достойно, поэтому «цирики» прониклись к нему негласным уважением и не «доставали». Впрочем, и поводов он не давал. С его плеч свалился многотонный груз и, самое главное, в жизни была почти стопроцентная определенность. Облаченный в казенную робу ужасной буро-серой расцветки в поперечную полоску, он находился в одиночной камере, расположенной в самом нижнем ярусе огромного, красного кирпича, старинного следственного изолятора.

С момента его задержания прошел ровно год. Ничего могло и не быть, если бы не предательство Игоря. А выстрелил он машинально, среагировав на выскочившего из ниоткуда вооруженного мента. Конечно, не следовало проявлять мягкотелости и действовать решительно надо было еще раньше. Может быть, он так и поступил, но рядом находилась любимая женщина. Только ради нее он пытался договариваться, уже чувствуя приближающийся конец. Когда он, раненный, упал, то успел глазами встретиться с Ритой и сразу все для себя определил – она не должна ни за что отвечать!

Потом два месяца он находился в тюремной больнице. Ранения оказались серьезными. Кроме пули в бок, неизвестно откуда было выявлено ранение в спину, которого он при задержании и не почувствовал.

Когда немного «оклемался», пошли почти ежедневные допросы. Он все брал на себя. О совершенных убийствах рассказывал в подробностях, не вызывающих у следователя сомнения в их правдивости. На убийстве Воронцовой действительно присутствовала Маргарита, но там имел место эксцесс исполнителя, она и предположить не могла, чем закончится посещение ее знакомой. Адрес Вероники он высмотрел в записной книжке Риты и заявился туда сам. Поскольку в разбоях Семен практически не участвовал (Марго берегла его для других дел), то и показывать ему нечего. По поводу последнего эпизода признавал свою вину и утверждал, что очутился в подъезде случайно и защищал женщину от посягательства насильников.

Затем появился следователь военной прокуратуры, прибывший с места бывшей, если так можно выразиться, службы Горбатова. И ему Семен рассказал все как есть. Следак немало удивился тому бардаку, какой творится в вооруженных силах. Намеренно опуская немаловажные моменты, записал показания по факту убийств Тухнина и Славика, почему-то не упомянув погибшего в результате поединка матроса – срочника. И Семен с безразличным видом все подписал. Полковник – следователь пообещал разобраться во всем и сообщил, что Тухнин за героизм, проявленный при задержании дезертира, посмертно награжден медалью, и в его честь названа улица в деревне, откуда он родом, а его имя навечно занесено в списки личного состава части с сохранением его спального места с траурной табличкой. Семен поинтересовался тогда, где будет сохранено это спальное место? За особой перегородкой, среди бутылок с водкой и бачка с жареной картошкой? Следователь гордо не удостоил его ответом и смылся восвояси.

Затем в двухместную палату, где Горбатов лежал один, поместили шустрого пожилого мужичка – пенсионера с азиатской внешностью по имени Юрик. Он так с самого начала представился и, хотя Горбатов пытался выяснить его отчество, чтобы общаться, как положено со старым человеком, тот обиделся и впредь просил называть его по имени. В долгих беседах по ночам Юра разъяснял Семену воровские традиции, в чем был большой знаток, между делом задавая совсем не относящиеся к теме воровского братства вопросы. Сначала Семен не обращал на это внимание, но потом насторожился и был в беседах с сопалатником весьма осторожен. Через четверо суток Юрик исчез так же быстро, как и появился.

После относительного выздоровления Семена перевели в Следственный изолятор. Вначале его пытались «прессовать». В результате чего он четыре раза помещался в карцер за драки с сокамерниками. Оглушенному сзади Семену было бы не сдобровать и он мог бы стать «опущенным», если бы не вмешательство «смотрящего». До поры до времени тот беспристрастно наблюдал за развивающимися событиями, а потом резко и жестоко разогнал всю шушеру по нарам мощными кулаками. Подождав, пока Горбатов умоется, определил ему место на нарах рядом с собой. С той поры Семена оставили в покое и на него перестали обращать внимание. Редко вызывали в оперчасть, где районные и главковские оперативники лениво интересовались у него некоторыми подробностями совершенных преступлений, о которых Семен охотно рассказывал.

От защитника Семен сразу отказался. В его положении из четырех трупов никакая, самая мудрая защита от «вышки» не вытянет. На допросы, тем не менее, следствием привлекались какие-то адвокаты. Как говорил полковник, это обязательная процедура, так как Горбатов обвиняется в особо тяжких преступлениях, за которые уголовным кодексом предусмотрено очень суровое наказание, вплоть до высшей меры. Семен не возражал – надо так надо. Были и очные ставки с Ритой и Разиным. Глядя на Разина, Сеня изобразил удивленное лицо и заявил, что вообще с ним незнаком, с чем последний согласился. По поводу Ритки, подтвердил ранее данные показания о непричастности абсолютно ни к чему. Украдкой подняв глаза, увидел ее кристальной чистоты слезы. Теперь он был готов ко всему.

Суд военного трибунала продолжался недолго. Показания обвиняемых и свидетелей не противоречили, имелась масса вещественных доказательств по делу, поэтому обличенные в погоны судьи, по всей видимости, решились особо не забираться в «темные» закоулки уголовного дела. Тем более убийца двух военнослужащих сидел перед ними в металлической клетке и давал «нужные» показания. В прениях речь прокурора была откровенно жестока, но вызвала аплодисменты присутствующих в зале. Защитник в ответ изложил свое видение дела. Надо отметить, что этот пожилой мужчина в потертом костюме и больших диоптрических очках как будто сам присутствовал на местах происшествия и к удивлению подсудимых расписал всю их деятельность буквально по полочкам и выдал почти объективную картину. Откуда он это все узнал для Сени и Разина, осталось глубокой тайной. Разумеется, он был не согласен с выводами прокурора и ходатайствовал о направлении дела для дополнительного расследования.

После объявленного перерыва председатель отклонил все ходатайства защиты. Прения сторон особого интереса не представили, за исключением, может быть пламенной речи защитника Гейнрих – известнейшего местного адвоката Перельзона. В последнем слове Горбатов подтвердил все сказанное на предварительном следствии и полностью признал себя виновным. Также поступил и Разин, благородно взяв причитавшуюся «долю» на себя. Гейнрих расплакалась и заявила, что ничего не знала и вообще в жизни ей везет только на одних негодяев. Хоть бы кто порядочный попался. Честно говоря, меня от ее слов покоробило и стало очень жаль этого порядочного человека, по воле судьбы когда-либо пересекшегося с ней.

Наконец Суд Военного трибунала постановил следующий приговор: подсудимую Гейнрих… оправдать по всем пунктам обвинения за недоказанностью вины, уголовное преследование в отношении нее прекратить и освободить из-под стражи прямо в зале суда. Подсудимого Разина…. приговорить к девяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии усиленного режима. Подсудимого Горбатова… приговорить к высшей мере наказания!

Марго просто выпала в «осадок». Все засуетились. Перельзон, стоя на коленях и марая о затоптанный судебный пол шикарный костюм, обмахивал Гейнрих тонким с вышивкой носовым платком, который извлек из нагрудного кармашка пиджака. Поскольку она так и не подала признаков жизни, то прямо в суд вызвали «неотложку». Макс криво ухмыльнулся и подмигнул Мухину, дававшему показания, как свидетель. Мухин опустил глаза и больше не глядел в сторону «клетки», пока осужденных не увели.

– Не боись, Игорек. Все нормально. – Подмигнул ему Тофик, также даваший на суде свидетельские показания. – А тварь эту все равно Аллах покарает. Никогда не простит он ей смерть моего брата.

Глава 9

Яркий свет все настойчивее пробивался сквозь прикрытые веки. Горбатов нехотя раскрыл глаза. Он давно ожидал этого момента. Момента окончательной определенности и, похоже, он наступил. Перед ним стояли двое: старый тюремный надзиратель – старшина Иваныч, который кормил и поил Семена, иногда украдкой снабжая его домашней снедью, и общался по-отечески снисходительно, но строго.

Как-то в порыве слабости, когда изменить уже ничего было нельзя, он, не зная почему, разоткровенничался с ним.

– Прости ее, дуру. Не держи ни на кого зла. Так легче будет. А Бог? Так ведь он один. Он всесилен, разберется во всем. – Через пару дней после разговора украдкой передал Сене маленькую икону, с которой тот уже не расставался.

Другой охранник был высок и крепок. На его лице красовалась черная трикотажная маска. Сильные, мускулистые руки крепко сжимали резиновую палку.

– А ну, подъем!! Чего разлегся, как в санатории!! На выход!

– А ну, заткнись, салага! – Семен не узнал всегда очень спокойного и рассудительного Иваныча. – Не «баклана» в карцер ведешь! Человека на последний суд! Так что утихомирься!

– Да понятно все, – недовольно пробурчала «маска». – Утихни, старый.

Семен сел на жесткую койку и стал одеваться.

– Ты побрейся, – посоветовал Иваныч, – и какое бельишко чистое надень.

Горбатов тщательно выскреб подбородок и щеки безопасной бритвой, надел свежие трусы.

– Руки давай, – процедил охранник.

Семен послушно завел руки за спину и почувствовал, как щелкнули стопоры замков наручников, туго сдавившие запястья.

– Теперь вперед!

Они довольно долго шли по слабоосвещенным коридорам подвала следственного изолятора, пока не очутились перед обколоченной деревянными брусками стальной дверью. Перед ней Семен в нерешительности остановился. Он, уже готовый к логической развязке, еще до конца не понимал, что же все-таки происходит. Сейчас должен наступить конец. Но ведь это невозможно представить. Куда денется свет, люди, предметы. Нет, этого не может быть? Его начала пробивать дрожь.

Почувствовав на плече твердую руку Иваныча, решительно переступил порог.

В довольно большом светлом зале почти посередине стоял стол. За ним находились двое. Один был в зеленой форме с полковничьими погонами. Другой человек – в синем костюме с прокурорскими знаками отличия в петлицах. Третий присутствующий, облаченный в белый халат, прохаживался тут же и курил.

Семена поставили посередине зала напротив стола. Конвойные отошли к двери, но остались в помещении.

– Ну что, начнем? – вопросительно глядя на присутствующих, спросил курящий «доктор». Он бросил окурок папиросы в угол и уселся на свое место.

Председательствующий прокурор поднес к глазам сцепленные скрепкой несколько листов бумаги.

– Осужденный Горбатов, – монотонно и очень тихо начал он. – Ваше прошение о помилование на имя председателя Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических республик отклонено. Приговор, вынесенный Вам судом, остается в силе и будет приведен в исполнение немедленно. У Вас будут последние просьбы?

Семен отрешенно повел головой.

– Тогда уведите приговоренного.

Горбатов просто «отключился». Нетвердо стоя на ногах, покачивался от каждого прикосновения к нему охранников. Не сопротивляясь, позволил надеть на голову черный прорезиненный мешок. Ступая последние в жизни шаги по звонкому полу, ни о чем не думал. Он посчитал для себя все происходящее дурным сном. Последнее, что он услышал, был громкий хлопок…….

– Очень редко приходится такое видеть, – констатировав смерть и сделав необходимую запись в акте, сказал «врач». Обычно бьются, истерики закатывают. А этот даже не дрогнул. Жаль, жаль. А что поделаешь?

Из соседней комнаты слышалось журчание водяной струи, обмывающей перед очередным «посетителем» кафельный, с небольшим наклоном внутрь, пол.

Глава 10

После суда выходили на свежий воздух удрученными.

Еще на предварительном следствии меня и Тофа просто «пытали» по факту применения нами оружия. Спасибо экспертам, досконально исследовавшим место происшествия и сделавшим вывод, что пуля, запущенная из моего табельного пистолета практически в никуда, умудрилась найти на своем пути железную трубу и рикошетировать как раз в Сенькину спину. На этой спасительной для меня трубе была выявлена характерная вмятина, которая не оставила не малейшего сомнения экспертов и особенно следствия в правдивости моих показаний. С Каримовым все было гораздо сложнее. Казалось, что прокурор засадить за решетку хочет именно его. Тофик без малого три часа пропотев перед барьером и ответив на все каверзные вопросы адвокатов и в особенности прокурора, с честью вывернулся из весьма непростой ситуации. Он сумел доказать суду, что отклонение от маршрута его экипажа было вызвано необходимостью задержания вооруженного преступника. Судья счел его доводы основательными, прекратил допрос и в резкой военной форме пресек все потуги Перельзона пофарсовать на тему «быкоподобности» сотрудников милиции, производящих задержание со стрельбой в общем-то порядочных людей, среди которых была невинная жертва, то есть Маргарита Гейнрих.

После суда Каримов, попрощавшись, ушел. Я и Орловский решили выпить и заглянули в киоск к Людке.

– Мне лично жалко Семена, – закусывая выпитую водку жирным куском копченой скумбрии, сказал Миша. – Парень-то ведь стоящий. Общаться приятно было. Я еще подумал, с его бы характером и к нам. Хотя не надо – у нас и своих придурков хватает. – Мишель пьянеет прямо на глазах. – Ты посмотри, как на следствии себя вел. Ни под каким соусом эту стерву не сдал, хотя знал, что ему грозит. Мы с ним об этом говорили. Хочешь знать мое мнение? Я бы эту смертную казнь для таких, как Семен вообще отменил. Пусть расстреливают растлителей всяких, насильников малолетних, но нельзя заблудших, запутавшихся мужиков к «стенке» ставить! Хоть сто трупов на нем!

– Миша, остынь. Считаю, ты лишка хватил! Какой он к чертям собачим заблудший?! Отморозок!! Убийца!! – Вот кто Сеня! Нельзя оправдать ни одну насильственно отобранную жизнь никем. Понимаешь? Никем!! Жизнь Бог дает и он же забирает, а не какой-то проходимец или гопник!!

– Ты что, верующий, – пьяно косится на меня Орловский, – наверное, еще и партийный?

– Партийный, Миша, – вздыхаю я. – Хоть основательно и не верую, но все равно он там, – я воздымаю палец, – есть. И смотрит он за нами и за ошибки наказывает по справедливости.

– Честно говоря – согласен! – от заглатываемых почти без остановки стопок водки с пивом Миша «закосевает» окончательно. – Давай по этому поводу еще треснем.

– Именно по этому не буду, а по какому другому – не возражаю.

– Тогда на-ли-вай! – Весело с расстановкой кричит Орловский. – Каких людей, то есть, прости, сволочей «упаковали»!

В «бункере» появляется выходившая по «малой нужде» Людмила.

– Ну что, сыщики, брать будете?

– Кого? – восклицает Миша. – Если тебя вдвоем – нет вопросов! – он громко ржет.

– Шмотки Демид предлагает. Да вот он стоит. – Людка давно привыкшая к специфическому ментовскому юмору не обижается.

Мы, упираясь висками, выглядываем через окошко и видим Демида, с независимым видом фланирующего вдоль ларька с увесистой сумкой в руке.

– Сегодня пускай живет. – Миша расплывается в улыбке и сжимает своими мощными руками хрупкое тело пивницы. Та, демонстративно высвобождаясь, морщится, но отвечает на Орловский поцелуй. «Стукачечка ты наша» – шепчет Мишель и подает мне знак – «на выход». Обойдя любимую точку, вижу к великому недовольству завсегдатаев вывешенную табличку: «Закрыто по техническим причинам на пятнадцать минут».


А далее события развивались следующим образом.

Галевич за успешно реализованную оперативную информацию был представлен к внеочередному званию «майор милиции» и изгнан Соковым с территории отделения на повышение. Вместо него «парадом» рьяно зауправлял Константин Васильев, да так, что рвотный рефлекс с самого начала он вызвал буквально у всех. Хоть и дурак был Галевич, но с ним можно было периодически общаться и решать какие-то вопросы. Васильев же на деле оказался параноиком с заоблачными амбициями.

Воробей, наконец, решил перевестись в столицу. Оформил все документы, показал новую, пахнущую свежей краской, «корочку» сотрудника МУРа и устроил грандиозную отвальную в пельменной. Погуляли в тот знаменательный вечер очень круто. Красноярский посереди зала сплясал «гопака», Соков скромно кружил в вальсе со своей «свеженькой» секретаршей Галимой, беспрестанно следовали тосты в честь Птицына и его будущей значительной роли в борьбе с преступностью в Москве. Напившись и вдоволь наевшись, все присутствующие были спокойно доставлены по домам специально вызванными для этого машинами медицинского вытрезвителя.

Ровно через семь месяцев Толя возвратился обратно и занял свой кабинет в нашем отделении. Что не срослось в Москве, он не рассказывал, а только плевался при одном только упоминании о столице.

Бритвин расстался с женой и женился на Ольге, к которой у него возникло прямо «тропическое» чувство. Спустя ровно год у них родились двое малышей – мальчик и девочка. Со своими двойняшками от первого брака Петя регулярно встречается, а на лето отправляет их к Ольгиной матери к морю. Единственно, что пострадало, так это его безупречный внешний вид. Ольга оказалась женщиной практичной, и белые крахмальные Петины рубашки поменяла на удобный немаркий пуловер. Кстати, спиртного после данного при всех обещания он в рот не берет. Что-что, а за «базар» Петруха всегда отвечал.

Труп Гейнрих без внешних признаков насильственной смерти обнаружили в ее новой квартире через полгода после суда. Из заключения судебно-медицинского эксперта Левченко следовало, что умерла она от передозировки героином, неведомым у нас доселе и не встречавшимся никогда на городском рынке всякой «дури» наркотике. Прав был Тофик насчет их всевидящего бога. Спустя еще три месяца погиб и он при задержании вооруженного преступника. Всего одна дробинка из заряда потертой двустволки залетела под стальную каску и попала прямо в глаз Тофа.

Факт смерти Риты проверялся Орловским, и он очень склонялся к тому, что здесь не обошлось без участия Каримова. Мотивы для убийства у него были более чем веские и обставлено все довольно профессионально. Я же не исключал, да и по сей день не исключаю из числа подозреваемых лиц капитана дальнего плавания Воронцова. Он при личной беседе, не вдаваясь в подробности, признался мне в совершенном возмездии. Зная его личные качества, я нисколько не сомневался в его, хотя бы косвенном, участии в смерти Марго. Правда, доказать это было бы весьма затруднительно. Поэтому я не стал грузить себе голову лишней информацией. Более того, даже по пьянке никогда не рассказал бы об известных мне обстоятельствах. Встающие перед глазами жертвы запросто перетягивали абстрактный канат из цепких рук правосудия.

Краснов, наконец, поступил на заочное отделение средней специальной школы милиции и регулярно сдает экзамены и сессии. Андрюха Брагин, как работал без внешних и внутренних потрясений, так до сих пор и работает, придерживаясь своего главного жизненного принципа – не выпячиваться и сидеть на родной жопе всегда ровно.

Игорь Мухин, окончив Мореходку, пришел на работу в милицию. Потолкавшись постовым, отличился на этом поприще, и после прохождения обязательной стажировки в уголовном розыске отделения, успешно поступил к нам на службу, получив прозвище «насекомое», чему даже обрадовался и никогда не обижался.

По общему решению, он был посажен за пустовавший до этого стол Деда. Напротив, со стены, вместо казенного портрета Генерального секретаря коммунистической партии, на него прищурившись смотрел улыбающийся Володя с неизменной «Лайкой» в уголке рта, очень похожий на известного русского писателя – эмигранта.

Игорь оказался стоящим парнем. Было много интересных дел и встреч. Но про это, если найдется время – в следующий раз.


Октябрь 2005 года Григорий Башкиров.

Владимир Безымянный

Загадка акваланга

Антология советского детектива-26. Компиляция. Книги 1-21

Затевая открыть кооператив, Борис Фришман полагал, что сможет скопить кое-какой капиталец. Вместо этого он приобрел постоянную головную боль, страх до холодного пота и повседневную усталость. Даже название кооператива — «Сатурн», придуманное юристом, готовившим документы для исполкома, начало раздражать Фришмана, хотя до недавних пор такие мелочи его совершенно не волновали.

Семья Фришмана — он сам, жена и трехлетняя дочь жили в достаточно просторной по нынешним временам двухкомнатной квартире, записанной на имя жены, на тихой улочке в центре Гурьева.

Доставшийся главе семьи по наследству от рано умерших родителей дом подолгу пустовал и к моменту выхода в свет Закона о кооперации основательно пообветшал. Со стороны пустыря у облупившегося забора, ограждавшего дом, расторопные соседи устроили свалку, а с другой сквозь расшатанные прогнившие доски ограды частенько доносились пьяные песни — недавно вернувшийся из заключения в объятия к престарелой матери волосато-татуированный сынок с приятелями будоражили слух соседей фольклором:

— Зимой в тайге балдоха светит, но не греет…

Волею Фришмана отцовский дом был отдан в распоряжение кооператива «Сатурн». Удачно расположенный на окраине, вдалеке от городского транспорта и любопытных глаз, он пришелся по душе кооператорам. Но когда в доме начала скапливаться продукция, стоимость которой составила не один десяток тысяч, четверо компаньонов решили установить ночные дежурства — что ни говори, а на всей улице, где стоял дом, из мужчин только Борис Фришман не имел судимости, и поди знай, не придет ли в голову кому из уважаемых соседей улучшить свое материальное положение за счет кооператива.

Длинный, обрюзгший, словно траченый молью — и не подумаешь, что ему только тридцать, Даулет Сербаев, числящийся в «Сатурне» ревизором, довел решение «четверки» до сведения коллектива.

Работники зашумели.

— Зарплата неплохая, но в вашей дележке никто из нас не участвует. Сами и колотитесь за ваш товар. Я лично ночевать собираюсь дома! — выразил общее мнение сутулый лаборант Луков. Классный мастер, он не боялся потерять работу, скорее наоборот, компаньоны обеими руками держались за него — свой «золотой фонд».

Впрочем, теперь, после появления новой, несравненно более прибыльной работы, руководство кооператива не так уже тряслось над «швейкой», как год назад, в эпоху зарождения «Сатурна». Однако, что бы там ни было, а легальное прикрытие необходимо.

Даже постоянные работники кооператива, не говоря уже о посторонних, не подозревали, что основные деньги приносит компаньонам не подверженная хищениям продукция — воздух. В курсе были только четверо: трое отцов-основателей «Сатурна» — Фришман, Сербасв и Ачкасов, а также недавно примкнувший к ним маленький, с лицом, как печеное яблоко, сорокалетний Ефим Юлеев, работающий по трудовому соглашению.

Юлеев всячески пытался увильнуть от ночных дежурств.

— Я — что?.. Мое дело маленькое. Мою продукцию никто стащить не сможет… Я — завсклад на заводе… Понятно?.. Целый день там кручусь, и еще здесь целую ночь глаз не смыкать!.. Дудки! — тараторил он.

— Не суетись, Ефим! — гулким баритоном оборвал его бухгалтер Ачкасов, плотный, налитой здоровьем, почти квадратный, несмотря на предпенсионный возраст. — Все мы одной веревочкой повязаны и в радостях, и в печалях… Долю-то ты свою не на заводе получаешь. Или хочешь, чтобы мы наняли сторожей?.. Чтоб чужаки сюда нос сунули?

— Оно-то конечно… — вяло согласился Ефим, остывая.

С тех пор дежурили по очереди. Но как-то Фришман, встретившись с Юлеевым, вкрадчивым голосом спросил:

— Ефимушка, не ты сегодня ночью по «Сатурну» дежуришь?

— Ну, я, — досадливо отмахнулся Ефим. — А что, может, подменить хочешь?

— Вот именно… подменить.

Потом с таким же предложением он обращался к остальным компаньонам. Те удивленно пожимали плечами, но с удовольствием соглашались.

— Что, в родительский дом потянуло? — съязвил Ачкасов.

— Почти угадал, Ленечка, — невнятно отозвался тот.

Но причина, по которой Фришман взвалил бремя дежурств на себя, вскоре разъяснилась.

— Девицы-то хоть ничего? Не подхватишь? — поинтересовался дотошный Ачкасов.

— Пальчики оближешь, Меняю через день. Не люблю однообразия. Устаю…

— Это понятно… А как супруга? Вдруг узнает, явится ночью?

— Да как она доберется?.. Ночью в район «Сатурна» даже таксисты не соглашаются ехать… И вообще, надо ополоуметь, чтобы бросить ребенка и мчаться на другой конец города на предмет проверки супружеской верности…

— А вдруг?

— А я ей шиш открою. Калитка от дома далеко. Скажу потом, что был хорош вдребезги, спал.


* * *

Эти ночи не прошли бесследно для Фришмана: дьявольская усталость сковывала все тело, казалось, что ноет каждая косточка. Но и дома не было покоя и отдыха — его постоянно терзал страх близкого ареста, который особенно усилился после того, как компаньоны наладили «деловую» связь с заводом.

«Все, что проворачивали раньше — детские шалости по сравнению с этой новой, простой, прибыльной, но чрезвычайно опасной комбинацией. Труды мои каторжные, нерпы никакими денежками не окупятся, — кокетничал сам с собою Фришман, но тут же мысли его перескакивали на другое, томительно замирало сердце: — О!.. Нот ощущение чувствовать в карманах тугие кирпичики четвертных или червонцев в банковской упаковке! Наличман — это все!» — подводил он трезвый итог.

Фришман сидел в обшарпанном стареньком «Москвиче» Юлеева, ожидая возвращения из банка бухгалтера кооператива Ачкасова. Ширина проезжей части тенистой улочки в центре города перед столь солидным учреждением явно не соответствовала размаху развития кооперации. Тротуары, не говоря уже об обочинах, были забиты легковыми машинами преимущественно дорогих моделей. Не в диковинку были здесь и иномарки.

«Только такой сквалыга, как Ленечка, — про себя Фришман иначе и не называл Ачкасова, — мог продать мне „Волгу“ и ездить на этой развалюхе якобы для того, чтобы не привлекать внимания. А ведь тогда он одной зарплаты получал пять штук в месяц. Хорошо жилось, если бы не сволочной этот прогрессивный налог… Какие деньги через банк выкачивали! А бумажки подписывать — работа не пыльная… Страшновато, конечно… Вот и Ефимушка-юродивый пугает ревизиями на заводе. Главное, что лишний флизелин, якобы давно полученный „Сатурном“, укрыт в надежном месте. Пора бы уже и покупателям приехать… Проверки… они всегда были и будут, надо только смазывать пообильней, не крохоборничать… Даже здесь, в банке, не положишь на руку — неделю будут мотать с одной операцией. И все по правилам: то завиток подписи или цифра на печати не вышли, то цвет пасты в бланках разнится… Да мало ли!.. Предприятиям и то случается денег не дают, не то что кооперативам. Мы кто? Дойная корова, но с подозрительной родословной. А Ленечка молодец, пробивной. Со всеми банковскими мегерами, как он выражается, взасос. Точное слово, именно — взасос. Правильно сделали, что пропуск в банк оформили на его имя… Ага!.. Вот он и сам вышагивает. Смотри ты, как степенно, уверенно… Но что-то мне не нравится портфельчик, легковат. Может… Да нет! Так и есть — пустой! Какой идиот станет бросать сорок тысяч в багажник этого тарантаса!..»

Леонид Ачкасов сел за руль, хряснул всердцах дверцей и тяжело вздохнул. Все было ясно без слов, но Фришман все еще ерзал:

— Как же так, Ленечка!.. Ты же заверял, что сегодня точно будут. Или, может, попозже?

— За что купил, — не глядя на Фришмана, лениво проговорил Ачкасов. — Вот и марка на руках. Как только появятся наличные — нам первым выдадут. Я уже всех там накормил: и старшего кассира, и бухгалтера, и операционистку. Нашим бумагам — зеленая улица… Денег не подвезли.

— Так пойди к управляющему… дай сто, двести…

— Может, сам сходишь? — насмешливо сощурился Ачкасов.

— Ты же знаешь, что в банк без пропуска ходу нет.

— А кто тебе мешает на себя переоформить? Я тебе уже сто раз говорил. Думаешь, мне доставляет удовольствие пресмыкаться перед бабами?.. А ты был когда-нибудь в кабинете у того управляющего, вернее, у той управляющей?.. Там народу полно. И все свои. И не с пустыми руками. Момент ловят, чтобы незаметно сунуть.

— А ты по-стариковски, подладься к ней. За сорок тысяч и ради делового знакомства можно с любой переспать.

— Ну, ты остер! Со своими шлюхами равняешь? Я тебе уже говорил, она женщина интересная и может самостоятельно решить свои проблемы. Возле нее такие Аполлоны от кооперации вьются — не нам чета… Да, впрочем, и денег-то все равно нет.

— Так что — поехали? — упавшим голосом спросил Фришман.

— Подождем. Просто надоело в банке околачиваться. Мы и отсюда увидим, если привезут. В двенадцать все операции прекращаются. Осталось полчаса. От этого бедлама голова кругом идет. Все сожрать готовы друг друга, лишь бы деньги вырвать.

— Ленечка, так тебя же могут не пустить. Пропуск-то с десяти до одиннадцати! — испугался Фришман.

— Не боись. Боря. Я за свои действия отвечаю, — глубокомысленно изрек Ачкасов, исподлобья поглядывая в ветровое стекло. — Лишь бы броневик прикатил.

Они надолго замолчали.

Минут через двадцать Ачкасов взглянул на свои «командирские».

— Трогаем, Боря, — он крутанул ключ зажигания, «Москвич» лихорадочно задрожал, — ждать больше нечего. Видишь, расползаются, как пауки из банки, — криво усмехнулся Ачкасов. — Если и привезут, то все равно сегодня не выдадут. А у Светки день рождения. Она мне целый список настрочила, уже полдень, и на базаре особо не разгуляешься.

Пестрая толпа кооператоров прошла мимо. В открытое боковое стекло машины донеслось:

— … Вечно ждешь, как милостыню… хоть бы до конца недели кровные выцарапать… разъелись тут, кровопийцы… кормишь их, кормишь…

Ачкасов переключил скорость, «Москвич» крякнул и, громыхнув пустой канистрой в багажнике, соскочил на проезжую часть.

— Ленечка, прошу тебя, поехали со мной в контору. Вместе отгавкиваться легче… Даулет-хан ждет своей доли, и рабочим надо зарплату, — заканючил Фришман.

— Не пудри мозги. Я же тебе объяснил, что у меня забот полон рот.

— И Ефимушка ждет на заводе. Ему же нужно за материю с людьми рассчитаться.

— До завтра подождут. Не сдохнут. А чтоб тебя не побили — возьми оправдательный документ, — он протянул марку на получение денег, — пусть у тебя полежит. А ежели кто из работяг скулить будет — выдай от моего имени своими, скажем, по червонцу. С Ефимом побеседуй на предмет комиссии на заводе. Два дня не виделись. Может, пора меры принимать?.. А к Светке на день рождения приезжайте без своих благоверных… Они хоть и знают про мою деточку, но так будет лучше. Да и вам спокойней. Логично же — если у меня, старика, такая любовница, то у вас, молодых, небось, косой десяток. Ладно… До встречи, — Ачкасов притормозил. — Меня с пустым портфелем не украдут… Так что, бери тачку и дуй, успокой ребят. Пофилософствуй, деньги, мол, не самоцель, а средство для наслаждения жизнью. Вон, солнышко какое — махнуть бы тебе на Каспий, окунуться, — по отечески напутствовал бухгалтер компаньона. — Девчоночку бы хорошую прихватил… А ты только и знаешь, что по ночам коньяк лопать со шлюхами, краской и пылью дышать. Здоровье, юноша, надо беречь смолоду, иначе никогда тебе не бывать таким, как я. При силе, при теле, — подмигнул на прощание бухгалтер.


* * *

Райцентр Балыкши по сути уже давно сросся с областным Гурьевом. И пляж у них стал общим. Бледное от жары солнце над Каспием чуть-чуть ослабило свою немилосердную энергию, дочерна загоревшие купальщики, покинувшие на время полуденного зноя пляж, снова до отказа забили песчаный берег, разметав по нему цветные пятна покрывал.

У причалов лодочного парка не было ни единой плавающей единицы: немногочисленные лодки и гидропеды дрожащими точками ползали у края сияющей, как ртуть, мягко вздыхающей водной глади.

Высокий, ладно скроеный, жилистый казах-спасатель из-под руки поглядывал на подвластные ему пространства поверх картонного ящика с лежащей на нем тощей стопкой паспортов.

«Лезут, однако, куда надо и не надо… А что с ними поделаешь?.. Поорать, что ли, мегафоном?.. А какой прок?.. Да и лень орать… Вот я лучше пивка похлебаю, пока не выдохлось и не нагрелось… Один черт, случись что — не чайка — не долетишь. Лодку-то одолжил. Оно и не положено, но зато пивка подбросили… Да и что там может стрястись?» — расслабленно, предвкушая удовольствие, потянулся он за потной трехлитровкои, где еще оставалось не меньше половины… В это время в море что-то произошло — все, что было на плаву, разом устремилось к, одной точке, где, словно спина глубинного жителя, колыхалась на ленивой зыби перевернутая лодка.


* * *

Розысками утонувших майор Корнеев занимался крайне редко. Дело тут не в малозначительности события (так или иначе, речь шла о человеческой жизни!), просто постоянно накапливались, громоздились друг на друга мудреные загадки, авторов которых оставлять на свободе было небезопасно. Но, как говорится, дела не выбирают, они сами к нам приходят. А здесь все осложнялось тем, что утопленника как такового не было. Не было — и все. Паспорт, , оставленный в залог на прокатном пункте, машина на припляжной стоянке, плавающий рядом с перевернутой лодкой спортивный костюм «пума», который казах-спасатель почему-то называл «рита», да резиновые тапочки той же фирмы, подхваченные из воды подоспевшими, к месту происшествия студентами пединститута, — вот что оставил следствию бухгалтер кооператива «Сатурн» Леонид, Викторович Ачкасов взамен своего бренного тела, скрывшегося в пучине вод. Водолазы добросовестно обшарили акваторию пляжа, но ничего не нашли. Им активно помогали студенты. Красуясь перед подругами, они, час за часом ныряли с лодок, и все — безрезультатно. Конечно, без акваланга на многометровой глубине делать нечего, Каспий не деревенский пруд, утопленника в считанные минуты могло унести бог весть куда. Но и расширив круг поисков, обнаружить тело не удалось, хотя по своим габаритам безвременно почивший бухгалтер никак не напоминал иголку в сене.

«… Бухгалтер!.. Усидчивых и дотошных представителей этой мирной профессии первые же шаги кооперации зачастую превращают из чистеньких старичков в обязательных сатиновых нарукавниках в хитрых, с крепкими челюстями и, как правило, нечистых на руку дельцов», — думал капитан Талгат Куфлиев из службы БХСС. Своей флегматичностью и кажущейся медлительностью он мог ввести в заблуждение любого человека, который не знал его покороче. Постоянные клиенты капитана — пронырливые хозяйственники и хитроумные спекулянты поначалу клевали на его мнимую, нерасторопность. Но вскоре Куфлиев приобрел в их среде исключительно широкую известность, которой вовсе и не добивался.

На правах старого друга, майор Корнеев иногда считал возможным отрывать капитана от дел, казавшихся тому неотложными. И сейчас он вошел в кабинет без стука.

Куфлиев вел мирную, почти дружескую беседу с невысоким мужчиной в скромнейшего вида потертом буроватом костюме и несоразмерно больших очках, которые он протирал платком в паузах, когда не был занят приглаживанием жидких пегих волос, обрамлявших, академическую лысину. Мелкое, испещренное множеством морщин лицо его было напряжено.

— Ты надолго, Талгат? — Корнеев по себе знал, как нелегко работать, когда в кабинете посторонний, будь это даже самый лучший друг. — Освободишься — забеги.

— Минуточку! Мы уже заканчиваем. Верно, Ефим Львович?

— Воля ваша, товарищ Куфлиев. Может, еще что?.. Всегда рад помочь.