Book: Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20



Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20
Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

Виктор Михайлов

БУМЕРАНГ НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Повесть

1

ВМЕСТО ПРОЛОГА


С океана, как обычно в это время года, вот уже третьи сутки дул сильный муссон, влажный и в то же время знойный. Он гнал по Глобус-парку пожелтевшие листья деревьев и обрывки избирательных бюллетеней марсонвильской партии «Благоразумных».

Господин Давид Саксон в сопровождении личной охраны гулял по парку, когда часы над портиком парламента пробили девять часов утра. Через боковую калитку парка Давид Саксон проследовал в свой автомобиль и приказал везти себя в Марсонвильский институт почвоведения. Подобно своему брату, покойному Роберту, он интересовался вопросами почвоведения и растениеводства.

В это же время, минуя Глобус-парк, приземистый черный автомобиль повернул на Саговар-авеню и затормозил перед глухими чугунными воротами. В ответ на низкий трехзвучный сигнал ворота распахнулись, машина въехала во двор и остановилась возле подъезда мрачного двухэтажного особняка, построенного в стиле конца прошлого столетия.

Шофер распахнул дверку автомобиля, и Ингольс — директор института почвоведения прошел в холл.

Поднимаясь по широкой лестнице, устланной персидским ковром, Чарльз Ингольс почувствовал запах табака. Господин директор не курил, и никто из научных сотрудников и служащих не позволял себе курить в общественных местах института.

Терпкий сладковатый запах трубочного табака преследовал Ингольса даже в холле второго этажа. Положительно, это был «Принц Луи» — любимый табак Давида Саксона!..

«Неужели?!» — входя в приемную, подумал Ингольс, и по тому, как Глория, его личный секретарь, молча, но выразительно показала глазами на чуть приоткрытую дверь, он понял, что не ошибся. С тревожно бьющимся сердцем, невольно поправив галстук, Ингольс перешагнул порог своего кабинета.

За широким столом, развалясь в его, Ингольса, кресле, сидел Давид Саксон. Холодно поблескивали в скупом свете наступающего дня стекла его очков. Из-под седеющей щеточки жестких усов, закрывающих тонкую верхнюю губу, торчала его неизменная прямая трубка. Глаза под тяжелыми полузакрытыми верхними веками смотрели мрачно, не предвещая ничего хорошего.

— Садитесь, господин директор, — вместо приветствия процедил Саксон. Выпустив клуб дыма и бесцеремонно рассматривая вошедшего, он сказал:

— У вас, Ингольс, вид ученого, озабоченного большой научной проблемой. — В словах Саксона была ничем не прикрытая ирония, граничащая с насмешкой. — Вы получаете больше, чем любой сенатор. Ваш институт стоит нам по крайней мере восемьсот тысяч долларов в год.

Отлично зная своего шефа, Ингольс молчал. Его бесцветные глаза под белесыми ресницами альбиноса, крупный мясистый нос и дряблый подбородок — все его лицо на длинной сухой морщинистой шее выражало услужливую готовность немедля согласиться с любым, самым уничтожающим заключением шефа.

— Вы думаете, Ингольс, что мое терпение бесконечно, а деньги неисчерпаемы! — Саксон постучал трубкой о ручку кресла, выбив пепел прямо на ковер, потом набил ее вновь, закурил, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, бросил:

— Докладывайте!

— Мне нечего добавить к тому, что я уже докладывал, — осторожно сказал Ингольс. — Мы стоим у порога осуществления операции «Бумеранг», которая даст нам возможность получить исчерпывающие материалы.

— Сведения, переданные военным атташе министерству, полнее, а главное, дешевле ваших, — усмехнулся Саксон.

— Наши сведения, господин шеф, никогда не обходились дешево. Операция «Бумеранг» потребовала тщательного и специального обучения агентуры, мы потратили целый год на подготовку и рискуем лучшими кадрами. Терпение, господин шеф, и еще раз терпение. В игру вступают наши главные козыри, эта партия наша!

— Смотрите, чтобы козыри не оказались краплеными, — сказал Саксон, молча поднялся с кресла и, не прощаясь, направился к двери. Затем повернулся и добавил:

— Нас связывает, Чарльз, старая дружба. Но если вы с вашими козырями проиграете, я не обещаю вам даже пенсии. Вы всегда считались специалистом по русским вопросам. Не знаю, кто вам создал эту репутацию. Быть может, мой брат, Роберт? Но мне бы не хотелось, чтобы вы ее утратили. Не провожайте! — закончил Саксон и вышел из кабинета.




2

ИСПЫТАНИЕ


Если «артиллерия — бог войны», то полковник Крылов был одним из жрецов этого великого в гневе огнеподобного бога. Его любовь к артиллерии и беспредельная вера в нее никогда не были слепыми. Он творчески трудился для того, чтобы сделать этого сурового «бога войны» еще сильнее и могущественнее.

Сын тульского оружейника, с детства приученный к отцовскому ремеслу, страстно влюбленный в оружейное дело, Андрей Крылов прошел сложный жизненный путь от первого номера орудийной прислуги старой трехдюймовой пушки в семнадцатом году до члена-корреспондента Академии наук.

В свои пятьдесят четыре года Андрей Дмитриевич был крепок и полон той неиссякаемой творческой энергии, которая, по существу, определяет собой силу и молодость человека. И только нервное напряжение последних дней подготовки к испытанию давало себя чувствовать: у Крылова начало немного пошаливать сердце и сон стал желанным, но редким гостем.

Большие комнатные часы, стоящие в углу комнаты, пробили три четверти второго. Перевернув листок календаря, Крылов подчеркнул дату — завтра утром новое зенитное орудие, результат многих лет его упорного труда, проходило последнее, решающее испытание. Он погасил настольную лампу, подошел к окну и приоткрыл портьеру — в зареве электрических огней города, кружась и сверкая, падали крупные хлопья снега. Не зажигая света, он разделся и лег, но, взволнованный мыслями о предстоящем испытании, долго не мог уснуть…

Проснулся Крылов поздно, был десятый час. Около дивана на спинке стула он увидел свой парадный мундир с начищенными знаками отличий и приколотым булавкой вырванным из тетради листком. Он прочел:


Папа!

По твоему требованию мундир приготовлен, брюки отутюжены и регалии начищены! Почему у тебя в календаре сегодняшнее число подчеркнуто красным карандашом? Ох, старик, ты что-то скрываешь от своей дочери! У меня зачет по истории Англии, душа уходит в пятки… Завтрак на кухне.

Целую. Маша


Крылов подошел к окну и зажмурился от яркого солнца.

«Хороший денек для испытаний!» — подумал он.

Отсюда, с высоты девятнадцатого этажа, Москва расстилалась перед ним в белоснежном уборе… Было безветренно и морозно. Прямые султаны дыма поднимались над крышами домов.

Странное чувство праздничной пустоты охватило Крылова. Семь лет напряженной работы приходят к концу, сегодня последнее испытание. «Очевидно, такое чувство испытывает путник, пробившийся к намеченной цели сквозь пургу и ветер, через пески и зной, буреломы и непроходимые чащи», — подумал он и усмехнулся своей мысли, потому что он знал — усталость проходит и опять возникает цель, труднее, величественнее первой, и снова человек готовит себя к борьбе, к труду и победе.

Из состояния задумчивости Крылова вывел резкий телефонный звонок. Он взял трубку и услышал голос Шубиной, парторга института:

— Андрей Дмитриевич, желаю успеха! Мой совет, не волнуйтесь, все будет хорошо!

До разговора с Шубиной Андрей Дмитриевич был спокоен, но спустя несколько минут он почувствовал, что телефонный звонок парторга снова взбудоражил его. Тщательно побрившись, Крылов оделся, выпил стакан кофе и вызвал лифт. Машина уже ждала его у подъезда.

Приехав на полигон, полковник Крылов связался по каналам специальной связи со взлетными площадками управляемых по радио реактивных самолетов и с пунктами «ДАВС». На это ушло много времени. Полковник взглянул на часы и заторопился в малый лекционный зал. В дверях он встретился с генерал-полковником Чепруновым, заместителем министра. В минувшую войну Чепрунов был начальником штаба противовоздушной обороны фронта, он отлично знал зенитное вооружение, был требовательным и взыскательным заказчиком.

Генерал-полковник тепло поздоровался с Крыловым и сказал раскатистым баском:

— Я у вас сегодня, полковник, за повивальную бабку, принимаю вашего акустического первенца! — Он знакомым жестом провел ладонью по бритой голове и, бросив лукавый взгляд из-под темных, кустистых бровей, сам довольный своей шуткой, вошел в зал.

Андрей Дмитриевич поднялся на трибуну. Перед ним были его товарищи по институту, генералы и полковники, руководящие работники министерства, убеленные сединами прославленные герои Сталинграда, участники артиллерийского штурма Берлина.

Крылов почувствовал, как волнение, охватившее его с утра, улеглось, мысль становилась ясной и стереоскопически объемной. Он взглянул на конспект своего выступления и решительно сунул его в карман.

— В приказе министра, — начал Крылов, — написано: «…Провести испытание нового зенитного орудия члена-корреспондента Академии наук полковника Крылова». Я думаю, что приписывать мне заслугу создания нового орудия было бы неверно. На мою долю лишь выпала честь объединить и направить творческие усилия большого коллектива ученых и конструкторов нашего института. Пожалуй, никогда еще над созданием нового орудия не работал такой большой коллектив различных специалистов. Кроме того, сама мысль о создании мощного акустического оружия не нова — еще во втором тысячелетии до нашей эры, как утверждает библейский миф, неприступные стены Иерихона рухнули от звука труб его завоевателей.

Утверждение приоритета в создании акустического оружия за библейским мифом вызвало в аудитории смех: здесь умели ценить и острое слово, и сказанную вовремя шутку.

— Мы назвали нашу новую пушку «РЗ-1», — продолжал Крылов, — «Резонансная зенитная первая». Я здесь лишь вкратце изложу принцип действия орудия, затем на полигоне вы сможете убедиться в реальной мощи нового оборонного вооружения. По основным конструктивным признакам «РЗ-1» значительно отличается от обычной пушки, принятой на вооружение частями ПВО нашей армии. Конструкторам «РЗ-1» в связи с увеличенной до тысячи шестисот метров в секунду начальной скоростью снаряда пришлось удлинить ствол, усилить замковую и амортизационную часть орудия. Но самым существенным элементом «РЗ-1» является снаряд, вызывающий при разрыве серию мощных акустических импульсов, молниеносно следующих один за другим. Если принять во внимание, что на высоте в пятнадцать тысяч метров давление атмосферы падает почти в шесть раз, то станет ясным, насколько трудно техническое решение этой задачи. Коллектив ученых, конструкторов и инженеров создал такой снаряд, который со скоростью, превышающей скорость реактивного самолета, настигает цель и создает в сфере радиусом до шестисот метров серию акустических импульсов такой небывалой мощности, что самолеты противника разваливаются на части.

Рассказывая об основных трудностях, возникших перед конструкторами нового орудия, Крылов через широкое окно аудитории наблюдал, как гусеничный тягач вытащил на центральную часть полигона укрытое брезентом «РЗ-1», а расчет, сняв брезент, готовил орудие к боевому испытанию: деловито подтягивал кабель и подключал его к принимающим приборам орудия.

— Обязательным условием для нанесения резонансного поражения противника в воздухе, — продолжал Крылов, — является возможно точное совпадение частоты акустических импульсов при разрыве снаряда с частотой вибрации плоскостей самолета. Задача определения частоты колебания жизненно важных плоскостей самолета противника оказалась нелегкой. Эту задачу конструкторы решили созданием «ДАВС» — «Дистанционных анализаторов вибрации самолета». Выдвинув «ДАВС» на расстояние до двадцати километров от батареи, мы своевременно получаем на «РЗ-1» данные о частоте колебания несущих плоскостей, четко выделенные из целого комплекса других вибраций, излучаемых самолетом. Таким образом, одновременно с дистанционным взрывателем автоматически устанавливается и резонансное кольцо снаряда, определяющее число и частоту акустических импульсов при разрыве.

Закончив свое выступление, полковник Крылов предложил присутствующим пройти на полигон. После повторной проверки специальных пропусков на контрольно-пропускном пункте комиссия министерства и командный состав заняли свои места.

Для того чтобы создать условия, приближенные к боевой обстановке, запуск управляемых по радио реактивных самолетов был рассчитан на внезапность для «ДАВС». Начиная с двенадцати часов тридцати минут время запуска этих самолетов определялось самостоятельно командирами взлетных площадок.

Вооруженные оптическими приборами и секундомерами члены комиссии в напряженном ожидании не чувствовали холода, а мороз крепчал. В наступившей тишине было слышно, как потрескивали деревья, запушенные снегом кроны которых были видны за высоким забором полигона. Звонко в морозном воздухе слышался лай сторожевых собак и скрип снега под ногами часовых.

Засунув руки глубоко в карманы шинели, Крылов в волнении сжал пальцы, тронутые стужей. Он видел, как в нетерпеливом ожидании генерал-полковник Чепрунов нервно ломал зажатый в ладони коробок спичек. Затем, щелкнув портсигаром, он предложил Крылову папиросу. Прошло много времени, прежде чем первый сигнал поступил на приборы орудия. Члены комиссии включили секундомеры. Совмещая нулевые риски шкал с указателями стрелок, вращая маховики поворотного и подъемного механизмов, номера орудийного расчета быстро производили наводку орудия. Последовал выстрел. Со стола секретаря комиссии упругой волной воздуха сорвало листы бумаги. Снег с ближайших деревьев взлетел и рассыпался алмазными брызгами. И только через некоторое время, где-то на большой высоте, уходящей далеко за пределы видимости, послышался свист реактивного самолета и почти одновременно раздался гул продолжительного разрыва.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Секундомеры остановлены. С момента получения первого сигнала от «ПУАЗО» и «ДАВС» до выстрела орудия прошла сорок одна секунда.

Внимание всех вновь обратилось к небу, где едва видимой точкой, приближающейся к земле, на парашюте спускался небольшой прямоугольный ящик с опечатанными контрольно-измерительными приборами, находившимися в реактивном самолете.

«Цель поражена!» — подумал Крылов, снял папаху и вытер вспотевший лоб. Только сейчас он заметил в своей руке папиросу, она еще не успела потухнуть.

Генерал-полковник отодвинул от себя бинокулярный искатель, через который он наблюдал за парашютом, и, понимающе посмотрев на Крылова, сказал:

— Этот выстрел стоит выигранного сражения. Отдаю должное вашей скромности, Андрей Дмитриевич, и поздравляю в вашем лице весь творческий коллектив института с большой победой!






3

МЕХИЯ ГОНЗАЛЕС


В полдень ясного, морозного дня большой серебристый моноплан, посаженный рукой опытного пилота, подрулил к главной дорожке Внуковского аэропорта и остановился. Моторы, сделав последние обороты и звонко выстрелив, затихли. К двери подали трап. Бортмеханик проверил крепость трапа и, посторонившись, дал дорогу пассажирам.

Самолетом прибыли коммерсанты, представители крупных торговых фирм Запада и Латинской Америки. Встреченные работниками Министерства внешней торговли, представителями прессы и соотечественниками из посольств, гости прошли к автомобилям и выехали в Москву.

Мехия Гонзалес не был потомком испанской землевладельческой аристократии. Он не был креолом, тем более метисом. Типичный англосакс, Гонзалес явился в страну Советов в качестве младшего компаньона торговой фирмы «Гондурас Фрут компани», с тем чтобы предложить «лучшие в мире» бананы Гондураса. Мехии Гонзалесу был приготовлен номер в гостинице «Националь».

Отдохнув с дороги, коммерсант позвонил и через переводчика заказал обед на две персоны. Приглашенный к обеду Уильям Эдмонсон, корреспондент газеты «Марсонвиль Стар», появился вовремя. После обеда они вместе вышли на улицу, в руках журналиста был объемистый прямоугольный сверток.

Оживленно беседуя, они дошли до площади Революции. Здесь Гонзалес простился с Эдмонсоном, взял такси, дал шоферу адрес и уже через десяток минут, выйдя из машины у Самотечной площади, поднялся по Троицкому переулку и быстро нашел нужный ему дом — старый деревянный дом на каменном фундаменте. Сосчитав ступеньки скрипучей лестницы, Гонзалес пошарил рукой по стене, нащупал ручку, уверенно, не стучась, открыл толстую, обитую войлоком и клеенкой дверь. Войдя в полутемную прихожую, он толкнул первую дверь направо и, перешагнув порог, зажмурился от яркого света. Посередине комнаты над столом горела сильная электрическая лампа без абажура. Два больших окна были завешены байковыми одеялами.

— Привет, Балт! — приветствовал его хозяин, снимая очки и пряча их в карман.

— Салют, Дайс! — ответил представитель «Гондурас Фрут компани» и, шагнув навстречу хозяину, что есть силы хлопнул его по плечу.

— Привет, дружище! Ты точно новенький доллар! — улыбаясь, сказал Дайс и, не оставаясь в долгу, хлопнул гостя ладонью в грудь.

— Постой, в последний раз мы виделись еще в Спикенбурге, не так ли? — спросил Гонзалес.

— Да, счастливое время, сорок шестой год! — даже вздохнул Дайс.

— Это по твоей вине я последние полгода корпел над науками в Эрцхаузене и очутился здесь, в России?

— Да, мой мальчик. Ты слишком нервно настроен. Раздевайся и давай-ка поболтаем. Садись сюда, здесь теплее, — предложил Дайс, указывая на кресло около печи. — Могу предложить «Марсонвиль бист» или «Уайт хоорс»[1]. Но лично я предпочитаю русскую водку.

— Давно я не пил марсонвильской бурды.

Дайс сделал смесь и, потрясая шейкером[2], накрыл на стол.

— Прошу! — пригласил он, разливая коктейль в бокалы. — За твое появление на линии огня! За удачу!

Они чокнулись и проглотили обжигающую смесь.

— Перейдем к делу, — сухо сказал Дайс.

Гость закурил сигарету и выжидательно посмотрел на Дайса.

— До того, как мы с тобой встретились в Спикенбургском колледже, ты, если не ошибаюсь, кончил Альтаирский механический институт?

— У тебя отличная память.

— Твой отец Юлиус Буш эмигрировал из Прибалтики в сороковом году?

— Точнее, второго июля сорокового года.

— Ты, кажется, проходил подготовку по программе Московского высшего технического училища имени Баумана?

— Точнее, по программе механико-технологического факультета.

— Твой рост?

— Сто семьдесят восемь.

Дайс налил себе полный бокал коктейля и, отпив глоток, неожиданно спросил:

— Ты, Балт, конечно, читал Дикка Клюазо?

— Еще бы: «Любовь гориллы», «Вкуси убийства запретный плод!» — чертовски здорово! — с удовольствием вспомнил Гонзалес.

— Так вот, я должен тебе сказать, что вся писанина Дикка Клюазо — детский автограф на пеленке по сравнению с тем, что тебе предстоит в России. Если ты, Балт, сделаешь «веселую улыбку под занавес» и тебе удастся еще раз пересечь океан, тебя не купишь и за пятьсот тысяч долларов!

Гонзалес внимательно слушал своего шефа. Дайс, настроенный философски, не торопился переходить к главному.

— Когда в тридцатых годах по делу «Метро Виккерс» засыпался бродяга Торнтон, он был тогда крупной ставкой Интеллидженс-сервис. Ценою больших жертв они получили своего Торнтона обратно. Это были славные времена романтики в нашем с тобой деле. Теперь иное время, Балт! Если ты будешь разоблачен, — мы откажем тебе в отечестве. Перед лицом неизбежной опасности скорпион, подняв хвост, вонзает смертоносное жало себе в голову. — Дайс вынул из футляра маленький стеклянный шарик с жидкостью и, показав его Балту, добавил:

— Вот твое смертоносное жало, Балт, возьми его, — и пододвинул футляр собеседнику.

Гонзалес осторожно взял ампулу, положил ее в футляр и сунул в карман.

— Если ты, Балт, помнишь, — продолжал Дайс, — то несколько лет тому назад в «Спикен Ньюс» я писал о железном занавесе, так вот: никакого железного занавеса в России нет! Я всегда и везде, совершенно беспрепятственно, так же, как и все мои соотечественники, передвигался по этой стране. Я бывал, где хотел, разговаривал, с кем хотел, и никто и никогда не стоял на моем пути. Но излишняя осторожность не помешает. Встречаться до третьего мы больше не будем.

Дайс налил вино собеседнику и поднял бокал:

— Ну, балтийский изгнанник, герой банановой республики, за веселую улыбку под занавес!

Поставив рюмку на стол, он вынул из кармана плоскую никелированную ампулу и сказал:

— Ты, Балт, всегда был чувствительным к физической боли. Помнишь спикенбургский бэйз-бол? Мы сделаем предварительный укол.

— Это длительная операция? — спросил Гонзалес, засучивая левый рукав рубахи.

— Пустяк, несколько минут, — ответил Дайс, готовя шприц для укола. Но, заметив волнение Гонзалеса, он добавил: — Не волнуйся, мой мальчик, ты вернешься, ты обязательно вернешься, как возвращается бумеранг[3].




4

НА БЕГУЩЕЙ ВОЛНЕ


Подле одного из домов большого благоустроенного поселка Московского автозавода автомашина «Победа» высадила человека средних лет в сером полупальто с воротником из кенгуру и шапке-ушанке. Он вошел в подъезд и направился к лифту.

— Вам, гражданин, куда? — поинтересовалась лифтерша и, узнав номер квартиры, многозначительно добавила: — К Ивану Николаевичу, понятно!

Уже поднимаясь на лифте, человек в сером полупальто оценил по достоинству восклицание лифтерши. Надо полагать, что Иван Николаевич Жбанков был гордостью этого дома. Да, пожалуй, и не только дома: знатный токарь-скоростник, дающий продукцию в счет шестьдесят первого года, автор популярной книги о новой геометрии резцов, был, кроме того, искусным резчиком по дереву и радиолюбителем коротковолновиком.

Располагая этими по существу общими сведениями о человеке, с которым ему предстояло встретиться, гражданин в сером полупальто оказался у двери квартиры на седьмом этаже. Он нажал кнопку звонка, и в то же мгновение дверь распахнулась, а в хромированной рамочке на молочно-белом стекле вспыхнул транспарант: «Войдите!»

Никем не встреченный, гражданин вошел в прихожую, снял полупальто, шапку, не торопясь пригладил непокорную выгоревшую на солнце прядь светлых волос и, услышав за переборкой звук морзянки, открыл дверь.

По стенам небольшой комнаты были укреплены стеллажи с книгами, направо на длинном столе стояла радиоаппаратура, сигнальный щиток, преобразователи переменного тока, стабилизатор напряжения, самодельный телевизор, контрольный осциллограф, рамочная антенна и много каких-то еще деталей, назначение которых для вошедшего было непонятно. Прямо у окна — письменный стол, на нем большая стопка книг с закладками, налево верстак, набор инструментов, куски грушевого дерева, пенек с корневищем, в котором уже можно было угадать будущий облик Черномора.

Вручив хозяину дома свое удостоверение, вошедший с интересом наблюдал Жбанкова, его большую лобастую голову со светло-карими глазами, сухим, хрящеватым носом и энергично сжатым ртом. Иван Николаевич сидел в кресле, обложенный грелками и укутанный одеялом.

«Майор госбезопасности Никитин Степан Федорович», — прочел Жбанков и, возвращая удостоверение, также пытливо взглянул на посетителя. Ему понравилось его лицо, светлые волосы, брови, сросшиеся на переносье, голубые, полные затаенного юмора глаза под тенью длинных и темных ресниц, выразительный рот.

— Рад с вами познакомиться, Степан Федорович, — сказал Жбанков и, усмехнувшись, добавил: — Не бывать бы счастью, да несчастье помогло!

— Надолго вы из строя? — участливо спросил Никитин.

— Я этот проклятый радикулит в войну подхватил, в болотах Восточной Пруссии. Мне профессор Воронов сделал новокаиновую блокаду, и я уже было забыл, что болел радикулитом. Черт меня дернул в этом году, я был на Рице, искупаться в озере. Вода холодная и… меня оттуда привезли на носилках.

Раздался резкий звонок телефона. Никитин уже было поднялся, чтобы подойти к аппарату, стоящему на отдельном столике у двери, как увидел, что рычаг подхватил трубку телефона, одновременно включив магнитофонную приставку, и молодой, ломающийся басок прозвучал в репродукторе: «Иван Николаевич болен и не подходит к телефону, прошу звонить в семь вечера, когда Раиса Григорьевна приходит с работы».

Рычаг положил трубку на аппарат и выключил магнитофон.

— Техника на грани фантастики! — улыбаясь, сказал Никитин.

— Техника не моя, сына. Димка у меня увлекается этим аттракционом. Кулибин! Такой чертенок, сладу с ним нет! — сказал Жбанков, скрывая за нарочитой резкостью гордость за своего сына.

— Ну что ж, приступим, Иван Николаевич? — спросил Никитин.

— Пожалуйста, — согласился Жбанков и вытащил из стола блокнот.

— Только, прошу вас, популярнее, я в радиотехнике разбираюсь слабо, — попросил Никитин.

— Постараюсь. Ну, а если что будет не понятно, спрашивайте.

Снова раздался звонок телефона и снова Димкин ломающийся басок попросил звонить, «… когда Раиса Григорьевна приходит с работы».

— Радиотехникой я увлекаюсь давно, — начал Жбанков, — еще до войны мне удалось собрать коротковолновую приемопередаточную установку. С тех пор много раз я ее реконструировал, вносил в нее новые технические усовершенствования, но втайне мечтал собрать по новой схеме более совершенную аппаратуру. На этой неделе, пользуясь своим нездоровьем, я закончил и опробовал новый коротковолновый приемник. Два дня тому назад любители-коротковолновики принимали сигналы зимовщиков-полярников. Закончив прием, я на всякий случай оставил приемник включенным — бывает так, что одна из отдаленных станций запаздывает с передачей. Тем временем я включил старый приемники эдак, знаете, путешествую по эфиру. Вдруг слышу странные, незнакомые мне позывные: «Я 777…» «Я 777…» — через равные интервалы. Приемник был настроен на волну двадцать метров. Затем… Степан Федорович, вам все понятно?

— Пока я понимаю все, продолжайте.

— Через такие же интервалы, повторяя по три раза, неизвестная станция передала четыре новых числа, одно шестизначное, одно четырехзначное и два пятизначных. На этом передача, вроде бы, закончилась, как вдруг я услышал другие числа по новому приемнику, настроенному на волну тридцать метров. На этот раз было передано, с такими же интервалами, четыре числа, все пятизначные. Мне показалось странным, почему неизвестная станция, работавшая на волне в двадцать метров, перешла на волну в тридцать. Обычно на бегущей волне работают станции, чтобы избежать пеленгации[4]. Я с трудом добрался до телефона, позвонил в Центральный радиоклуб, сообщил о неизвестном передатчике, затем вернулся к приемникам и настроил один на двадцать пять, другой на сорок метров.

— Почему на двадцать пять и сорок? — спросил Никитин.

— Я рассчитал так: если первая передача была на волне двадцать метров, а вторая на тридцать, то третья будет на двадцати пяти или сорока. Мой расчет оказался верным, следующая передача была на волне двадцати пяти метров, затем на сорока и тридцати пяти метрах. В заключение неизвестный передал свой позывной номер — «777».

— Вы сохранили запись передачи? — спросил Никитин.

Запись, сделанная Жбанковым, выглядела так:

Волна 20 м = 777, 499181, 9831, 25231, 46272.

«30 м = 47152, 47151, 22211, 22212.

«25 м = 3273, 284232, 387101, 38751.

«40 м = 289132, 46773, 47282, 281202.

«35 м = 7382, 29572, 62673, 85263, 777.

Дешифровка была сложным делом, требующим больших специальных знаний и опыта. Этим вопросом в управлении занимались специалисты, но и того, что знал Никитин, было достаточно, чтобы уяснить себе всю сложность предстоящей задачи. Ему было совершенно непонятно наличие в шифре чисел с разным количеством знаков.

— Трудно? — как бы угадывая его мысли, спросил Жбанков.

— Очень, — согласился Никитин. — Так трудно, что и не знаю, что думать…

— Скажите, Степан Федорович, это может иметь какое-нибудь значение?

— Не понимаю, что?

— Ну, вот эти числа, переданные в эфир?

— Не знаю. Быть может, это мистификация какого-нибудь радиошутника. А быть может… Во всяком случае, вы кому-нибудь рассказывали об этом?

— Нет. Я не говорил об этом даже жене. В радиоклуб звонил, но…

— На их скромность мы можем рассчитывать.

Никитин поблагодарил Жбанкова, простился и, выйдя из дома, поехал в противоположный конец Москвы, на специальную радиостанцию, которой, быть может, удалось подстроиться на прием неизвестной станции и, как надеялся Никитин, определить пеленг.

Сведения, полученные Никитиным на радиостанции, были малоутешительны. Правда, здесь также слышали неизвестную станцию, но записали только последние девять чисел. За короткое время передачи запеленговать неизвестную станцию не удалось.




5

ЗА ОКЕАНОМ


За несколько дней до того, как коммерсант Мехия Гонзалес появился в Советском Союзе, по ту сторону океана произошли небезынтересные события.

Появившаяся в газете «Спикен Ньюс» статья «Сталинград сегодня» вызвала переполох. Смелые люди в кулуарах редакции говорили, что эта статья — укол камфары для газеты, страдающей упадком сердечной деятельности на почве хронической лжи и обмана своих читателей.

Интерес спикенбургских граждан к каждому слову правды о Советском Союзе был так велик, что уже в полдень ни в одном киоске Спикенбурга нельзя было достать газету.

Ричард Ромбс, проживающий в Марсонвиле, получил «Спикен Ньюс» на следующий день. Прочтя «Сталинград сегодня», он чуть не подавился сигарой. В результате энергичной деятельности упомянутого Ричарда Ромбса удалось выяснить, что автор этой статьи Патрик Роггльс является специальным корреспондентом агентства «Марсонвиль Ньюс Сервис» в Москве, а мать Роггльса мирно проживает здесь же в Альтаире.

На следующий день газета порадовала своих читателей статьей самого господина Ромбса. Автор метал громы и молнии против «Красного Роггльса» и требовал его мать, мисс Роггльс, к ответу.

Элизабет Роггльс ни жива ни мертва с утренним поездом приехала из Альтаира и предстала перед грозной комиссией по расследованию антипатриотической деятельности.

Старушка заявила: «Мой Патрик был всегда хорошим, любящим сыном, воспитанным в добропорядочной строгой семье. Каждое воскресенье Пат посещал церковь. Я положительно не понимаю, как он мог написать что-нибудь неугодное богу и Марсонвилю!»

Наконец, шум, поднятый Ричардом Ромбсом вокруг статьи «Сталинград сегодня», докатился и до сенатора Мориса Поджа.

Дело Роггльса подвернулось кстати. Потерпев целый ряд неудач в расследовании «красной крамолы» в Марсонвильском университете, Морис Подж ринулся на Красного Роггльса.

С легкой руки достопочтенного мистера Ромбса дело Роггльса покатилось, точно снежный ком с горной вершины, обрастая все новыми и новыми подробностями. На страницах газет запестрели заголовки: «Коммунист Роггльс», «Роггльс предает интересы нации», «Элизабет Роггльс отрекается от своего сына!», «Вон из Марсонвиля Красного Роггльса!».

Наконец, неистовство Мориса Поджа достигло предела. Случилось это тогда, когда в руки сенатора попала книжка «Предатели нации», принадлежащая перу того же Патрика Роггльса.

В этой книжке Роггльс разоблачал преступные связи марсонвильских монополий в дни войны. Изданная в Советском Союзе, на русском языке, с портретом автора на обложке, книга вызвала новый прилив бешенства у сенатора Поджа. Выступая в сенате, он гневно вопрошал:

— Не следует ли нам воздержаться от посылки в Россию наших сыновей, чтобы уберечь их от воздействия доктрины коммунизма? Не следует ли нам в нашей свободной, демократической стране создать изолированные убежища для красных, как создаются лепрозории для прокаженных?!



— Не ново! — крикнул кто-то с балкона. — Это уже было у Гитлера! — и в голову сенатора полетел кулек с папкорном (жареной кукурузой).

Кулек с папкорном был чертовски похож на бомбу. Мужество покинуло сенатора как раз в тот момент, когда многочисленный отряд полиции бросился на балкон для поимки государственного преступника.




6

ВСТРЕЧА


Был декабрьский морозный вечер. Легкий, но колючий ветер гнал из Александровского садика мелкую снежную пыль. Пламенели многоцветные огни реклам. Ровным молочно-белым светом заливали улицу гроздья фонарей. Неудержимый людской поток стремительно заполнял широкие тротуары. Шум автомобильных моторов, гудки клаксонов, оживленный говор — все сливалось в один неумолчный шум большого города. В этот послеслужебный час Москва была особенно оживленной и шумной.

Патрик Роггльс в нерешительности задержался на углу, затем пересек улицу Горького и вошел в кафе «Националь».

Во втором малом зале — мягких цветов золотистой осени — оказалось свободным одно место. Роггльс направился к столику:

— Разрешите?


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Прошу! — не глядя на него, резко бросил человек, углубленный в чтение газеты. Его прямые жесткие рыжеватые волосы, серые глаза за толстыми стеклами очков, брезгливо опущенная нижняя губа, как бы висящая на двух складках, показались Роггльсу знакомыми. Он еще раз внимательно посмотрел на соседа, на его светлый, явно не по сезону костюм и яркий галстук, но так и не вспомнив, опустился в кресло.

Смяв и швырнув газету на подоконник, человек в очках, вглядываясь в Роггльса, произнес скрипучим фальцетом:

— Где-то я вас видел… Не помню… Да! — воскликнул он. — Я видел вас в конце сорок седьмого в Лондоне, в Ланкастр-Хаузе, на заседании Совета министров иностранных дел четырех держав.

— В Ланкастр-Хаузе… Нет, я вас не помню… — все еще напрягая память, сказал Роггльс.

— Я был от «Марсонвиль Стар», мое имя Уильям Эдмонсон.

— Теперь я вспомнил — Уильям Эдмонсон! Джентльмен пера, так, кажется, звали вас парни из пресс-рум?[5] Мое имя Роггльс, Патрик Роггльс.

— Черт возьми! — вместо приветствия бросил Эдмонсон. — Стоит ближе к ночи упомянуть черта, как он тотчас появится!

— Нельзя сказать, чтобы это было любезно, — заметил Роггльс.

— Я читал, — указав на смятую газету, проскрипел Эдмонсон, — читал и удивлялся! Вот в моем кармане лежит ваша книжка «Предатели нации». — Он вынул книжку и потряс ею в воздухе. — Она мне не по зубам: я плохо знаю русский язык, но я прочту ее! Обязательно прочту! Какого дьявола вам, Роггльс, понадобилось так обеспокоить сенатора Поджа?

— Беспокойному сенатору я предпочитаю спокойную совесть.

— Стало быть, ваш «Сталинград сегодня» и эта книжка — не рекламный трюк? — спросил Эдмонсон.

— Нет, это объективный репортаж.

— После такого объективного репортажа вы знаете, что вас ожидает за океаном?

— Знаю, — со спокойной улыбкой ответил Роггльс и заказал себе кофе с коньяком и русский пирог с яблоками.

Эдмонсон не был пьян, но, судя по уже почти пустому графину коньяка, можно было предположить, что Джентльмен пера был основательно под градусом.

Смешивая очередную порцию коньяка с боржомом — эта смесь напоминала ему виски-соду, — Эдмонсон рассматривал Роггльса. Так знатоки рассматривают произведения искусства, наклонив голову и прищурив глаз. Он даже вынул книжку и, сравнив портрет Роггльса на обложке с оригиналом, не без зависти обронил:

— Черт возьми, вашему фасаду позавидовал бы и сам Морис Подж! Это единственное, чего ему не хватает!

Эдмонсон был прав, лицо Патрика Роггльса бросалось в глаза: у него были темные, отливающие бронзой, слегка вьющиеся волосы, большой, немного покатый лоб, выразительные карие глаза, правильная линия носа, рта и подбородка. Черты его лица создавали ощущение силы и строгой мужской красоты. Он располагал к себе, вызывая ничем непреодолимое доверие.

Пропустив мимо ушей комплимент Эдмонсона, Роггльс спросил его:

— Чем вы думаете, Эдмонсон, удивить читателей вашей газеты?

— Не знаю, Роггльс. Правда, только неделя, как я в России, но еще ни одной строчки не передал в редакцию. Был я в раменском колхозе, смотрел здание университета, автозавод…

— Теперь вам необходимо посмотреть балет «Лебединое озеро» в Большом театре. Кстати, вы это можете сделать сегодня, — с легкой иронией сказал Роггльс.

— По-вашему, это и есть главное? — не почувствовав иронии, спросил Эдмонсон.

— Это символ современной России, если «Марсонвиль бэнк билдинг»[6] или бронзовая группа Марса и Меркурия у пирса Марсонвильской гавани являются символом нашей родины.

— А что же, по-вашему, является символом нашей родины?

— Трущобы Марсонвиля и дворцы пригорода, бараки химического концерна «Фроман», Марсонвиль-авеню, богатство и нищета, высокий уровень производства и низкий уровень потребления.

— Да, вы действительно красный, Роггльс!

— Скорее розовый, — парировал Роггльс и рассмеялся. — Однако я вижу, вы с успехом «Скотч» заменили русским коньяком.

— Здесь нет шотландского виски, к тому же русский коньяк не хуже, — согласился Эдмонсон. — А что, если нам действительно пойти посмотреть балет?

— Могу доставить вам это удовольствие, у меня свободен один билет.

— Я мог бы обойтись, Роггльс, и без вашей любезности…

— Каким образом?

— Купить билеты у перекупщика, переплатить…

— Положительно, Эдмонсон, вам не хватает знания России. Здесь частнокапиталистическая инициатива — преступление, бизнес наказуем законом. Близкий нам по детским рассказам рождественский мальчик, сделавший свой первый бизнес на коробке со спичками, здесь попал бы в лагерь малолетних преступников!

— Холодная, непонятная страна, — проскрипел Эдмонсон, прижимаясь спиной к деревянной обрешетке отопления. — Холодная… — еще раз повторил он и, подтянув портьеру, отгородился ею от окна.




7

В БОЛЬШОМ ТЕАТРЕ


Искусно подсвеченные с внутренней стороны колонны Большого театра спокойно и величаво несли на себе портик с квадригой Аполлона. И здесь колючий ветер с мелкой снежной пылью бил прямо в лицо. Казалось, что колесница Аполлона мчится вперед, вздымая снежную пыль.

Под портиком театра, как река, тек шумный людской поток. Прижавшись к колонне, чтобы не мешать движению, девушка в нетерпеливом волнении озабоченно всматривалась в оживленные лица празднично настроенных людей. На большом циферблате уличных часов минутная стрелка вздрогнула и упала с двенадцати, было пять минут восьмого.

Прошло еще десять минут обидного, томительного ожидания. Девушка с досадой вынула из сумочки два билета. Решив продать один из них, она хотела оторвать билет, но была атакована сомкнутым строем любителей балета:

— Девушка, вы продаете билет?

— Девушка, я подошел первый!

— Девушка, этот гражданин лжет! Его здесь не было! — решительно заявило грудное контральто и, энергично работая локтями, протиснулось ближе.

Девушка растерялась, но на помощь ей пришла та, кого она ждала, — высокая яркая блондинка в розовом шерстяном капоре и меховой шубке:

— Красуля, ты, кажется, собираешься продать мой билет?!

— Ох, Люба, меня тут чуть не растерзали! — сразу повеселев, сказала она, пробиваясь вместе с подругой к главному входу.

— «Красуля»?! — уничтожающе фыркнуло контральто и также энергично бросилось к другой группе добывать билет.

С трудом прокладывая себе дорогу в плотной массе людей у входа в театр, мрачно настроенный Джентльмен пера едва поспевал за Роггльсом.

Первый акт балета на Эдмонсона не произвел большого впечатления, но второй акт взволновал его, он расчувствовался и, направляясь в буфет с Роггльсом, интересовался народными истоками «Лебединого озера».

Глубокая, волнующая музыка, исполнительское мастерство и поэтическая одухотворенность балета привели Эдмонсона в состояние внутреннего смятения. Он почувствовал всю тоскливую обыденность своих повседневных интересов и особенно остро понял, что годы уходят и молодость, в борьбе за свое место под солнцем, растрачена глупо и по пустякам.

Бокал холодного искристого вина освежил Эдмонсона, второй бокал настроил его на философский лад:

— Знаете, Роггльс, — сказал он, — я, быть может, пьян, но… Не важно. Я хочу сказать, Роггльс, что у меня давно выработался иммунитет против вируса идей войны, я средний мыслящий марсонвилец. — Эдмонсон протянул свой бокал буфетчице и, получив полный, взял Роггльса под руку и отвел к окну.

— Мне кажется, Роггльс, что наши парни из военного министерства сошли с ума. Мы можем отлично драться с русскими, не стреляя из пушек. Война систем! Побеждает тот, кто создаст самый высокий уровень жизни для среднего человека своей страны. Хорошо, пусть в этой схватке мы будем разбиты, но ведь и поражение принесет нам победу!

— Очевидно, Эдмонсон, «мирное соревнование социализма и капитализма» будет темой вашей первой статьи для «Марсонвиль Стар», — иронически заметил Роггльс, прихлебывая маленькими глотками шампанское.

Слова собеседника вернули Эдмонсона к действительности. Он молча приложился к бокалу и, немного помолчав, сказал:

— Еще пару сот лет тому назад Томас Пейн, американский публицист-демократ, говорил: «Мы переживаем испытание для человеческих сердец!»

— Я представляю себе, Эдмонсон, как вы справитесь с испытанием, выпавшим в данном случае на долю вашего сердца.

— Например? — резко спросил Эдмонсон, и взгляд его маленьких светлых глаз, непомерно увеличенных сильными стеклами очков, стал злым и колючим.

— Вы, как и большинство ваших предшественников, отправитесь на кухню пресс-атташе посольства и спишете слово в слово очередную скверно пахнущую провокационную стряпню…

— Сан оф эйбич! — выругался Эдмонсон и широким жестом выплеснул шампанское в лицо Роггльса.

Роггльс был моложе и сильнее, схватка была бы не в пользу Эдмонсона. К тому же Роггльс был трезв. До боли сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он сдержал себя, улыбнулся, вынул носовой платок, спокойно вытер лицо, борты пиджака и извинился перед рядом стоящими.

— Простите, это неосторожность, — сказал он, увлекая Эдмонсона из буфета.

Третье действие Джентльмену пера посмотреть так и не удалось. В фойе к ним подошел человек и, пригласив их в комнату первого этажа, уютно обставленную мягкой мебелью, обратился на хорошем английском языке:

— Вы корреспонденты газет?

— Я специальный корреспондент «Марсонвиль Стар», Уильям Эдмонсон, — назвал себя Джентльмен пера, предъявляя свой корреспондентский билет.

— Очень приятно. Я Лавров Иван Леонидович, — представился администратор и, возвращая корреспондентский билет Эдмонсону, спросил:

— Вы, очевидно, до Советского Союза длительное время находились в Западной Европе?

— Откуда вы это знаете? — удивился Эдмонсон.

— В нашей стране не принято выплескивать содержимое бокала в лицо своего собеседника.

— Разрешите закурить? — вместо ответа спросил Эдмонсон, доставая пачку сигарет. — Курите, это «Фатум», отличные сигареты.

— Благодарю вас, я не курю, — отказался Лавров.

Эдмонсон сел в кресло и закурил: он был взволнован.

— У вас очень странное представление о Советской стране, мистер Эдмонсон. У нас нельзя безнаказанно оскорблять человека. Я вызвал дежурного секретаря посольства и попрошу вас, когда придет машина, покинуть Большой театр.

— Я надеюсь, вы не лишите меня удовольствия увидеть третье действие балета, — вежливо напомнил Роггльс.

— Прошу вас, антракт уже кончился, — сказал Лавров и проводил Роггльса до двери партера.

Девушки были свидетельницами инцидента в буфете. Услышав обращение Эдмонсона к Роггльсу, они узнали в нем автора нашумевшей у нас книги «Предатели нации». Кроме того, сегодня газеты, напечатав большую статью «Прогрессивный журналист перед судом реакции», вновь напомнили о Патрике Роггльсе. В этой статье было рассказано о выступлении в сенате Мориса Поджа и об отказе матери Роггльса от своего сына.

Прогрессивный журналист вызывал к себе чувство симпатии и дружеского уважения как мужественный и сильный человек.

Когда Роггльс вошел в партер и занял место, не очень уверенно, по-английски, Люба спросила его с большой долей участия:

— За что он вас оскорбил?

— Видите ли, не знаю, искренне или нет, Эдмонсон, корреспондент «Марсонвиль Стар», в буфете высказал несколько красивых гуманных мыслей, но одно дело кудрявые фразы за бокалом вина, другое — мужественное заявление в печати. Я знаю этих джентльменов пера: в кулуарах общественных учреждений — мысли со следами завитушек перманента, а на страницах газеты — статьи, издающие подозрительный запах посольской кухни. Эдмонсону я сказал правду, но правда оказалась ему не по вкусу, — ответил Роггльс на отличном русском языке.

— Тише! — в благородном негодовании прошипела рядом сидящая старушка.

Началось третье действие балета.

— Дай мне, Красуля, программу, — шепотом попросила Люба и углубилась в чтение.

Машеньку нельзя было назвать красавицей, она скорее была дурнушкой, но девятнадцать лет — такой возраст, когда девичья свежесть ярче зрелой красоты. Радость жизни, нетерпеливое ожидание этого вечера, редкого вечера без внимательной опеки отца, делали ее особенно оживленной, хорошенькой. На ней было новое платье сиреневого крепа с маленьким декольте. Букетик ярких искусственных цветов у корсажа выгодно подчеркивал ее свежесть. А мамин золотой медальон на бархотке и тоненькое колечко с бирюзой увеличивали сознание того, что она переступила порог своей юности и жизнь раскрывает перед ней какие-то новые, еще не изведанные дали.

В Большом театре Маша бывала и прежде, но каждый раз здесь все как бы вновь поражало ее своим масштабом и великолепием. «Лебединое озеро» она впервые видела еще девочкой, второклассницей. Теперь она смотрела балет будто впервые. Тема романтической любви Одетты и Зигфрида волновала ее. Тревога за их светлое и чистое чувство вызвала у Маши слезы. Поймав на себе внимательный взгляд Роггльса, она смутилась и отвернулась.

В антракте между третьим и четвертым действием они вместе вышли в фойе. Роггльс предложил зайти в буфет, но девушки отказались. Люба была оживлена и болтала за двоих. Машенька еще под впечатлением третьего действия молчала, прислушиваясь к разговору Любы и Роггльса.

— Простите, — извинился Лавров, подойдя к Роггльсу, — ваш коллега забыл на столе сигареты. Не откажите в любезности передать ему эту пачку.

— Очень жаль, но вряд ли я в ближайшее время увижу его, — вежливо ответил Роггльс и, взяв девушек под руки, чем окончательно смутил их, направился дальше.

— Скажите, — спросила Люба, — вашему коллеге за этот поступок в буфете что-нибудь будет?

— Дежурный секретарь посольства прочтет ему скучную лекцию о вреде пьянства и отправит на своей машине в гостиницу, — улыбаясь, ответил Роггльс.

— Правда, что у вас неприятности? Когда вы вернетесь домой в Марсонвиль, они вас… ну… я… — так и не договорив, Машенька смутилась и покраснела.

— А что вам известно о моих неприятностях?

— Все. Я читала в газете. Они заставили мать отказаться от вас. За что? За правду?

— У нас в Альтаире говорят: «Леди Трабл приходит к вам в дом, принимайте ее всерьез и надолго». «Трабл» по-русски «огорчение».

— Я знаю. Мы учимся в институте иностранных языков, на английском.

— На каком курсе?

— На третьем.

— А вы оставайтесь здесь, у нас, в Советском Союзе, — сказала Люба.

— Если все мы будем покидать родину, кто же будет бороться со средневековым варварством господ морисов поджей?

После спектакля они вышли вместе. Люба жила поблизости, в Брюсовском переулке. Она простилась и пошла одна. Машенька жила в новом высотном доме на Котельнической набережной. Роггльс предложил девушке отвезти ее в такси, но Машенька отказалась, и они пошли пешком через Красную площадь.

Ветер утих. Шел крупный, пушистый снег. На металлическом остове будущего дома в Зарядье вспыхивали слепящие огни электросварки.

Они шли по набережной молча. Рядом с Роггльсом, высоким и сильным, Машенька казалась маленькой и даже хрупкой. Девушка чувствовала, как тепло его руки проникает сквозь рукав шубки, поднимая в ней какое-то новое, еще неизведанное, волнующее чувство.




8

ПОРТФЕЛЬ С МОНОГРАММОЙ


В Целендорфе, юго-западном районе Берлина, на Клейаллее, улице особняков и вилл, впрочем, как и везде на Западе, реклама «Кока-кола» назойливо лезла в глаза, настойчиво заявляя о себе с крыш автобусов и со стен домов, из жерл репродукторов, с экранов телепередач и кино.

По тому, как Адам Кноль рассматривал шикарный плакат «лучшего в мире напитка», можно было заключить, что «вдохновляющий», «возбуждающий» и «дающий все радости жизни» «Кока-кола» был пределом его желаний.

С утра Адаму Кнолю не удалось промочить горло, кружка баварского пива была для него недосягаемой мечтой. И все-таки его интересовал не «напиток радости». Рассматривая плакат, Кноль внимательно наблюдал за человеком, ожидающим машину. В руке этого человека, одетого в костюм вызывающего бутылочного цвета и песочное пальто, был портфель из тисненой кожи с серебряной монограммой.

Человек небрежно переложил портфель под мышку, засунул руку в карман и вышел на середину проезжей части. Отсюда перед ним открывалась перспектива Клейаллее. Но машины, по-видимому, не было, так как Пижон (Кноль окрестил обладателя портфеля Пижоном) вернулся на тротуар.

Адам Кноль, как он говорил сам, «был геологом по исследованию карманных недр». Сумочки и портфели были не по его специальности, но… «Кто знает, — думал он, — быть может, кружка пива и порция сосисок таятся как раз в этом портфеле с монограммой?»

Фланирующей походкой богатого бездельника Кноль направился к Пижону. Он шел не торопясь, но в эти минуты все его жилистое, сильное тело как бы аккумулировало энергию для предстоящего броска.

Через минуту, слыша за собой свистки и крики, Кноль, минуя проходной двор, выбежал на Лимаштрассе и, на зависть любому спринтеру, за пять минут финишировал на площади вокзала Целендорфвест. Здесь, заскочив в ворота дома, он засунул портфель под брючный ремень, застегнул пиджак и, тяжело дыша, вышел на площадь. Заметив приближающийся по Лимаштрассе полицейский мотоцикл с Пижоном на багажнике, Кноль выбежал на платформу вокзала и успел вскочить в вагон пригородного потсдамского поезда. В последний момент, увидав, что бывший обладатель портфеля вцепился и повис на поручнях хвостового тамбура, Кноль стал быстро перебираться в головной вагон и, не доезжая Фриденау, выпрыгнул из поезда на ходу. «Черт возьми! — подумал Кноль, озираясь по сторонам, — Пижон мне наступает на пятки. Видно, в этой штуковине столько марок, сколько пуха в перине господина инспектора!»

По Альзен Фреге Адам Кноль быстро добрался до Вильмерсдорфа, вскочил в сименсштадтский поезд, вновь соскочил на Кайзердамм и пересел в автобус, идущий на восток в Тиргартен-парк. Только здесь Кноль почувствовал себя в безопасности, он мог отдышаться и собраться с мыслями.

Конечно, он поедет сейчас к фрау Кениг. Плоская, как гладильная доска, вдова налогового инспектора Амалия Кениг жила в районе Лихтенберг на Леопольдштрассе. Адам Кноль с «добычей» был здесь всегда желанным гостем.

Когда, внезапно затормозив, автобус швырнул пассажиров вперед, Кноль, чтобы удержаться на ногах, схватился руками за поручни, портфель выскользнул из-под ремня и упал на пол. Подняв портфель, Кноль оглянулся и встретился глазами с полицейским.

Потертый и выгоревший на солнце костюм Кноля, рваная дамская вязаная кофта под пиджаком, улыбающиеся башмаки с откровенно вылезшим большим пальцем правой ноги были в таком непримиримом противоречии с шикарным портфелем, что даже сам Адам Кноль это понял и заторопился к выходу. Заметив это движение Кноля, полицейский протиснулся за ним и вежливо представился:

— Сержант народной полиции Генрих Шютц.

— Очень приятно, Карл Фишер, служащий, — выдавив подобие улыбки, ответил Кноль.

— Господин Фишер, гравер этой монограммы ошибся, ваши инициалы «К» и «Ф», а на портфеле «Э» и «Ц»!

— Господин шуцман, я купил эту штуку еще на рейхстаговке…

С автобуса они сошли вместе. Полицейский так крепко держал Кноля за локоть, что у него затекла рука.

До отделения полиции они шли молча, улыбаясь друг другу, точно старые друзья. Затем портфель перекочевал на стол дежурного и Кноль почувствовал, как мечты о кружке пива, сосисках и гостеприимстве фрау Кениг начали испаряться.

Из состояния горькой обиды и разочарования его вывел голос дежурного:

— Подойдите ближе!

Адам Кноль подошел к барьеру, отделяющему стол дежурного от приемной полицейского отделения. Дежурный протер очки, еще раз внимательно посмотрел на «Карла Фишера» и сказал сержанту Шютцу:

— Его фотографий у нас больше, чем Дюрера в Национальном музее! Это же Адам Кноль, по кличке Ротбаке!

У Адама Кноля по поводу этой клички в свое время были крупные неприятности с третьим рейхом: молодчики Гиммлера решили, что «красная морда» суть политические убеждения Кноля. Его спасла лишь репутация старого жулика. Что же касается физиономии Кноля, то она у него была действительно красной, в мелкой завязи склеротических сосудов, и меткая кличка Ротбаке прилипла к нему, как муха к варенью.

— Итак, вы утверждаете, что этот портфель ваш? — спросил дежурный.

— Мой, — уже без прежней уверенности ответил Кноль.

— В таком случае вы должны знать, что в нем находится?

— А почему вы думаете, что я не знаю?

— Что же?

— Назойливое любопытство!

Сержант Шютц прыснул со смеху.

— Я вижу, что вы, Кноль, сами не успели взглянуть на его содержимое.

— Не успел, — согласился Кноль.

Дежурный потянул цепочку «молнии» и, открыв портфель, вынул его содержимое: напечатанное на машинке выступление политического комментатора радиостанции «РИАС», открытое письмо на имя Эбергарда Ценсера, удостоверение-пропуск станции «РИАС» на то же имя, пятый том собрания сочинений В. Маяковского на русском языке московского издания сорокового года и вложенную в книгу краткую записку на английском языке: «Информ мобилизейшэнэл посибилити 367».

— Кноль, вы утверждаете, что все это принадлежит вам? — с усмешкой спросил дежурный.

— Что я, сумасшедший?! — с искренним возмущением заявил Кноль.

— Где вы взяли этот портфель?

— Я одолжил его на Клейаллее у одного Пижона. Это была тяжелая работа, господин дежурный. Неужели я не заслужил кружки пива…

Подобные расходы не были предусмотрены сметой отделения полиции, поэтому, уделив из собственного бюджета несколько марок, дежурный, передав их Шютцу, сказал:

— До выяснения обстоятельства дела проводите Фишера-Кноля в изолятор и купите ему сосиски и кружку пива.

Содержание этого портфеля с монограммой позволяло сделать вывод, что его владелец — Эбергард Ценсер связан с отделением разведки некоего государства, где в качестве шефа подвизается доктор Кенигстон, больше известный под кличкой Петерзен.




9

МАШЕНЬКА


На следующий день после знакомства с иностранным журналистом Машенька поехала в книжный магазин. Стоя у прилавка и перелистывая Драйзера на английском языке, она услышала знакомый голос:

— Вас интересует этот неисправимый грешник, Фрэнк Каупервуд?

Девушка повернулась лицом к говорившему и узнала Патрика Роггльса. Выйдя из магазина, они долго бродили по улицам города. Замерзнув, зашли в кафе, и Машенька не заметила, как быстро закончился короткий зимний день и на улицах зажглись фонари.

Эта встреча была их последней случайной встречей.

На завтра они условились встретиться у входа в кинотеатр. Машенька так торопилась на свидание (это было ее первое свидание в жизни), что пришла раньше Роггльса. В ней уже просыпалась женщина, пусть еще не опытная, идущая ощупью по этому новому, незнакомому и тревожному пути, но женщина. Машенька вошла в магазин напротив, сквозь стекло витрины наблюдая за местом встречи. Увидев Роггльса, она не бросилась к нему навстречу. Нет, она стала считать до двухсот, сбилась со счета и, будучи не в силах преодолеть нетерпение, с трудом замедляя шаг, направилась к Роггльсу.

Встречи с Роггльсом стали для нее необходимы. Под влиянием вспыхнувшего и захватившего ее чувства Машенька потянулась к Роггльсу, как тянется вишневое деревце к солнцу своим первым, нежным цветением.

Со дня их последней встречи прошло два дня. Бывают же такие длинные, бесконечные дни!

В институте начались зачеты, Машеньке нужно было сдавать три предмета. Историю Англии она сдала, времени на подготовку к лексике оставалось много, да и давался ей язык легко, без зубрежки и напряжения.

Взволнованная, полная нетерпения, Машенька не могла без остатка заполнить день. Сколько она ни придумывала себе дела, а работы по дому было много, она не могла заполнить нескончаемые часы, остающиеся до встречи с Роггльсом.

Уходил день, томительный и тоскливый, приходила еще более мучительная ночь. Уже лежа в кровати, Машенька долго читала, совершенно не понимая прочитанного, так как мыслями была далеко. Затем гасила лампу и лежала с закрытыми глазами, лежала столько, сколько хватало сил, но сон не шел. Тогда она открывала глаза, и перед ней на стене, в раме оконного переплета, вставал отблеск города и легкий кружевной силуэт занавески. Рисунок гардинного тюля в этом призрачном свете ночи, отраженный на стене, казался ей картой бесконечных странствий. Возбужденная, неудержимо фантазирующая, она шла по этой карте, как бывало в детстве, в неведомые страны, только в детстве она путешествовала одна, а теперь…

Машенька произносит его имя едва шевеля губами, затем ей хочется услышать, как звучит оно наедине с ней, и она говорит его вслух. Потом она ищет ласкательное, произносит его и смущается так, словно кто-то подслушал ее в этой маленькой комнате на девятнадцатом этаже раскинувшего крылья дома, похожего на огромную окаменевшую на взлете птицу.

Уже под утро девушка забывается коротким, освежающим сном, и снова начинается день, бесконечный, полный тревожного и в то же время сладостного ожидания встречи.

Андрей Дмитриевич замечает перемену, происшедшую с дочерью. Он не спрашивает Машеньку, что с ней, — в мать она, такая же застенчивая, — и терпеливо ждет, пока она сама не расскажет о своем чувстве.

Секретарь партбюро института, где он работает, Анастасия Григорьевна Шубина — старый друг семьи Крыловых, да и не только Крыловых. Маленькая седая женщина с близоруко прищуренными, удивительно добрыми глазами и теплой улыбкой, Мать, как звали ее в институте, была душой всего коллектива. Кому, как не ей, знать, что происходит с его дочерью, она вырастила троих детей, вывела их в люди.

Анастасия Григорьевна выслушала Крылова и понимающе улыбнулась.

— Стареем, Андрей Дмитриевич, стареем, — мягко говорит она, — давно ли я Машеньку устраивала в детский сад, а вот поди ж ты, девушка. Такая, если полюбит, — навек! Я тебя, Андрей Дмитриевич, понимаю, неспокойно на отцовском сердце, да что поделаешь? Чтобы узнать меру своей силы, надо выходить в жизнь, и неудачи испытывать и всякие горести. Не бойся, она у тебя не штапельная барышня, у нее хорошая гордость есть и силы у нее достаточно. Человек-то он хоть достойный?

— Не знаю. Сама не говорит, видно, время еще не пришло, а спрашивать я не хочу.

Так в семье Крыловых поселилось что-то новое, и Андрей Дмитриевич и Маша носили это новое бережно, точно полную до краев чашу, боясь расплескать.



* * *

Утром Патрик позвонил по телефону и сказал, что через час заедет за ней на машине.

Машенька смотрела в окно на расстилающуюся перед ней Москву, Кремль, островерхие шпили высотных зданий, спокойную излучину набережной, легкие виадуки мостов в светлой дымке утреннего тумана, позолоченного лучами раннего солнца.

Открывавшуюся перед ней панораму города она видела не впервые, но ей казалось, что такой, как сегодня, она Москву еще не видела никогда. Облик города менялся во все времена года в разные часы дня; то строгий и спокойный, то сверкающий на солнце, то залитый вечерними огнями, он был точно щедрая горсть самоцветов. Но сегодня, в легкой дымке тумана, словно сотканный из тонких солнечных нитей, город казался ей неповторимым и необыкновенным.

После телефонного звонка, открыв на стук дверь, она увидела альпийские фиалки и темно-красную персидскую сирень; корзину цветов принес шофер.

Цветы не удивили девушку, они были так естественны в ее состоянии подъема и счастья. Она приняла их как должное, поставила у себя в комнате, быстро накинула шубку, надела вязаную шапочку и, захлопнув дверь квартиры, вышла.

Всегда, вызывая лифт к себе на девятнадцатый этаж, она вспоминала присказку: «Встань передо мной, как лист перед травой!» Лифт действительно мгновенно взлетал и замирал перед ней, как в сказке. Но сегодня он поднимается мучительно медленно. Она слышит, как, пробегая по этажам, щелкают его контакты, и кажется ей, что ожиданию не будет конца.

Наконец-то! Сердце на мгновение замирает. Маша проваливается вниз, и вот она уже в вестибюле. Выйдя на улицу, чтобы немного унять сильно бьющееся сердце, Маша умышленно замедляет шаг. Увидав ее еще издали, Роггльс идет навстречу, помогает ей сесть в машину и заботливо поправляет смявшееся пальто. Слыша тонкий запах его незнакомых духов, девушка, не скрывая своего удивления, рассматривает золотой перстень-печатку на его пальце — кольцо на мужской руке!

На дороге тонкий ледок, скользко. Их машина медленно движется по набережной.

Машенька украдкой бросает взгляд на Патрика, на его мужественное, сильное лицо и думает: «Вот я еду с ним в машине, вдвоем. Он сидит рядом со мной, я чувствую тепло его рук и благодарна ему за счастье, которое он мне доставляет уже одним только своим присутствием. Но ведь я о нем не знаю ничего. Кто он? Где его семья? Мать от него отказалась, а быть может…» От пришедшей ей в голову мысли Маша вся съеживается и освобождает свою руку. Она внимательно смотрит на него и не верит. «Нет, — думает она, — он не стал бы так жестоко шутить со мной, у него хорошие, честные глаза. Человек с такими глазами не способен ни лгать, ни лукавить».

Успокоенная этими доводами, она сама кладет руку на его ладонь. Напуганная своей смелостью, закрывает глаза и откидывается на спинку сиденья. Она чувствует на своей шее его горячее, сухое дыхание, он целует ее, и Маша, поддаваясь внезапному решению, просит шофера остановить машину, дальше они пойдут пешком.

Роггльс подчиняется ее желанию и поручает шоферу в час дня подать машину к зданию университета.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Набережная Москвы-реки. Перед ними величественный мост Окружной железной дороги. Потеплело. Город закрыт дымкой тумана, и только крепостные стены и башни Новодевичьего монастыря ясно видны за рекой.

— Я с папой была в этом монастыре, — сказала девушка. — Смотрите, стены этой, когда-то грозной крепости, защищали с юга Москву. А вон там на башнях стояли пушки, отлитые тульскими оружейниками. Вон там, видите, пятиглавый Смоленский собор. Колокольня в шесть восьмериков. Она кажется невесомо-легкой, это ажурные наличники из белого камня делают ее такой воздушной. И резные башни с венками петушиных гребешков, они словно сказочные!: Красиво, правда?! Здесь все русское, настоящее! «Там русский дух… там Русью пахнет!» — вспоминает она Пушкина.

Роггльс смотрит на древние стены крепости, но в глазах его нет живого интереса. Его сердцу ничего не говорят эти стены, воздвигнутые в память присоединения Смоленска. Он, быть может, видел сейчас каменную громаду «Марсонвиль бэнк билдинга» и сверкающую бронзу Меркурия и Марса на пирсе огромной гавани, аркады ажурного моста через полноводную Саговар и слепящие огни реклам на Марсонвиль-авеню, быть может, он слышал грохот надземных дорог и протяжные гудки океанских лайнеров, быть может, он думал сейчас о том, зачем его занесло в эту далекую и непонятную страну…

— Правда, красиво? — еще раз спросила девушка.

Роггльс вздрогнул от неожиданности, улыбнулся девушке, взял ее под руку и повел вверх по набережной, туда, где легким силуэтом высилось здание Дворца науки.

Они долго стояли на самой высокой части набережной, около мраморной балюстрады. Налево во мгле угадывался город, прямо перед ними были ажурные взлеты лыжного трамплина, направо — величественное и воздушное здание университета.

По призыву комсомола здесь, на этой площадке, во время каникул работала и Маша. Сознание того, что и ее доля труда есть в этом грандиозном сооружении, наполняло ее хорошим чувством гордости, настоящим чувством хозяйки. Она и площадку осмотрела как хозяйка, мысленно прикинув, что вот не худо будет высадить здесь еще саженцы, а вон там, подле балюстрады, надо поставить урны для мусора: нехорошо, что окурки бросают с обрыва вниз.

Она рассказала ему о тех днях, когда она с комсомольцами работала на планировке площадки.

Патрик удивился, что такие маленькие ручки могли ворочать лопатой землю. Он поцеловал ее пальцы и наговорил много пустяков, от которых кружилась голова. Затем Патрик, достав из кармана миниатюрную фотокамеру «Минокс», сфотографировал Машеньку. Она, быстро освоив камеру, сделала сама несколько снимков, увековечив Патрика на фоне университета. Укрепив «Минокс» на карманном штативе, при помощи автокнипса, они сфотографировались вдвоем.

— У этой камеры большая биография, напомните мне когда-нибудь, я расскажу вам ее историю, — сказал Роггльс.

Когда к часу дня Машенька, озябшая, но счастливая, пришла с Патриком к университету, машина уже ждала.




10

ЗАДАЧА


Никитин отлично знал литературные вкусы полковника Каширина, поэтому, застав его за чтением стихов Маяковского, с трудом подавил улыбку. Опустившись в кресло, предложенное полковником, он сказал:

— Дело дрянь, Сергей Васильевич. Криптограмма дешифровке не поддается. Подполковник сам занимался этим вопросом несколько дней и пришел к выводу, что ключом к этому шифрованному коду должно служить поэтическое произведение.

— Почему поэтическое? — спросил Каширин.

— Потому, что последняя цифра, указывающая порядковый номер слова в строчке, нигде не превышает тройку.

— Логично, — согласился Каширин и, достав из папки конверт с надломленными сургучными печатями, вынул из него письмо. Передав майору, добавил:

— Получено из Берлина.

В этом письме подробно сообщалась история портфеля Эбергарда Ценсера, а в заключение его автор писал: «…Сам факт наличия в портфеле книги В. Маяковского на русском языке дает возможность предполагать, что деятельность упомянутого Э. Ценсера имеет некоторое отношение к Советскому Союзу».

Никитин прочел сообщение, взволнованно прошелся по кабинету и с усмешкой повторил:

— «Некоторое отношение»! Эта записка из портфеля Эбергарда Ценсера имеет к нам самое прямое отношение! «Информ мобилизейшэнэл посибилити 367» — «Информируйте о мобилизационных возможностях 367». Триста шестьдесят седьмой — крупный тракторный завод Урала!..

— По нашей просьбе в Берлине был осуществлен следственный эксперимент, — перебил его Каширин. — В букинистическом магазине было выставлено на продажу собрание сочинений В. Маяковского, издания тысяча девятьсот сорокового года, но без пятого тома. Книги простояли четыре дня, и купила их клубная библиотека завода «Бергман-Борзиг». А выставленный на продажу пятый том, похищенный у Эбергарда Ценсера, был продан в тот же день.

— Как же так, Сергей Васильевич? Ведь вы этим экспериментом вернули книгу Эбергарду Ценсеру!

— Это было в наших интересах. Если этот том Маяковского — ключ шифрованного кода для тайной связи с агентом, какой же смысл менять его, после того как он стал нам известен.

— Но, с позиций Эбергарда Ценсера, после пропажи портфеля было бы разумно изменить ключ кода.

— Для того, чтобы изменить ключ кода, — пояснил Каширин, — надо было бы кое-кому сознаться в том, что ключ потерян. Опасаясь последствий такого признания, Ценсер скрыл от своего шефа пропажу тома Маяковского, рассчитывая купить его в букинистическом магазине. Как видишь, он не ошибся, ему удалось приобрести эту книгу. — Полковник позвонил и, вручив вошедшему капитану Гаеву томик В. Маяковского, распорядился:

— Передайте эту книгу начальнику шифровального отдела. Ему нужно было поэтическое произведение для дешифровки криптограммы, принятой Жбанковым. Пусть попробует прочесть ее при помощи этого томика стихов Маяковского.

Гаев вышел. Никитин не курил, но, считая, что сигарета помогает сосредоточиться, взял из пачки, лежащей на столе, одну сигарету и, закурив, спросил:

— Откуда у вас эти сигареты «Фатум»?


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Принес Лавров из Большого театра. Их забыл у него иностранный корреспондент Уильям Эдмонсон. Господин Эдмонсон отличился, выплеснув из бокала в лицо своему коллеге шампанское.

— Кто пострадавший?

— У меня записано. — Полковник, открыв блокнот, прочел: — Корреспондент «Марсонвиль Ньюс Сервис» Патрик Роггльс.

— Патрик Роггльс?! — удивился Никитин. — Он встал им всем поперек горла, точно рыбья кость! Я только вчера прочел его «Предатели нации». Сильная, темпераментная книга! Роггльс в этой книге разоблачает преступные связи в дни войны химических концернов Марсонвиля. Страшная книга. У Патрика Роггльса кончается срок паспорта, надо полагать, что посольство заставит его покинуть нашу страну. Посте этой книги ему придется туго на родине.

— А Эдмонсон? — спросил полковник.

 Эдмонсон зарекомендовал себя как Джентльмен пера. Он опытный журналист с хорошей репутацией. У Эдмонсона ольшая семья, он всегда нуждается, но не идет на сделки со своей совестью. Его появление в Москве в качестве корреспондента «Марсонвиль Стар» удивило всех. Тут либо газета меняет политический курс, либо Эдмонсон на старости лет решил пустить в оборот свой основной капитал — совесть.

Поглаживая подбородок большим и указательным пальцами, что у него всегда служило признаком раздумья, Каширин сказал:

— Один крупный буржуазный издатель в свое время говорил: «…Владелец газеты — наниматель. Он требует, чтобы нанятый им писал то, во что наниматель верит сам, или хочет, чтобы поверили его читатели». Вот и подумай, Степан Федорович, — переходя на ты, с улыбкой добавил Каширин, — во что верит господин Эдмонсон. Во всяком случае, Лавров прав — этот журналист ведет себя довольно развязно.

Раздался настойчивый звонок телефона, полковник взял трубку. По скупым и точным ответам полковника Никитин понял — звонит генерал. Обжигая пальцы о сигарету, сквозь сизый дымок, лениво поднимавшийся к потолку, Никитин исподволь наблюдал за Кашириным. Они были знакомы давно, больше десятка лет работали вместе, и каждая новая складка на лице его учителя и друга приносила ему огорчение. Вот и волосы на голове Сергея Васильевича стали реже, отчего лоб казался еще выше и крупнее. Большие серые глаза его, то проницательно-холодные, то полные какой-то особенной задушевной теплоты, еще были молоды, и только глубокие складки на лбу и переносье выдавали его годы. Крупный нос с побелевшей горбинкой, маленький для мужчины рот с немного выдающейся вперед нижней губой дополняли его портрет. Каширин был высок ростом и по-юношески тонок и строен.

Закончив разговор по телефону, полковник сказал:

— Торопит Николай Владимирович. Оно и понятно: время не ждет. Что скажете, майор Никитин? — опять переходя на официальный тон, спросил Каширин.

— Думается мне, Сергей Васильевич, что теперь район местонахождения автора этой криптограммы определился. Это завод триста шестьдесят семь. При первой же передаче станцию запеленгуют, в этом можно не сомневаться.

Вошел капитан Гаев и доложил:

— Томик Маяковского действительно оказался ключом кода радиограммы. Вот ее дешифровка.

Взяв у Гаева дешифровку, полковник отпустил капитана, просмотрел телеграмму и молча пододвинул ее майору. Никитин прочел: «ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ КОГДА ЯВИТСЯ СВОЙ ЧЕЛОВЕК. ЗА ДЕНЬ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ СТАЛИ ДО ТЫСЯЧИ ТОНН. УЗЕЛ ОТПРАВИЛ СУТКИ ШЕСТЬДЕСЯТ ОДНУ ПАРУ ПОЕЗДОВ».

— Поезжайте, Степан Федорович, в Министерство путей сообщения, — распорядился полковник, — и выясните точно: какой железнодорожный узел Урала отправляет в сутки шестьдесят одну пару поездов.

Звонок телефона настиг Никитина у двери. Полковник снял трубку и, ответив: «Майор Никитин здесь в кабинете», — сделал ему знак задержаться.

Никитин медленно вернулся к столу и ждал, пока полковник Каширин не закончил разговор. По его односложным ответам трудно было понять содержание разговора, но Никитин видел, что полковник глубоко заинтересован. Положив трубку на рычаг аппарата, полковник распорядился:

— Поездку отставить. Сведения, нужные нам, в Министерстве путей сообщения получит Гаев. Что касается вас, майор Никитин, вам поручается другое задание: три дня тому назад при очень странных обстоятельствах исчез Мехия Гонзалес, коммерческий представитель торговой фирмы «Гондурас Фрут компани». Единственный человек, с которым общался в Москве Мехия Гонзалес, был Уильям Эдмонсон, специальный корреспондент «Марсонвиль Стар». Эдмонсон живет в «Метрополе» и, по утверждению дежурного администратора, отсутствует четвертые сутки. Вот вам, Никитин, задача на уравнение с двумя неизвестными.




11

ТАКСИ ЭЖ 13-13


Гонзалес жил в гостинице «Националь». Самый внимательный осмотр вещей коммерсанта не дал никаких результатов. При опросе служащих гостиницы выяснились следующие обстоятельства: в день приезда Гонзалеса у него обедал пожилой человек в очках, одетый в светлый спортивный костюм. Пообедав, они из гостиницы вышли вместе. В руках гостя был пакет, завернутый в серую бумагу. Вернулся коммерсант поздно. Несколько дней не выходил из номера. Завтракал, обедал и ужинал коммерсант у себя в номере, вызывая метрдотеля по телефону, так как, не владея русским языком, он не мог объясниться с официантом. Третьего числа, вечером, примерно в шесть-семь часов, Мехия Гонзалес, предупредив дежурного по этажу, что он приглашен на охоту и вернется только завтра к вечеру, спустился вниз. Швейцар у входной двери по просьбе коммерсанта вызывал такси.

С кем Гонзалес поехал на охоту? Где он получил необходимое для охоты снаряжение? Все это оставалось загадкой.

За время своего недолгого пребывания в Москве коммерсант общался только с одним человеком, Уильямом Эдмонсоном. Почему сразу же после прилета в Москву Гонзалес заказал обед на две персоны? Стадо быть, они уже виделись с Эдмонсоном раньше? Или Гонзалес пригласил его на обед по телефону? Все эти вопросы как раз и занимали Никитина, когда в номер, где происходил опрос служащих, вошел взволнованный администратор по этажу и тихо сказал майору:

— Этот человек в очках здесь, он пришел в ресторан и заказал обед.

Никитин спустился вниз и, отодвинув край портьеры, внимательно рассмотрел журналиста. Затем подошел к нему и вежливо попросил пройти в номер. Когда они вошли в комнату, приглашенный Никитиным работник посольства, представляющего интересы Гондураса, поздоровался с журналистом и представил его майору.

— Вы говорите по-русски? — спросил Никитин журналиста.

— Плохо, — ответил он.

— Хорошо, мы будем говорить по-английски, — согласился майор. — Прошу вас, господин Эдмонсон, ответить мне на несколько вопросов: вы давно знаете Мехию Гонзалеса, младшего компаньона фирмы «Гондурас Фрут компани»?

— Я познакомился с ним двадцать седьмого декабря. Прежде чем ответить на второй вопрос, я попрошу вас объяснить мне, на каком основании вы меня допрашиваете? — раздраженно заявил Эдмонсон.

Работник посольства, отозвав в сторону журналиста, объяснил ему обстановку. Никитин внимательно прислушивался к их диалогу. После беседы с работником посольства Эдмонсон подошел к Никитину и сказал:

— Если мои показания могут помочь следствию, я готов отвечать.

— Прошу вас, садитесь. Нас интересует, мистер Эдмонсон, как давно вы знаете Мехию Гонзалеса?

— Я уже сказал вам: впервые увидел мистера Гонзалеса двадцать седьмого декабря. До этой встречи мы знакомы не были.

— Однако коммерсант к вашему приходу заказал обед на две персоны. Чем вы это объясните?

— Я был на Внуковском аэродроме при встрече торговых представителей Запада как корреспондент «Марсонвиль Стар». Познакомившись со мной, Мехия Гонзалес сказал, что у него есть для меня посылка от моей жены Эллэн Эдмонсон. Я спросил его, когда я могу зайти за посылкой. Он мне назначил пять часов вечера. Обед для меня явился полной неожиданностью. После обеда мы вышли вместе. Гонзалес простился со мной на площади Революции и взял такси.

— Посылку вы получили?

— Да. Я раб своих привычек, жена это знает. Эллэн прислала мне сигареты «Фатум». Я курю эту марку много лет.

— Вы имеете в виду эту марку? — спросил Никитин, доставая из чемодана коммерсанта пачку сигарет.

— Да, Гонзалес также курил «Фатум».

— Почему вы говорите «курил»? — спросил Никитин, делая ударение на прошедшем времени.

— Я не знаю, курит ли он их сейчас!.. — все более раздражаясь, ответил Эдмонсон. — Когда вы его найдете, вы спросите его об этом сами!

— Хорошо, спрошу обязательно, — спокойно сказал Никитин и не менее вежливо заметил:

— Ваша жена, господин Эдмонсон, очевидно, давно знакома с Мехией Гонзалесом?

— Они не знакомы. Гонзалес был в Марсонвиле по делам своей фирмы, посылка — это просто его любезность, — резко бросил Эдмонсон.

— Благодарю вас, господин Эдмонсон, — с подчеркнутой вежливостью сказал Никитин и, уже прощаясь, неожиданно спросил:

— Не могли бы вы, господин Эдмонсон, сообщить следствию, где вы были с третьего по седьмое число этого месяца?

— Мне было сказано, что в Советской стране я совершенно волен находиться там, где мне этого хочется! — уже совсем не сдерживаясь, ответил Эдмонсон.

— Вы правы, господин Эдмонсон, никто в нашей стране не посягает на вашу свободу.

Отлично понимая, что этот допрос не дал ощутимых результатов, Никитин вышел из комнаты и спустился вниз. В вестибюле ему удалось выяснить, что в день исчезновения коммерсанта у двери дежурил швейцар Пожидаев, что сегодня он выходной и только завтра придет на дежурство. Никитин пришел в отдел кадров и, взяв домашний адрес Пожидаева, вызвал машину из Управления.

Пока пришла дежурная машина, он гулял по Манежной площади. Был погожий зимний день. Оживленная молодежь проходила веселыми стайками, в МГУ собирался новогодний бал. Еще не убранный, только недавно выпавший снег на тротуаре хрустел под ногами, а на площади автопогрузчики загребущими «руками» швыряли снег на ленты транспортеров. Никитин очень любил эту шумную, хлопотливую жизнь города. Улица подчиняла себе ритм его мышления. Он шел быстро, точно торопясь куда-то, и думал: «Трудно сказать, что представляет собой Эдмонсон. Еще труднее определить его роль в деле исчезновения Гонзалеса. Во всяком случае, чья-то режиссерская рука ставит этот спектакль».

Заметив, что дежурная «Победа» остановилась у подъезда гостиницы, Никитин заторопился к машине.

Пожидаев жил в одном из переулков Марьиной рощи, в старом двухэтажном доме в два крыльца. Одно вело в первый этаж, другое на второй.

Никитин потянул ручку звонка и услышал, как в глубине дома зазвенел колокольчик, затем тяжело заскрипела лестница и перед ним предстал сам Алексей Захарович Пожидаев, грузный высокий человек с внешностью придворного церемониймейстера.

Хозяин пригласил Никитина подняться наверх.

В комнате было много субтропической растительности в горшках, банках, бочках на окнах, столах и подставках. Здесь было тепло, как в оранжерее.

— У меня к вам, Алексей Захарович, весьма щекотливое дело, — начал Никитин, показав хозяину удостоверение. Его добродушные с маленькой хитринкой глаза излучали такое дружеское тепло и доверчивость, что Алексей Захарович, еще не зная, что от него требуется, был готов на все, лишь бы сделать приятное гостю.

— Третьего числа, в субботу, вы, Алексей Захарович, по просьбе иностранца, проживающего на третьем этаже гостиницы, вызывали такси…

— Как же, уважаемый, отлично помню. Я ему такси от гостиницы «Москва» брал, — охотно ответил Пожидаев.

— Очень вас прошу, Алексей Захарович? вспомните все по порядку. Что он сказал? Как сел? Куда поехал? Ведь он пропал…

— То есть как пропал?! — удивился Пожидаев.

— Как в воду канул. Может быть, вы что-нибудь новое скажете. Только вот на вас и надежда, — сказал Никитин.

Польщенный хозяин дома потянулся к буфету, и на столе появился графинчик с водкой, настоенной на апельсиновой корке, и домашние пирожки на блюде.

— Могу, уважаемый, рассказать. У меня с этим иностранцем очень примечательная история вышла. Угощайтесь, — сказал Пожидаев, наливая в рюмки настойку.

— Сначала история, Алексей Захарович, а рюмочка потом.

— Ну как хотите, — не без разочарования проронил Пожидаев и рассказал:

— История, уважаемый, весьма примечательная. Судите сами: подходит ко мне иностранец и говорит на своем языке: «Прошу срочно такси»! Ну такси, сами понимаете, на всех языках — такси. Я, стало быть, козырнул и говорю: «Ол райт!» — что по ихнему значит «сей момент!». Иду к гостинице «Москва», беру такси, едем мы вкруговую, тут левого поворота нет, через площадь Революции, Театральную и по Охотному, и везде светофоры открыты. Мне еще шофер говорит: «Видишь, для ради тебя нам зеленая улица!» Приехали. Я ему показываю, дескать, пожалуйста, по ихнему «плиз». Он идет к двери, я за ним. Вдруг он как шасть обратно, даже мне на ногу наступил, и слышу, по-иностранному ругается. Я через его плечо выглянул. Потому интересуюсь, чего он так испугался, и вижу: шеф-повара черный кот, хвост штопором, спину дугой и эдак медленно, через крыльцо переходит дорогу. Тут я сообразил: иностранец-то суеверный. Ну, вперед его сам прошел, дверку открыл. Он вышел, сел и поехал. А как такси отъезжало, меня до того смех разобрал, аж в животе начались колики…

— Простите, Алексей Захарович, отчего же вас такой смех разобрал? — спросил Никитин.

— Да как же, уважаемый, посудите сами: иностранец суеверный, а номер-то у такси два раза тринадцать! Как такси тронулось, я номер увидел — от смеха чуть не помер.

— По такому случаю, — придя в хорошее расположение духа, — сказал Никитин, — выпьем, Алексей Захарович, за русский юмор.

Они чокнулись и выпили.

— Так говорите, такси ЭЖ 13–13? — уточнил Никитин.

— Буквы, уважаемый, не помню, а цифры точно 13–13.

— Большое вам спасибо, Алексей Захарович. Я перед вами в долгу, — поднимаясь, сказал Никитин.

— Куда же вы, посидели бы, выпили еще по рюмочке, — гостеприимно предложил Пожидаев.

— Не могу, на службе, — наотрез отказался Никитин и, простившись с Пожидаевым, вышел на улицу.

Номер машины начинался на единицу, стало быть, такси было из Первого таксомоторного парка. Этот парк помещался здесь, неподалеку, за Рижским вокзалом.

В таксомоторном парке Никитин выяснил, что машина ЭЖ 13–13 была Первого парка, третьей колонны. Водитель машины Артем Сухов, работавший без напарника, в настоящее время был в рейсе.

Взяв на всякий случай домашний адрес водителя, Никитин проехал на Рижский вокзал. Здесь, на стоянке, машины ЭЖ 13–13 не было. Он последовательно проехал все стоянки до площади Маяковского, но безрезультатно. Свернули направо, проехали по Садовому кольцу до площади Восстания. Здесь Никитин увидел, как мужчина с пухлым портфелем сел рядом с шофером в такси. Выехав на улицу Чайковского, такси повернуло направо.

Это была машина 13–13.

Между ними был красный светофор, и Никитин с досадой проводил взглядом быстро удалявшуюся машину. Осталась одна надежда, что такси задержится у светофора Смоленской площади.

Но догнать его удалось только у Зубовской площади, дальше Никитин проследовал за машиной до Серпуховского универмага. Здесь человек с пухлым портфелем вышел и расплатился с шофером. Никитин едва успел выскочить из своей машины и пересесть в такси.

— Парк культуры, — дал адрес Никитин.

Подъехав к Парку имени Горького, он предупредил шофера:

— Мы тут простоим минут двадцать, счетчик не выключайте. Вот мое удостоверение, прошу вас, товарищ Сухов, ознакомьтесь.

Шофер прочел и вернул удостоверение Никитину. На сердце у него было неспокойно, машину водить — не воду пить, ведь водой и то иной раз поперхнешься.

Когда Никитин рассказал шоферу, что его интересует, у Сухова отлегло от сердца, он закурил, предложив и Никитину папиросу, и уклончиво ответил:

— Да я за эти четыре дня человек сто перевез, если не больше.

— А помните, вас взял со стоянки у гостиницы «Москва» швейцар из «Националя»? Вы еще сказали ему: «Видишь, для ради тебя нам везде зеленая улица».

— Точно! Я от «Националя» какого-то гражданина возил, — вспомнил водитель и даже обрадовался.

— В светлом пальто и серой шляпе, — напомнил Никитин.

— Точно, он.

— Вы помните, куда вы его возили?

— Помню, до Киевского вокзала.

— Вы не заметили, куда направился он, выйдя из машины?

— К пригородной кассе, очень торопился. Говорил, что опаздывает на электричку.

— Как? — удивился Никитин. — Он говорил по-русски?

— Как вы со мной, — удивляясь в свою очередь, ответил Сухов.

— Спасибо, товарищ Сухов, ваш домашний адрес у меня есть, вы нам еще понадобитесь, — сказал Никитин, расплатился по счетчику и пересел в свою машину.

Ниточка показалась!




12

«ОЛИМПИЯ»


Полковник Каширин вставал рано и одним из первых приходил на работу; это вошло у него в привычку. В ранние утренние часы работа спорилась, мысль работала четко и остро, поэтому наиболее трудные вопросы дня он с вечера откладывал на утро.

Сегодня полковник пришел еще раньше обычного и к своему удивлению застал у себя в приемной Никитина. Он с любопытством посмотрел на майора и понял, что в этот необычный час его привели сюда вопросы, требующие неотложного решения.

Они сели на диван. Видя, что Никитин чем-то обеспокоен, полковник умышленно устранил между собой и майором строгое поле письменного стола. Так было лучше, и разговор мог быть непосредственнее и проще.

Каширин закурил и, зная, что Никитин в минуты особой сосредоточенности любил, как он говорил, подымить, предложил майору папиросу.

Никитин последовательно рассказал все события вчерашнего вечера. Пока это были только факты. Полковник ждал обобщений и выводов.

Говорить умеют многие, уменье слушать — достоинство немногих. Полковник в совершенстве владел последним. Никитин чувствовал, как каждое его слово, точно зерно, падая на благодатную почву, прорастало сильным ростком встречной мысли, живой и плодотворной.

— Обязанность младшего компаньона торговой фирмы не требует обязательного знания языка той страны, куда коммерсант выезжает по делам фирмы. Направление человека, отлично знающего язык, преследует какие-то другие, далеко идущие цели. — Развивая свою мысль, скрепляя ее рядом существенных доводов, Никитин приходил к ряду умозаключений. — В совершенстве владея русским языком, Гонзалес тщательно скрывал это от окружающих его людей. Знание языка предполагает, что Гонзалес либо долгое время раньше жил в нашей стране, либо проходил длительную, специальную подготовку. Вывод первый: Гонзалес был направлен в Советский Союз с определенным оперативным заданием.

Прикурив папиросу от первой, Никитин продолжал:

— Организация многолюдной встречи с привлечением иностранных журналистов и последующие отклики в газетах свидетельствуют, что на довольно обычном факте приезда представителей коммерческих фирм был сделан преднамеренный, а не случайный акцент. В первый же день своего приезда Гонзалес, взяв такси, ездил куда-то и вернулся поздно. Третьего числа, приехав на Киевский вокзал, Гонзалес хорошо ориентировался и точно знал расписание пригородных поездов. Можно сделать вывод, что Гонзалес выехал по уже знакомому маршруту. Обед с Эдмонсоном носил характер демонстрации на одном фланге, в то время как решительные действия готовились на другом. Я склонен думать, что Эдмонсоном нас пытаются сбить со следа.

Каширин встал, прошелся по кабинету, остановился у окна, поглаживая выбритый подбородок, затем молча открыл сейф и, достав блокнот, просмотрел свои записи.

— В твоих умозаключениях, Степан, не все безупречно. Известные тебе факты ты пытаешься подчинить заранее надуманной версии. Это не объективно, а следовательно, может привести к ошибочным доказательствам.

— Например?

— Например, преднамеренный акцент на прибытие в нашу страну Мехии Гонзалеса. Ты считаешь, что за этим скрывается какая-то провокационная цель. Какая? «Деятели плаща и кинжала» избегают сенсаций, они предпочитают оставаться в неизвестности. В этом вопросе ты малодоказателен, в остальных… Вчера в связи с событием в гостинице я запросил обо всех происшествиях по городу и области за последние три дня. За это время у нас было всего пять происшествий. Я думаю, что одно из них тебя заинтересует: обнаружена брошенная автомашина без номера, иномарки «Олимпия». При ее осмотре, между спинкой и подушкой переднего сиденья, найдена сигарета марки «Фатум».

— Машина брошена на Киевском шоссе! — с уверенностью сказал Никитин.

— Дьявольская проницательность! Помимо сигареты, некто оставил свою фотокарточку с дружеской надписью: «Дорогому Степану на добрую память!» — иронически сказал Каширин.

— Отдаю должное вашему юмору, Сергей Васильевич, но…

— Но машина брошена у Ваганьковского кладбища, — перебил его Каширин. — В настоящее время «Олимпия» находится во дворе сто двадцать четвертого отделения милиции.

— Разрешите поехать, посмотреть?

— Поезжай. Можешь взять с собой капитана Гаева, — разрешил полковник.

Когда майор Никитин и капитан Гаев ехали через вою Москву в Краснопресненский район, Никитин с закрытым ртом, изображая какой-то мощный духовой инструмент, напевал марш. К счастью, это с ним случалось редко. Музыкальный слух у Никитина был не очень тонкий, поэтому капитан Гаев, страстный любитель музыки, бросал на него умоляющие взгляды. Но маршеподобные звуки, напоминающие скрежет трамвая на повороте и грохот штамповальной машины, продолжались до тех пор, пока они не прибыли на место.

Бегло осмотрев машину, стоящую во дворе милиции, Никитин, возмущенный, отправился к начальнику отделения.

— Какой кретин протер всю машину бензином? — резко спросил он.

— Тот кретин, которого вы, очевидно, разыскиваете! Он не так глуп, как вы думаете, и не оставил для вас свою визитную карточку в машине, — ответил начальник отделения.

Услышав за последние полчаса уже второй раз намек на собственную недальновидность, Никитин не выдержал и рассмеялся. Начальник отделения с недоумением уставился на него, затем осмотрел свой мундир, предполагая, что, быть может, он является причиной смеха майора. Но мундир был в порядке. Тогда начальник отделения, так и не догадавшись о причинах смеха Никитина, недовольным тоном сказал:

— Что здесь смешного?

Смешного, действительно, ничего не было. Но то радостное возбуждение, которое испытывает охотник, идя по следу осторожного и опасного зверя, испытывал сейчас и Никитин. Ему было весело, а вдаваться в подробности не входило в его намерения, поэтому, поблагодарив начальника отделения, он извинился за беспокойство и направился к машине, где его ждал капитан Гаев.

— Поехали на Ваганьковское кладбище, со стороны Звенигородского шоссе, — сказал он шоферу и, откинувшись на спинку сиденья, спросил Гаева:

— Ваше мнение как специалиста?

— Машина любопытная. Протекторы сработаны, на задних колесах цепи своеобразного рисунка. Прокладка картера мотора пропускает смазку, поэтому на длительных стоянках машины должны быть масляные пятна, — ответил Гаев.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Постовой милиционер на Звенигородском шоссе указал им, где была обнаружена машина. Здесь действительно были жирные пятна. Судя по следу, можно было предположить, что «Олимпия» появилась со стороны Окружной дороги. Вынув предусмотрительно захваченный с собой план города, Никитин утвердился в своих предположениях: неизвестный водитель «Олимпии», стремясь запутать следы, перегнал машину с Киевского шоссе на Звенигородское и здесь бросил ее, так как горючее кончилось.

Задача напрашивалась сама собой: нужно было повторить маршрут «Олимпии», но в обратном направлении.

Они сели в машину и по Звенигородскому шоссе направились в сторону Окружной дороги.

Переехав Западную железную дорогу, затем запасные пути железнодорожного тупика, по Второй Магистральной, узкой и неровной улице, ориентируясь на величественный силуэт здания университета, они выехали на Пятую Шелепиху.

Здесь встала непреодолимой преградой Москва-река. Мостов не было, а крутые берега и речные причалы исключали всякую возможность выбраться по льду на противоположную сторону.

По этому пути водитель не мог провести «Олимпию» к Ваганьковскому кладбищу.

Повернули обратно. Добрались до переезда и свернули направо. По Четвертой Магистральной, минуя Второй таксомоторный грузовой парк, «Победа» выбралась на Хорошевское шоссе.

Проехав несколько километров, они остановились: направо широкое шоссе вело в Серебряный бор, левее — куда-то вниз, к берегу реки. Никитин указал влево, и машина свернула на плохую разбитую дорогу, затем через несколько минут они выехали к переезду через реку. На противоположном берегу широко раскинулась приземистая деревня Татарово.

Водитель в нерешительности потянул ручной тормоз, но, увидев, как навстречу им с противоположного берега уверенно выехал на лед самосвал ЗИС, груженный кирпичом, он повел машину к Татарову. На левой обочине, при въезде на берег, Никитин увидал след колеса с цепью уже знакомого рисунка. Остановив машину, вместе с Гаевым он вернулся назад к следу.

Можно было предположить, что тут, около переезда, скоплялся грузовой транспорт. Водитель, торопясь перебраться на другой берег, объехал со стороны обочины затор и ниже выехал на дорогу.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Никитин и Гаев прошли вниз по следу и убедились, что это предположение верно.

Постовой милиционер обнаружил машину подле Ваганьковского кладбища около шести утра. Накануне с одиннадцати часов ночи до четырех утра шел снег, стало быть, «Олимпия» прошла здесь вчера после снегопада, между четырьмя и шестью часами утра.

Вернувшись к своей машине, они развернули карту. Дальнейший маршрут «Олимпии» в обратном направлении им рисовался так: из Татарова машина по Рублевскому шоссе добирается до Кунцева, затем по Аминьевскому до Киевского шоссе. Где-то в районе между Киевским шоссе и Московско-Киевской железной дорогой водитель «Олимпии» встречался с Мехией Гонзалесом. Это предположение переходило в уверенность.

— Знаете, капитан, я думаю, что нам нужно вернуться обратно в город. «Олимпия» брошена у Ваганьковского кладбища между четырьмя и шестью часами утра. Нам надо прежде всего выяснить, когда после четырехдневного отсутствия явился в гостиницу Уильям Эдмонсон.

— Но ведь вы, Степан Федорович, склонны считать Уильяма Эдмонсона непричастным к этому делу, — напомнил Гаев.

— Это чувство подсознательное, а факты говорят другое. Поехали. Выясним этот вопрос, посоветуемся с полковником, — сказал Никитин. — А завтра утром посмотрим, что делается на проселочных дорогах, идущих в сторону от Киевского шоссе.

— Почему вы считаете, что след нужно искать на проселке? — с интересом спросил Гаев.

— По трем причинам, — в раздумье ответил Никитин. — Во-первых, им понадобилась машина, стало быть, их встреча была где-то далеко в стороне от железной дороги. Машина — улика, уничтожить эту улику трудно, и все-таки они воспользовались машиной. Этот риск был вызван острой необходимостью. Причина вторая: машина в плохом состоянии и без номера. На магистральных дорогах «Олимпию» могли остановить работники ОРУДа и проверить документы, это не входило в планы водителя. Даже перегоняя машину с Киевского на Звенигородское шоссе, водитель, как видишь, не воспользовался для этого лучшим и наиболее кратким маршрутом через центр, а повел машину трудным, окружным путем. И, наконец, третья причина — цепи на задних колесах. Езда по скверным, проселочным дорогам вынудила водителя надеть цепи, несмотря на то что цепи на колесах подчеркивают след машины.

— Это мне понятно, остается неясным одно: как опытный и, видимо, неглупый враг, тщательно уничтожив свои следы, оставил такую существенную улику, как сигарета «Фатум»? — спросил Гаев.

— Я повторяю тебе то, что мне много раз говорил полковник: «Если бы враг никогда не ошибался, он был бы неуловим». Сигарета выпала из кармана и, провалившись между сиденьем и спинкой, прилипла снизу к деревянному бруску подушки, — объяснил Никитин.

Они развернулись, вновь повторили весь маршрут «Олимпии», но уже в том направлении, в котором она прошла вчера рано утром, и через полчаса сидели в свободном номере гостиницы «Метрополь», где их принял дежурный администратор.

На вопрос, интересующий Никитина, администратор сообщил:

— Уильям Эдмонсон после четырехдневного отсутствия появился вчера в семь часов пятнадцать минут утра и потребовал ключ от своего номера. У Эдмонсона был вид усталого человека, пробывшего длительное время в дороге. Журналист ушел к себе в номер, а через некоторое время позвонил и попросил горничную сдать в чистку его пальто. Пальто я видел, оно сильно пахло бензином. Я думаю, что Эдмонсон пытался бензином вычистить жирное пятно.

— Скажите, а почему вы так точно определяете время появления Эдмонсона? — спросил Никитин.

— Потому что, расписываясь в получении телеграммы, я посмотрел на часы и проставил время как раз в то мгновение, когда Эдмонсон обратился ко мне за ключом от комнаты.

Здесь было над чем подумать: Эдмонсон единственный человек, с которым общался в Москве Гонзалес. В день исчезновения коммерсанта исчез и Уильям Эдмонсон. Сигареты «Фатум» курит Эдмонсон и этой же марки сигарета обнаружена в «Олимпии». Наконец, машину водитель бросил у кладбища между четырьмя и шестью часами утра. А Эдмонсон возвращается в гостиницу в семь пятнадцать утра с масляным пятном и следами бензина на пальто.

Улики были явно против Уильяма Эдмонсона.




13

СОН


Был поздний вечер. Сюда на девятнадцатый этаж не долетал шум города. Как бы зримая тишина этого вечера давала полный простор мысли. Андрей Дмитриевич работал у себя в комнате. Дома в часы досуга он писал книгу для юношества о русских умельцах оружейного дела. Раздался телефонный звонок. Крылов взял трубку и, узнав голос подруги дочери, Любы Гараниной, удивился. Прямо перед ним на листке настольного календаря было написано:


Папа!

Я ушла в консерваторию на симфонический концерт. Пожалуйста, поужинай сам. Все приготовлено.

Маша


Андрей Дмитриевич был в полной уверенности, что дочь пошла на концерт вместе с Любой.

— Да, Любаша, я тебя слушаю, — ответил он, не скрывая своего удивления.

— Моя Красуля дома? — спросила девушка.

— Нет, Любушка, твоей Красули дома нет, она в консерватории на концерте.

— А вы, Андрей Дмитриевич, заняты? К вам можно подняться? Очень нужно. Я говорю снизу, из вестибюля.

Было жаль этого вечера, работа отлично шла, поэтому, немного помедлив с ответом, Крылов сказал:

— Хорошо, Люба, поднимайся, — и положил трубку. Он едва успел собрать листки рукописи, как у входной двери раздался звонок.

Впустив Любу и помогая ей снять шубку, Крылов спросил:

— Почему ты называешь дочку Красулей? По-моему, это звучит нехорошо, я бы сказал, иронически.

— За душевную ее красоту, Андрей Дмитриевич, — ответила девушка и покраснела.

— Душевная красота человека, Люба, — скромность. Она в ярлыке не нуждается. Красуля, — еще раз повторил он и усмехнулся. — Точно кличка коровы или козы!

— Хорошо, Андрей Дмитриевич, больше не буду, — сказала Люба и покраснела еще больше.

— Проходи, садись, — пригласив девушку в кабинет, сказал Крылов и добавил: — Чаю согреть, а? С мороза?

— Нет, спасибо. Я к вам по делу.

— Стакан чаю делу не помеха, ну как хочешь.

Наступила томительная, неловкая пауза. Люба долго водила пальцем по ручке кресла, насупив брови и так сосредоточенно, словно только за этим и пришла, затем, собравшись с силами, сказала:

— Я к вам, Андрей Дмитриевич, насчет Маши…

У Крылова беспокойно дрогнуло сердце, но, ничем не выдавая своего волнения, он спросил:

— Плохо сдает зачеты?

— Нет, она сдает лучше всех. Я была у секретаря комсомольского комитета, мы посоветовались, и он поручил мне побеседовать с вами. Машенька влюбилась, — вдруг неожиданно сказала она. — Вы знаете, Андрей Дмитриевич, какая она, если чем увлечена, она вся тут, целиком, без остатка, словно одержимая.

Чувствуя в словах девушки что-то недоброе, он, не забегая вперед, сказал:

— Ничего в этом плохого не вижу. Этой поры не миновать и тебе. Любовь никогда не принижала человека, она вела его на великие дела, на подвиг.

— Да, но Машенька влюбилась в иностранца…

«Вот оно что», — подумал Крылов и забеспокоился еще больше.

Люба рассказала, как Машенька познакомилась с Роггльсом в Большом театре, как росло и ширилось чувство девушки, как часты были их встречи.

— Понимаете, — говорила она, — быть может, в этом нет ничего плохого, он честный, хороший человек. Надо много иметь мужества, чтобы, как он, написать правду. О нем вот и в наших газетах писали: «Прогрессивный журналист Патрик Роггльс перед судом реакции». Вот вырезка из газеты, — я ее для вас сохранила, — а вот его книга «Предатели нации», — девушка, достав из сумочки статью и книгу, положила их на стол. — Понимаете, от него даже мать отказалась. Там на родине его называют Красным Роггльсом.

— Да, конечно… И везде есть хорошие, честные люди… Их даже много, этих людей, их больше, чем плохих… Но… — Крылов некоторое время смотрел, не читая, на газетную вырезку, барабаня пальцами по столу. Затем, тяжело вздохнув, улыбнулся и даже сделал попытку шутить:…Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!..

Сегодня она с ним в консерватории, как его, — Крылов пододвинул к себе книгу и прочел: — Патриком Роггльсом?

— Да. Они встречаются почти каждый день.

— Вот… Красивый парень… — неопределенно сказал Крылов, помолчал и добавил: — Была бы жива мать, она бы с ней поделилась.

— Она бы и мне ничего не сказала, но я знала об этом знакомстве и спросила сама.

— Что же говорит секретарь комсомольского комитета?

— Понимаете, Андрей Дмитриевич, Рябинкин хороший парень, но… любит он все разложить по полочкам, а для этого случая у него полочки не оказалось…

— Любовь к иностранцу на полочку не укладывается, так? — добавил Крылов.

— Вот именно. Он говорит: «Ты, Люба, побеседуй с отцом, он член партии, академик, а я посоветуюсь с секретарем райкома».

— Я помню плохо слова поэта, но смысл этих строчек помню хорошо: «На сердце горящее нельзя в сапожищах!» Ты, Люба, передай Рябинкину, что здесь нужны ласковые руки. У Маши сильный, страстный характер. Мать у нее такая была. В сорок втором я был на фронте, Маше тогда было восемь лет, Варя, жена моя, кончила курсы медсестер, отвезла дочку к матери в Тулу и ушла на фронт. Она сказала просто и ясно: «Это мой долг». Ты вот говоришь, от Роггльса отказалась мать, на родине его ждет суд и, быть может, тюрьма. Пройти с любимым путь борьбы и лишений во имя правды — близко к подвигу. Надо, Люба, понять ее и поддержать. Если он честный человек. Словом, подумаем, я с ней поговорю. Спасибо, что ты пришла ко мне, — Крылов встал и протянул девушке руку.

Понимая, что Андрей Дмитриевич хочет остаться один, Люба простилась и ушла.

Долго Крылов ходил по комнате. Скрипел паркет под его тяжелыми шагами и большая тень металась за ним по стенам. Дважды он подходил к телефону, нерешительно снимал трубку и, подумав, клал обратно. Наконец, решившись, набрал номер:

— Здравствуй, Анастасия Григорьевна! Ты можешь подъехать ко мне?

Почувствовав в голосе Крылова тревожные ноты, Шубина спросила:

— Что у тебя стряслось?

— По телефону всего не скажешь. Пятьдесят пятый автобус останавливается около самого дома. Я буду тебя ждать.

— Хорошо.

Шубина жила поблизости, на Солянке. Через полчаса лифт поднимал ее на девятнадцатый этаж. Над дверью вспыхивали и мгновенно гасли номера этажей.

Двойные автоматические двери лифта открывались почти бесшумно, однако напряженный слух Крылова уловил знакомый звук захлопнувшихся дверей, и он вышел навстречу Шубиной в холл этажа.

— Что случилось? — встревоженная, спросила она, входя в кабинет.

— Ты, Мать, садись, разговор у нас долгий, — сказал Крылов и пододвинул Шубиной кресло.

Разговор действительно оказался продолжительным. Что они знали о Роггльсе? Им известны были только те скупые сведения, которые можно было почерпнуть из газетной заметки. Честный он человек или авантюрист? Куда он поведет за собой простую русскую девушку? Машенька была некрасива. Полюбив, он действительно открыл все богатство ее души, всю цельность и чистоту ее страстной и сильной натуры. Или Маша интересовала его как дочь крупного ученого, к трудам которого за границей всегда проявляли подозрительный интерес? Как сложилось и формировалось сознание самого Роггльса? Что предшествовало его смелому выступлению со словами правды на страницах марсонвильской печати? Что это: мужество или подлость? Честность или авантюризм?

Выслушав Крылова, Анастасия Григорьевна тяжело вздохнула, подумала и, резко опустив ребро ладони на стол, точно разрубая гордиев узел, сказала:

— Если правды хочешь, Андрей Дмитриевич, изволь. То, что ты узнал об этом не от родной дочери, а от Любы, — виноват ты сам. Тебя самолюбие заело. Ты видел, что с дочерью неладно? Видел! «На сердце нельзя в сапожищах!», говоришь, в сапожищах не надо, а вообще-то надо, да еще как надо! Она не маленькая, понимает, куда эта любовь приведет, а все же любит. Я ее за эту, за ее любовь уважать больше стала. Сильный у нее характер. Ты думаешь, она на красоту его польстилась?

Шубина, взяв со стола книгу Роггльса, некоторое время рассматривала его портрет на обложке, затем решительно сказала:

— Нет, Андрей Дмитриевич, «она его за муки полюбила». Так, кажется, у Шекспира говорится.



* * *


Машенька пришла домой в первом часу ночи. Услышав голоса за дверью отцовского кабинета, стараясь не шуметь, она прошла в свою комнату, не зажигая свет разделась и легла в постель.

Концерт кончился в одиннадцать часов. С улицы Герцена они пошли пешком и больше часа молча гуляли по набережной. Концерт, особенно заключительная его часть, Пятая симфония, произвел на них обоих такое впечатление, что говорить не хотелось. Казалось, что все было сказано, и лучше, сильнее не скажешь. Судьба властно стучалась у порога ее жизни.

Машенька долго лежала с открытыми глазами, слушая приглушенный голос отца за стеной. Незаметно, крадучись к ней подбирался сон…

Низкий, грудной голос отца переходит в гул литавр. Тревожные звуки литавр все нарастают, предупреждая о надвигающейся опасности, об ударах неотвратимой, грозной судьбы. Она и Патрик медленно сходят по трапу на берег Марсонвиля. Слева от них бронзовые Марс и Меркурий, такие, какими их описал Патрик в своих ярких рассказах о родине.

Пустынно и безлюдно в гавани. Только цепь полицейских с наручниками в руках, а за ними молчаливые и уродливые громады Марсонвиля.

Тревожно звучат литавры, точно глухие удары крови в висках… Но вот скрипки, сперва едва слышно, затем все сильнее и явственней пронизывают звуки литавр… Патрик сидит у стола рядом с ней. Их руки в стальных наручниках. Слепящие прожекторы направлены на их глаза… Из темноты они слышат голос сухой, точно скрип дерева на ветру: «Скажите, что это неправда!» Прожекторы придвигаются ближе, Машенька чувствует их испепеляющий жар… Все более взволнованно и тревожно скрипки пронизывают рокот литавр, в их звуках все яснее слышится радость победы… И снова тема судьбы тревожно звучит в оркестре, и снова они в комнате и голубой квадрат окна заключен в тяжелую решетку. Скованные вместе одной цепью, они стоят долго, быть может, несколько дней, их ноги отекли, и тяжелая дремота клонит их веки, точно налитые свинцом… Перед ними в кресле грузный человек без пиджака в подтяжках, он шумно наливает содовую из сифона в бокал и пьет… Ах, как хочется пить!.. Еще больше — опуститься на колени, на пол, и спать, спать… — Стенд ап![7] — без интонаций, смертельно устав сам от этой пытки, говорит человек в кресле. Машенька не опустится на колени! «Русские никогда и ни перед кем не становились на колени!» — думает девушка и незаметно пожимает руку Патрика. Гремят их цепи гулким звоном меди… в медных инструментах ей слышится сила и мужество, и вот, подхваченная всем оркестром, героическая и торжествующая, звучит тема победы…

Машенька просыпается. Девушку поражает окружающая ее тишина, затем она слышит, как в комнате отца протяжно и грустно бьют часы. Три часа ночи. Тихо. Изредка потрескивает паркет. Машенька закрывает глаза и засыпает вновь.




14

АГЕНТ «777»


Округлые, мягкие очертания Уральских гор, незаметно переходящих в равнину, хрустальная гладь горного озера и вековой сосновый бор побудили построить здесь дома для инженерно-технических работников завода. Поселок назвали Заозерный; его маленькие одноэтажные домики, крытые шифером, вытянулись длинной лентой меж берегом озера и асфальтированным шоссе, связывающим поселок с заводом.

И, как ни кажется это странным, именно здесь, в Заозерном, расположенном далеко от завода и от города, после дополнительных указаний полковника Каширина, удалось запеленговать станцию, передававшую в эфир криптограмму, записанную Жбанковым.

Дело «Неизвестный передатчик 777» было поручено капитану Ржанову. Получив данные пеленга, Ржанов оказался перед сложной необходимостью определить, в котором из ста восемнадцати домов поселка Заозерный находится корреспондент Эбергарда Ценсера.

При радиоприеме и передаче агентурных сведений в Берлин «777» не мог пользоваться комнатной антенной. Для коротковолнового передатчика была необходима наружная антенна, а чтобы оправдать наличие такой антенны, агент должен был бы иметь радиоприемник, — рассудил Ржанов и направился в почтовое отделение поселка, где регистрировались радиоприемники.

В Заозерном было пятьдесят девять радиоприемников преимущественно первого класса и сто четыре точки радиотрансляции со своим радиоузлом, находившимся в одной из комнат поселкового совета.

Радист трансляционного узла Вася Фигарин, молодой парнишка, только минувшей осенью кончивший техникум, секретарь Заозерного комсомольского комитета, был вне подозрений. Ржанов хотел вычеркнуть его фамилию из списка, затем, подумав, поставил против его фамилии галочку и направился к поселковому совету, благо он помещался здесь же, как и все административные учреждения Заозерного, в одном двухэтажном даме.

Василий Фигарин, сидя на вращающемся табурете у мотального станка, перематывал обмотку сгоревшего трансформатора и слушал передачу. Был час приема и трансляции.

Разговорившись с радистом, Ржанов поинтересовался, нет ли в поселке радиолюбителей-коротковолновиков, способных принять участие в соревновании радистов-операторов, которое организуется радиоклубом.

Василий, сдвинув на затылок оголовье наушников, отчего вихор его рыжеватых волос смешно поднялся вверх, внимательно посмотрел на Ржанова, улыбнулся и сказал:

— Я этот поселок знаю, как свои пять. Здесь не то что радиолюбителей, радиослушателей настоящих и то нет. Если предохранитель сгорел в приемнике, вызывают Фигарина, шнур вырвался из вилки, опять же Фигарина вызывают! Меня здесь так и зовут — Фигаро! «Фигаро — здесь, Фигаро — там!»

Разговор с Фигаро не дал желаемых результатов, но натолкнул Ржанова на верную мысль: под предлогом проверки радиотрансляционной сети он решил побывать в каждом домике Заозерного и познакомиться с его обитателями. Получив для этого необходимые полномочия от дирекции областного радиовещания, Ржанов уже на следующий день опять появился у Фигарина, а вечером, в часы, когда почти все обитатели поселка возвращаются с завода домой, он вместе с Фигаро уже стучался в двери первого домика.

«Технический осмотр» радиотрансляционной сети подходил к концу и казался безрезультатным, когда в домике Теплова, сменного инженера завода, одна существенная деталь привлекла к себе внимание Ржанова. В сообщении полковника Каширина о данных радиопеленга прямо указывалось на томик Маяковского как на ключ шифрованного кода, которым пользовался агент «777». И вот, здесь, на письменном столе, среди большого количества технической литературы, Ржанов увидел пятый том из собрания сочинений Владимира Маяковского, издания сорокового года.

Специалист по горячей обработке металла, Александр Веньяминович Теплов, один занимал весь домик в две комнаты с кухней. Он жил здесь, в Заозерном, около десяти лет, а обстановка его квартиры была необжитой, случайной и создавала впечатление, что ее хозяин поселился тут ненадолго. Радиоприемника в квартире Теплова не было, неисправный репродуктор «Рекорд» стоял в углу комнаты на полу.

Теплов принял Фигарина и Ржанова вежливо, но холодно, торопясь на вечернюю смену. От починки репродуктора он отказался, сказав:

— Знаете, товарищи, так устаешь от грохота прокатных станов на заводе, что хоть дома хочется тишины и покоя. Я выписываю несколько газет и могу обходиться без радио.

Действительно, в квартире было много газет. Связанные пачками, они лежали на книжном шкафу с технической литературой. Разумеется, на крыше его дома антенны не было.

Дальнейший осмотр домиков Заозерного не дал никаких результатов.

Утром Ржанов отправился в спецчасть завода и, запросив из отдела кадров личные дела инженерно-технических работников цеха термической обработки металла, углубился в изучение дела А.В. Теплова. Личное дело инженера не вызывало никаких подозрений — Теплов Александр Веньяминович родился в 1908 году в городе Екатеринославе. В тридцать четвертом году кончил технологический факультет Днепропетровского металлургического института. До июля сорок первого года работал на металлургическом заводе имени Г.И. Петровского. В июле сорок первого года в связи с приближением линии фронта Теплов по указанию из Москвы был откомандирован в распоряжение отдела кадров министерства, а с февраля сорок второго года работал здесь, на Уральском заводе.

Тщательно изучая документы Теплова, особенно трудовую книжку, Ржанов обратил внимание на то, что в местах, где значились фамилия, имя и отчество Теплова, бумага казалась немного темнее и ниже строки был едва заметный потек.

Изъяв из личного дела Теплова вызвавшую подозрение трудовую книжку, Ржанов решил подвергнуть ее специальной экспертизе. Конечно, можно было бы запросить Днепропетровский завод имени Г. И. Петровского, но на это потребовалось бы много времени. К тому же, едва ли в период жарких боев сорок первого года заводу удалось вывезти из осажденного города свои архивы.

Фотоснимок трудкнижки Теплова, сделанный при помощи инфракрасных лучей, подтвердил подозрения Ржанова. Вписки, внесенные в трудкнижку чернилами, содержащими соли железа, были непрозрачны и на снимке получились четко. Там же, где была вписана фамилия, просматривалось заметное пятно, по заключению эксперта, — остаток прежних размытых чернил, а вписанная фамилия Теплова на фотографии не получилась, так как под воздействием инфракрасных лучей чернила из органико-синтетических красителей оказались совершенно прозрачными. Было ясно, что прежняя фамилия владельца трудкнижки была смыта и вместо нее была вписана фамилия Теплова.

Пользуясь тем, что инженер работал эту неделю в ночную смену, Ржанов со своим помощником в присутствии председателя поселкового совета произвел тщательный обыск в доме Теплова.

Томик Маяковского был единственной поэтической книгой среди двух десятков старых переводных романов — Теплов, видимо, не жаловал поэзию, а тем более советских поэтов. В книге Маяковского никаких пометок не было, но по ее захватанным страницам было видно — книга читалась не раз.

После нескольких часов тщательного, но бесплодного обыска Ржанов обнаружил в дальнем углу печного свода петлю из тонкого стального троса. Ржанов потянул за петлю, но трос не подавался. Когда, перехватывая руками, Ржанов сделал попытку вытянуть одну сторону петли, трос подался, и он услышал равномерный звук, похожий на скрип колодезного ворота. Через некоторое время трос перестал подаваться его усилиям. Тогда, проверяя свою мысль, Ржанов потянул петлю с противоположной стороны, трос снова подался и, сопровождаемый тем же скрипом, перешел в первоначальное положение.

— Скажите, — спросил Ржанов, — инженер Теплов не жаловался вам на плохую работу печи?

— Жаловался, — удивляясь, ответил председатель поселкового совета. — Еще в прошлом году Теплов подавал заявление о том, что печь дымит, и просил прислать мастера переложить печь. Мы ему завезли материал, но печника он не дождался и переложил свою печь сам.

— Очевидно, и снег с крыши Теплов сбрасывает сам?

— Да, он говорит, что это хорошая зарядка, — все более удивляясь, ответил председатель.

— Я вас попрошу, выйдите из дома и понаблюдайте за трубой, — сказал Ржанов и, перехватив трос, потянул его на себя.

Пораженный тем, что он увидел, председатель поселкового совета вернулся в комнату. Из трубы на высоту до четырех метров поднялась металлическая мачта рамочной антенны.

Где же была приемопередаточная аппаратура?

Дом был каркасно-засыпной, оштукатуренный с обеих сторон. Следовательно, проводники от антенны и земли проходили где-то под штукатуркой.

На стене, примыкающей к печи, Ржанов нащупал под обоями неровность штукатурки шириной в два-три сантиметра. Эта полоса тянулась параллельно полу, то выступая вперед, то углубляясь в стену от печи до резного шкафчика-аптечки.

— После ремонта печи Теплов, очевидно, переклеил обои в этой комнате? — спросил Ржанов.

— Да, он сказал, что, перекладывая печь, запачкал стены. Раньше здесь была клеевая покраска.

Ржанов еще раз открыл аптечку. Он уже не раз заглядывал в нее и раньше, но аптечка не вызывала никаких подозрений, теперь же было ясно, что аппаратуру надо искать здесь. Антенный провод шел от печи сюда, к аптечке. Ржанов потянул за полочки с лекарствами. Вся внутренняя часть аптечки легко подалась вперед, вышла из паза, и в неглубокой нише он увидел компактную радиоаппаратуру.

В шесть часов утра заводской автобус отвозил ночную смену в Заозерное. Теплов соскочил на ходу около своего дома, вошел во двор, хлопнув по-хозяйски калиткой, и, освещая себе дорогу карманным фонарем, пошел по узкой, местами переметенной поземкой дорожке к дому. В его отсутствие здесь никого не было, об этом свидетельствовали ступени крыльца, ровно запорошенные снегом.

Теплов вынул ключ, открыл дверь. В темном тамбуре тщательно вытер ноги о половичок, вошел в комнату, включил свет. Три человека поднялись ему навстречу. Когда Теплов, пытаясь выбежать во двор, быстро повернулся назад, из темного тамбура, держа автомат наизготовку, вышел на порог четвертый. Сопротивление было бесполезным.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20




15

СУДЬБА СТУЧИТСЯ


Машенька проснулась позже обычного. Она открыла глаза с сознанием того, что сегодня один из самых значительных дней ее жизни.

Девушка понимала, что, связывая свое будущее с судьбой Патрика, она избирает нелегкий путь. Еще не зная, откуда ей ждать беды, она чувствовала, что беда надвигается и что на распахнувшемся перед ней горизонте собираются грозные, темные тучи ненастья.

«Так судьба стучится в дверь», — припомнились ей слова Бетховена, и, словно первые раскаты грома, она вновь услышала эту тему в музыке. Четырехзвучная фраза симфонии, тревожная и волнующая, неотступно преследовала ее, она переплеталась с ее будущим, она приходила к ней во сне, чередуясь то с пытками в тюрьме Марсонвиля, то с торжественным шествием по улицам чужих городов.

До встречи с Патриком оставалось мало времени. Девушка, сбросив одеяло, села на постели и увидела прислоненную к будильнику записку отца:


Машенька! Прошу вечером быть дома. Ты мне нужна.

Папа


Записка вызвала тревожное чувство, не узнал ли отец о Патрике? А что, если Люба ему сказала? Вчера днем, когда они говорили на эту тему, Люба предупредила, что она скажет обо всем Андрею Дмитриевичу, если Машенька не сделает этого сама.

Как была в рубашке, лишь надев комнатные туфли, Маша поспешила в кабинет отца. Она сняла трубку телефона и набрала номер Гараниной.

— Люба, ты? Здравствуй! Ты говорила вчера с отцом? — резко спросила Маша и, услышав утвердительный ответ, положила трубку.

Часы, стоящие в углу комнаты, издали такой звук, словно набирали старческими легкими воздух, чтобы откашляться временем, затем пробили половину. До встречи с Патриком оставалось тридцать минут. Маша было пошла к двери, затем в нерешительности остановилась на пороге, подумала и вернулась назад.

Ей было стыдно своего поступка. Разговор Любы с отцом был вызван чувством тревоги за ее судьбу; как она этого не поняла сразу?

Маша набрала номер телефона и, услышав голос подруги, сказала:

— Любушка, прости меня. Я с утра нервничаю. Мне хотелось говорить с отцом тогда, когда для меня самой все станет ясным.

— Ты хотела поставить отца перед свершившимся фактом? — удивилась Люба.

Маша почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Их взаимоотношения с отцом носили характер хорошей, задушевной дружбы.

— Ты меня не так поняла. Отец спросил бы меня, что я намерена делать, а я… Ну, словом, для меня еще не все ясно, я только сегодня буду знать… Прости меня, Люба, я тороплюсь. Вечером я позвоню тебе, — неожиданно закончила она и, услышав отбой, — это Люба положила трубку, — с облегчением вздохнула.

Медленно она пошла из комнаты и вновь задержалась у порога. Звонить в третий раз было бы по меньшей мере глупо.

Поставив чайник на малый огонь, Маша умылась, затем, одевшись с особой тщательностью, расчесав и уложив волосы, выпила на кухне стакан чаю. По мере того как стрелка приближалась к одиннадцати, волнение все сильней и сильней охватывало девушку, она даже не вымыла после себя посуду и, уже надев шубу, наспех застелила постель.

Возле Устинского моста, где он должен был ее ждать, Патрика не было, но, когда она подошла ближе, увидела его в машине. Он открыл дверку и, взяв ее за руку, притянул к себе.

День обещал быть ясным. На небе — ни облачка. Тепло, и с крыш по-весеннему стучит капель. Стайка белоснежных турманов, поднятая с голубятни, некоторое время летела впереди их машины, словно провозвестница мира и счастья. Выпавший вчера снег еще лежал на парапете набережной, сверкая на солнце, переливаясь веселыми, алмазными огоньками.

Патрик обнял девушку, и она доверчиво прижалась к нему, но, увидев себя в зеркальце водителя, отодвинулась, показав глазами на шофера.

Они ехали молча, впереди у них было много времени, целый день. Выбравшись на шоссе и все набирая скорость, машина быстро оставила позади город. После целого часа быстрой, захватывающей дух езды Патрик остановил машину и расплатился с водителем. Они пошли пешком.

Роггльс зимой снимал дачу. Здесь он ходил на лыжах и, пользуясь уединением и тишиной, писал свои очерки. Дача была расположена в старом смешанном лесу, километрах в трех от шоссе.

Легкий ветерок порывами поднимал мелкую снежную пыль. Роггльс и Машенька шли, взявшись за руки. Машенька чувствовала, как все возрастающее волнение заставляет сильнее биться ее сердце. Сегодня был обычный, будничный день, но ощущение праздника пришло с утра и не оставляло ее ни на минуту.

Лесная тропа незаметно привела их на широкую просеку. Здесь пахло жильем и по новым, еще не успевшим побуреть сосновым столбам бежали ровные линии проводов.

— Вот, Машенька, мой коттедж! — сказал Патрик. Потянув за бечевку, он приподнял щеколду, открыл калитку и пригласил девушку войти.

Когда, издав сухой звук, щеколда за ними захлопнулась, Машенька вздрогнула и на мгновенье ее коснулось чувство страха. Но идя по расчищенной узкой тропе к домику, весело сверкающему на солнце окнами, она уже забыла это предостерегающее ощущение.

В комнате было тепло. Подле большой кафельной печи стояло два плетеных кресла с пестрыми подушками и столик, накрытый на двоих. Здесь был любимый Машей яблочный напиток, коньяк для Патрика и легкая закуска.

Когда Машенька вошла в комнату и осмотрелась, у ног ее, точно ручной, улегся яркий солнечный луч.

«Это доброе предзнаменование», — подумала она, снимая шубку.

Патрик усадил девушку в кресло, заботливо набросив на ее ноги пестрый шотландский плед, и налил в рюмки коньяк.

— Ты это мне? — удивилась девушка.

— Только одну, первую. Сегодня, в этот необычный для нас день, мы с тобой, Машенька, не можем пить сидр, — настаивал Роггльс.

— Мне не хотелось бы, Пат, даже чуточку быть пьяной, даже вот столько… — Машенька показала на мизинце бесконечно малую величину и добавила, — мне хочется быть равной тебе. Только большим усилием воли я могу подняться и встать рядом с тобой. Сегодня я говорю приподнято, точно стихами. Вот что может сделать большое чувство с маленьким человеком.

Торжественность тона подчеркивало ее платье. Машенька была одета так же, как и в первый день их знакомства в Большом театре. Нарядное, первое в ее жизни такое по-женски кокетливое платье в этой обстановке могло быть неуместно смешным или особенно значительным.

— Хорошо, Машенька, мы будем с тобой пить сидр — шампанское бедных, — улыбаясь, согласился Роггльс. — Но почему ты называешь себя «маленьким человеком»?

— Величина человека определяется тем, что он сделал…

— Ты только вступила на порог жизни…

— Это все равно. К чему я себя готовлю? Вот я мечтала стать литературной переводчицей, а теперь? Какое место в твоей жизни достанется на мою долю?

— Если этот вопрос ты задаешь всерьез, я тебе отвечу: боюсь, что ни увеселительной яхты, ни спортивного автомобиля, ни виллы на берегу Атлантики я не смогу тебе дать, моя дорогая Мэри…

Он впервые назвал ее так, и Машенька почувствовала, как между ней и ее домом легло какое-то отчуждение. Так между молом и отплывающим кораблем появляется холодная гладь воды.

— Я не сумею дать тебе все то, что хотелось бы, но…

— Но, Патрик, виллы, яхты и шикарные автомобили никогда не привлекали моего воображения!

— Чего же ты хочешь?

— Равной доли в том, что тебя ожидает на родине. Ты не веришь в мои силы?

— Нет, верю. За океаном меня ждет черный список, злобные преследования Мориса Поджа и безработица…

— Разве писатель, отдавший свое перо служению правде, может быть безработным?

— Ты не дала мне договорить — и борьба.

Машенька оживилась, на смуглом лице ее вспыхнул румянец, она вскочила со словами: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!»

Она читала эти строки, и в возбужденном ее сознании смелый парус один боролся в смертельной схватке с бурей. Прочувствованный больше, чем осмысленный, этот образ в ее представлении сливался в один романтический облик ее героя.

Роггльс вынул из кармана коробочку, оклеенную сафьяном, и достал из нее кольцо. Это был крупный изумруд в венчике мелких, но чистой воды бриллиантов. Патрик надел Машеньке на палец кольцо и, повернув его камнем вниз, сказал:

— В России принято в таких случаях дарить обручальное кольцо, оно точно звено одной супружеской цепи. Если захочешь, ты сможешь носить его так.

— Патрик, это очень дорогое кольцо, — сказала она и улыбнулась собственной глупости.

Патрик передал Машеньке бокал. Как бы подчеркнув торжественность этой минуты, они поднялись. Солнечный зайчик перебрался поближе к ним, на кафельную печь, и засверкал на гранях бокалов.

— За наше маленькое счастье в этом большом и неуютном мире! — произнес Роггльс.

Они чокнулись. Выпив большой бокал холодного сидра, Машенька отдышалась и сказала:

— Мир неуютен для бездельников, мой дорогой Пат. А для тех, кто хочет трудиться над переустройством мира, — мир чудесен!

— Однако ты выпила?

— Я выпила за наше счастье. Мой дорогой, ты не знаешь, как я тебя люблю!.. — Ей удалось преодолеть обычную для нее застенчивость. Она всегда слушала и молчала, сегодня ей хотелось говорить. — Когда я впервые увидела море, я расплакалась. Я казалась себе песчинкой перед огромным, упершимся в горизонт морем. Когда несколько дней тому назад я заглянула в свое сердце, я увидела, что чувство мое так же огромно, как море детских воспоминаний. Любовь — больше меня, я задыхаюсь под ее тяжестью. Я знала, что когда-нибудь это придет, но оно пришло, и я растерялась. Пат, что я буду делать с таким чувством? Мне кажется, что мир вновь раскрывается через тебя! Я читаю и думаю, а что сказал бы Пат, прочитав эту книгу? Я вижу красивую женщину и думаю: хотел бы Пат, чтобы я была так же красива? Я читаю газету, у меня против лицемерия ваших сенаторов закипает гнев, и я думаю: мой Пат будет бороться с вами! Все, что я вижу: небо, снег, деревья, этот солнечный зайчик, я хочу увидеть, Пат, твоими глазами и понять вновь! Пат, за что мне, такой маленькой и некрасивой, — такое большое и светлое счастье?!

Роггльс не дал ей договорить. Он поднял ее на руки, он целовал ее шею, глаза, губы… Она еще пыталась ему сказать что-то главное, важное, значительное, но, ответив на его поцелуи, — она забыла все, что хотела сказать. Она еще боролась с ним, но у нее не было больше сил для этой борьбы…

Когда Машенька окинула взглядом стены комнаты, солнечного лучика не было, зайчик ушел, лишь ненадолго задержавшись на подоконнике, и в комнате стало без него сумрачно и грустно,

Она облизнула языком пересохшие губы и попросила:

— Пить…

Патрик налил ей бокал сидра, присев на край дивана, поддерживая ее, точно больную, помог напиться. Она внимательно посмотрела на него и уловила в его лице какие-то новые, раньше неизвестные ей черты.

От холодного сидра Машеньку охватил озноб. Заметив ее состояние, Патрик открыл трубу, затем дверку печи, где на колосниках лежали приготовленные сосновые поленья, и чиркнул спичкой у берестяной растопки. Густо почадив, береста вспыхнула, весело затрещала, и пламя охватило тонко колотые дрова. Стало уютнее. Запахло душистым смоляным дымком.

Машенька испытывала слабость, точно после тяжелой и изнурительной болезни. Хотелось вот так лежать, не думая ни о чем, отдаваясь приятной истоме. Но, против ее желания, мысли пришли и все настойчивее требовали ответа. Она вспомнила записку отца и поняла, что разговор с отцом этим вечером будет труднее, нежели был бы вчера. Мать умерла, когда Машеньке было девять лет. Воспоминания, связанные с матерью, вызывали у нее физическое ощущение тепла. Вот и сейчас, вспомнив мать, она молча устремила пристальный, немигающий взгляд на дрожащий огонь печи. Молчал и Патрик, оберегая эту чуткую, напряженную тишину.

Глядя на огонь, Машенька думала: сосна, сгорая, отдает тепло, полученное от солнца. А я тепло свое отдам тебе, мой дорогой, мой любимый. С трудом оторвав взгляд от огня, она рассматривала Патрика.

В комнате стемнело. В отливающих бронзой, вьющихся волосах Патрика играли отблески пламени. Машенька мысленно возвращается к самой себе, но не испытывает сожаления. Пора ее юности миновала; иные пути — иные дороги. Она не испытывает страха за свое будущее, и только предстоящий разговор с отцом трогал холодком сердце.

С отцом она привыкла делиться всем, и хорошим и дурным. Андрею Дмитриевичу всегда удавалось каким-то безошибочным чутьем оказываться на уровне ее самых разнообразных интересов. Она могла поделиться с отцом как с лучшим другом сокровенными мыслями, не боясь остаться непонятой, или, что хуже, — осмеянной. Отец всегда был близок ее строю мыслей и вместе с ней разбирался в том, что ее волновало. Почему же она умолчала о Патрике? Почему? Так и не получив ответа на этот вопрос, она все же поняла — разговор с отцом откладывать больше нельзя.

Как бы угадывая ее мысли, Роггльс осторожно сказал:

— Машенька, быть может, тебе трудно, и с Андреем Дмитриевичем мне следует поговорить самому?

Сочувствие Патрика ее задело. Не глядя на него, Маша ответила:

— Я не обижаюсь, Пат, и понимаю — тебе стало меня жалко, и ты хочешь облегчить мне эту задачу. Наверно, так бывает в жизни — однажды увидев человека слабым, теряют навсегда веру в его душевные силы. Спасибо, Пат, с отцом я поговорю сама.

Машенька решительно поднялась с дивана. И хоть дров в печи было совершенно достаточно, Патрик сказал:

— Я, Машенька, принесу дров, — и вышел из дома.

Когда он через некоторое время вернулся с небольшой охапкой поленьев, Машенька, строгая и подтянутая, сидела в кресле. Укладывая дрова в печь, он встал около Машеньки на колени. Она притянула к себе голову Патрика и, закрыв, глаза, поцеловала его в губы, еще пахнущие морозной свежестью, горьковатым дымком бересты и каким-то едва уловимым, тонким запахом неизвестных духов.




16

СМЕРТЬ ГОНЗАЛЕСА


Рано утром Никитин и Гаев выехали по намеченному маршруту на поиски следа машины «Олимпия».

Поиск на проселочных дорогах не дал никаких результатов. Прошлой ночью выпал снежок, вчера в полдень потеплело, по свежему насту прошло несколько грузовых машин и десятки санных упряжек. Возможно, что выпавший снег и новые следы забили старую колею «Олимпии», а быть может, кружили они вокруг да около, а на след так и не напали.

До Апрелевки было семь километров, до Москвы тридцать с лишним. Решили повернуть на Апрелевку и связаться по телефону с полковником Кашириным.

Не доезжая до Апрелевки, Никитин остановил машину, вылез на шоссе и неторопливо зашагал по обочине — он называл такие прогулки «дорогой размышления». Зная, что у Никитина вошло в привычку таким образом обдумывать и решать сложные вопросы оперативной работы, Гаев терпеливо ждал его в машине.

Действительно, вскоре майор вернулся к машине и сказал водителю:

— У тебя, Доронин, ноги не затекли за баранкой?

— Ладно, товарищ майор, пойду разомнусь, — понимающе ответил шофер и скрылся в подлеске подле шоссе.

— Выпало звено, — начал Никитин, обращаясь к Гаеву. — Версия построена, а целое звено выпало! Где водитель «Олимпии» взял это трофейное барахло?

— Строго говоря, Степан Федорович, из нашей версии выпало не одно звено, а несколько, — заметил Гаев.

— Например?

— Мы не знаем, куда водитель отвез Гонзалеса, не знаем, почему он вернулся один, без коммерсанта, и, наконец, не знаем, был ли вообще в машине Гонзалес или кто-то другой.

— За то, что в машине был Гонзалес, говорит ряд фактов: в брошенной машине мы нашли сигарету «Фатум». Эти же сигареты обнаружены при описи личных вещей коммерсанта…

— Прости, Степан Федорович, — перебил его Гаев, — но ведь некоторое отношение к сигаретам «Фатум» имеет и Уильям Эдмонсон. Вспомни случай в Большом театре, визит журналиста к Гонзалесу за посылкой, затем его четырехдневное отсутствие, жирное пятно на пальто, запах бензина…

— Для криминалиста этих улик было бы достаточно. Но я думаю, что история Гонзалеса имеет политическую подкладку, а в таких вопросах «рыцари плаща и кинжала» осторожны, они не будут оставлять грубых улик, достойных разве что начинающего уголовника. Кроме того, мы не знаем главного — что случилось с младшим компаньоном фирмы «Гондурас Фрут компани». Мы вот с тобой ищем след машины, предполагая, что это имеет какое-то отношение к Гонзалесу. А, быть может, он уже вернулся с «охоты» в гостиницу и возмущен нашим вмешательством в его личное дело. И все-таки я уверен, что коммерсант Мехия Гонзалес был в этой машине по другой, более веской причине: мы знаем, что коммерсант выехал по Киевской дороге и что машину «Олимпия», заметая следы, водитель перегнал с Киевского шоссе на Звенигородское. Я твердо придерживаюсь этой версии. Вот если бы удалось выяснить, где водитель взял эту машину, мы бы значительно продвинулись вперед. Как думаешь, Гаев, а?

— Я думаю, что все машины иностранных марок, в том числе и трофейные, оформлялись в ГАИ[8] только после справки об уплате таможенной пошлины. Конечно, эта «Олимпия» переменила уже не одного хозяина, но… Подвези меня до электрички, я поеду в Москву, посоветуюсь с товарищами из ГАИ. Думаю, они мне подскажут, где нужно искать хозяина.

— Хорошо, — согласился Никитин и посигналил шоферу.

Высадив капитана Гаева около платформы электрической железной дороги, Никитин заехал на Апрелевский завод грампластинок и из кабинета коммерческого директора связался с Москвой.

Дежурный сообщил ему, что полковника Каширина нет, а у железнодорожного переезда в Апрелевке его, Никитина, ждет сотрудник райотдела.

Понимая, что за время его отсутствия произошли какие-то важные события, он поблагодарил секретаря за предоставленную возможность поговорить по телефону и поспешил к машине.

Подле шлагбаума, в будке переездного сторожа, Никитина дожидался младший лейтенант из райотдела.

— Приказано, товарищ майор, доставить вас в Глуховский лес. Без проводника вы сами не доберетесь, — доложил младший лейтенант и занял место рядом с шофером. Указав направление, он повернулся к Никитину и добавил:

— Товарищ майор, до темна осталось час сорок минут, а впереди пятьдесят километров по шоссе и пятнадцать плохой, проселочной дороги…

— Понимаю, — перебил его Никитин и распорядился, — Доронин, с ветерком!

В гараже Мишу Доронина звали Ветерком не потому, что он был ветреным человеком, а потому, что любил езду «с ветерком», километров восемьдесят в час, а то и больше. Ветерок дал газ, и стрелка спидометра, подскочив к цифре шестьдесят, начала быстро забирать вправо. Семьдесят… Восемьдесят… Девяносто…

Минут через тридцать такой езды младший лейтенант предупредил водителя:

— Сбавь газ, скоро поворот на проселок.

Доронин уменьшил скорость. Миновав небольшой поселок, свернули направо, за огороды. Здесь несколько километров было относительно неплохой, наезженной дороги, затем они въехали в глухой, старый смешанный лес. Их обступили сосны и ели под большими шапками снега, белые березы в сверкающих уборах. Узкую дорогу перебегали корневища, небольшие увалы, овражки. Многочисленные свежие следы автомобилей свидетельствовали о том, что в этом направлении незадолго до них проехало несколько машин разных марок.

С трудом преодолев на первых скоростях около десятка километров, они выбрались на небольшую поляну. Здесь дорога шла по обе стороны молодого ельника. Свежие следы обходили подлесок справа, и лишь едва заметный, наполовину запорошенный снегом след был виден на левом объезде.

Остановив машину, Никитин вылез на дорогу, прошел к левому объезду и нагнулся над следом. Несколько дней тому назад, до снегопада, здесь прошла машина. Отпечаток знакомой цепи говорил о том, что здесь прошла «Олимпия», след которой он безрезультатно разыскивал вместе с Гаевым.

Напевая все тот же марш, Никитин сел в машину. Младший лейтенант не обладал тонким слухом, поэтому маршевая мелодия его не тревожила.

Вскоре они выехали к развилке дорог, где Никитин увидел белый санитарный «ЗИС» и синюю «Победу» Каширина.

«Досадно, что, идя по верному пути, я здесь оказался последним», — подумал Никитин. Каширин выбрался из машины и пошел ему навстречу.

В то время как в поисках следа «Олимпии» Никитин с Гаевым колесили по проселочным дорогам, поступило сообщение от глуховского лесничего, обнаружившего в лесу труп Мехии Гонзалеса. Судебно-медицинский эксперт, следователь и Каширин встретились в Глуховском лесу и осмотрели место происшествия. Составив акт, судебно-медицинский эксперт уехал на машине следователя, а Каширин остался в ожидании Никитина.

— Скоро совсем стемнеет, — сказал Каширин, здороваясь с Никитиным, — а нам еще нужно осмотреть место происшествия, да и тело Гонзалеса надо срочно отправить на вскрытие. Пойдемте, — закончил полковник и, указывая дорогу, пошел вперед.

Они шли рядом по старым, запорошенным следам. Было нетрудно заключить, что со стороны дороги в этом направлении несколько дней тому назад шел человек; вот здесь он остановился, обошел ствол большой сосны и, привалившись к нему, некоторое время не двигался. В этом месте след был глубже и тонкоигольчатый покров инея стерт со ствола сосны. Затем след повел их дальше в глухую и темную чащу.

Через некоторое время они вышли к небольшой прогалине. Здесь след убедил Никитина в том, что человек остановился, длительное время стоял неподвижно, потом сел на пенек и прислонился к стволу дерева.

Начали сгущаться сумерки. Никитин внимательно осмотрел прогалину: по ее краю проходил неглубокий овражек, поросший ивняком, подле был проложенный зайцем-беляком след, здесь он кормился корою ивы. Прогалину окаймляли высокие сосны и ели. Снег был чист, и только кое-где темнели еловые шишки, вылущенные клестами.

Строгое, торжественное убранство леса особенно поразило Никитина, когда взгляд его упал на утоптанный край прогалины, где лежало тело Гонзалеса. Покойник точно держал в запрокинутой руке большой красный детский шар, из тех, что весной продают на улице. Это было круглое пятно крови, рдеющее на снегу около его руки.

Никитин по протоптанной следователями дорожке подошел ближе. То, что он увидел, вызвало у него знакомое неприятное чувство того внутреннего протеста, который всегда является при виде смерти у здорового человека, любящего жизнь.

Очевидно, замковая часть разорвавшегося ружья нанесла Гонзалесу смертельный удар в правовисочную часть головы. На кисти левой руки силой взрыва были оторваны большой, указательный и средний пальцы, на правой не хватало двух пальцев, большого и указательного.

Ствольная часть ружья лежала у ног трупа. Между стволов было выгравировано: «Льеж 19…» дальше ничего нельзя было разобрать. Патронташ, фляжка, ягдташ и рюкзак находились здесь же, рядом.

— Вот документы, обнаруженные в правом боковом кармане, — сказал Каширин, передавая Никитину пачку бумаг.

В ней были: паспорт с визой на имя Мехии Гонзалеса из Санта-Роса, Республики Гондурас, 1920 года рождения, вид на жительство, выданный консульским отделом МИД, фотография молодой женщины, сфотографированной на теннисном корте с ракеткой в руке. Внизу фото было написано: «Не забывай свою Дорис! Тегусигальпа 1952 г.». Здесь же была записная книжка с многочисленными адресами торговых связей фирмы и номерами телефонов столицы Гондураса. Книжка была рекламная, фирмы жевательной резинки «Дриим».

Заметив, что Никитин закончил осмотр документов и книжки, полковник достал маленький пакетик и развернул его.

— Вот сигареты, — сказал он, — и крошки табака, обнаруженные в левом нижнем кармане.

Сигареты были марки «Фатум».

Темнело. Никитин при помощи карманного электрического фонаря еще раз осмотрел то, что было когда-то лицом Гонзалеса. Ниже большой и глубокой раны был небольшой ожог, многочисленные порошинки впились в кожу лица и шеи. Вместе с тремя пальцами левой руки с тыльной стороны кисти был сорван почти весь покров кожи. Под ногтями двух уцелевших пальцев виднелась черная каемка грязи. Это обстоятельство заинтересовало Никитина.

— Следователь обратил внимание на грязь под ногтями трупа? — спросил Никитин.

— Кажется, нет.

— У вас, Сергей Васильевич, часы «Победа»?

— Да, «Победа»… — в недоумении ответил Каширин.

— У меня тоже. Если не возражаете, снимем стекла и попробуем изъять эту грязь из-под ногтей.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Отдавая должное остроумной выдумке, полковник снял часы и, вручив их Никитину, спросил:

— У вас есть по этому поводу какие-нибудь определенные соображения?

— Да, Сергей Васильевич, есть. В Глуховский лес Мехия Гонзалес приехал на «Олимпии». Теперь можно в этом не сомневаться. Меня интересует: не смазочное ли масло под его ногтями, ведь на пальто Эдмонсона, если вы помните, было такое же жирное пятно.

Преодолевая брезгливость, Никитин закончил этот необычайный «маникюр», изъял грязь в одно стекло от часов, накрыл его другим и, сделав таким образом предметное стекло, тщательно завернул его в носовой платок.

Стало совсем темно. Осматривать всю прогалину при помощи фонаря было делом безнадежным, приходилось полагаться на внимание и опыт старшего следователя.

Когда они двинулись в обратный путь, Никитин спросил:

— Что говорит судебно-медицинский эксперт?

— Он полагает, что, принимая во внимание условия низкой температуры, время наступления смерти можно определить лишь приблизительно, и даже после вскрытия трупа вряд ли удастся это сделать точнее. Эксперт считает, что смерть наступила в ночь с шестого на седьмое число. Причина смерти — разрушение вещества головного мозга в результате оскольчатых переломов черепа. Я пытался уточнить, спросив его, считает ли судебно-медицинский эксперт, что это несчастный случай? Как и следовало ожидать, — получил уклончивый ответ. Эксперты не любят говорить о социальных причинах смерти. Налицо все внешние признаки несчастного случая, сказал он, ну а остальное, мол, дело следствия.

— Следователь поддерживает версию несчастного случая? — с интересом спросил Никитин.

— Наоборот, следователь категорически отрицает несчастный случай.

— По каким мотивам?

— Он считает, что порох, вызвавший взрыв ружья при выстреле, судя по ожогу, копоти и порошинкам на лице убитого, резко отличается от пороховых зарядов в патронташе охотника. Следователь предполагает, что в один из стволов ружья был заложен специальный патрон.

— Значит, убийство? — спросил Никитин.

— При первичном осмотре трупа на месте происшествия этого решить нельзя. Дальнейшее следствие, я думаю, ответит на этот вопрос.

Они вышли на дорогу к машинам, и полковник дал указание перенести в «санитарку» тело Гонзалеса. На машине майора сотрудник райотдела повез вещественные улики к следователю, а Никитин поехал с Кашириным на его «Победе».

По дороге в Москву, пытаясь осмыслить события дня, они оба молчали, и, только когда машина подъезжала к городу, полковник сказал в раздумье:

— Я думаю, что посол, представляющий интересы Гондураса, не дал бы согласия на вскрытие и немедленно потребовал тело Гонзалеса для отправки его за океан.

— Почему?

— Если это убийство, то не с целью же ограбления, а по каким-то, пока еще не ясным, политическим мотивам. В этом случае посольство не будет заинтересовано в объективном следствии.

— Логично. И опять, Сергей Васильевич, возникает вопрос, — какое отношение ко всей этой истории имеет Джентльмен пера? Дело поворачивается так, что Эдмонсону придется доказывать свое алиби[9]. Где он был с третьего по седьмое января?!

— Хорошо, Степан Федорович, давайте построим гипотезу: Эдмонсон резкий, вспыльчивый человек, будучи оскорблен не менее пылким креолом или там метисом, в состоянии запальчивости убил его. Но ведь если версия следователя верна, убийство произошло по заранее разработанному и приведенному в исполнение плану. А если так, то зачем понадобилось коммерсанта, торгующего не стратегическим сырьем, а бананами, заманивать в лес и зверски убивать, изуродовав до неузнаваемости…

— Постойте, Сергей Васильевич, а быть может, ключ к раскрытию причин убийства как раз и лежит в том, что Гонзалес изуродован до неузнаваемости!

— Не знаю. Подождем результатов вскрытия и опознания трупа. За время, пока вы занимались «Олимпией», произошли любопытные события: уральский корреспондент Эбергарда Ценсера арестован и начал давать интересные показания. Зайдите ко мне и ознакомьтесь с протоколом. Но раньше я вас высажу около «Метрополя». Вы поднимитесь на этаж и уточните, где Эдмонсон.

В «Метрополе» Никитина ожидала новая неожиданность: Уильям Эдмонсон, оставив за собой номер, выехал из Москвы.




17

СВЕТ В ОКНЕ


Дни, последовавшие за испытанием «РЗ-1», так были заполнены неотложными делами, что Крылову редко удавалось уделить время даже для работы над книгой. Был получен приказ министерства о передаче нового зенитного орудия в серийное производство Южноуральскому заводу. Перед коллективом конструкторов была поставлена задача: в самые сжатые сроки подготовить всю техническую документацию для завода. Почти каждый день генерал-полковник Чепрунов бывал в институте, он принимал деятельное участие в обсуждениях рабочих чертежей орудия, его раскатистый басок в эти дни можно было услышать везде — и у баллистов, и у оружейников, и у главного конструктора. Воодушевленные творческой удачей, работники института работали с полной отдачей сил, не считаясь со временем. Этим и объяснялось, что и в этот раз только в одиннадцатом часу ночи Крылову удалось вернуться домой.

Не доезжая «Балчуга», Крылов сошел с машины. Хотелось пройтись пешком, подышать воздухом и собраться с мыслями.

Утром была оттепель, к ночи похолодало. С крыш свисали сталактиты сосулек. Крепкий морозный ветер дул порывами прямо в лицо. Пройдя «Балчуг», Крылов вышел на спокойную Садовническую набережную и замедлил шаг. Едва видимый в облаках колючей снежной пыли его дом, точно новая звездная галактика, сверкал далекими манящими огнями. Когда Крылов уже подходил к дому, он обратил внимание на человека в светлом пальто с цигейковым воротником и шляпе: человек стоял, опершись о парапет набережной, и, высоко подняв голову, смотрел на окна верхних этажей. Крылов невольно посмотрел наверх и удивился — в окнах его квартиры не было света. Прибавив шаг, Крылов оглянулся назад, лицо человека в шляпе ему показалось знакомым, но мысль о том, что, несмотря на его предупреждение, Машеньки нет дома, — отвлекла его и обеспокоила.

Крылов поднялся на лифте, открыл своим ключом дверь и вошел в освещенную прихожую. На вешалке висела Машина шубка. Полковник вздохнул с облегчением, снял шинель, согрел руками остуженные ветром щеки и направился к дочери. В комнате было темно. На фоне светлого квадрата окна он увидел ее профиль и потянул руку к выключателю. Предупреждая его движение, Маша торопливо сказала:

— Папа, не надо! Я лучше приду к тебе.

Андрей Дмитриевич, ничего не сказав, вышел из комнаты, заглянул на кухню: здесь было холодно, и никель кастрюль сверкал суровым хирургическим блеском. Он прошел к себе в кабинет, зажег настольную лампу и в ожидании дочери сел на диван.

Вошла Машенька. На ней было темное шерстяное платье, волосы она собрала в один тяжелый узел на затылке. «Так причесывалась Варвара», — подумал Крылов и посмотрел на изменившуюся, повзрослевшую за эти дни дочь. Крепко сжав ладонью пальцы правой руки, точно певица перед решающей нотой, Машенька выжидательно остановилась подле стола.

— По-моему, мы с тобой, Мария, сегодня не виделись?! — сказал после паузы Андрей Дмитриевич. Он всегда называл ее Машенькой, строгое «Мария» прозвучало холодно и неприветливо.

— Здравствуй, папа! — сказала Машенька, едва сдерживая волнение, и поцеловала отца в щеку.

Он почувствовал легкое прикосновение ее горячих, сухих губ. Понимая всю ошибочность своего тона, Андрей Дмитриевич привлек Машеньку к себе, обнял, усадил рядом на диван и сказал тепло и мягко:

— Ну, ежик? Выставила свои колючки, хоть в рукавицах к тебе подходи. Сидишь одна, сумерничаешь…

— Я жду тебя с восьми часов. Знаешь, как трудно ждать…

— Да, я задержался, прости. У меня сейчас страдная пора, вот я и проглядел тебя, Машенька… Давно, ох как давно мы с тобой, вот так, по душам, не говорили…

Настольная лампа, выхватывая из мрака часть письменного стола, скупо освещала комнату, мамин портрет на стене, увеличенный с любительской фотографии, кресло, серенькую подушку. Лет пять тому назад эту подушку вышивала Маша — наивные голубые цветы по серому полю льняного полотна.

«Теперь иное поле, цветы другие…» — подумала она и сказала:

— Мы с тобой говорили не так давно, но время бывает разное. Другой раз и за год ничего не случится, а другой раз, вот как сейчас…

Андрей Дмитриевич услышал в голосе дочери что-то такое, что обеспокоило его еще сильнее, словно за эти дни она пережила большое, непоправимое горе.

Машенька подробно, не забыв упомянуть и случай в буфете, рассказала отцу о своем знакомстве с Роггльсом в театре, о частых встречах.

— Вчера он предупредил меня, — говорила Машенька, — что утром заедет за мной на машине и мы поедем к нему на дачу, чтобы решить наше будущее.

— Скажи, Маша, а тебе никогда не приходило в голову, что и отец имеет некоторое отношение к твоему будущему?

— Знаешь, папа, многие мои школьные подруги выходят замуж, они мне всегда поверяют свои тайны. Я знаю, как они влюблялись, страдали и были счастливы, но все то, что произошло со мной, так необычно, так красиво и страшно, что захватило дух. Где мне найти такие слова, чтобы рассказать тебе?! Мне казалось, что только перескажи все это, положи на слова простого рассказа и… все исчезнет, точно в сказке.

— Ну а он никогда не порывался встретиться со мной, поговорить?

— Однажды у него было такое желание. После бетховенского концерта мы возвращались домой пешком, в твоем окне был свет. Патрик спросил меня, удобно ли будет зайти сейчас и познакомиться с тобой. Я сказала, что это удобно, но, узнав, что ты полковник и работаешь в научно-исследовательском институте, Патрик был очень огорчен и сказал, что его случайное знакомство со мной может быть истолковано цинично и грубо.

— Кем?

— Разумеется, не тобой…

— Он был у нас дома?

— Был. Мы проявляли в ванной комнате пленку.

— Какую пленку?

— Негативную. Мы фотографировались на прогулке, около университета. Патрик мне дал химикалии и на следующий день зашел проявить пленку…

— Он был у нас и даже не зашел в комнату?

— Нет, он очень торопился, ему нужно было звонить на телеграф, это было его время передачи информации.

— Как «звонить», не понимаю?

— По телефону.

— Он мог позвонить из моего кабинета.

— Патрик не хотел в твое отсутствие заходить в кабинет. Я сказала ему, что никаких секретов у отца дома нет, а Патрик ответил: я это знаю, но мое положение обязывает меня к такой щепетильности.

— Скажи, дочка, ну а если бы у нас с тобой была машина времени и я сказал бы тебе: давай, Машенька, вернемся к той поре, когда еще непотревоженное сердце билось ровно и ты еще не знала Патрика, а?

— Поздно, папа. Теперь у меня нет без него жизни, и я не жалею об этом. Все мои мысли, надежды, чувства, все с ним. Вот… — сказала Машенька и, открыв руку, показала обручальное кольцо.

Изумруд на ее пальце сверкнул, точно глаз рыси. Андрей Дмитриевич взял ее за руку и, притянув к себе, молча посмотрел на кольцо. У рта его легла жесткая и в то же время горькая складка.

— Стало быть, поздно? — переспросил он.

— Поздно. Я очень люблю тебя, папа, ты самый мне близкий, самый родной, но…

— Не надо, Машенька, не надо, — видя, как ей трудно, сказал Крылов и, ласково похлопав ее по руке, добавил: — Ты, дочка, пойми меня, я против него ничего не имею. По всему видать, это честный, мужественный человек. Я прочел его книгу и проникся к нему уважением. Я с радостью, как гражданин гражданину, пожму его руку, но когда я думаю, девочка, о твоем будущем, все мне представляется неясным. Что тебя ждет как жену Патрика Роггльса? Дадут ли тебе визу? Каково будет тебе, советской девушке, в стране, где сознательно разжигается ненависть к твоей Родине? Я понимаю тебя, девочка, ты хочешь рука об руку пройти с любимым через все трудности. Ты сильная и не боишься борьбы, ну а он-то, он выдержит? Хватит ли у него сил? Я должен увидеть его, поговорить с ним. Позвони ему, пусть придет.

— Папа, он ждет внизу, около дома. Он ждет уже несколько часов…

— Он в светлом пальто и шляпе? — вспомнил Крылов.

— Да. Ты его видел?

— Видел. Зови его.

Машенька, словно в нее вдохнули жизнь, радостная выбежала из кабинета.

— Патрик сейчас придет! — крикнула она, включив свет у себя в комнате. — Он увидит свет в моем окне и придет! Это условный знак!

— Чья это выдумка? — спросил Крылов.

— Моя. Я приготовлю кофе? Хорошо?

Кофе на ночь Крылов не пил — пошаливало сердце, но, понимая, что Патрик предпочитает кофе, он, махнув рукою, сказал:

— Хозяйничай!

В кухне вспыхнул и зашипел газ. Гремя посудой, в маленьком цветном фартучке, деловито стуча каблучками, Машенька накрывала у себя в комнате на стол. Торжественная от крахмала белая скатерть, цветы, присланные Патриком, бутылка сладкого вина, уцелевшая от Нового года, — создавали ощущение праздника.

Когда раздался звонок и Андрей Дмитриевич вышел открывать дверь, Машенька выбежала в прихожую. Ей хотелось присутствовать при встрече мужчин.

Глядя то на одного, то на другого, с волнением наблюдая за лицами этих двух самых близких, дорогих ее сердцу людей, Машенька была озарена счастьем. В эти минуты она была не только хороша своим очарованием женственности, она была красива.

Беспокойство ее было напрасным, Патрик отцу понравился. Завязалась простая, непринужденная беседа.

— Я чувствую, — сказал Роггльс, — себя виноватым. Конечно, мне нужно было давно прийти к вам и рассказать все, но… Говоря по правде, меня удерживала печальная слава, оставленная моими предшественниками. Нет ничего оскорбительнее незаслуженных подозрений.

— А вам приходилось с этим сталкиваться? — спросил Крылов.

— Откровенно говоря, нет.

— Вы отлично знаете русский язык, у вас легкий, почти неуловимый акцент.

— Я родился в Альтаире. Мой отец был преподавателем литературы в Спикенбургском колледже. Уже в юношеском возрасте я читал Толстого. Я полюбил русскую литературу, великолепный, образный русский язык и мечтал, что когда-нибудь мне удастся побывать в России, в этой Мекке[10] всего человечества.

Роггльс был в ударе. Он поделился своими творческими планами. Трезво, без прикрас он говорил о будущем, о трудном, но неизбежном пробуждении народа своей родины, о прогрессивных силах и их борьбе за мир. И Андрей Дмитриевич чувствовал, как исчезла его настороженность к этому сильному, смелому человеку. А Машенька, наблюдая изменившееся отношение отца к Патрику, была счастлива так, как только может быть счастлив человек, когда его мечта воплощается в жизнь.




18

БАЛЬМИНИТ


Никитин взял предложенную полковником папиросу, сел в кресло и закурил.

Молча, прихлебывая из стакана остывший чай, Каширин перелистывал страницы блокнота, потом, выловив из стакана дольку лимона, высосал сердцевину, сморщился от ощущения кислоты и сказал:

— Труп Мехии Гонзалеса опознали. Как и следовало ожидать, посольство, представляющее интересы Гондураса, требует отправить тело Гонзалеса на родину.

— Я бы на это не согласился.

— Почему? Нельзя же давать пищу для нелепых догадок и провокационных измышлений, тем более что судебно-медицинская экспертиза закончена и отсутствие трупа не может отразиться на ходе следствия.

— Вы получили заключение экспертизы?

— Жду с минуты на минуту. Вам удалось выяснить, где Эдмонсон?

— Позавчера в четырнадцать десять скорым поездом в вагоне номер пять с Казанского вокзала Эдмонсон выехал в Сталинград.

— Откуда такая точность? — не скрывая удивления, спросил Каширин.

— Эдмонсон заказал билет через бюро обслуживания гостиницы. По книге заказов я получил точные сведения и, позвонив в Сталинград, поручил проверку. Поезд прибыл в двадцать один ноль четыре, а в половине десятого мне уже сообщили, что человек с указанными внешними данными действительно прибыл с этим поездом.

— Во всем этом есть что-то нарочитое, — в раздумье сказал Каширин. — Где был Эдмонсон эти четыре дня? Вы не интересовались его передачей в «Марсонвиль Стар»? Быть может, корреспонденции Эдмонсона прольют свет на это темное дело?

— Хорошо, Сергей Васильевич, попробую, но без особой надежды на успех.

— У старшего следователя вы были?

— Был. Познакомился со всеми материалами. Следователь придерживается первой версии.

— На основании каких данных?

— В патронташе убитого патроны шестнадцатого калибра, вес пороха шесть с половиной грамма. Обыкновенный полудымный порох типа нашего «Сокола». А порошинки, изъятые с лица убитого, неправильной формы, зеленого цвета, типичный порох для автоматических пистолетов типа «Браунинг», калибров шесть тридцать пять и семь шестьдесят пять. Лабораторный анализ, полностью подтвердивший эти предположения, дал возможность заключить, что в один из стволов ружья был заложен специальный патрон, обладавший большой силой взрыва.

В это время в дверь постучали, вошел лейтенант и под расписку передал полковнику материалы.

Судебно-медицинская экспертиза полностью подтвердила первоначальное заключение, но несколько новых деталей заставляли задуматься: «…Образование кожного дефекта на тыле левой руки не может быть следствием разрыва ружья по следующим причинам:

а) ровный край повреждения и его конфигурация могли быть нанесены только остро режущим предметом;

б) отсутствие реакции ткани вокруг повреждения указывает на то, что повреждение нанесено не в момент смерти, а некоторое время спустя».

— Вы помните, Сергей Васильевич, что рассказывал метрдотель «Националя»: Мехия Гонзалес жаловался на боль в кисти левой руки, — напомнил Никитин.

— Помню, Степан Федорович, помню, — погруженный в свои мысли, произнес Каширин, — но понять не могу. Зачем понадобилось убить человека, а потом срезать с кисти руки лоскут кожи?

— Что пишет по этому вопросу старший следователь? — спросил заинтересованный Никитин.

— На полях заключения экспертизы следователь поставил вопросительный знак и восклицание, — ответил Каширин и прочел:

— «…На запрос следственной части по вопросу, курил ли при жизни Гонзалес, сообщаем: а) содержание карбоксигемоглобина ниже нормы; б) судебно-химический анализ легких на алкоид табака — отрицательный; в) анализ кожного покрова пальцев рук, губ и полости рта на селитру также отрицательный».

— Не понимаю, зачем был нужен анализ на селитру? — спросил Никитин.

— Потому что рисовая бумага сигарет пропитывается селитрой, — пояснил Каширин.

— «На основании изложенного выше можно предположить, что при жизни Гонзалес не курил», — прочел Каширин и заметил: — На полях три восклицательных знака, сделанные красным карандашом.

— Здесь старший следователь не поставил знака вопроса, ему, очевидно, все ясно, — подчеркнул Никитин.

— А вам, Степан Федорович?

— Кое-что становится ясным, но об этом потом. Что дальше?

— «…В связи с запросом следственной части, — читал полковник, — был произведен анализ вещества, изъятого из-под ногтей пальцев рук убитого: а) загрязнение почвенное, также, как и вообще каким-либо органическим веществом, исключается; б) можно предполагать, что загрязнение содержит элементы стекла и металла». На полях заметка: «Передано на спектрографический анализ в лабораторию физических методов исследования».

Закончив чтение документов, полковник снял трубку телефона и набрал номер лаборатории физических методов исследования:

— Здравствуйте, Галина Николаевна! Полковник Каширин. Меня интересует результат анализа… Занимаетесь? Что-что? Вот как?! Хорошо, — положив трубку, Каширин сказал:

— Результат первого анализа совершенно неожиданный. Макарова делает повторный анализ для проверки.

— Ну вот что, Сергей Васильевич, я даже вам не говорил о своих сомнениях, но результаты экспертизы все больше и больше приводят меня к уверенности, что мы напрасно выдали труп Гонзалеса, — сказал Никитин и взволнованно прошелся по кабинету.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Каширин, переходя на «ты».

— Эти сигареты «Фатум» назойливо лезут в глаза. При описи вещей коммерсанта мы обнаружили «Фатум». В Большом театре корреспондент Эдмонсон забывает сигареты этой же марки. В машине, брошенной на Ваганьковском кладбище, — сигарета. В кармане полушубка убитого — сигареты. А экспертиза осторожно, но настойчиво уверяет нас в том, что покойник при жизни не курил. Получается впечатление, что за всем этим скрывается какой-то особый смысл.

— Ты, Степан, сядь и перестань говорить загадками. Конкретно, что ты имеешь в виду? — спросил Никитина Каширин.

— Гонзалес курил. Об этом свидетельствует персонал гостиницы. Да и сам я в этом уверен. Войдя в номер, где он жил, я почувствовал пряный, сладковатый запах табака.

— Ты, Степан, учти, что никотин нестойкий продукт и заключение экспертизы может быть ошибочным. «Можно предположить» — пишут эксперты.

— Нет, Сергей Васильевич, — стоял на своем Никитин. — Я склонен верить заключению экспертизы. Но мои предположения так чудовищны, что… — Никитин развел руками и, встав с кресла, неожиданно спросил:

— Разрешите, я пройду к Галине Николаевне?

Получив разрешение полковника, Никитин уже через несколько минут открыл дверь в физическую лабораторию. Он перешагнул порог большой, сверкающей белым кафелем комнаты как раз в тот момент, когда в вытяжном шкафу вспыхнул слепящий свет электрической дуги.

— Не терпится? — сказала, улыбаясь, Макарова и, закрыв кассету, вынула ее из спектрографа.

Макарова была тоненькая, хрупкая на вид женщина, с тугой светлой косой, уложенной вокруг головы.

— Галина Николаевна, не томите…

— Вот проявлю снимок и, если первый анализ подтвердится, скажу сама. Зайдите часа через два-три, — закончила она и пошла к двери, ведущей в лабораторию.

— Галина Николаевна, но результат первого анализа вы мне можете сказать? — настаивал Никитин, удерживая ее в дверях.

— Представьте себе, Степан Федорович, не могу. Полученный анализ опровергает все ваши предположения. Закончу работу, получите заключение, — решительно сказала Макарова и под носом у Никитина захлопнула дверь.

«Легко сказать, ждать два-три часа!» — подумал Никитин. «Дело Гонзалеса», как он мысленно назвал его, увлекало его все больше и больше. Если действительно Мехия Гонзалес убит, а в этом все меньше приходилось сомневаться, то каковы мотивы этого преступления? Почему вещественные доказательства, способствовавшие опознанию трупа, так назойливо о себе кричат? Словно чья-то умелая рука настойчиво подчеркивает эти детали. Чья это рука? Уильяма Эдмонсона? Тогда почему Эдмонсон не позаботился о своем алиби в дни, предшествующие убийству? В какой степени Джентльмен пера, человек с безупречной репутацией если не прогрессивного, то, во всяком случае, объективного журналиста, мог быть замешан в этом преступлении?

«В «свободной стране», где все покупается и продается, репутация честного журналиста тоже является объектом бизнеса!» — решил Никитин и отправился на улицу Огарева на Центральную международную телефонную станцию.

Иностранные корреспонденты обычно собираются здесь ближе к ночи, когда чище эфир и свободнее каналы международной связи. Устроившись в кабинетах-кабинах со своими пишущими машинками, прожигая сигаретами крышки столов, они выстукивают здесь корреспонденции и, сдав на визу рукописи, передают сообщения в свои редакции и газетные агентства.

В это время дня, как обычно, здесь было безлюдно. Никитин установил, что Уильям Эдмонсон девятого января передал в «Марсонвиль Стар» обширную статью под интригующим названием: «Самое главное».

В кратком вступлении к статье автор писал о том, что его перед выездом в СССР специально предупреждали: «…Русские вам будут подсовывать показательные заводы с цветочными клумбами и рабочими в белых халатах, колхозы с оперной декорацией и сверхсчастливыми колхозниками, учебные заведения, квартиры рабочих и кабинеты ученых, где реклама преуспевающего коммунизма будет доведена до совершенства».

«Когда я приехал в Москву, мои коллеги предупредили меня, — писал Эдмонсон, — что дорогие соотечественники мне будут подсовывать сенсационный материал, приготовленный на скверно пахнущей кухне пресс-атташе посольства.

Не желая оказаться в положении слепого, которому вместо посоха суют в руку оружие, я купил билет на одном из вокзалов Москвы на поезд, идущий в неизвестном для меня направлении.

Ночью я проснулся в купе от необычной тишины, поезд стоял на станции. Я вышел на перрон. Маленький вокзал среди необозримых степных просторов мне понравился. Я вышел на вокзальную площадь. За рулем грузовой машины дремал шофер. Я открыл дверцу автомобиля и спросил:

— Кого вы ждете?

— Товарища одного из области, да вот пришел последний поезд, а его нет. Сейчас разогрею машину, и домой!

— Вы меня не подвезете? — спросил я.

— До правления колхоза могу подвезти. Садитесь.

Я молча сел рядом с шофером в кабину и через некоторое время оказался около правления колхоза «Новый труд».

Пользуясь гостеприимством людей, которых никогда не знал раньше, я написал эту корреспонденцию. Думаю, что меня нельзя обвинить в необъективности или тем более в предвзятости мнений!»

Корреспонденция Эдмонсона действительно была объективна. С присущим этому журналисту темпераментом и остротой зрения он рассказал о том, что его, человека много повидавшего на своем веку, взволновало в этом далеком, степном колхозе.

Где этот колхоз «Новый труд»? Как проверить то, что именно в дни, предшествующие страшной находке глуховского лесничего, Эдмонсон был за много сотен километров от места преступления. А быть может, эта корреспонденция Эдмонсона и есть попытка увести от себя подозрение следствия и установить свое алиби?

Записав несколько фамилий колхозников, упоминаемых в статье Эдмонсона, Никитин поехал в Министерство сельского хозяйства, чтобы выяснить местонахождение колхоза «Новый труд», но… колхозов с таким названием оказалось тридцать шесть!

Тщательно выписав местонахождение всех колхозов «Новый труд», Никитин, исходя из того, что Эдмонсон был в дороге не более десяти часов, вычеркнул из списка все колхозы за радиусом пятисот километров от Москвы. Список колхозов уменьшился до девяти. Затем, исключив все колхозы внестепной полосы, Никитин получил список из четырех колхозов.

Из Управления он запросил телеграфом четыре районных отдела о колхозниках, упоминаемых в статье Эдмонсона, и направился в лабораторию физических методов исследований.

В лаборатории Никитин застал Галину Николаевну за микрофотометром, она заканчивала проверку последнего снимка. Взглянув через ее плечо на негатив, Никитин увидел чередование темных, светлых и совсем черных полосок спектра и ощутил знакомое чувство досады, которую обычно испытывает человек перед вещами, не доступными его пониманию.

— Ну что же, Степан Федорович, негативы идентичны. Теперь с уверенностью можно сказать, что спектрографический анализ вещества показал наличие до шести частей вольфрама, двух частей ванадия, одной части углерода и части железа. Если мы с вами вспомним, что химический анализ предполагает наличие элементов стекла, можно сделать вывод: перед нами специальная группа металлов, где стекло играет роль флюса для электродуговой наплавки твердых сплавов.

— Странная находка, — в раздумье произнес Никитин. — Я думаю, что этот анализ значительно подвинет следствие. Вы можете мне дать письменное заключение?

— Я написала заключение по первому анализу, — сказала Макарова и, достав из папки экспертизу, сличила ее с данными последней проверки, подписала и передала майору.

Никитин доложил полковнику о результатах спектрографической экспертизы и выехал в Институт стали на консультацию.

Профессор Шестаков был высокий, худой человек лет семидесяти с темными живыми глазами. Он любезно принял Никитина, выслушал его и сказал:

— Я думаю, товарищ Никитин, судя по группе металлов и количественному соотношению вольфрама и феррованадия, что мы имеем дело с бальминитом. Инженеры металлургии Балясин, Минков и Иткин разработали новый способ электродуговой наплавки сверхпрочных сталей. Бальминит значительно прочнее вокара и повышает износоустойчивость деталей в пять-шесть раз. Использование бальминита дело новое. Сейчас опыты по электродуговой наплавке бальминита поставлены только на двух заводах, на одном у нас, в Москве, и на Южноуральском номерном заводе.

— Вы можете, профессор, сообщить мне, какой из московских заводов ставит опыты с бальминитом? — спросил Никитин.

— Разумеется, — сказал профессор и, оторвав из шестидневки листок бумаги, написал адрес.

Никитин поблагодарил профессора за консультацию, простился и торопливо сбежал вниз по лестнице.




19

ЛОСКУТ КОЖИ


Без труда Никитин за полчаса добрался до района, указанного профессором Шестаковым, и, проплутав целый час, оказался перед высоким каменным забором и глухими воротами. Позвонив из проходной в спецчасть, он долго ждал, пока к нему не вышел, опираясь на палку, грузный человек в выгоревшем старом офицерском кителе с тремя рядами орденских планок на груди. Несмотря на холодный, ненастный день, на его плечи была наброшена шинель.

Человек в шинели молча посмотрел его документ, так же молча написал пропуск и пригласил следовать за собой.

Кабинет начальника спецчасти оказался светлой, просторной комнатой с решетками на окнах. За приоткрытым занавесом, отделяющим треть комнаты, были видны массивные сейфы и несколько ротаторов. Передняя часть комнаты представляла собой приемную.

— Родионов Глеб Иванович, — представился начальник спецчасти и, пододвинув кресло посетителю, опустился на диван. Это был еще нестарый человек с густой копной седых волос, карими глазами под тяжелыми припухшими веками и крупным широким носом.

Невольно впадая в тон скупого на слова собеседника, Никитин сказал:

— Один из цехов вашего завода ставит опыты с наплавкой сверхпрочных сталей. Нас интересует, кто за последнее время из работников этого цеха выбыл и по каким причинам?

— Цех этот маленький, люди наперечет. Первого января на основании приказа министерства инженер Ладыгин переведен в Южноуральск. Остальные работники на местах, — также немногословно ответил Глеб Иванович.

— Личное дело инженера Ладыгина я могу посмотреть? — с возрастающим интересом спросил Никитин.

Не отвечая на вопрос, Родионов встал, тяжело опираясь на палку, и, позвонив в отдел кадров, попросил принести в спецчасть личное дело Ладыгина.

Когда Родионов вернулся и сел на диван, Никитин спросил его:

— Вы не могли бы дать мне краткую характеристику Ладыгина?

— Молодой, способный инженер, но без огонька. Замкнутый человек.

Характеристика оказалась действительно краткой. В дверь постучали. Родионов встал, открыл дверь и принял у сотрудника отдела кадров личное дело. Передав папку Никитину, он сказал:

— Устраивайтесь за моим столом.

Никитин не без волнения открыл папку, взглянул на фотографию Ладыгина и невольно произнес:

— Та-ак!..

В данном случае «та-ак!» звучало, как «эврика!» Архимеда в момент открытия им первого закона гидростатики.

С небольшой, шесть на девять, фотографии Ладыгина, наклеенной в верхнем правом углу анкеты, на него смотрел Мехия Гонзалес, младший компаньон «Гондурас Фрут компани». Сходство было так разительно, особенно в первый момент, что Никитин даже спросил стоящего позади него Родионова:

— Это фотография инженера Ладыгина? — и, не дождавшись ответа, рассмеялся. Вопрос был нелепым.

Чем больше Никитин всматривался в фотографию Ладыгина, тем яснее вставала перед ним мрачная картина Глуховского леса: тело, неожиданно настигнутое смертью, рдеющее кровавое пятно около поднятой руки… Уцелевшая сторона лица трупа, если можно было бы снять с нее трагическую маску смерти, была частью вот этого лица, смотревшего с фотографии, наклеенной на анкету инженера Ладыгина.

Никитин просмотрел анкету, автобиографию, несколько копий приказов-поощрений, приказ министра о переводе в Южноуральск, последний приказ по заводу и, захлопнув папку, сказал:

— Скажите, Глеб Иванович, инженер Ладыгин по собственной инициативе перевелся в Южноуральск?

— Ладыгин был человек необщительный, ни с кем своими планами он не делился, поэтому ответить на ваш вопрос я не смогу. Думаю, что министерство могло перевести Ладыгина как специалиста в связи с расширением промышленного опыта по наплавке сверхпрочных сталей, — ответил Родионов и в свою очередь спросил сам:

— Личное дело Ладыгина вы возьмете с собой?

— Да, обязательно.

— Тогда я пока оформлю вам вынос папки через проходную, — сказал он и, сев за стол, придвинул к себе книжечку пропусков.

Результаты исследования вещественных доказательств, материалы экспертизы и неожиданное открытие, сделанное им сегодня здесь на заводе, давали Никитину возможность заново переосмыслить многие обстоятельства дела.

Наблюдая через окно скучный пейзаж заводского двора, Никитин, раздумывая, приходил к заключению, что убит был не Мехия Гонзалес, а инженер Ладыгин, документами которого воспользовался Гонзалес для того, чтобы проникнуть на Южноуральский завод.

В то время как в силу небольшого внешнего сходства и ловко подтасованных обстоятельств тело Ладыгина под видом трагически погибшего Гонзалеса было отправлено за океан, настоящий Гонзалес с документами инженера Ладыгина выехал на Урал. Логический ход событий подсказывал, что сообщником Гонзалеса при осуществлении этого плана был Уильям Эдмонсон. Испытывая прочность построенной им гипотезы, Никитин попытался ее опровергнуть: зачем понадобилась Гонзалесу вся эта инсценировка с несчастным случаем на охоте, этот сложный громоздкий прием? Не проще ли было бы накануне отъезда Ладыгина в Южноуральск убить его, скрыть труп и, завладев его документами, выехать на Урал? «Нет, это было невозможно!» — думал Никитин. Не мог же из Москвы бесследно исчезнуть младший компаньон коммерческой фирмы «Гондурас Фрут компани»! Перебросить агента через границу самолетом? Рискованно. Зачем подвергать опасности поимки и разоблачения на границе агента, выполняющего столь важное задание разведки?

Так аналитическое мышление Никитина медленно, кирпич за кирпичом, возводило прочное здание истины. Но еще многое и ему было неясным. Перебирая все факты этого сложного, запутанного дела, Никитин вспомнил: «Лоскут кожи на тыле кисти левой руки…» — и, не возлагая больших надежд на ответ, спросил Родионова:

— Что было на кисти левой руки Ладыгина?

Родионов с изумлением посмотрел на Никитина и, молча пожав плечами, вновь было взялся за отложенную работу, но, подумав, сказал:

— На кисти левой руки… Левой руки… Была татуировка! Четыре буквы: «Таня», — вспомнил он.

— Та-ак! — с удовлетворением произнес Никитин. И, действительно, так было обнаружено недостающее, последнее звено в цепи умозаключений.

— Вы не можете себе представить, Глеб Иванович, как это важно! Вы не знаете историю этой татуировки? Кто эта Таня? Где она?

— Нет, помнится, я как-то раз заметил Ладыгину по поводу этой татуировки: «Варварский способ записи на память!» Он смутился и сказал, если не ошибаюсь: «…Увлечение юности…» Я вам говорил, Ладыгин был всегда застегнут на все пуговицы.

Заехав в деканат Московского высшего технического училища имени Баумана, Никитин получил список распределения студентов, окончивших в сорок восьмом году механико-технологический факультет. Он взял этот список для того, чтобы с кем-либо из инженеров, окончивших с Ладыгиным институт, уточнить факты его биографии. Но, внимательно изучая список в машине по дороге на квартиру Ладыгина, Никитин прочел: «…8. Мельникова Татьяна Николаевна; 9. Ладыгин Григорий Иванович…»

— Доронин, поворачивай обратно в институт! — распорядился Никитин.

Вернувшись в деканат, он попросил личное дело студентки Мельниковой. А пока из архива извлекали нужное ему дело, Никитин у декана механико-технологического факультета узнал то, о чем ему не мог сообщить Родионов.

В сорок восьмом году Мельникова и Ладыгин кончили механико-технологический факультет МВТУ имени Баумана. Зная об их юношеской любви и планах на будущее, декан факультета проявил много усилий для того, чтобы они получили направление на один завод.

Дипломная работа Ладыгина попала на рецензию одному из работников главка. Консультант обратил внимание на дипломанта и предложил ему остаться в Москве для работы в конструкторском бюро главка. Заманчивые перспективы работы в Москве соблазнили Ладыгина, он принял решение, но долгое время, до последнего часа, трусливо скрывал его от Татьяны.

Он не сказал ей об этом даже в тот знаменательный час, когда они получили путевки. Ладыгин сказался больным и не поехал, а после отъезда Татьяны оформился на работу в Москве.

Внимательно прочитав личное дело Мельниковой, Никитин выяснил, что Таня так же, как и Ладыгин, окончила ореховогорскую школу-десятилетку, вместе с ним в один и тот же день держала вступительные экзамены, училась с ним на одном курсе, кончила институт и вместе с ним должна была уехать на Южноуральский завод.

«Вот оно, «увлечение юности»!» — вспомнил он фразу Ладыгина, приведенную начальником спецчасти завода.

Не теряя времени, Никитин разыскал в районе Самотеки дом, где жил Ладыгин, и со двора по мрачной, неряшливой лестнице поднялся в квартиру номер три. Он долго стучал, пока не открылась дверь соседней квартиры и на пороге показалась дородная высокая женщина в красном хлорвиниловом переднике. Рукава ее байкового халата были засучены до локтей. Растопырив пальцы, тыльной стороной руки в мыльной пене она заправила выбившуюся из под косынки прядь волос и спросила:

— Вам, гражданин, кого?

— Мне нужен инженер Ладыгин, — ответил Никитин.

— Ладыгин уехал третьего дня в командировку на Урал, а Клавдия не иначе сегодня вернется. Извините, у меня постирушка, — сказала она и захлопнула дверь.

Никитин еще раз осмотрел дверь, за которой, быть может, скрывались важные доказательства построенной им версии, и вдруг заметил в глубоком прорезе почтового ящика торчащий уголок розового конверта.

Уже спускаясь по лестнице во двор, Никитин подумал, что вот в этом розовом конверте, возможно, есть новые, неизвестные ему факты, но элементарная чистоплотность не позволяла протянуть руку и взять это письмо. «Верно ли это? — думал он. — Адресат розового конверта мертв, а письмо, быть может, значительно подвинет следствие вперед».

Раздумывая над тем, как ему поступить, Никитин остановился посредине двора этого старого, еще уцелевшего от французского пожара дома и оглянулся: забор был сломан, двор отделяли от улицы чахлые деревья желтой акации. На заиндевевших ветках деревьев мерзло распластанное выстиранное белье.

Движимый силой своего внутреннего убеждения в том, что он должен прочесть это письмо, Никитин вошел в полуподвальное помещение, где находилось управление домами.

В домоуправлении Никитин узнал, что в квартире номер три, кроме Ладыгина, проживает еще Клавдия Аникина, проводник купированного вагона поезда Москва — Красноводск.

Загибая короткие пальцы на толстых волосатых руках, управляющий домами долго высчитывал день приезда Аникиной и в итоге пришел к выводу, что не позже завтрашнего дня Клавдия Петровна должна вернуться из очередного рейса. Весь, от маленьких глаз до кончиков тараканьих усов, этот человек был пронизан любопытством и желанием хоть чем-нибудь, пусть даже самым малым, но быть полезным необычному посетителю.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Быть может, у вас, товарищ майор, есть желание осмотреть третий номер? Со всем удовольствием! У жены дворника есть ключ, потому что товарищ Аникина подолгу бывает в рейсе, а отопление в квартире печное, от холода комната сыреет — обои портятся, так что они, когда уезжают, всегда ключ отдают дворничихе на предмет отопления.

У Никитина не было ордера на обыск в комнате Ладыгина, кроме того, он был уверен, что Гонзалес и компания никаких следов после себя не оставили. Аникина, вот кто нужен был ему сейчас больше всего, но, вспомнив о почтовом ящике, Никитин сказал:

— Если вы не возражаете, я посмотрю квартиру.

Управдом набросил пальто, без шапки выбежал из комнаты и через несколько минут вернулся с ключом.

— Пожалуйста, проходите! — сказал он в дверях, указывая на лестницу округлым жестом из классического менуэта.

Они вошли в небольшую прихожую, из которой две двери вели в комнаты Аникиной и Ладыгина, а третья на кухню. Воздух был спертый, как во всяком долго непроветриваемом помещении. Никитин вошел на кухню. Здесь стояли два небольших стола. Стол Аникиной можно было узнать сразу: домовитый порядок, кисейная занавеска на полке и сверкающие кастрюли бросались в глаза. На полочке над столом Ладыгина были чайник, кастрюля, пакетик шалфея, флакончик зубных капель и маленькая резиновая грелка. Никитин с интересом осмотрел все эти предметы, не прикасаясь к ним руками, встал на табурет и, посмотрев сверху, убедился, что и на пакетике шалфея, и на флаконе с каплями было меньше пыли, чем на самой полке. Это свидетельствовало о том, что этими предметами пользовались сравнительно недавно. «Ладыгин страдал зубной болью», — сделал вывод Никитин.

Наблюдая за майором, управдом приходил во все большее недоумение. Интерес Никитина к этим пустым, не имеющим никакого значения предметам вызывал его все возрастающее удивление и любопытство.

Закончив осмотр кухни, Никитин вышел в прихожую, вынул из почтового ящика розовый конверт и, даже покраснев от досады, прочел: «Клавдии Петровне Аникиной (лично)» — а в уголке приписку: «Жду ответа, как соловей лета».

Испытывая неловкость от того, что непрошенно заглянул в чужую жизнь, Никитин, собираясь положить этот конверт обратно, заметил в почтовом ящике выглядывающий из-за газеты уголок письма в голубом конверте. Это письмо, адресованное Ладыгину Григорию Ивановичу, было, как указывал обратный адрес, от Татьяны Баскаковой из Южноуральска. Судя по штемпелю Москвы, пришло оно десятого января.

— Письмо Ладыгину я возьму для передачи адресату, — сказал Никитин и, получив молчаливое согласие управдома, положил конверт в боковой карман.

Когда они вышли и, заперев квартиру, спускались по лестнице, Никитин спросил:

— Здесь где-нибудь поблизости есть зубная лечебница?

Все больше удивляясь, управдом сказал:

— Как же, здесь неподалеку, выйдите на Самотеку налево, на Колхозной площади и есть зубная лечебница.

Проводив майора до самых ворот, так и не удовлетворив своего любопытства, управдом вернулся в контору, а Никитин спустился по кривому Троицкому переулку к бульвару и, подавляя в себе желание быстрее ознакомиться с лежащим в кармане письмом, направился в зубную лечебницу.

«Таня Баскакова. Почему не Мельникова, а Баскакова? Стало быть, Таня вышла замуж за Баскакова», — решил Никитин. Без труда разыскав стоматологическую поликлинику № 5, он прошел к старшей медсестре в регистратуру.

Предположения Никитина оправдались — перед ним лежала история болезни Ладыгина Григория Ивановича, 1921 года рождения: «…Больной страдал периодонтитом второго большого коренного зуба правой нижней челюсти. Зуб был удален и на его место, с креплением на коронку первого большого коренного зуба, поставлен литой зуб из нержавеющей стали…»

Захватив с собой историю болезни Ладыгина, Никитин на подвернувшемся такси доехал до Управления и взял в следственной части папку с делом об «Обнаружении трупа в Глуховском лесу».

Пропустив большую вводную часть протокола, описание места происшествия и словесный портрет трупа, Никитин нашел интересовавшую его запись: «…На нижней челюсти справа первый и второй коренные зубы представлены протезом из металла белого цвета…»

Сняв копию с этой части протокола, Никитин с удовлетворением захлопнул папку. Сомнений больше не оставалось: убитый в Глуховском лесу не был младшим компаньоном торговой фирмы «Гондурас Фрут компани», это был инженер Ладыгин.




20

ПИСЬМО ИЗ ЮЖНОУРАЛЬСКА


Не знаю, застанет ли тебя мое письмо в Москве или ты уже на пути в наши края.

Как мне к тебе обратиться: Гришей звать — неловко, много лет с тех пор прошло, как был ты для меня Гришей; величать Григорием Ивановичем — обидишься.

Помню я Ореховую горку… Высоко. Небо голубое. Пахнет горькой ромашкой. Ты лежишь на траве и, положив голову на мои колени, медленно разматываешь бинт. Ты выколол иголкой мое имя на левой руке. Рука, видно, болит, а мне радостно и страшно.

Мы были молодые и глупые.

Помнишь, как мы мечтали, а жизнь опрокинула наши надежды, вернее, твои. Получили путевки. Путь-дорога у нас одна, ехать нам в Южноуральск, на завод, нас, молодых, заждались. А ты отступил, не хочу сказать сподличал, хотя было время и так я думала. Словом, комнату тебе обещали в Москве, место хорошее в главке. Ты, видишь, хотел сделать карьеру и остался в Москве.

Мне казалось, что то главное, во имя чего мы жили — перед нами, и мы с тобой на пороге новой жизни. А ты захотел своего, маленького благополучия, позабыв о том, что мы с тобой помечтали вдвоем.

Тебе, я это позже поняла, нужно было все показное, внешнее. Ты вот имя мое на всю жизнь на руке выколол, а из сердца вырвал легко. Ты, Гриша, эгоист, черствый, бездушный себялюбец. Говорю это тебе не потому, что хочу обидеть. Если в тебе еще осталась какая-то забытая чистая струна, она дрогнет и зазвучит. Прислушайся к ней, к этой струне.

Ты, говоришь, списался с директором нашего завода, послал анкету, хочешь бросить Москву, завод, на котором работаешь сейчас, и трудиться здесь, с нами.

Что я могу сказать? Хорошие инженеры всегда нужны, найдется работа и для тебя. Только вот, как бы тебе это сказать, Южноуральск — не Москва, здесь человек весь перед нами со всеми его думами. Если твой порыв искренний, — приезжай, если ты думаешь, что здесь легче сделать карьеру, — глупо, у нас на заводе нет недостатка в хороших, талантливых людях.

Народ у нас живет не замкнуто, людей любят. Места красивые. Природа такая, что хоть век живи — мало! Летом прямо из моего окна видно поросшую по склону липовым подлеском вершину Кабан-Тау, а ниже клубится парок над быстрой речкой Сакмарой. В степи дикие вишенники, розовый бобовник, ярко-желтая чилига. Воздух — не надышишься! Хорошие здесь места, и Кабан-Тау не чета нашей Ореховой горке.

Я было стихи начала писать, так полюбились мне здешние места. О работе говорить нечего: делаем сильные, умные машины, какие, сам знаешь, писать не буду.

Приезжай, Гриша, коли с сердцем, а без сердца людей мы не любим, да и кому они нужны такие?!

Моя жизнь, как ты знаешь, меня не балует: долго я тебя, как хворь, в сердце носила, выздоровела, полюбила человека хорошего, Семена Баскакова, вышла замуж. Жили мы хорошо три года, да… погиб Семен, убило его током на высоковольтной подстанции. Живу теперь одна с дочкой Светланой. Замуж не собираюсь.

Если ты, чего доброго, зная о смерти Семена, думаешь, что… Я тобой, Гриша, переболела, как корью, во второй раз корью не болеют. Дружить будем. Детство да юность мы вместе провели, хорошего было немало, вот в память этого и будем с тобой дружить.

Помни, Гриша, у нас тут коллектив крепкий, спаянный: если ты человек здоровый, если нам помочь хочешь, да и сам поучиться, — приезжай, а нет — подумай. Сорвешься из Москвы, комнату потеряешь, потом будешь жалеть.

Татьяна Баскакова

Южноуральск, Лесная улица, 7




21

ВЕРСИЯ НИКИТИНА


Отложив в сторону голубой конверт, Каширин сказал:

— Да… Жизнь человеческая. — И после паузы: — Я слушаю тебя, Степан.

И по тому, как он это сказал, Никитин понял, что письмо Баскаковой тронуло его своей теплотой и искренностью.

— Пока хорошего мало, Сергей Васильевич. Если построенная нами версия верна и Гонзалес, хотя я уверен, что он такой же Гонзалес, как я принц датский, и Гонзалес с документами инженера Ладыгина выехал в Южноуральск, — не жить этой женщине, Татьяне Баскаковой, если мы вовремя не примем необходимые меры. Гипотеза первая: Гонзалес не знает о существовании Татьяны Баскаковой. Она ждет человека, с которым связана почти вся ее юность, и вдруг… приезжает другой, внешне похожий на знакомого ей с детских лет Гришу Ладыгина, но чужой, неизвестный ей человек. Сомневаюсь, чтобы при первой же встрече Баскакова не высказала ему своего недоверия. Кроме того, ее зовут Таня, а по татуировке Ладыгина им это имя знакомо. Уже одного этого достаточно, чтобы они убили ее. Гипотеза вторая: Гонзалес знает о существовании в Южноуральске Тани, она единственный человек, который может его разоблачить. Тогда сообщник Гонзалеса или он сам накануне своего официального появления в Южноуральске убивает ее. Здесь речь идет о новом вооружении, к серийному выпуску которого приступил завод. Большая игра и крупная ставка. В такой игре их не остановят никакие препятствия.

— По твоим расчетам, когда Гонзалес выехал в Южноуральск? — спросил Каширин.

— Он выехал девятого числа, одиннадцатого у него пересадка в Челябинске, сегодня рано утром он должен быть в Южноуральске.

— Я жду сообщение из Южноуральска с минуты на минуту, — сказал, посмотрев на часы, Каширин. — Там люди опытные, и все необходимые меры будут приняты. Изолировать Гонзалеса нельзя. Они действуют так уверенно, словно на заводе или где-то поблизости у них есть агентура. Это надо проверить очень внимательно и только потом принимать нужные меры. Если положение усложнится, придется тебе, Степан, выехать в Южноуральск.

— Я думал об этом, — сказал Никитин и спросил: — Вы говорите, Сергей Васильевич, «они», «у них». Кого вы имеете в виду?

— То, что так называемый Гонзалес действует не один, это для нас с тобой ясно. Но… какие факты свидетельствуют против Эдмонсона? — неожиданно спросил Каширин.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Прямых улик против Эдмонсона нет. Но косвенные улики, различные факты в их взаимной связи с обстоятельствами дела свидетельствуют против Эдмонсона. В первый же день своего приезда Гонзалес встречается с Эдмонсоном. Последний вместе с Гонзалесом выходит из гостиницы с большим пакетом, завернутым в серую оберточную бумагу. В этом пакете, кстати, могло быть охотничье снаряжение. Дальше: ни с кем из своих соотечественников не общаясь, Гонзалес четвертого января уезжает якобы на охоту. В этот же день Эдмонсон также уезжает из Москвы и впоследствии отказывается дать объяснения, где он был все эти четыре дня. К месту преступления ведут следы «Олимпии», брошенной впоследствии на Ваганьковском кладбище, под ее сиденьем, обнаружена сигарета «Фатум», а сигареты этой марки, помимо Гонзалеса, курит только Эдмонсон. В день, когда было обнаружено тело Гонзалеса в Глуховском лесу, Эдмонсон возвращается к себе в гостиницу и отдает в химчистку пальто, на котором большое жирное пятно. Работник химчистки считает, что это пятно автоловое. У «Олимпии» протекает картер. Возможно, что Эдмонсон подлез под машину, чтобы подтянуть болты картера, и запачкал пальто. Затем, чтобы установить свою непричастность, Эдмонсон передает в редакцию статью, в которой он рассказывает маловероятную историю о том, где он был эти четыре дня.

— Это все?

— Пока все.

— Во-первых, у Гонзалеса не было охотничьего снаряжения. По крайней мере, в день его приезда при таможенном осмотре этих вещей не обнаружили. Охотничье снаряжение могло быть доставлено по другим каналам и, разумеется, минуя Гонзалеса. Я склонен думать, что Эдмонсон действительно получил у Гонзалеса посылку с сигаретами «Фатум». Во-вторых, как все это вяжется с твоим предположением, что Эдмонсоном нас пытаются сбить с толку? Помнишь? Ты говорил об этом всего несколько дней тому назад.

— В нашем деле не придавать значение интуиции, профессиональному чутью было бы ошибочно, но факты есть факты и игнорировать их мы не имеем права.

— Факты или фактики?

— Я говорю о фактах.

— Но ты упускаешь из вида одно очень важное обстоятельство: если твоя версия верна и Гонзалес действительно убил инженера Ладыгина, то ведь кто-то должен был подготовить это убийство. Значительно проще было бы для иностранной разведки скомпрометировать Ладыгина и, шантажируя его, заставить работать на себя, не так ли? Следовательно, прежде чем убить Ладыгина, была сделана попытка, и, я думаю, не одна, купить его или запугать. Затем, когда эта попытка не дала желаемых результатов, был выработан план убийства и подмены Ладыгина. План этот вынашивался долго и готовился не меньше. Им нужно было подыскать для подмены хотя бы относительно похожего на Ладыгина человека. Нужно было, чтобы этот человек отлично знал русский язык и имел бы специальное техническое образование, иначе такой, с позволения сказать «инженер», был бы разоблачен в первый же день своего пребывания на заводе. Корреспондент «Марсонвиль Стар» Уильям Эдмонсон появился в Москве двадцать третьего декабря. Спрашивается, мог ли Эдмонсон за две недели своего пребывания в Москве познакомиться с Ладыгиным, войти к нему в доверие и даже пригласить его на охоту? Нет, Степан, конечно, не мог. Вот почему, не игнорируя косвенные улики против Эдмонсона, надо сделать некоторые поправки к твоей гипотезе. Ни Гонзалес, ни тем более Эдмонсон не являются главными фигурами в этой сложной, запутанной игре. Не они подготовили и совершили это преступление. Мы не должны выпускать из поля зрения Эдмонсона, потому что некоторые факты действительно свидетельствуют против него, но наша задача обнаружить и обезвредить главную фигуру, которая пока остается в тени.

Постучав, вошел капитан Гаев и положил перед полковником на стол несколько телеграмм. Каширин молча просмотрел их и одну телеграмму протянул Никитину.

«ДОЯРКА ЕВДОКИЯ ШАТИЛОВА РАБОТАЕТ КОЛХОЗЕ «НОВЫЙ ТРУД» ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОРЕЛОВ СТАНЦИЯ СТЕПЬ ДАЛЬНЯЯ тчк РАЙСЕЛЬХОЗОТДЕЛА СИТЕЧКО», — прочел Никитин.

— Товарищ Гаев, сегодня же выезжайте на станцию Степь Дальняя. Уточните: был ли в колхозе «Новый труд» Уильям Эдмонсон, когда он прибыл, при каких обстоятельствах и когда выехал обратно. Постарайтесь уложиться в два дня, — распорядился полковник и жестом отпустил Гаева, так как раздался нетерпеливый звонок междугородной станции. Полковник взял трубку.

Говорил Южноуральск. Начальник райотдела подполковник Гаспарьян сообщал:

— Инженер Ладыгин Григорий Иванович не приезжал. Заводоуправление ожидает его прибытия пятнадцатого числа. Все необходимые меры приняты.

— Спасибо за оперативность, Аветис Аракелович. Прошу по данному вопросу поддерживать связь. Главное Баскакова! За ее жизнь отвечаете вы персонально. До свидания! — и, положив трубку, полковник сказал Никитину:

— Если твои расчеты правильны и Гонзалес с документами Ладыгина действительно выехал из Москвы девятого, то где ж он?

Никитин развел руками.

— Он или в Южноуральске и не является в заводоуправление до тех пор, пока не уберет со своей дороги Баскакову, или у него есть промежуточная явка, — высказал свое предположение Никитин.

— Так… Явка, ты говоришь? — повторил полковник. — А что, если Гонзалес и есть «свой человек», о явке которого запрашивал Эбергарда Ценсера агент «777»?

— Что он показал на допросе?

— Фамилия его Теплов. Заброшен гитлеровской разведкой на Урал еще в сорок втором году. Передан организацией Гелена новому хозяину. В середине прошлого года его снабдили рацией. Связь с доктором Кенигстоном осуществлял через Эбергарда Ценсера. Теплов передавал сведения, имеющие экономический характер, но главное его назначение — связь Ценсера при помощи рации с прибывающей агентурой. Я думаю, что Гонзалес и направляется в поселок Заозерный к Теплову. Два дня тому назад Эбергард Ценсер предупредил Теплова, что «свой человек» выехал на Урал.

— Возможно, — согласился Никитин и спросил: — Я вам, Сергей Васильевич, больше не нужен?

— Пока нет, — ответил Каширин и, сняв трубку, набрал номер телефона генерал-майора.

Тем временем Никитин разыскал капитана Гаева в кабинете управляющего делами. Капитан заказывал билет на поезд до станции Степь Дальняя.

— Когда отходит твой поезд?

— Часа через два.

— Ну-ка, пойдем ко мне, — пригласил его Никитин. Когда они уселись на диван и закурили, Никитин сказал:

— Ну, Коля, рассказывай все, что тебе удалось выяснить по поводу «Олимпии».

— История длинная, — начал Гаев. — В феврале сорок пятого года слушатель академии имени Фрунзе капитан Антонов уплатил московской таможне пошлинный сбор за машину «опель» «Олимпия» и получил городской номер в автоинспекции. Сейчас подполковник Антонов служит в Новочеркасске. Вчера я связался с ним по телефону и узнал, что в сорок седьмом году он продал «Олимпию» токарю завода «Серп и молот». Фамилию покупателя он забыл, но помнит, что сделку они оформляли в третьей нотариальной конторе. В конторе я без труда узнал фамилию нового владельца машины, — это был Фетисов Иван Васильевич. Я проехал на завод и познакомился с инженером Фетисовым.

— Постой, ты же сказал «токарем»! — поправил его Никитин.

— Капитан Антонов за это время стал подполковником, а токарь Фетисов — инженером. Люди выросли, возмужали, а «Олимпия» износилась и стала годна разве что на свалку. Фетисов купил себе «Победу», а старенькую «Олимпию» подарил знакомому пареньку из подъезда своего дома фезеошнику Володе Лещуку. Володя, маг и волшебник в области техники, сам восстановил машину и проездил на ней без малого четыре года, пока не решил купить «Москвича». Лещуку не хватало трех тысяч, и он решил продать «Олимпию». Он отремонтировал машину, покрасил ее и отвез на Коптевский рынок, но в магазине поставить эту «зеленую антилопу» на комиссию наотрез отказались и предложили вывезти ее на автомобильное кладбище.

— А оказалась она на Ваганьковском! — вставил Никитин.

— Точно. Когда Володя Лещук уже собрался уезжать из Коптева, к нему подошел гражданин и предложил за машину три тысячи рублей. Лещук здесь же получил деньги, гражданин сел в машину и уехал. Оформление сделки они назначили на понедельник следующей недели. Лещук в назначенный день прождал его в нотариальной конторе два часа, но гражданин так и не явился.

— Ты, Коля, мастер жилы выматывать! И кто же был этот новый владелец «Олимпии»? — спросил Никитин.

— Володя говорит, что он назвал себя Васильевым. По его описанию, это маленький, коренастый человек, в летной кожаной тужурке на молнии и теплой ушанке. Рыжеволосый, небритый, со светлыми глазами и лицом, густо залепленным веснушками. Лещук обратил внимание, что, когда рыжий сел за руль и пробовал ножной тормоз, он нажимал педаль каблуком, а носок его сапога был как бы пустым. Рыжий ему объяснил, что «обморозил пальцы, пришлось оттяпать». Вот и вся история «Олимпии», начатая подполковником Антоновым, продолженная инженером Фетисовым и законченная знатным токарем Владимиром Лещуком.

— Ты же сказал, «фезеошник»…

— То было четыре года тому назад, а теперь Лешук знатный токарь, — пояснил Гаев.

Положение запутывается, появилось новое лицо — веснушчатый человек с обмороженными ногами.




22

ПАТРИК РОГГЛЬС


Намереваясь побродить на лыжах и к обеду вернуться в Москву, Машенька и Роггльс встретились на вокзале. День был праздничный, пассажиров много, в вагоне электрички пришлось все время стоять. Они сильно продрогли и даже по дороге на дачу, бегая наперегонки, долго не могли согреться.

Белесое, мглистое небо, подсвеченное багровым солнцем, обещало ветер. На даче было холодно и неприветливо. Машенька с ногами забралась в кресло, укрылась пледом и наблюдала за Роггльсом. Укладывая над лучиной и берестой дрова, Патрик рассказывал:

— Еще мальчишкой я жил на юге у папиного брата Эдда. Там у скотоводов я выучился многому, в том числе разжигать сырые дрова. Смотри, они сейчас вспыхнут, точно порох. — И действительно, огонек побежал под дровами, и вскоре их охватило пламя.

Наблюдая за умелыми, ловкими руками Патрика, Машенька откровенно любовалась им, и в то же время ей казалось, что Патрик чем-то взволнован, но пытается это скрыть.

— Да! — вспомнила она. — Дай, пожалуйста, сумочку, я похвастаюсь своими успехами!

Роггльс подал ей сумочку и сел рядом. Машенька достала ролик проявленной пленки и, показывая кадры негатива, поясняла:

— Смотри, Пат, это наш дом. Я фотографировала его от Устинского моста. Это ребята на санках. А это голубь мира, он сел на ствол пушки около Музея Революции, и я успела его поймать в кадр. Получился символический снимок! Вот репродукция портрета, что висит у отца в кабинете.

— Ты, действительно, Машенька, делаешь успехи, — с удовлетворением сказал Роггльс, просматривая негатив. — Когда искреннее перо журналиста подкрепляет острый глаз фотографа, получается правда такой разоблачительной силы, от которой никуда не денешься. Пока ты в совершенстве овладеешь языком, фотокамера будет твоей профессией. Дополняя друг друга, мы будем работать вместе. Ты должна каждый день по нескольку часов заниматься фотографией. У нас, Машенька, остается мало времени, очень мало, — подчеркнул он.

— Я только не понимаю, Пат, почему ты настаиваешь на том, чтобы я работала этой «игрушкой». У моего «Фэдика» больше кадр, и он вернее в работе.

— Научившись работать этой камерой, ты легко овладеешь другой. Кроме того, у «Минокса» есть одно огромное преимущество. Камера меньше твоей пудреницы и легко умещается в сумочке. С такой «игрушкой» можно проникнуть всюду. Фотокорреспондентов у нас много, конкуренция бешеная, с фотокамерой почти никуда нельзя попасть, молодчики из частных агентств оберегают от репортерского глаза все то, что скрывается за «буржуазной моралью» и «частной инициативой». Помнишь, я тебе, Машенька, как-то говорил, что эта камера имеет свою историю?

— Да, помню. Ты обещал рассказать.

— Эта камера была у корреспондента Джо Сендерса. Спрятав «Минокс» под стельку в каблук туфли, Джо прошел рентгеноосмотр и проник в окружную тюрьму Спикенбурга в качестве свидетеля казни гангстера Билли Форбса. Сделав снимок в момент казни, Джо разоблачил подмену. За крупную взятку Форбс оказался на свободе, а вместо него был казнен парень, укравший из кладовки фермера кусок объеденного крысами бекона.

— Какой материал для повести! Гангстер, профессиональный грабитель и убийца, на свободе, а нищий, голодный человек, укравший кусочек свинины, — на электрическом стуле!

— Нет, Машенька, это не тема для моей повести. Мои замыслы шире и значительнее! — сказал Роггльс и, достав блокнот, прочел:

— «…Понятно, что «всю правду» в печати рассказать и нельзя, но как насчет того, чтобы рассказать только правду?» Это писал О'Генри — мой любимый писатель. О'Генри хотел сказать правду о буржуазном обществе устами человека, оказавшегося на необитаемом острове среди океана, без всякой надежды выбраться оттуда. О'Генри не удалось осуществить этот замысел, и мне хочется сделать это за него…

Весь захваченный этой мыслью, взволнованный Роггльс говорил:

— Главарь «МОБА», скажем, Джо Флинт, путешествуя на своей яхте, терпит крушение. Одному Флинту удается спастись на необитаемом острове, без всякой надежды вернуться на континент. Ты, Машенька, знаешь, что такое «МОБ»?

Машенька отрицательно покачала головой.

— На жаргоне, «МОБ» — это шайка, подпольный синдикат тайных гангстерских сообществ. И вот Джо Флинт, — продолжал Роггльс, — главарь «МОБА», отлично понимая, что ему уже больше никогда не выбраться с этого острова, оставшись наедине с совестью, пишет свою историю без прикрас и литературного перманента. Флинт пишет правду о связи синдиката гангстеров с полицией, финансовыми магнатами, церковью и прессой, радио и телевидением, кино и театром. Ты, знаешь, Машенька, я уже кое-что сделал, я написал план и эскизно несколько глав. В следующую нашу встречу я прочту тебе отрывки. Хорошо, моя маленькая, любимая женушка? — Роггльс обнял ее так, что захватило дух, но и эта ласка не могла обмануть ее тревоги.

— Пат, у тебя что-то случилось, и ты от меня это скрываешь! — сказала она, глядя пытливо в его глаза.

— Нет, у меня все в порядке. Дай мне этот негатив, я закажу отпечатки, — сказал Роггльс и, свернув в ролик пленку, сунул ее в карман. — Ты согрелась?

— Вполне. — Машенька соскочила с кресла и размялась после неудобного сидения.

Роггльс принес лыжи с жестким креплением и подготовил их. Машенька сняла шубку, повернув Патрика спиной к себе, надела лыжные брюки, поверх блузки толстый верблюжьего пуха свитер и выбежала с лыжами на крыльцо. В этом спортивном костюме она казалась меньше и по-мальчишески угловатой.

Они шли просекой, затем лесом и вышли к Серебрянке. В летнюю пору, поросшая осокой, Серебрянка и впрямь точно серебряная лента вилась между крутых, обрывистых берегов. Зимою, в воскресный день, сюда стекались лыжники. На берегах Серебрянки было достаточно естественных препятствий для того, чтобы любители слалома[11] могли совершенствовать свою технику.

Под лучами солнца мгла поредела. Мороз слабел. Поднимался ветер. Дышалось легко, и чистый воздух пьянил, словно молодое вино.

Машенька с трудом поспевала за Патриком. Вот она увидела его черный пуловер с вышитой на спине белой яхтой — это был девиз его клуба, — затем Патрик мелькнул среди елок на крутом берегу, что-то крикнул, прыгнул вниз, и Маша потеряла его из вида.

Когда она подошла ближе к обрыву и посмотрела вниз, Патрик уже был далеко. Вздымая облака снежной пыли на крутых поворотах, он быстро спустился на лед, почти не делая никаких усилий, силой разбега вырвался на противоположный пологий склон Серебрянки и, повернув назад, стал быстро приближаться, идя по берегу энергичным, легким шагом. Сложив ладони рупором и дразня ее, он крикнул с противоположного берега:

— Трусишка! Маша, трусишка! Трусишка!!

Слова Патрика хлестнули ее, точно плетью. Упрямо сжав зубы, со слезами обиды на глазах, Маша подошла к самому краю обрыва и, преследуемая криками Патрика, решительно ринулась вниз.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


В ушах ее засвистел и завыл ветер. Мелкая снежная пыль резала лицо. Навстречу с головокружительной быстротой ринулись елки, кряжистые сосны и корневища. От стремительного спуска захватывало дух, и в то же время Машенька была полна чувства радости. С нескрываемым торжеством она взглянула на противоположный берег, туда, где стоял, наблюдая за ней, Патрик, но в это мгновение прямо перед ней, неотвратимо близко, оказалась сосна… Маша сделала резкое движение влево, инстинктивно пригнулась в сторону поворота и, потеряв равновесие, упала, зарывшись в снег… Когда прошло первое ощущение испуга и Машенька открыла глаза, Патрик был около нее. Сделав попытку подняться, Машенька почувствовала резкую боль в щиколотке левой ноги. Пытаясь улыбнуться, она сказала:

— Пат, у меня что-то с ногой… Очень больно…

Роггльс снял с ее ног лыжи и помог подняться.

Боль была нестерпимой и, как Машенька ни пыталась овладеть собой, не удержалась и расплакалась. Сбросив лыжи, Роггльс взял ее на руки и стал подниматься наверх.

Нога очень болела, но чувство обиды было сильней. Машенька как бы видела себя со стороны на руках Патрика, беспомощную и смешную в мальчишеском наряде, и сознание этого делало ее положение невыносимо тяжелым и глупым.

Лыжи пришлось зарыть в снег. По дороге на дчу Патрик часто отдыхал. Несмотря на его вежливую улыбку, Машенька это отлично видела, он был обозлен неудаче.

Добрались они не скоро. Дрова в печке прогорели, но в комнате было тепло. Уложив Машеньку на диван, Патрик снял с нее ботинок и шерстяной носок. У щиколотки была небольшая опухоль. Прощупав ногу, Патрик сказал:

— Растяжение связки. Я тебе туго забинтую ногу, и ты сможешь двигаться.

Когда Патрик бинтовал ей ногу, боль стала совсем нестерпимой. Как Машенька ни крепилась, но, увидев на лице Патрика ироническую улыбку, против воли всплакнула опять.

— Со мной это случалось не раз. Это больно, я знаю, но еще никто не умирал от растяжения связки. — В голосе Роггльса Маша услышала покровительственные, откровенно-иронические интонации. — Ты много и часто говоришь о силе характера, — продолжал Патрик. — Где же эта сила? Ревешь, как капризное беби!

Маша отстранила Патрика, сама надела носок и с трудом натянула ботинок. Улыбаясь и украдкой наблюдая за ней, Патрик сел в кресло и открыл дверцу печи. От горячих углей, чуть подернутых пеплом, шла жаркая, сухая волна. Он налил себе рюмку коньяку и, выпив ее, сказал:

— Твое здоровье, Машенька! — Придя в более благодушное настроение, он добавил: — А случилось действительно нечто такое, что решительно меняет все наши планы. В один день две неприятности.

Маша с трудом добралась до кресла и села против Патрика.

— Я тебя, Пат, несколько раз спрашивала, и ты молчал.

— Да, молчал. Я не хотел испортить нашу прогулку.

— Что же случилось?

— Ты знаешь, в конце этого месяца у меня кончается паспорт. Вчера я пошел в посольство разговаривать по поводу тебя. Думаю, что возражений не будет. Вот заявление о предоставлении тебе визы, подпиши его. — Патрик вынул сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Маше.

— Пат, что случилось? — не глядя на заявление и все более тревожась, спросила Маша.

— Они не желают продлить паспорт. Сенатская комиссия требует моего немедленного возвращения на родину.

— Это первая неприятность, к которой мы с тобой, Пат, были подготовлены, а вторая? — овладев собой, спросила она.

— Вторая, это то, что произошло с тобой сегодня.

— Обо мне, Пат, не беспокойся, это пустяк.

— Нет, Машенька, это не пустяк! — перебил ее Роггльс. — Для меня это большая неприятность. Я переоценил твои возможности. Ты слабенькая девочка. У тебя глаза на мокром месте и совсем нет мужества, без которого не может прожить на моей родине ни один честный человек, если он желает остаться самим собой.

Маша почувствовала такую жестокую обиду, какой еще не знала никогда в жизни. Чтобы сдержать себя, она больно закусила губу.

— Ты говорила, — продолжал Роггльс, — что хочешь равной доли в том, что меня ожидает на родине. А меня ожидает не золотистый песок на пляже Альтаира, а жесткая тюремная койка. Не дансинги Марсонвиля, а неравная драка. Я буду бит и не раз, я это знаю, но если каждый кровоподтек будет утверждать новое слово правды, я все перенесу, чего бы мне это ни стоило. Ты намечтала себе много романтического бреда, это свойство юности. Но в том, что нас с тобой ожидает, — мало романтики. Ты так же, как и я, будешь нюхать хлорную известь тюремных уборных и вместе со мной, мечтая о чашке горячего кофе, давить насекомых где-нибудь в вонючих бараках Спикенбурга. И все это во имя того, чтобы сказать правду простому человеку моей страны, — он налил себе рюмку коньяка и, выпив ее залпом, раскрыл нож и занялся апельсином.

— Ты говоришь, Патрик, что я намечтала романтические бредни… Это неверно. Я умею трезво смотреть на вещи, отлично понимаю, что меня ждет на твоей родине, и сознательно иду на это. Плохо то, что ты утратил в меня веру.

— Я не утратил в тебя веру, но… усомнился в тебе…

— Это плохо. Ты должен верить в меня так, как я верю в тебя. Если бы ты дал мне поручение, сказав, что тебя будут истязать, быть может, убьют, но так нужно… Я бы пошла и, не задумываясь, выполнила все то, что ты от меня потребовал, потому что я верю в тебя, Патрик.

— Видишь ли, Машенька, — мягко сказал Роггльс, — я старше тебя на двенадцать лет, это налагает на меня большие обязательства. Прежде чем мы ступим с тобой на землю моих предков, я должен быть уверен в том, что ты приживешься на этой чужой для тебя земле, что тебя не сломит первый же ветер ненастья.

— Испытай меня, Патрик, испытай мое мужество. Ты увидишь, я крепкая. Я Крылова! Мы на ветру не гнемся. — Машенька сказала это так проникновенно, с такой силой убеждения, что Патрик невольно притянул ее к себе и торжественно, словно скрепляя клятву, поцеловал ее в лоб.




23

ГОСТЬ В НЕПОГОДУ


Уже вторую неделю, подменяя Теплова, живет в его доме капитан Ржанов. Спокойная, размеренная жизнь начинала злить его. Он клял на чем свет стоит Теплова и его рацию, но… «свой человек», как его называл в своем запросе Теплов, был добычей, ради которой стоило ждать и томиться. Ржанов отлично понимал, что Теплову и его рации еще предстояло сыграть немалую роль в далеко идущих планах полковника Кенигстона.

Никто из соседей Теплова в Заозерном поселке не знал об его аресте: Теплов выехал в длительную командировку, а в домике его поселился приехавший из Бреста родственник, необщительный, замкнутый человек.

За это время капитан перечитал всю скудную библиотеку Теплова, решил десятки шахматных задач, перерешал все кроссворды в найденных старых журналах и уже было совсем заскучал, как вдруг Эбергард Ценсер снова дал о себе знать. В краткой шифрованной телеграмме он сообщил «Теплову», что «свой человек» выехал на Урал.

Капитан передал копию телеграммы в Челябинск и приготовился к встрече. Ожидание стало еще мучительнее. Дни шли томительно-однообразно, а «своего человека» все не было.

Однажды ночью разыгралась пурга. Ветер с посвистом выл за окном. Грозно шумел бор. Домики Заозерного поселка заносило снегом.

Капитан прослушал бой кремлевских курантов на Красной площади и выключил радио — трансляционная точка была исправлена. От жарко натопленной печи шло тепло, но холод стлался по полу. Ржанов подошел к буфету, где хранился неприкосновенный запас, но, преодолев желание согреться рюмочкой, постелил постель, бросил поверх одеяла пальто и начал раздеваться, как вдруг услышал стук в окно.

Он выключил свет и, отогрев дыханием затейливо расписанное морозом стекло, пытался рассмотреть в проталину долгожданного гостя. Опять раздался резкий стук, на этот раз в дверь. Капитан, набросив на плечи пальто, вышел в сени и, отодвинув засов, хотел открыть дверь, но, занесенная снегом, она поддавалась с трудом.

— Кто там?! — крикнул Ржанов, стараясь перекричать свист ветра.

— Дайте лопату! — вместо ответа услышал он чей-то голос.

Ржанов с трудом просунул лопату в образовавшуюся щель и услышал, как кто-то энергично стал отбрасывать снег, наметенный у двери.

Прошло немало времени, прежде чем незнакомец с лыжами в руках и рюкзаком за спиной протиснулся в полуоткрытую дверь.

— Не очень гостеприимный край! — с раздражением сказал он, отряхивая снег, затем, войдя в комнату, спросил: — Инженер Теплов?

— Да, Теплов Александр Михайлович, — спокойно ответил капитан Ржанов, с интересом рассматривая гостя.

— Дует западный ветер, — сказал незнакомец.

— Человеку ветер не помеха, — ответил капитан, услышав условную фразу.

— Будем знакомы! — буркнул пришелец, протягивая красную озябшую руку. — Я Балт, понял?

— Я вас не знаю. На каком основании вы ночью врываетесь в мой дом? — резко сказал Ржанов.

— Узнаю школу. Шеф натаскал вас, как служебных собак! На, подавись! — с усмешкой сказал Балт, сунув ему бутылку портвейна «Три семерки».

Капитан подошел к ярко горевшей лампе, сбил сургуч с горлышка бутылки и снял половинку доллара, лежавшего на пробке, затем достал из подставки репродуктора вторую половинку и сложил их вместе. Края монеты точно сошлись.

— Раздевайтесь. Сейчас я согрею кофе, — уже более любезно сказал Ржанов.

— Я предпочел бы водки. Русской водки! — сказал Балт. Он сбросил пальто и, зябко потирая руки, подошел к столу.

Ржанов не без сожаления поставил графин на стол. Через полчаса человек, назвавший себя Балтом, покончил с графином, согрелся и стал словоохотливее:

— Один черт знает, когда мне еще придется отвести душу со своим человеком, — сказал он и спросил: — По каким дням у вас связь с шефом?


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Нормальная — пятого и двадцатого каждого месяца. Срочная — по пятницам в двенадцать ночи местного времени.

— Сегодня у нас вторник? Черт! Придется мне три дня торчать в этой дыре. Это безопасно?

— Вполне. У меня никто не бывает. Я сейчас болен и до понедельника имею освобождение…

— Это называется бюллетенем, — уточнил Балт.

Переход на лыжах в десяток километров при встречном ветре утомил гостя. Он встал, шумно зевнув, снял пиджак, повесил его на спинку стула и улегся на приготовленную кровать.

Капитан постелил себе на диване, погасил свет и лег, укрывшись своим пальто.

Уже в темноте, засыпая, Балт сказал:

— О деле завтра. Как говорит… русская… пословица… Утро… вечера… — Он не нашел русского слова и, закончив английским «беттер», уснул.

Разумеется, Ржанов не спал. Здесь, рядом с ним, в одной комнате был враг, опасный и наглый в своей самоуверенности. Ржанов долго лежал, с ненавистью вслушиваясь в его тяжелое хриплое дыхание. Удостоверившись, что Балт действительно спит, встал, ощупью нашел пиджак гостя, вынул содержимое боковых карманов и вышел на кухню. Это были документы: московский паспорт на имя Ладыгина Григория Ивановича, воинский билет на то же имя, направление на работу в Южноуральск на завод, автобиография, заполненная анкета, большая пачка советских денег и квитанция камеры хранения ручного багажа челябинского вокзала. Записав все это, Ржанов записку положил в одну из кастрюль, стоящую на полке. Затем трижды зажег и погасил свет на кухне, что значило: «свой человек» появился, но оперативный план менялся.

Тщательно разработанный план ареста их обоих был нецелесообразен. Направление на Южноуральский завод заставляло задуматься, а что если на этом заводе есть агентура? Жил же здесь, в этом домике, инженер Теплов не год и не два, жил десяток лет, работал на заводе, был на хорошем счету, а оказался иностранным агентом.

До рассвета было еще много времени, чтобы обдумать все и решить. Ржанов вернулся в комнату, так же на ощупь нашел пиджак гостя, положил на место документы и деньги, затем, осторожно открыв дверки буфета, вынул оставшиеся два батона белого хлеба, вышел на кухню, открыл форточку и выбросил их на двор.

Только под утро капитан забылся коротким сном. Проснулся Ржанов от ощущения чужого взгляда. Услышав осторожные, удаляющиеся шаги, он чуть приоткрыл глаза и увидел Балта, пытавшегося в скупом свете наступающего дня рассмотреть его документы.

Документы были в порядке. Внутренне усмехнувшись, Ржанов закрыл глаза. Он слышал, как Балт вернулся к дивану, положил документы в карман его пиджака, затем улегся на кровать и опять заснул.

«Обменялись любезностями», — подумал Ржанов. До утра уже уснуть не удалось.

Когда Ржанов, одеваясь, неосторожно загремел стулом, Балт резко вскочил, засунув руку в задний карман брюк.

«Пистолет в заднем кармане», — мысленно отметил Ржанов.

— Куда вы? — грубо спросил гость.

— Положение хозяина обязывает меня позаботиться о вашем завтраке. Я не ждал гостя и не приготовился к встрече, — спокойно ответил Ржанов.

— Вас не предупредил шеф о моем приезде?

— Предупредил в прошлую пятницу, но не указал числа. За пять дней мои запасы иссякли, кончился даже хлеб, — пояснил Ржанов и, надевая пальто, добавил: — Закройте за мной дверь. На обычный стук не открывайте. Я постучу один раз и после паузы три. — Ржанов прошел на кухню, взял свои записки и вышел в сени.

Что-то пробурчав в ответ, Балт вышел за ним. Дверь лишь с трудом удалось открыть общими усилиями.

Погода установилась. Небо еще в утренней, светлой дымке на востоке было багряным. Ветер затих. Наметенные сугробы снега искрились и сверкали.

Ржанов расчистил снег у порога и дорожку к калитке, вышел на шоссе и отправился в «Гастроном».

Выбирая вина, Ржанов не решился купить дорогой коньяк, было жалко государственных денег. «Вылакает и «три звездочки»…», — подумал он и прошел в стол заказов. Здесь его уже давно ждал подполковник. Быстро доложив обстановку, Ржанов передал записки и вышел в магазин. Его покупки были уже упакованы в объемистый пакет.

Гость чувствовал себя как дома. Он умылся и поставил кофейник на электрическую плитку. Ржанов видел, что Балт за время его отсутствия успел обшарить весь дом.

— Это хорошо! — с усмешкой сказал Балт.

— Что хорошо? — не понял Ржанов.

— Хорошо, что не нашел рацию. В ваше отсутствие я порылся в этой берлоге.

— Вижу, и не понимаю, зачем это, — спокойно заметил Ржанов, открывая рыбные консервы.

Когда Балт с огорчением поставил на стол уже пустую бутылку из-под коньяка, сытое, спокойное состояние и выпитое настроили его на созерцательный лад — получив хлеб, он пожелал зрелища. Балт развалился на диване и, ковыряя спичкой в зубах, сказал:

— Меня интересует, я немного психолог, что привело вас, Теплов, к нам, в наш лагерь?

Еще вчера Ржанов заметил, что, будучи трезвым, Балт хорошо владел русским языком, но после нескольких рюмок его речь с головой выдавала иностранца.

— Понимаете, Теплов, вы русский, что привело вас в наш лагерь? Психологически это интересно, — повторил он, выплевывая прямо на пол кусочки пищи, добытые из зубов.

Ржанов из материалов допроса отлично знал историю Теплова. Однако — одно дело знать, другое — рассказывать от первого лица, да еще так, чтобы в нее поверили.

— Разговор на эту тему мне не доставляет удовольствия, — уклончиво ответил он.

— Мы отлично позавтракали. За интересной беседой время становится короче. Вы расскажите мне, я буду рассказывать вам. У русских это называется «обмен опытом».

«В этом уже есть некоторый смысл, — подумал Ржанов. — Если история Теплова заставит тебя развязать язык, стоит попробовать».

— Моя история малооригинальна, — начал Ржанов. — Я приехал в Брест в тридцать девятом году, когда он стал советским. В сорок первом году немцы подходили к Бугу; вагоноремонтный завод, где я работал, эвакуировался на восток. Я не мог выехать, у меня тяжело болела жена. Потом… Что привело меня в ваш лагерь? Трусость! Страх за свою шкуру!..

Балт выждал, но, заметив, что его собеседник не расположен продолжать, сказал:

— Ну, если сказал «а», надо говорить «б»!

Конечно, с большим удовольствием, под сытую музыку джаза, Балт посмотрел бы хорошенький стриптиз, когда волнующе медленно, одну интимную часть туалета за другой, снимает с себя какая-нибудь Терри-Мур и остается совершенно нагой перед зрителями. Психологическое обнажение Теплова не было таким волнующим, но за неимением лучшего приходилось довольствоваться и этим.

— Гестапо не было со мною гуманно. Я не выдержал и стал работать на немцев. Затем, угрожая мне разоблачением, они перебросили меня сюда, на Урал. Шеф требовал одного — работать, войти в доверие и ждать указаний. В сорок втором году я здесь поступил на завод, работал, пользовался доверием и уже забыл о существовании шефа, как вдруг явился человек. Он передал мне рацию, шифр, оружие и даже деньги. От этого человека я узнал, что у меня новый хозяин.

— Насколько я понимаю, если бы не страх, вы побежали бы сейчас донести на меня, так? — с затаенной угрозой спросил Балт.

— Теперь поздно. В этой безумной скачке я поставил на вашу лошадь. Будь что будет! — закончил Ржанов, удивившись сам тому, насколько естественно он это сказал.

— Эта лошадь придет первая! Можете не сомневаться, — покровительственно сказал Балт.

«Она придет первая на мусорную свалку истории», — подумал Ржанов.

— Я тоже, как вы, рядовой в этой войне в потемках, — продолжал Балт. — И у меня есть свои счеты с Россией. Я родился на Балтике и в сороковом году эмигрировал за океан. Но не страх, а тем более не политические соображения толкнули меня на это опасное дело.

— А что же? — с интересом спросил Ржанов.

— Биг-бизнес! Чарльз Ингольс хорошо платит, — с циничной откровенностью сказал Балт и добавил: — Я считаю, что вам не надо знать подробностей моей автобиографии. Зачем обременять труса хранением чужой тайны?! Но-но! — примиряюще сказал он, заметив, что его собеседник угрожающе сжал кулаки. — Вам же будет лучше. Я буду вас снабжать информацией, вы будете ее зашифровывать и передавать шефу, а он дальше по цепочке. Где я буду находиться, что я буду делать, — вы знать не будете.

— Меня это устраивает, — с внутренним сожалением заметил Ржанов.

Весь этот день и ночь прошли относительно спокойно, если не считать неоднократно возникавшего желания осудить мерзавца по строгому закону человеческой совести и пристрелить! Разумеется, это было бы глупо и эгоистично. Ржанов это понимал и, сдерживая себя, кормил его, подливал ему коньяк, спал с ним в одной комнате, дышал с ним одним воздухом.




24

ПРОБУЖДЕНИЕ


Когда Маша, опираясь на кизиловую тросточку, шла от платформы электрички до дачи Роггльса, ее охватило всегда испытываемое перед встречей с ним нетерпение и какое-то новое, еще не знакомое ей чувство тревоги. Со времени их лыжной прогулки прошло два дня. За эти дни Патрик только один раз позвонил по телефону и вежливо справился о здоровье. Тревожась все больше и больше, она открыла калитку.

Был предвечерний сиреневый сумрак. Высокие старые сосны, точно колонны, поддерживали темный свод неба. Молодой запорошенный снегом ельник окаймлял по обеим сторонам узенькую, плохо расчищенную тропу, ведущую в глубину участка. В окнах не было света. Дом выглядел мрачным и покинутым. С тревожно бьющимся сердцем Маша поднялась на крыльцо и открыла дверь. Патрик встретил ее неприветливо и сказал:

— Не раздевайся, печь не топлена, здесь чертовский холод. — Он был в пальто.

Маша села в кресло. Роггльс бросил на ее колени плед и, глубоко засунув руки в карманы пальто, молча зашагал по комнате.

Прошло несколько минут. Молчание стало особенно томительным, и Машенька не выдержала:

— Ты не рад моему приходу?

— Нет, Машенька, как всегда, я рад тебе, но… нам надо серьезно поговорить.

Ты сомневаешься, что со мной можно о чем-либо серьезно говорить?

Не ответив на ее вопрос, Роггльс сказал:

— Ты должна сегодня же получить согласие отца на регистрацию брака, откладывать больше нельзя. Визу ты можешь получить только как моя жена, как Мария Роггльс.

— Понимаю.

— Дальше: я считаю, что ты должна знать все, что касается твоего будущего. По завещанию моего отца маленькое состояние и наш домик в Альтаире принадлежат моей матери, Элизабет Роггльс. Под давлением сенатской комиссии, ты это знаешь, мать от меня отказалась. Никаких сбережений у меня лично нет и…

— У нас, Пат, есть руки, и мы умеем работать.

— У них есть черный список и реальная возможность лишить нас всякой работы.

— Кто любит, тот борется и побеждает.

— Победы не бывают без поражений.

— Ты боишься поражений?

— За себя я не боюсь. Я буду бороться, пока у меня хватит сил.

— Ты боишься за меня?

— Да.

— Какие у тебя для этого основания?

— У тебя не хватит мужества для этой борьбы.

— Патрик, я тебе говорила…

— Помню, — перебил ее Роггльс, — «не задумываясь, я выполню все, что ты от меня потребуешь». Кроме того, ты сказала, — «… я верю в тебя».

— Ты сомневаешься в этом?

— Я испытаю твою веру и твое мужество.

— Это твое право.

— И я воспользуюсь этим правом.

Он никогда не говорил с ней так резко. Машенька почувствовала, как от волнения похолодели ее пальцы, и, словно неопытный боец перед неизбежным ударом, она закрыла глаза.

— Ты говорила, — продолжал Роггльс, — что часто бываешь у отца в его служебном кабинете. Ты поедешь сейчас в институт, пройдешь к отцу в кабинет и сделаешь «Миноксом» фотографии с последней работы Андрея Дмитриевича, проявишь пленку и завтра к двенадцати часам дня принесешь ее мне.

Машенька открыла глаза, посмотрела на Патрика и окинула взглядом комнату. Ей казалось, что все это сказал не он, а кто-то другой, но в комнате, кроме них, никого не было и лицо Роггльса было спокойно, точно он сказал какую-то пустую, ничего не значащую фразу.

— То, что я требую от тебя, — чудовищно, но я хочу знать силу твоей веры в меня и меру твоей любви. Если ты действительно любишь и веришь в меня, ты это выполнишь, ты будешь убеждена в том, что я не использую во вред твоему отцу эти снимки.

— Ты можешь потребовать такое доказательство?!

— Любое, пусть даже с точки зрения морали оно будет подлостью. Я хочу знать, что во имя нашей любви ты можешь совершить даже преступление.

— Ты можешь потребовать от меня даже подлости?

— Могу.

— Испытание любви подлостью?!

— Золото испытывают кислотой, и оно не чернеет!

Машенька посмотрела в его глаза и увидела в них столько холодного и чужого расчета, что ей стало страшно. Прижав руку к груди, она чувствовала, как больно сжалось сердце. Любовь ей дала крылья, и вот с большой, головокружительной высоты, с необозримых голубых просторов она падает вниз, и в этом стремительном падении, едва успевая увидеть и переосмыслить вновь все то, что произошло, она думает, и мысли ее бессвязные, точно клочки разорванного письма.

«Кто ж он, — думает Машенька, — враг в личине друга? На что рассчитывал? На слепоту любви? А вдруг все то, что я подумала о нем, ошибка, страшное и незаслуженное им оскорбление?! Что, если ей просто чужды бессердечные нравы его страны и требование Роггльса — испытание, безжалостная и жестокая проверка силы ее любви? Нет! — сейчас же отвергла она эту мысль, — любовь не может быть настолько жестокой, всему есть предел!»

И, как всегда в минуту опасности, почувствовав удивительное спокойствие, она сказала:

— Хорошо, я сделаю эти снимки и принесу тебе пленку, но… я, Патрик, не знаю, над чем работает мой отец.

— Это новое зенитное орудие…

— Откуда ты об этом знаешь?

— Из специальных журналов. Я читал несколько статей…

— Еще один вопрос: снимки при электрическом освещении требуют больших экспозиций…

— Снимай без диафрагмы, одной двадцать пятой секунды. В «Миноксе» пленка чувствительностью шестнадцать тысяч.

— Трудно поверить, чтобы чертежи нового зенитного орудия открыто висели на стендах в кабинете отца.

— В обычное время было бы невозможно, но сейчас, когда институт срочно готовит рабочие чертежи для завода, возможна всякая небрежность.

— Ты это также почерпнул из специальных журналов?

Не ответив, Роггльс отвернулся и стал пристально смотреть в окно, наблюдая за тем, как, шныряя между ветвей, переговаривались синицы в саду, как им вторили клесты, выщелкивая семена из еловых шишек. Синицы и клесты, устраиваясь на ночь, постепенно затихли. Молчание в комнате стадо тягостным.

Машенька посмотрела на часы и поднялась с кресла.

— Тогда у меня мало времени, пока я доберусь до Москвы…

— Я провожу тебя до платформы. В Москву я не поеду, мне нужно для воскресных номеров написать большую статью, — сказал Роггльс и, надев шляпу, вышел с Машенькой в сад.

Когда они шли к платформе электрички, Роггльсу приходилось крепко держать Машеньку под руку. Она шла, точно слепая, часто спотыкаясь, не видя дороги, слезы стояли в ее глазах.

А Роггльс, глядя на Машу, думал: «Слезы! Слезы — это высшая степень улыбки, так, кажется, говорил Стендаль, он был знатоком женского сердца». Но…

Стендаль не знал сердца русской женщины, он этого не скрывал и сам. Сердце русской женщины всегда было иным. Это сердце вело за декабристами их жен по этапам сибирских централов. Это сердце в лихую годину войны заставляло женщин снимать ватник на суровом морозе, чтобы утеплить бетон зауральской стройки. Это сердце вело Лизу Чайкину на подвиг и смерть. Да и много лет прошло — изменилась карта нашей страны, изменились и люди, творчески переделавшие эту страну.

Забившись в угол вагона и подперев щеку ладонью, Машенька дала волю слезам.

Пассажиров было мало. Худенькая, маленькая старушка, повязанная шалью поверх плюшевой потертой шубейки, долго приглядывалась к Маше, затем, подсев к ней, участливо спросила:

— Зубы?

Выждав и не получив ответа, старушка повздыхала и добавила:

— А ты, как приедешь, милая, настой шалфею, полощи. Зуб-то кутний?

— Что, бабушка?

— Зуб болит, говорю, кутний? — еще раз переспросила она и добавила: — Зубная боль — не приведи господь.

— Зубная боль у меня в сердце, — тихо сказала Маша и закрыла глаза.

Старушка сочувственно повздыхала, пересела на прежнее место, ей хотелось поговорить, а Машенька была неразговорчива.

Выйдя на площадь Киевского вокзала, Маша прошла к метро, вошла в вестибюль и отсюда через окно внимательно оглядела площадь. Когда поток людей схлынул, она вышла на площадь, взяла такси и дала шоферу адрес института отца.

Позвонив отцу из проходной, Маша сказала:

— Папа, мне нужно с тобой поговорить, закажи мне пропуск…

— Машенька, мы поговорим с тобой дома, я буду в шесть часов, — ответил ей отец.

— Папа, закажи мне пропуск, — настойчиво повторила она.

Уловив в ее интонации сдерживаемые слезы, Крылов заказал ей пропуск.

Он принял ее в коридоре подле двери своего кабинета. Машенька с горечью подумала, что раньше он ее запросто принимал у себя в кабинете.

Увидев по ее лицу, что произошло что-то важное, Крылов запер дверь своего кабинета на ключ и, взяв дочь под руку, сказал:

— Пойдем к Анастасии Григорьевне, здесь нам не дадут поговорить.

Выслушав Машу, Шубина решительно сняла трубку телефона…



* * *


Каширин стоял у зеркала, тщательно завязывая галстук. Он редко носил костюм и сейчас в тугом воротничке подкрахмаленной рубашки чувствовал себя скверно.

Раздался телефонный звонок. Звонил из Управления капитан Гаев. Вместо двух суток он управился за тридцать часов и, позвонив полковнику, спрашивал:

— Товарищ полковник, я могу отправиться домой или прикажете доложить сегодня?

— Устал очень? — спросил Каширин.

— Да нет. Знаете, когда дело интересное, оно не утомляет.

— Позвони в гараж, пошли мне машину и жди, сейчас приеду, — сказал Каширин и, нажав рычаг, набрал номер телефона Никитина.

К телефону подошла Ксения и, узнав Каширина по голосу, сказала:

— Сейчас я вам дам Степана, он заправляет салат на кухне. Прошу вас, Сергей Васильевич, не опаздывайте.

Сегодня у Никитина было семейное торжество. Десять лет тому назад, под Смоленском, их часть тогда стояла в сожженном дотла хуторе, в штабной землянке они праздновали свою свадьбу, Каширин был их посаженым отцом.

Когда Никитин взял трубку, Каширин сказал:

— У тебя нет желания, Степан, проехаться на полчаса в Управление?

— Сергей Васильевич, Ксения обидится…

— Гаев приехал, — сдерживая лукавую улыбку, сказал Каширин.

— Да ну?!

— Я бы за тобой на машине заехал, — соблазнял его Каширин.

— Заезжайте, жду! — ответил Никитин.

Каширин оделся и вышел на улицу.

За это время Гаев успел забежать в парикмахерскую и побриться. Он ждал их в приемной полковника, бодрый и благоухающий одеколоном.

Дежурный доложил, что за последний час несколько раз звонила Шубина и спрашивала полковника.

— Шубина… Шубина… — повторил Каширин, пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть, но, так и не вспомнив, сказал Гаеву: — Пойдем, товарищ капитан, в кабинет. — И, усаживаясь в кресло, одобрительно заметил: — Быстро управился, молодец! Докладывай.

— В четыре утра я прибыл на станцию Степь Дальняя, — начал Гаев, — а в шесть часов утра на попутной машине добрался до колхоза, обратно выехал в тринадцать часов. В основном все дело происходило так, как об этом написал Эдмонсон. Председатель колхоза Горелов не ложился спать, он дожидался уполномоченного ОблЗО. Вместо уполномоченного, как снег на голову, свалился этот журналист. Горелов отвел Эдмонсона в свою хату, накормил и уложил спать, а сам, чего греха таить, растерялся — не каждый день к ним приезжают иностранные журналисты. Он позвонил в район, разбудил секретаря райкома и доложил, мол, так и так, — прибыл иностранный журналист и хочет знакомиться с нашим хозяйством. А надо сказать, колхоз «Новый труд» — так себе колхоз, скажем прямо, средний колхоз. Секретарь райкома всполошился, позвонил в область, поднял с постели первого секретаря обкома, доложил…

— А обком позвонил в Москву… — подсказал Каширин.

— Нет, Сергей Васильевич, обком в Москву не звонил. Секретарь обкома связался прямо с Гореловым и сказал: «Показывай этому иностранному журналисту все как есть. Плохие стороны не прячь, потому, в каждом деле бывают недостатки. Шапку перед ним не ломай, но и не заносись. Веди себя так, как должно по законам русского гостеприимства. Если он не слепой человек, честный, то увидит, что у нас больше хорошего чем плохого, а если он за тридцать сребреников служит, то… слышал я хорошую узбекскую пословицу: «Собака лает, а караван идет!» Нашего движения вперед никакой клеветой не остановишь. Понял?» Горелов понял. Около трех дней пробыл Эдмонсон в колхозе, жил по очереди то у бригадира животноводческой бригады, то у полевода, то у доярки. Со всеми людьми беседовал, в каждую щель нос совал. Электрическое доение да автопоилки на него особого впечатления не произвели. «Этим, — говорит, — нас не удивишь». Но вот пришел он на собрание работников молочной фермы, на повестке один вопрос — обмен опытом. На этом собрании доярка Евдокия Шатилова рассказывала о том, как она достигла в среднем на каждую корову по четыре с лишним тысячи килограммов удоя. Эдмонсон и спрашивает Евдокию: «Как же вы свои секреты открываете, это же ваш бизнес! Другие вашим секретом воспользуются, удой повысят, тогда вам нормы выработки на трудодень повысят и заработки снизятся!» А Евдокия ему резонно отвечает: «Если общий удой повысится, то и доход колхоза будет больше, и оплата на трудодень будет выше. Стало быть, от этого не одна я, а все наше общество пользу получит». Вот с этого самого выступления Евдокии и началось для Эдмонсона «необычайное». Уезжая из колхоза, он со всеми прощался, благодарил. Колхозники им тоже остались довольны, говорят: «Подишь ты, какой человек душевный!» Один только шофер колхозный остался в расстроенных чувствах, и вот почему: он отвозил Эдмонсона на вокзал. Ему было поручено по дороге завезти к трактористам, работавшим на снегозадержании, ведерко автола. Шофер поставил ведерко в кабину, посадил журналиста и поехал. Сами знаете, дороги проселочные, не очень гладкие, на колдобине плеснуло автолом, и прямо на пальто иностранного гостя. Шофер расстроился, снял с него пальто, расстелил пальто на крыше кабины, бензином тер что было силы, но… так пятно и осталось. Рано утром девятого числа Эдмонсон вернулся в Москву.

— Ну, что скажешь, Степан Федорович? — спросил Каширин.

— Да что тут можно сказать? У меня сегодня семейный праздник, в такой день принято человеку подарки делать, так лучшего подарка я и не желаю! Всегда хорошо на сердце, когда с человека пятно сходит.

Раздался звонок телефона. Полковник взял трубку.

— Полковник Каширин? — услышал он. — С вами говорит Шубина! Парторг института. Звоню я вам по нехорошему и тревожному делу. Прошу заказать пропуска.

— До утра не терпит?! — спросил Каширин.

— И часа не терпит! Пропуск на двоих, мне да Марии Андреевне Крыловой.

— Я сейчас запишу… — сказал Каширин и достал блокнот. — Слушаю, товарищ Шубина.

Он положил трубку и заказал пропуска.

— Ужин, Степан, придется отложить, — и, увидев досаду на лице Никитина, добавил: — Неожиданное дело. Думаю, что по пустяку беспокоить бы не стали, — и, отпустив капитана Гаева домой, сказал: — Пока они приедут, давай, Степан, познакомимся с тем, что пишут буржуазные газеты об исчезновении Гонзалеса.

Полковник открыл сейф и достал несколько иностранных газет.

Между «Советами молодым влюбленным» и красочным «комиксом» в газете «Гондурас Ньюс» выпирали жирные заголовки: «Таинственное исчезновение Мехии Гонзалеса», «Сигареты «Фатум» наводят на след!»

Ниже было краткое сообщение о Гонзалесе, написанное в духе таинственных историй Эдгара По. Статья носила провокационный и в то же время рекламный характер. Одна треть статьи была посвящена Гонзалесу, а две трети сигаретам «Фатум». Длинные уши рекламы автору не удалось спрятать даже за очень приукрашенной историей исчезновения коммерсанта.

Газета «Геральд» под заголовком, напечатанным крупным красным шрифтом, «Исчезновение гондурасского коммерсанта в Москве», напечатала бульварную статейку, полную провокационных намеков.

В ответ на вопрос «Что могло случиться с Мехией Гонзалесом?» марсонвильская газета «Ньюс» тиснула измышления известных детективов. Измышления были тем более смехотворными, что прославленные детективы стремились всерьез продемонстрировать свою профессиональную проницательность.

Никитин уже заканчивал чтение и перевод газетных вырезок, когда дежурный доложил, что в приемной Шубина и Крылова.

Каширин поднялся навстречу, тепло поздоровался и, пригласив их сесть на диван, сам сел в кресло напротив.

— Вы уж меня простите, что потревожила вас, товарищ полковник, в неурочный час, да вот… — Шубина указала на Машеньку, — большая беда у нее… большая… — добавила она.

Покрасневшие и припухшие веки, плотно сжатые губы Крыловой говорили о многом. Украдкой рассматривая Машеньку, Никитин сел немного поодаль.

— Ну что ж, Машенька, знаю, нелегко тебе, но делать нечего… Рассказывай полковнику все, каждую мелочь, потому для тебя это, может, и мелочь, а для него ниточка. Ты успокойся, успокойся…

— Я спокойна. Совсем спокойна, — сказала Маша. Голос ее был глухой и действительно спокойный, и только щеки, горящие лихорадочным румянцем, да глаза выдавали всю силу ее волнения.

Машенька рассказала о своей первой встрече с Роггльсом в Большом театре. Упоминание в ее рассказе Роггльса и Эдмонсона заставило Никитина насторожиться.

Машенька говорила, опустив глаза, лишь изредка вскидывая взгляд на Шубину, как бы черпая в ней мужество. Ее интонации были ровными и спокойными, но за этим кажущимся спокойствием скрывалось столько боли и горечи, что хотелось вот так просто обнять ее и прижать к себе, чтобы хоть немного утишить боль ее сердца.

Машенька, рассказывая, иногда останавливалась, видимо припоминая какие-то сказанные им слова, какую-то ускользнувшую из памяти деталь, а вспомнив, продолжала говорить.

Никитин чувствовал, как гневно сжимаются кулаки, как напрягаются его мышцы, побуждая к неотложному, немедленному действию.

По тому, как Каширин поглаживал большим и указательным пальцем подбородок, Никитин видел, что и его, уже немолодого, видавшего виды человека, глубоко взволновала история Крыловой.

Это была история первой и чистой любви. История крушения веры в человека, казавшегося ей сильным и мужественным борцом за светлое будущее своей родины. История обманутого и оскорбленного чувства.

Машенька кончила свой рассказ, и наступила пауза, большая и томительная. Каширин встал и молча прошелся по кабинету, остановился у окна и отодвинул портьеру. Шумная, сверкающая огнями Москва как бы подчеркивала своим контрастом значительность и глубину этой тишины в кабинете.

— Та-ак! — протянул полковник, подошел к Машеньке и бережно, словно тяжелобольной, сказал:

— Я понимаю, что вам тяжело, очень тяжело, но впереди еще понадобится много мужества. Хватит у вас сил?

— Сил у меня хватит, — сказала она.

— Прошу вас, сегодня же, все то, что вы здесь рассказали, написать и завтра в девять часов утра принести ко мне, или нет, лучше товарищ Никитин встретится с вами подле вашего института и вы передадите ему в руки, хорошо?

— Хорошо, — также ответила она.

— Как же быть дальше? — спросила Шубина.

— Когда вы должны встретиться с Роггльсом? — спросил полковник Машеньку.

— Завтра.

Каширин немного подумал и сказал:

— Времени у нас мало. Фотографии чертежей, которых он так добивается, пожалуй, придется сделать… У вас аппарат при себе?

— Да, — Машенька достала из сумочки «Минокс» и положила на стол.

— Как это «сделать?» — удивилась Шубина.

— Как, это я вам потом скажу, а сейчас отвезите домой Крылову и передайте полковнику, что я прошу его ждать нас в институте.

Они простились и вышли из кабинета. Никитин отметил пропуска и проводил их. Когда он вернулся в кабинет, Каширин, задумавшись, сидел в кресле. Не нарушая молчания, Никитин сел напротив. Хотелось курить, он встал и подошел к столу, но на обычном месте папирос не было.

— Ну вот, главная фигура начинает вырисовываться, — сказал полковник и добавил: — конечно, Роггльс имеет самое прямое отношение к глуховскому преступлению. История Маши Крыловой и смерть инженера Ладыгина — это звенья одной цепи. Пытаясь проникнуть в научно-исследовательский институт, Роггльс действовал здесь, в Москве, а Гонзалес был направлен в Южноуральск на завод, но цель у них была одна — добыть чертежи нового вида зенитного вооружения.

— Вы серьезно хотите дать ему фотоснимки чертежей? — спросил Никитин.

— Разумеется. Нельзя же заронить в нем подозрения, он спрячет все концы, и клубок останется нераспутанным. Мы не знаем, кто этот человек с обмороженными ногами. Не знаем источника информации Роггльса в делах научно-исследовательского института. Кроме того, прежде чем изолировать Роггльса, нужно по делу убийства инженера Ладыгина иметь против него прямые улики. Хорошо, — закончил Каширин, — все эти вопросы будем решать завтра, а сейчас поедем в институт к полковнику Крылову, он нас ждет.

На семейное торжество они приехали в двенадцатом часу ночи. Когда Никитин открыл своим ключом дверь и они вошли в переднюю, их удивила тишина в квартире. Они сняли пальто и прошли в столовую.

Стол был накрыт на троих человек. Десять свечек на блюде вокруг свадебного пирога догорели и оплыли. Ксения, как была в нарядном светлом платье, спала на диване. Волнистая прядь ее светлых, коротко остриженных волос упала на глаза. Немного приоткрытый рот и яркий румянец делали ее похожей на девочку-подростка, а подложенная под щеку ладонь дополняла это впечатление.

Ксения работала в сорока километрах от Москвы начальником хирургического отделения большого военного госпиталя. Она поднималась каждый день в шесть часов утра и очень уставала. Затянувшееся ожидание сморило ее, и она незаметно уснула.




25

ДЖЕНТЛЬМЕН


Всю эту ночь Машенька не спала и лишь под утро забылась коротким и беспокойным сном. Когда она проснулась и, набросив халатик, вышла в коридор, отцовской шинели на вешалке не было — сегодня Андрей Дмитриевич уехал в институт еще раньше обычного.

Медленно она открыла дверь в отцовскую комнату. На письменном столе лежал ролик пленки. Она посмотрела несколько первых кадров, репродукции с чертежей зенитного орудия, затем свернула пленку, вышла из кабинета и стала одеваться.

Когда Машенька шла от платформы электрической железной дороги в сторону Первой просеки, сердце ее билось ровными, спокойными ударами, она шла выполнить свой долг и все-таки…

Роггльс не оставил ей ни малейшей надежды и все-таки… маленький, едва ощутимый, чуть теплящийся огонек надежды еще немного грел ее остывшее и оскорбленное сердце.

День был мглистый. Шел редкий крупный снег. За несколько дней оттепели дорога стала рыхлой, ноги проваливались сквозь тонкий наст, идти было трудно и утомительно. Машенька не торопилась. «К чему? — думала она. — Раньше или позже, не все ли равно?»

Вот и глухой забор. Она с трудом, поднявшись на носки, просовывает руку в щель над калиткой, достает бечеву и поднимает щеколду. Когда она идет по запорошенной дорожке, стиснутой со всех сторон большими сугробами снега и буйной зарослью ельника, то чувствует, как утихшее было волнение поднимается вновь. Бетховенская четырехзвучная фраза опять вспоминается ей. Она слышит биение крови в висках, и эти удары переходят в ее воображении в предостерегающие взволнованные такты симфонии.

Машенька без стука открывает дверь и, машинально отряхнув у порога ноги, входит в комнату. Здесь все так же холодно. Печь не топлена. Роггльс спит сидя в кресле, ноги его закрыты пледом. Светится красным, дрожащим светом стоящий рядом с ним на полу электрический камин.

Она открывает сумочку и достает ролик пленки. Замок сумочки издает громкий металлический звук. Роггльс открывает глаза и некоторое время непонимающе смотрит на Машу, затем глаза его приобретают знакомый теплый взгляд и в углах губ дрожит сдерживаемая улыбка. Он протягивает к ней руку, и она, по-своему понимая этот жест, молча вкладывает в его руку ролик. Роггльс так же, как и она сегодня утром, просматривает несколько кадров негатива, затем, уже не сдерживая улыбки, открыв чугунную дверку, швыряет ролик пленки в печь.

Подумав, он говорит:

— Пожалуй, это глупо — придет сынишка коменданта топить печь, найдет эту пленку и… Тогда мы оба с тобой окажемся в глупом положении. Пленку надо сжечь. — Он вновь открыл дверцу печи, нашел ролик и, развернув его, сунул кончик пленки в электрический камин.

Угрожающе шипя и искрясь, огонек поднялся по пленке, вот пламя подобралось к его руке. Роггльс швырнул в печь горящий остаток пленки и шумно захлопнул чугунную дверку.

У Машеньки на все хватило сил. У нее хватило сил прожить эти сутки, прошедшие со времени их последней встречи. Она, не чувствуя слабости, пришла сюда и протянула ему репродукцию чертежей. Но сейчас силы изменяют ей. На нее обрушивается такая лавина чувств, что Патрик едва успевает поддержать ее. У Машеньки кружится голова, и, не думая ни о чем, вся отдаваясь нахлынувшему чувству, она отвечает на его поцелуи, все больше и больше пьянея и теряя голову.

Патрик обнял ее и сказал — эта фраза запомнилась ей на всю жизнь, навсегда: «Прости меня, Машенька, за мою жестокость. Ты должна мне верить, девочка. Я джентльмен в лучшем смысле этого слова».

Роггльс посмотрел на часы и ужаснулся: сегодня в три часа он должен был передавать очередную корреспонденцию в агентство, часы передач были строго ограничены.

Они оделись и, закрыв дверь, вышли на крыльцо. Патрик сунул ключ за наличник двери в условленное место. Они вышли на просеку и торопливо зашагали к платформе. До отхода поезда оставалось пятнадцать минут. Посветлело. Сквозь серое мглистое небо временами проглядывало солнце. Совсем близко, за молодым подлеском, прогромыхал поезд и затих.

Вдруг Роггльс остановился посреди дороги и, хлопнув себя по лбу, вспомнил:

— Камин! Машенька, мы забыли выключить электрический камин!

Бросившись назад, он крикнул ей:

— Подожди меня, я сейчас!

Машенька смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом дороги. Патрик бежал в хорошем темпе, красивым, спортивным стилем, немного запрокинув голову назад, энергично размахивая согнутыми в локтях руками и высоко вскидывая колени. Она любовалась им, она любила его. Очень любила. Больше она сейчас не хотела думать ни о чем.

Против нее, слетев с изгороди, присела овсянка, чуть крупнее воробья, с желтой грудкой и темно-бурым хвостом. Мглистая завеса как бы разорвалась надвое, и острый солнечный луч прошел по дороге. Овсянка подняла голову навстречу солнцу и издала счастливую звонкую трель. Боясь вспугнуть птичку, Машенька стояла не шевелясь. «Много ли ей надо, солнечный луч — и она поет», — подумала Маша.

— А мне? Ох, как много надобно мне! — сказала она вслух и вспугнула пичугу.

Раскрасневшийся от бега, тяжело дыша, Патрик вернулся.

— Вот хорошо, что вспомнил! — сказал он, и, взявшись за руки, они уже вдвоем побежали к платформе. Зеленый огонек семафора и близкий звук сирены заставили их бежать еще быстрее, они едва успели, вскочив в вагон почти на ходу.

Всю дорогу Патрик был нежен и предупредителен. Маша чувствовала, что всем своим поведением, каждым словам и жестом Патрик хочет, заслужить ее прощения. И она простила его, она любила этого красивого, сильного и правда… жестокого человека.

Когда они вышли на площадь, Патрик взял такси, у него были считанные минуты, а Маша пошла к метро.

Около киоска «Союзпечать» стоял подросток и просматривал пленку для детского фильмоскопа. Увидев пленку в его руке, Машенька вспомнила о ролике пленки, который вот так же просматривал Роггльс. Она вернулась на площадь и в нерешительности остановилась.

«Зачем Патрик вернулся на дачу? А быть может, он сжег не ту пленку, что я принесла ему сегодня, и теперь, сидя в машине и вспоминая об этом, он смеется над моей глупой доверчивостью?» Эта мысль пришла к ней не сразу, она подбиралась к ее сознанию медленно и осторожно, но, поселив сомнение, она уже преследовала ее неотступно.

Направляясь опять на дачу, Машенька пробовала успокоить себя тем, что, рассказав обо всем отцу, она должна была представить доказательства, хотя бы пепел этого ролика пленки! Ну да, конечно! Она должна представить доказательства, — ей могут не поверить на слово!

Раньше ей никогда не казалась такой бесконечно длинной эта дорога. Мерно, томительно однообразно стучали колеса, вздрагивая на стыках рельс. Мелькал за окном знакомый зимний пейзаж. Машенька смотрела безучастным взором и думала: «Неужели и такая боль пройдет, не оставив следа? Мама говорила… до свадьбы все заживет! Заживет ли?» — и кажется ей, что эти страшные дни и часы, когда нет сил унять бьющееся сердце, никогда не пройдут и не изгладятся из ее памяти.

От платформы до дачи она бежала. Ее вязаная шапочка сбилась на затылок, разметавшиеся волосы падали на глаза, она задыхалась от быстрого бега и, чтобы умерить свое дыхание, перешла на тяжелый шаг, но уже через минуту, забывшись, бежала опять.

Забор. Волнуясь, она не могла нащупать бечевку. Вот она! Подняв щеколду, она распахнула калитку и вбежала в сад. Держась за сердце, готовое выпрыгнуть, она с трудом нашла ключ, долго не могла попасть в скважину, наконец, открыв дверь, бросилась в комнату и…

Дверка печи распахнута и на решетке колосников она видит маленький клочок обгоревшей пленки, уцелело то место, где Патрик пленку держал рукой. Машенька берет это доказательство его чистоты, его честности и, крепко зажав в руке, долго стоит подле печи, пока удары ее сердца не становятся ровнее, затем медленно идет к двери, оставленной открытой, закрывает ее, возвращается в комнату и садится в кресло. И вдруг одна мысль, яркая, как солнечный луч, только что виденный ею на пороге, пронизывает ее сознание: «Ко мне вернулось мое счастье, мой Патрик!» Она смеется, и с ее лба исчезают две глубокие острые складки.

Проходит еще несколько минут. Наконец, будучи не в силах больше сдерживать себя, Маша поднимается с кресла, включает электричество, подходит к самой лампе и подносит к глазам найденный ею клочок обгоревшей пленки… Это почти уцелевший кадр, она сразу узнает его, этот символический снимок — голубь на стволе пушки.

Патрик сжег ту пленку, что она дала ему перед лыжной прогулкой!

Машенька не плакала, глаза ее были сухими. Она положила на стол этот клочок пленки, сняла кольцо с изумрудом, свое обручальное кольцо, положила рядом.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Джентльмену в лучшем смысле этого слова, — сказала она, вышла на крыльцо, заперла дверь и положила ключ в условленное место.

Медленно, пошатываясь, долго ходила она по узкой дорожке среди ельника, пока окончательно не пришла в себя.

«Как женщина, как предельно оскорбленный человек я поступила правильно, — думала Машенька. — Я вернула ему кольцо и этот клочок обгоревшей пленки. Он должен знать, что для меня и эта подлость не осталась тайной!» Затем ей пришла мысль, что она плохо выполнила свой долг, его обязательные условия: «Помните, он должен верить вам. Это главное. Хватит у вас для этого мужества?»

«Хватит!» — ответила тогда Маша, и, вспомнив сейчас об этом, она вернулась назад, открыла дачу, вошла в комнату, надела кольцо на палец, бросила клочок пленки обратно в печь, и, тщательно собрав с пола рассыпанную ею золу, высыпала ее обратно на колосники. Затем носовым платком вытерла свой след на золе и, еще раз окинув внимательным взглядом комнату, ушла.

Тем временем Роггльс, расставшись с Машей, вылез из такси на Арбатской площади и, свернув в переулок, остановился, рассматривая окна верхних этажей небольшого, окрашенного в охристый цвет дома.

Вот детская игрушка в одном из освещенных окон привлекла его внимание. Это были большие детские счеты, на таких учат ребят считать. Пестрые шарики показывали тысячу двести двадцать один. На условном, понятном ему языке это значило: «Двенадцатого в двадцать один час». Роггльс посмотрел на часы, время близилось к девяти. Он быстро вернулся к оставленной машине и дал адрес Центрального телеграфа.

Около телеграфа Роггльс расплатился, отпустил такси и прошел в зал телефонов-автоматов к пятой слева кабине. Она была занята. Роггльс встретился глазами с человеком, занявшим кабину, и выжидательно остановился.

Человек вышел из кабины, и Роггльс вошел в нее. Он протянул руку, взял с аппарата записку и быстро пробежал глазами: Томилино. Обратная платформа. Третья скамейка.

Роггльс снял трубку, набрал номер, затем, положив на аппарат ролик пленки, повесил трубку на рычаг и вышел из кабины.

— Мой абонент занят, прошу, — сказал он дожидавшемуся человеку.

Незнакомец поблагодарил его, прикоснулся пальцами к полям шляпы и вошел в кабину.

Убедившись в том, что незнакомец взял предназначенный ему ролик, Роггльс вышел из зала.

Когда Машенька вернулась домой, отца еще не было. Взглянув на вешалку и убедившись в этом, она с облегчением вздохнула и прошла в его кабинет, открыла книжный шкаф, достала с полки книгу и, сняв перчатку с руки, разыскала нужную страницу. Затем она вынула из подставки красный карандаш, подчеркнула одно слово, поставила книгу на место и ушла к себе.

Андрей Дмитриевич приехал поздно. Войдя в кабинет, он опустился в кресло и тут только заметил, что дверца книжного шкафа приоткрыта. Он подошел к шкафу и увидел, что кто-то без него пользовался первым томом толкового словаря. Заинтересованный, он вынул том, легко раскрывшийся на необычной закладке — между страниц книги Машенька забыла свою перчатку, еще пахнущую духами.

«Варвара душилась этими духами», — подумал Андрей Дмитриевич и на заложенной странице прочел текст, резко подчеркнутый красным карандашом: «Джентльмен — человек, отличающийся благородством, порядочностью и великодушием (в духе буржуазно-аристократической морали)».




26

КРАПЛЕНЫЙ


С утра Роггльсом овладело беспокойство. Проснулся он рано, открыл форточку. Холодный январский воздух ворвался в комнату. Он включил радио и начал делать гимнастику, наблюдая себя в зеркале.

Под холеной кожей его сильного, тренированного торса послушно собирались мышцы в бугры и разбегались вновь. Роггльс рассматривал свое тело придирчивым, оценивающим взглядом. Закончив гимнастику, он долго стоял под душем, все понижая температуру воды, пока не замерз. Растерся мохнатым полотенцем, надел пижаму и заказал завтрак.

День начался как обычно, но беспричинная тревога, с которой он проснулся сегодня, не оставляла ни на минуту. Его маленький и ограниченный мир чувств был создан им самим и подчинен узким, таким же маленьким, корыстным интересам существования. Он мог привычно и легко, словно новобранец в казарме, строить мысли и чувства свои на поверку. Но сегодня, перебирая в своем сознании все события последних дней, Роггльс не находил оснований для тревоги.

А тревога была и словно тень шагала с ним рядом, и так же, как тень, была неуловима. Это был инстинкт зверя, почуявшего охотника на своем следу.

Тихо, неслышно ступая, он подошел к двери и, внезапно раскрыв ее, выглянул в коридор гостиницы, словно он мог застигнуть здесь, подле своего порога, подстерегающую его судьбу. В этот ранний час коридор был пуст, и только официант на вытянутой вперед, точно в экзотическом танце, ладони нес маленький поднос с кофейным прибором.

После завтрака, просматривая газеты, Роггльс поймал себя на том, что его мысли были далеко. Он снял трубку и позвонил Маше, но… никто не подошел к телефону. «Странно», — подумал он. И холодок страха коснулся его сердца. Наконец, чтобы рассеять свои подозрения, он решился на рискованный шаг и позвонил Гараниной, Машиной подруге. К телефону подошла мать Любы:

— Вас слушают, — сказала она.

— Попросите, пожалуйста, Любу.

— Кто ее спрашивает?

— Товарищ по институту.

— Люба сегодня рано утром уехала с подругой в истринский дом отдыха.

— С Машей? — спросил Роггльс.

— Да, с Крыловой.

Вздохнув с облегчением, он положил трубку. «Почему же Маша не предупредила меня? А быть может, она звонила, но не застала дома?» Состояние неизвестности было мучительно; легче, когда знаешь, откуда тебе грозит опасность и ты встречаешь ее лицом к лицу.

В двенадцатом часу Роггльс оделся, вышел из гостиницы и взял такси. Проехав до Арбатской площади, он отпустил машину и пошел пешком. Свернув в переулок, Роггльс перешел на противоположную сторону и взглянул на окна.

В одном из них стояли детские счеты, пестрые шарики показывали: тысячу триста семнадцать.

«Черт! — с досадой подумал Роггльс. — Сегодня тринадцатое число!» Встреча была назначена на семнадцать часов.

Не задерживаясь подле окон, чтобы не обращать на себя внимания, по переулку он спустился вниз.

До встречи с шефом оставалось много времени. Ветер нес мелкий колючий снег, швыряя пригоршнями в лицо, за воротник. Зябко поведя плечами, Роггльс остановился, не зная куда себя девать, затем взял такси и поехал в центр, в кафе «Националь».

В первом зале мест не оказалось, был час обеденного перерыва в учреждениях. Роггльс прошел во второй зал и обнаружил свободный столик в левом углу, около батареи отопления. За этим столиком две недели тому назад он встретился с Эдмонсоном. Это воспоминание не доставило ему удовольствия, однако он подумал: «Что-то сейчас поделывает Джентльмен пера? — и, подняв глаза от карточки вин, встретился взглядом с Эдмонсоном.

Журналист с ним не поздоровался. Эдмонсон долго и бесцеремонно рассматривал Роггльса, затем встал, подошел к нему ближе и, глядя в упор, скрипучим фальцетом произнес:

— Теперь я припоминаю, мы с вами действительно виделись в сорок седьмом, в Ланкастр-Хаузе, но Патрика Роггльса я не знаю. Под каким именем вы подвизались тогда?

Большие серые глаза, непомерно увеличенные толстыми менисками очков, внимательно следили за Роггльсом. Выражение его лица было уничтожающе оскорбительным.

— Бросьте, Эдмонсон, вы опять пьяны. Меня зовут Патрик Роггльс, — примиряюще сказал он.

— Вы лжете! — не повышая тона, опять проскрипел Эдмонсон. — Вы не хотели освежить мою память, это сделали другие!

— Каким образом? — улыбаясь спросил Роггльс.

— Я вырезал вашу фотографию с обложки книги «Предатели нации», которую вы, кстати сказать, беззастенчиво списали у Макса Томпсона. Я послал вашу фотографию своим друзьям на родину, они мне помогли разобраться в вашей подлинной физиономии, так называемый «журналист» Патрик Роггльс.

— Я вижу, вам мало репутации Джентльмена пера, вы хотите заслужить кличку Шпик! — сказал Роггльс, стараясь не привлекать внимания окружающих.

— Жаль шампанского, что выплеснул я в вашу физиономию, это благородный напиток! — с трудом сдерживая бешенство, бросил Эдмонсон и вышел из зала.

День был окончательно испорчен. В Томилино Роггльс приехал раньше назначенного часа. Прождав много времени в холодном прокуренном буфете, он вышел к следующему поезду на платформу. К его удивлению, вместо шефа к нему на свидание явился Эллис Кэнор из пресс-отдела, они отлично знали друг друга.

Франтоватый, в светлом пальто и зеленой шляпе, Кэнор прошел мимо него и спустился с платформы. Роггльс молча следовал за ним. Эта встреча не предвещала ничего хорошего.

Когда они отошли на порядочное расстояние от платформы, Кэнор повернулся к нему и, криво улыбнувшись, сказал:

— Плохи твои дела, Дайс, девчонка тебя надула. Это снимки зенитной пушки образца четырнадцатого года.

— Год демит! — выругался Роггльс.

— Обижаться нечего: ты им подсунул факты, собранные Томпсоном, как сенсацию, они тебе — старую пушку вместо «РЗ-1». Вы квиты.

— Что говорит шеф? — с тревогой спросил Роггльс.

— Шеф в бешенстве. Он говорит, что в крапленой агентуре он не нуждается…

— Почему крапленой? — перебил его Роггльс.

— Ты не беби, Дайс, и должен понимать сам, что, если тебе подсунули эту старую хлопушку, стало быть, игра проиграна.

— Что мне делать?

— Выпутывайся сам, как знаешь. Если ты так же грязно сработал с Балтом…

— С Балтом дело чисто! — перебил его Роггльс.

— Ну если чисто, тебе нечего бояться. Самое большее, что может быть, — тебя вышлют, и этим дело кончится.

— Скажи шефу, чтобы затребовал обратную визу…

— Должен тебя огорчить, Дайс, но на шефа не рассчитывай. Шеф рисковать не желает. Если у тебя появился хвост, выпутывайся сам.

— Трус! — презрительно бросил Роггльс.

— Трус? — переспросил Кэнор. — А если они напали на след истории с Балтом? Что тогда? Тебя возьмут по уголовному делу и размотают всю катушку. Было бы глупо обнаружить твою связь с шефом.

— Что же делать?

— Подай заявление в отдел виз и регистрации. Требуй обратную визу, впрочем… Если ты уверен, что с Балтом все чисто, тебе нечего бояться. За интрижку с этой девчонкой тебе дадут коленкой пониже спины и… лети отдыхать на лазурные берега Марсонвиля, — подмигнув ему, закончил Кэнор и озабоченно посмотрел на часы.

До поезда в Москву оставалось десять минут. Он повернулся к платформе и торопливо сказал:

— Я поеду один. Ты приедешь следующим поездом.

— Постой, Эллис! Еще один вопрос, что Эдмонсон?..

— Эдмонсон идиот! — перебил его Кэнор. — Рассчитывая на его репутацию, парни из «Стар» хотели сделать хороший триллерз[12], но с этим Джентльменом пера ни черта не сваришь. Его уже отозвали. Привет, Дайс! Не падай духом! Ты всегда был мастером хеппи энд! — с наигранным оптимизмом закончил Эллис Кэнор и быстро зашагал к платформе.

Когда Роггльс вернулся в Москву, был уже конец рабочего дня. Вокзальная площадь и прилегающие к ней улицы были наполнены шумом и говором торопливо снующих, оживленных людей. Оглушенный городским прибоем, прижатый людским потоком к газетному киоску, он чувствовал себя одиноким и глубоко враждебным этой массе людей.

Протянув руку, Роггльс взял с прилавка киоска книжку «Подмосковье». Перелистывая страницы, он прочел: «Истра. Архитектурные памятники. Места исторических боев. Здравницы трудящихся…» Заложив страницу, он заплатил за книжку, сунул ее в карман и стал энергично пробиваться к стоянке такси.

Уже сидя в машине, он вновь открыл книжку на заложенной странице и углубился в изучение истринского дома отдыха.

«Если Кэнор прав, — думал он, — девчонка становится опасна. Она знает больше, чем следует…»

Отпустив такси около кинотеатра «Ударник», Роггльс перешел на противоположную сторону и остановился у входа в сквер. Подросток, все время наблюдавший за ним со стороны, пересек площадь и подошел к Роггльсу. Это был юркий паренек, на вид лет четырнадцати, в сапогах с низко спущенными голенищами, в матросской тельняшке и теплой тужурке, распахнутой на груди. Из-под его меховой шапки выбивался вьющийся светлый клок, а из-под вздернутой верхней губы блеснула золотая коронка.

— Отойдем в сторону! Конь культяпки отморозил дожидаясь! — немного заикаясь, сказал подросток и прошел вперед.

— Конь здесь? — спросил Роггльс.

Не отвечая на вопрос, чубатый парнишка скрылся за углом сквера и вскоре вынырнул вновь. Как за лоцманом, мелкой юркой рыбешкой, идет акула — матерый хищник, так и за ним показался Конь. Он шел, широко расставив ноги, мелким шагом, словно на клюшках. В летной кожаной тужурке на молнии и ушанке, приземистый, он прошел мимо, бросив на ходу:

— Фикса, возьми фары в руки!

Чубатый парнишка, выполняя приказ, остановился у входа, наблюдая за улицей, а Роггльс последовал за Конем в глубину сквера.




27

БЕГСТВО


Пользуясь ключом, оставленным, как всегда, в условленном месте (Машенька точно указала это место), Никитин с Гаевым тщательно осмотрели дачу и весь участок. На наружном наличнике окна, в кучке мусора, очевидно, выброшенного из форточки небольшой комнаты, выходившей окнами в лес, они нашли несколько окурков сигарет «Фатум». Роггльс не курил. Можно было предположить, что так называемый Мехия Гонзалес некоторое время жил в этой маленькой комнате, о существовании которой Машенька даже не подозревала. В печи этой же комнаты, среди углей и золы, были обнаружены обгоревшие пуговицы, по-видимому, от белья Ладыгина. Надо полагать, что здесь на даче и переоделся Ладыгин в теплое егерское белье.

В глубине участка, в сарае, оказались следы «Олимпии», несколько пятен автола на полу и отпечатки ног двух человек, обутых в охотничьи сапоги.

Составив протокол в присутствии коменданта дачного поселка, Никитин и Гаев выехали в Москву.

Полковника Каширина они застали в раздраженном состоянии. Причиной было следующее: проследив встречу в Томилино, наблюдавший потерял Роггльса на вокзале.

Дежурный доложил Никитину, что недавно звонили из домоуправления и сообщили о возвращении из рейса Аникиной. Поэтому, не задерживаясь в Управлении, Никитин поехал в Троицкий переулок.

Аникина была полная, еще молодая, приветливая женщина.

— Три недели я не была дома, беспорядок у меня, ну да уж вы меня извините… — сказала она и пригласила Никитина в комнату. — У нас, знаете, букса начала баловать, вагон в Чкалове отцепили. Мы на три дня в Москву опоздали, — объяснила она. — Садитесь.

Никитин сел на предложенный ему стул и осмотрелся. В углу стоял чемодан, аппетитно пахнущий яблоками (велик соблазн побывать в Средней Азии и не захватить фруктов). Аникина закрыла дверь и села напротив Никитина.

— Знаете, дорогой товарищ, — сказала она, выслушав майора, — помочь вам я — всей душой, только сосед у меня молчаливый, тихий, как бабушкин сундук. Да и сама я по полгода в году дома не бываю, все на колесах, да в пути.

— Скажите, вас Клавдией Петровной зовут?

— Просто — Клавдия!

— Так, Клавдия Петровна, может быть, вы знаете, с кем Ладыгин дружил? Кто бывал у него?

— Бывал у него один человек, из себя интересный, видный такой, словом, для нашего полу кавалер привлекательный, — сказала Аникина и рассмеялась.

— Этот кавалер? — спросил Никитин, показывая фотографию Роггльса.

— Он! Ха-арош! — не скрывая своей симпатии, сказала она.

— Вы знаете его имя, фамилию? Где он живет? Чем занимается?

— Григорий Иванович говорил, что он в газетах пишет, а зовут его Петр Рогов.

— Кроме этого журналиста, у Ладыгина никто не бывал?

— Как же не бывал, бывал, только редко, товарищ его, Саша, фамилию его не знаю. Григорий Иванович учился с ним вместе.

— А какой он из себя, этот Саша? — заинтересовался Никитин.

— Ну, как сказать, какой… молодой, выпить не дурак, веселый… из себя высокий, в очках…

— А не знаете ли вы, Клавдия Петровна, где Ладыгин с этим Роговым познакомился?

— Знаю. С ним, с соседом моим, однажды конфуз получился. Затащил его Саша в ресторан, праздник был, вот какой, не припомню, выпили они. Ну, знаете, как мужчины, им всегда мало, заказали еще, а когда дело к расчету пришло, у них сотни, а то и двух не хватило. Пили, ели — веселились, подсчитали — прослезились! Официант милиционера позвал, скандал. Тут подошел к ним этот товарищ Рогов и говорит: «Не могу видеть, как приличных людей в милицию ведут. Нате, — говорит, — вам деньги, потом рассчитаемся». А Саша — тот научный работник, ему и вовсе неудобно в милиции ночевать. Ну, взяли они деньги, расплатились. Рогов за городом живет, так он ту ночь у Григория Ивановича ночевал.

— А скажите, Клавдия Петровна, была ли у Ладыгина на левой руке татуировка? «Таня» печатными буквами…

— Как же, была, — согласилась Аникина.

— Он вам никогда не рассказывал об этой Тане? Где она теперь? Почему он имя ее на руке выколол?

— Что вы, товарищ Никитин, он все в себе хранил и молчал. Бабушкин сундук я его прозвала.

— Вы можете описать мне обстановку его комнаты? Быть может, у него на стене висели фотографии родных или знакомых?

— Могу. Да у меня от его комнаты ключ есть. Я у Григория Ивановича уборку делала, ну он мне и заказал второй ключ. Хотите, сами посмотрите, я вам открою, — предложила Аникина.

— Хочу, — согласился Никитин, — только вы за дворником сходите.

В комнате Ладыгина был строгий порядок, но по некоторым деталям Никитин понял, что здесь до него был уже сделан тщательный обыск. Цветные репродукции в рамочках, висевшие на стене, раньше с левой стороны были оклеены полосками бумаги; кто-то сорвал эти бумажки и, видимо, вынимал нижние картонки. Матрац на постели был надрезан в нескольких местах. Книги на полке поставлены не по отделам, чего, наверное, у Ладыгина не было. Аникина эти предположения подтвердила.

Мысленно разбив комнату на квадраты, Никитин, стараясь умерить свое нетерпение, методично повторял сделанный до него обыск. Стараясь ни к чему не притрагиваться, он осмотрел мебель, стены, даже пол. Его внимательный, острый взгляд проникал всюду.

В бесплодных поисках прошло минут сорок. Взглянув на часы, Никитин заторопился. Он должен был успеть сегодня же побывать в училище имени Баумана, чтобы выяснить, кто такой этот Саша, с которым учился Ладыгин.

…Тем временем Роггльс бесцельно бродил по улицам. Обстоятельства обязывали его к действию, а состояние растерянности не проходило. Неизвестность — вот что не давало ему покоя.

Когда, взяв себя в руки, Роггльс осмотрелся, он узнал Самотечную площадь. Зачем он оказался в этом районе? Не так давно он был здесь желанным гостем, теперь…

Желание хотя бы еще раз увидеть этот дом и убедиться в том, что здесь все благополучно, было непреодолимым. Он пересек площадь, прошел немного вперед и, свернув в Первый Троицкий переулок, стал медленно подниматься по крутому и скользкому тротуару.

За поворотом, на фоне ветхой, наполовину разрушенной церкви Троицкого подворья, был дом, где жил Ладыгин. Роггльс остановился и повернул было назад, но желание, которое было сильнее его воли, заставило его сделать еще несколько шагов вперед, где переулок круто сворачивал влево.

Когда перед Роггльсом открылся знакомый пейзаж, он в изумлении остановился, затем быстро перешел на левую сторону и, пройдя сообщающимся двором, оказался прямо против дома.

В окне комнаты Ладыгина был свет.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


По лестнице противоположного дома Роггльс поднялся на крутую веранду второго этажа и, будучи на уровне освещенного окна, заглянул в комнату. Некоторое время он наблюдал за Никитиным, затем быстро спустился вниз, осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, начал опускаться по переулку вниз к Самотеке.

…Обыск не дал ощутимых результатов, поэтому, не задерживаясь, Никитин оформил протокол и опечатал комнату.

В училище имени Баумана он, вновь просмотрев список окончивших училище в сорок восьмом году, обнаружил не одного, а трех человек с именем, указанным Аникиной. Ознакомившись с распределением окончивших училище, Никитин обратил внимание на то, что Александр Игнатьевич Якуничев был оставлен в аспирантуре. Наведя дальнейшие справки, он узнал, что Якуничев перешел целиком на научную работу и переведен в один из научно-исследовательских институтов. Позвонив из кабинета директора полковнику Крылову, он получил справку, что А.И. Якуничев работает в институте, в отделе теоретической механики.

Час был поздний, но Каширин ждал его. Услышав шаги в приемной, он поднялся Никитину навстречу, усадил его на диван и, пододвинув поднос, закрытый салфеткой, это был завтрак полковника, сказал:

— Раньше покушай.

Решительно отодвинув завтрак, Никитин последовательно, шаг за шагом, рассказал полковнику события сегодняшнего дня.

То, что в Глуховском лесу был убит инженер Ладыгин, им было ясно несколько дней тому назад. Но если тогда еще были сомнения в причастности к этому преступлению Роггльса, то сегодня они отпали. Теперь были все основания для ареста Роггльса по обвинению в убийстве советского гражданина.

Однако другое сейчас занимало их обоих. Их волновала судьба Татьяны Баскаковой, которая неизбежно должна была встретиться с мнимым Ладыгиным.

Полковник, приоткрыв дверь, сказал дежурному:

— Гаева, срочно!

Вошел капитан Гаев и выжидательно остановился перед полковником.

— Выясни, когда может вылететь самолет в Южноуральск. Полетит майор Никитин. Дорога каждая минута. Действуй!

Гаев быстро вышел.

— Я пройду к генералу, а ты, Степан, пока предупреди Ксению, что выезжаешь в срочную командировку дня на три, на четыре. — Полковник вышел из кабинета, затем вернулся и добавил: — Поешь пока.

После ухода полковника Никитин позвонил домой. Ксении дома не оказалось. Приходящая домработница, позевывая, видимо, со сна, сказала, что Ксения звонила из госпиталя, у нее неотложная операция и она задерживается.

Положив с досадой трубку, Никитин поднял салфетку, но аппетит пропал. Темп, в котором проходила сегодня оперативная работа, привел его в состояние нервного возбуждения. Он прошелся по кабинету, затем сел за стол и написал записку жене:

Дорогая Ксюша!

Звонил, но не застал тебя дома. У меня тоже неотложная «операция», и, так же, как и ты, я волнуюсь за жизнь больного. Очень соскучился по тебе, моя дорогая, близкая и — увы! — далекая женушка. Думаю, что дня через три-четыре я вернусь.

Целую, твой Степан

Когда он дописал письмо, вошел Гаев.

— Плохо дело, Степан Федорович, — сказал он. — Самолет готов, но погода нелетная, сильный ветер, снег. Диспетчер говорит: мы летаем в любую погоду, но советую воздержаться.

— Ты что, Николай Алексеевич, очумел?! Решается жизнь человека, а ты «воздержаться»! — возмущенно сказал Никитин и добавил: — Ты Сергею Васильевичу насчет погоды помягче, сам понимаешь. Прошу тебя, забрось сегодня ко мне на квартиру эту записку для Ксении.

Гаев взял письмо и, бережно свернув его, положил в карман. Вошел полковник.

— Товарищ полковник, самолет готов к вылету, но…

— Николай!.. — тихо сказал Никитин.

— Ну? В чем дело? — услышав, спросил полковник.

— Погода нелетная, товарищ полковник, — твердо закончил Гаев.

— Чепуха, товарищ полковник.

— Вас не спрашивают, товарищ майор! — отрезал полковники, повернувшись к капитану, распорядился: — Соедините меня с диспетчером аэропорта.

Взяв трубку у капитана Гаева, полковник выслушал метеосводку и попросил к телефону пилота. Видимо, в диспетчерской летчика не оказалоь. Полковник долго держал трубку телефона, пока не услышал:

— Летчик старший лейтенант Стеценко у телефна!

— Как погода, товарищ старший лейтенант? Лететь не боитесь? — спросил Каширин.

— Погода бодрая, товарищ полковник, техника в порядке! Случалось, летали и в худшую! — ответил пилот.

— Хорошо. Готовьтесь к вылету, — закончил Каширин и, положив трубку, спросил: — Ксению предупредил?

— Предупредил. Разрешите идти, товарищ полковник?

— Иди. С Южноуральского аэродрома позвонишь мне домой, — мягко сказал полковник и проводил Никитина до дверей.

Ровно в час ночи несколько человек подъехали на машине к гостинице. Поднявшись на третий этаж, они вместе с дежурным по этажу подошли к номеру, где жил Роггльс. Открыв дверь ключом дежурного администратора, они вошли в комнату. Роггльса не было. Беспорядок свидетельствовал о торопливом бегстве.

В тот же час со стороны Первой просеки подъехала машина и остановилась в сотне метров от дачи Роггльса. Открыв калитку, вооруженные люди, осторожно ступая, подошли и оцепили дом. Ключ оказался на обычном месте, за наличником двери, но дача была покинута.

…Полковник Каширин не спал. В теплой домашней куртке он сидел в кресле и, прихлебывая чай, перелистывал томик Лермонтова. За окном разыгралась непогода. Порывы сильного ветра сотрясали раму окна. Внешне спокойный, но весь в напряженном нетерпеливом ожидании, Каширин ждал телефонного звонка из Южноуральска о прибытии самолета.

В пять минут четвертого раздался резкий звонок. Полковник взял трубку. Говорили из Управления.

— Товарищ полковник, в два часа пятьдесят шесть минут получена телеграмма из Калинина.

— Пришлите мне, — распорядился полковник и положил трубку. Вновь наступила мучительная, тревожная тишина. Гулко пробили часы, звон их жалобно прозвенел в призовом хрустальном кубке, стоявшем на столе, и затих.

Наконец, вновь раздался телефонный звонок. Едва слышно донеслось:

— Прибыл, товарищ полковник, благополучно!

— Будь осторожен, Степан! — ответил Каширин и положил трубку. Его острый слух уловил, как легко, почти бесшумно, к дому подошла машина и хлопнула дверка. Он встал, пошел в прихожую, открыл дверь и вместе с офицером связи вошел в кабинет.

Телеграмма была лаконична: «НАХОЖУСЬ ЛЕНИНГРАДСКОМ ЭКСПРЕССЕ тчк ЖДУ УКАЗАНИЙ ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ВОКЗАЛА тчк».

Полковник сел за стол и написал ответ: «СОПРОВОЖДАЙТЕ тчк ПОДДЕРЖИВАЙТЕ СВЯЗЬ тчк ПРИНИМАЙТЕ МЕРЫ ТОЛЬКО ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОМ СЛУЧАЕ тчк».

— Отправьте немедленно!

— Разрешите идти?

— Идите!

Закрыв дверь за офицером связи, полковник погасил лампу на столе в кабинете и прошел в спальню. Кажется, можно было отдохнуть, но… решительно и настойчиво опять прозвучал телефон.

Сняв трубку, Каширин с недоумением услышал взволнованный голос:

— С вами говорит полковник Крылов. Не знаю, быть может и не следовало вас беспокоить в такой поздний час, но мне кажется, что это очень важно…

— Что случилось? — проникаясь волнением Крылова, спросил полковник.

— В десять часов вечера на мою дочь было совершено покушение с целью ограбления…

— Что с ней?

— Жизнь ее вне опасности.

— Она в сознании?

— Да. Я говорю от Склифосовского.

— Хорошо, я сейчас приеду, — сказал полковник и, позвонив в гараж, потребовал машину.




28

«ХОД КОНЕМ»


Когда полковник Каширин приехал в институт имени Склифосовского, он уже не застал Крылова, а Машенька заснула.

Дежурный врач, пожилая женщина, грубоватая, как большинство сердечных людей, скрывающих свою мягкость за нарочитой грубостью, вышла к нему в приемную:

— Вас интересует Мария Крылова? Небольшое травматическое повреждение. Девушку спасла теплая меховая шапка. Удар был сильный…

— Удар чем? — уточнил Каширин.

— Тяжелым предметом.

— Скажите, доктор, вы можете разрешить мне небольшую беседу с девушкой?

— Она только сейчас уснула.

— Вот мой телефон. — Каширин вырвал из блокнота листок и передал его врачу. — Я прошу, как только вы сочтете это возможным, позвонить мне. — Полковник посмотрел на часы и, почувствовав непреодолимую усталость, решил ехать домой.

В девять утра Каширин побрился, принял душ и, как всегда, бодрый и свежий, вышел на улицу по сигналу машины.

Непогода улеглась. Было солнечно и безветренно. Выпавший за ночь снег больно слепил глаза. В обычные шумы проснувшегося города, словно птичий перехлест, врезался звон скребков и лопат.

Каширин постоял у подъезда. На чистом морозном воздухе дышалось легко. Подумал и, отпустив машину, пошел пешком. Придя в Управление, у себя на столе полковник нашел обстоятельный ответ МУРа на телефонный запрос по делу покушения на Марию Крылову:

«…Удар был нанесен в затылочную часть головы бутылкой. Следователем Куприяновым была найдена эта бутылка в снежном сугробе. Обнаруженные на бутылке отпечатки пальцев были сфотографированы. Оказалось, что некоторые пальцевые узоры чрезвычайно характерны, к тому же отпечаток одного из пальцев имел след рубца, проходившего через всю фалангу.

Проверка большого числа дактилокарт на зарегистрированных преступников позволила установить, что отпечатки пальцев на бутылке принадлежат Николаю Пряхину, 1916 года рождения, он же Борис Катков, он же Василий Лыньков, по кличке Васька Конь, осужденному согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года. Бежал из места заключения в октябре прошлого года».

«Октябрь, ноябрь, декабрь, — мысленно подсчитал полковник, — три месяца такой негодяй на свободе!»

Вошел капитан Гаев и доложил:

— Звонили из института имени Склифосовского, просили вас, товарищ полковник.

— Когда экспресс прибывает в Ленинград? — спросил Каширин.

— В одиннадцать тридцать, — ответил Гаев.

Полковник посмотрел на часы. Времени достаточно, можно побывать у Крыловой.

— Если Никитин даст о себе знать, сообщите мне. Я буду в Управлении к одиннадцати тридцати, — распорядился полковник и вышел из кабинета.

Крылову поместили в отдельную палату. Сквозь большое, до самого потолка окно щедрые солнечные лучи заливали комнату. На столе около кровати стояла корзина пышных гортензий.

Маша встретила Каширина смущенной улыбкой, как бы говорящей: «Ну вот, опять я беспокою вас своими делами…» Она протянула ему руку, и полковник ощутил крепкое пожатие ее тонких горячих пальцев.

Смуглое, похудевшее лицо ее с легкой краской румянца на щеках, на фоне белоснежных бинтов, прикрывающих голову, казалось темным, как на фресках старинного новгородского письма.

— Не думал я, Машенька, что доведется встретиться с вами здесь, в больничной палате…

— Не надо, Сергей Васильевич, — перебила она, — все хорошо и через несколько дней я буду дома.

— Врачи ограничили нашу беседу временем, поэтому я прошу вас, Машенька, если это вас не очень утомит, рассказать мне все, что вы сами найдете нужным.

— Рассказ будет короткий, — предупредила она. — В десять часов вечера я вышла пройтись перед сном. Люба осталась в санатории смотреть кинофильм. В парке было безлюдно. Шел снег, и сильный ветер раскачивал фонари. Вдруг передо мной оказался человек, невысокий, коренастый. Он был одет в кожаную тужурку на молнии и меховую шапку. Он спросил меня: «Вы Мария Крылова?» Когда я ответила утвердительно, он сказал: «Дел к вам никаких не имею, хотел познакомиться». Я повернулась к нему спиной и пошла в санаторий. Потом я услышала за собой его шаги и… больше я ничего не помню. Когда я пришла в себя, около меня был папа и я лежала здесь, в этой комнате. Пропало кольцо… его кольцо… часы…

— Это был «ход Конем», — задумавшись сказал Каширин.

— Вы думаете, это…

— Да, это Роггльс.

— За что?

— Вы слишком много знаете, и вас решили убрать с дороги.

Машенька откинулась на подушку и отвернулась. Оставив след по ее щеке, сбежала слеза. Преодолев минутную слабость, она сказала:

— Он должен заплатить за все…

— Мы предъявим ему большой счет, можете в этом не сомневаться. Он заплатит за все, и за эту слезу тоже.

Полковник простился и ушел. По дороге в Управление он заехал в цветочный магазин и, заказав корзину цветущей сирени, послал ее Маше Крыловой.

Когда Каширин приехал в Управление, его уже ждал секретарь с дешифрованной телеграммой: «ВЫЕХАЛ ТАЛЛИН тчк ЖДУ УКАЗАНИЙ ПОЧТУ ТАЛЛИНСКОГО ВОКЗАЛА тчк», — прочел полковник.

— Ну и денек! — только и мог произнести Каширин.

— Ответ будет? — спросил секретарь.

— Да, конечно.

«НЕСЕТЕ ПОЛНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ тчк ДЕРЖИТЕ СВЯЗЬ тчк СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ СВЯЖИТЕСЬ ЭРНЕСКАСОМ тчк», — написал полковник и передал секретарю.

Оставшись один, полковник задумался. Роггльс торопливо пробирался на Запад. Конечно, его можно было снять с поезда еще на пути в Ленинград, но это было бы неразумно. Очевидно, где-то в Эстонии у Роггльса есть возможность просочиться через границу. Надо было выяснить, что это за возможность.

Размышления полковника были прерваны вошедшим капитаном Гаевым:

— Товарищ полковник, из МУРа сообщает следователь Куприянов, что Николай Пряхин, Конь, задержан и находится в МУРе. Куприянов спрашивает, вы приедете на допрос или доставить арестованного в следственную часть Управления?

— Закажите машину и предупредите Куприянова, я буду у него через полчаса, — сказал Каширин и, позвонив генералу, попросил принять его.

Ровно через полчаса полковник был в уголовном розыске. Куприянов, закончив все формальности начальной стадии допроса, ждал полковника.

Пряхин держался на допросе вяло и безразлично. Ему было все равно: оставалось восемнадцать лет по старому приговору, новый срок за побег из лагеря, да еще разбой в Истре. «Дадут на полную катушку!» — думал Конь, и это наполняло его тупым безразличием ко всему тому, что говорилось в этой комнате.

На столе перед следователем лежали кольцо с изумрудом и наручные часы на муаровой ленточке. Они были обнаружены у преступника при личном обыске. Здесь же лежала разбитая бутылка.

Пряхин не отрицал ни грабежа, ни факта покушения, но, как только речь заходила о том, откуда он знал, кто потерпевшая, преступник молчал или отделывался прибаутками на своеобразном тюремном жаргоне.

— Я вас спрашиваю, — добивался следователь, — откуда вы знали Крылову?

Пряхин упорно молчал.

— Придется мне подсказать ему, — вмешался полковник и, вынув портрет Роггльса, вырезанный с обложки книги «Предатели нации», показал его Пряхину. — Узнаете?

Пряхин бросил безразличный взгляд на фотографию Роггльса, затем посмотрел, уже с интересом, на полковника и с долей уважения обронил:

— Факир, начальничек!

— Этот человек поручил вам убить Крылову, снять с нее ценности и вернуть ему кольцо, часы его не интересовали, — продолжал полковник.

Пряхин осклабился, отчего его маленькие глазки превратились в щелки. Все его лицо, густо залепленное веснушками, выражало неподдельный интерес и восхищение полковником.

— А в декабре он поручил вам еще одно дело, вы купили машину «Олимпия» на Коптевском рынке и назвались тогда Васильевым.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


— Точно, гражданин начальничек! — с одобрением воскликнул Пряхин.

— Вы кто, Пряхин?! — спросил его полковник.

— Я жиган[13], - видимо, гордясь этим, ответил Пряхин.

— Какой ты жиган, — презрительно бросил полковник, — если в шестерках[14] состоишь у шпиона!

Полковник отлично знал психологию преступника и сумел задеть его за живое, и Пряхин сказал, уже утратив свою заносчивость:

— Я у контриков не шестерил!..

— Крылова, простая русская девушка, разоблачила шпиона, она помогла сохранить важную государственную тайну, а он за это ее убить хотел твоими руками…

— Хорошо, гражданин начальничек, спрашивайте, — после паузы сказал Пряхин.

— Где вы познакомились с этим человеком и как он себя называл? — спросил полковник.

— В закусочной на Тишинском рынке. Он назвал себя Петром Роговым.

Допрос Пряхина продолжался долго. Уже после того, как преступника увели, прощаясь с Куприяновым, полковник сказал:

— Не на кого опереться им в нашей стране. Даже преступник, узнав, что он был орудием в руках шпиона, с отвращением отворачивается от него.




29

УИЛЬЯМ ЭДМОНСОН


В тот же день и час, когда полковник занимался допросом Пряхина, в Центральный дом журналистов, что на Суворовском бульваре, явился человек не очень привлекательной наружности. На плохом русском языке этот человек заявил:

— Я, Уильям Эдмонсон, гражданин Марсонвиля, член Международной газетной гильдии, специальный корреспондент газеты «Марсонвиль Стар». Я хотел бы сделать заявление для советской и иностранной печати.

Через некоторое время в конференц-зале собрались человек тридцать корреспондентов московских и иностранных газет.

Вот перевод заявления, сделанного Уильямом Эдмонсоном для представителей печати.

«Я готов к тому, что на родине меня назовут «шпионом», «кремлевским агентом» и еще десятками подобных эпитетов.

Я готов и к тому, что «лорды прессы» занесут меня в черный список и я нигде больше не получу работы.

Я, конечно, готов и к тому, что сенатор Морис Подж обвинит меня в антигосударственной деятельности и молодчики из «Марсонвильского легиона» будут швырять камни в окна моего дома.

Но я верю в животворную силу правды! Я верю в то, что простые люди всех стран и народов, вооруженные правдой, отважутся выступить и мужественно вступят в борьбу с мрачными силами войны и реакции.

Молчание становится опасным! Молчанием еще, быть может, можно спасти собственную шкуру, но нельзя спасти мир от грозящей ему катастрофы!

Вчера меня вызвали в посольство и отобрали паспорт, предложив завтра в пять часов утра покинуть Советскую страну, страну, давшую мне политическое зрение и силы для того, чтобы выступить здесь, перед вами.

Что послужило причиной этому?

Правда!

Газета, пользуясь моей репутацией честного человека, хотела состряпать очередной триллерз. Я воспротивился этому — и вот результат!

Я приехал в эту страну старым и разочарованным. Мне казалось, что мир больше не может подняться из-под бремени лжи, подлости и человеконенавистничества. Я уезжаю из этой страны творчески вдохновленным, с верой в человечество и в лучшие дни мира!

Я хочу, чтобы вы знали, до какой степени падения может дойти «свободная» буржуазная печать, как тесно переплетаются интересы монополистического капитала с печатью и так называемым отделом экономической разведки. Я расскажу вам несколько поучительных фактов.

В 1941 году в аргентинской провинции Мендос, в порядке оказания технической помощи, на договорных началах, работала марсонвильская геологическая изыскательная партия. До того, как правительству стали известны результаты деятельности этой изыскательной партии, в Мендосе появился представитель фирмы «Лазар Дежо», некий Мануэль Крус Фьерро. За фирмой, которую представлял этот проходимец, скрывался Марсонвильский банк.

Фирма «Лазар Дежо» скупила за бесценок многие акры земли провинции Мендос, оплачивая сделки чеками на Аргентинский национальный банк.

Мануэль Крус Фьерро действовал энергично, не стесняясь ни в средствах, ни в способах, широко прибегая к подкупу, подлогу и даже убийству лиц, сопротивляющихся продаже их земельных участков.

Когда все земельные операции фирмы были закончены, геологическая партия довела до сведения правительства, что в провинции Мендос обнаружены промышленные залежи урана.

Ограбленные, нищие, перед лицом Марсонвильского банка, отнявшего у них землю, люди Мендоса выступили с разоблачением Мануэля Крус Фьерро. Преследуемый народным гневом и ненавистью, Фьерро бежал в Сант-Яго, а затем в Марсонвиль.

Кстати, Мануэль Крус Фьерро не был аргентинцем, он был профессиональным провокатором и гангстером на службе Марсонвильского банка. Его имя… впрочем, об этом я скажу позже.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Две недели тому назад, здесь, в Москве, в кафе «Националь» я встретил журналиста, лицо которого мне показалось знакомым, но имя ничего не говорило моей памяти.

Это был Патрик Роггльс.

Этот журналист привлек мое внимание книжкой «Предатели нации». Книга Роггльса подозрительно повторяла факты, уже однажды поднятые Максом Томпсоном, о преступной связи монополий в дни войны.

Макс Томпсон был моим другом, я читал его рукопись «Преступление», которая так и не увидела света. Томпсон не нашел издателя. Арестованный полицией, он умер в спикенбургской тюрьме от туберкулеза.

Меня заинтересовало, как факты из рукописи Макса Томпсона, конфискованной полицией, попали в руки Патрика Роггльса.

Мне помнилось, что с этим человеком я уже встречался в сорок седьмом году в Лондоне, в Ланкастр-Хаузе, на заседании министров иностранных дел четырех держав. Лицо Роггльса мне было знакомо, но имя Роггльс я слышал впервые. Я мучительно старался вспомнить что-то ускользающее из моей памяти, что было связано с этим человеком, но… так и не вспомнил. Тогда с одним соотечественником, направлявшимся на родину, я послал портрет Роггльса моему другу, работающему в одной из газет Марсонвиля, с просьбой написать мне все, что ему известно об этом человеке. На днях мне привезли ответ».

Уильям Эдмонсон приводит полностью ответ своего друга.

«Ты говоришь, что этот красавчик — журналист Патрик Роггльс. Чудеса XX века! Если этот проходимец и журналист, то, как говорил Твен: «Он свалился в литературу, как слепой мул в колодец!»

Неужели ты забыл скандальную историю в провинции Мендос и гангстера Мануэля Крус Фьерро?! Это — одно лицо!

Однако не будь наивен: Фьерро это Роггльс, но Роггльс это не Роггльс, а Рандольф Лассард!

Этот молодчик имеет такое же отношение к литературе, как демократическая партия Марсонвиля к демократии.

Недавно по поводу этого так называемого Роггльса агентство Бертрана на страницах марсонвильской печати разыграло сногсшибательный фарс: не блещущая дарованием, знакомая тебе по театрику «Мирор ов лайф», актриса Пэгги Даусон сыграла роль матери Роггльса, отрекающейся от собственного сына якобы за то, что он написал статью «Сталинград сегодня». Ее портреты и статьи, состряпанные агентством, намозолили глаза во всех газетах.

Думаю, что этот фарс должен был, по расчетам авторов инсценировки, поднять дух нашего патриотизма, но, главное, — создать Роггльсу в России репутацию прогрессивного журналиста. Мне кажется, что книга «Предатели нации» сделана с таким же расчетом. То, что в этой книжке, как ты пишешь, беззастенчиво использованы целые страницы рукописи бедняги Томпсона, лишь подтверждает мое предположение.

Надо думать, что этот Патрик Роггльс, кстати, владелец неплохого коттеджа под Спикенбургом, — «рыцарь плаща и кинжала». Его прогрессивная деятельность — платье с чужого плеча. Он вылезает из этого платья, как пудинг из формы!»

Я прочел вам письмо для того, чтобы вы, присутствующие здесь, еще раз убедились в том, как переплетаются интересы монополистического капитала, прессы и экономической разведки.

Я не хочу, чтобы роггльсы пятнали имя журналиста!

Сорок лет своей жизни я отдал журналистике. Я не продавал ни совести, ни пера моего. Я всегда говорил с гордостью: я журналист! И так называемому «журналисту» Роггльсу не удастся положить пятно на Международную газетную гильдию.

Я, средний мыслящий марсонвилец, говорю вам: дорогие друзья, Роггльс это еще не Марсонвиль, это даже не часть Марсонвиля!»




30

В БУНКЕРЕ


На Балтике несколько дней стояли сильные морозы. Таллинскую бухту сковало льдом. И даже золотистые пляжи Пирите покрыло ледяной коркой. С ночи погода изменилась. Теплое течение Саргассова моря принесло туман. В плотную белесую дымку укрылся холм Тоомпса, Вышегородской замок, башня «Кикин-де-Кёк» и даже островерхие крыши Большой Гильдии и Ратуши скрыло туманом.

Только большое мастерство пилота и безупречная авиационная техника позволили в такую погоду приземлиться самолету на Таллинском аэродроме. Из самолета вышел капитан Гаев и направился к поджидавшей его «Победе».

Через час на перроне Таллинского вокзала капитан Гаев встречал ленинградский поезд.

Медленно, давая частые гудки, подошел поезд к перрону. Был шестой час утра. Пассажиры, выйдя из вагонов, словно растворились в густом тумане.

Не без труда разыскав транзитный зал, Роггльс направился к справочному киоску и занял очередь. Оказавшись около окошечка, Роггльс спросил:

— Когда идет поезд на Виртсу?

— Узкоколейная железная дорога. Поезд номер семьдесят семь. Отправление в ноль двадцать. Прибывает в Виртсу в шесть сорок утра, — быстро и точно ответил ему агент справочного бюро.

— Через восемнадцать часов?! — с досадой воскликнул Роггльс.

— Совершенно верно. Пока осмотрите исторические памятники эстонской архитектуры. Сооружение второй половины тринадцатого века! Экскурсионное бюро — вторая дверь налево.

— Черт бы вас подрал с вашими памятниками! — выругался Роггльс и быстро вышел из зала.

Гаев выбежал на вокзальную площадь, бросился сначала в одну сторону, потом в другую и, уже совершенно не ориентируясь в густом тумане, пошел на едва долетающие до него звуки голосов. Он слышал, как хлопнула дверца автомобиля, заурчал мотор и машина, чуть не сбив его с ног, пронеслась мимо. На заднем сиденье он узнал Роггльса.

Водитель такси, когда Гаев обратился к нему с просьбой отвезти его в Виртсу, сказал:

— Можно подумать, что Виртсу это Москва. Все стремятся в Виртсу! Всем надо срочно в Виртсу! Гражданин сейчас заплатил леваку пятьсот рублей, чтобы он отвез его в Виртсу. Дайте мне тысячу рублей, я не поеду в Виртсу! Дорога — дрянь! Туман.

Гаев направился к подполковнику Эрнэскасу. За час до прибытия ленинградского поезда Каширин позвонил на дом Эрнэскасу, поэтому в такое раннее время Гаев застал подполковника на месте. А через полчаса, на мягком сиденье дрезины, утомленный напряжением этой ночи, Гаев задремал. Посылая в туман тревожные звуки сирены, автодрезина быстро уносила его на юго-запад, к северному берегу Рижского залива, в Виртсу.

Когда автодрезину подали на запасные пути и, маневрируя, она загромыхала на стрелках, Гаев проснулся. Трехчасовой сон освежил его. Посмотрев на часы, он спросил водителя:

— Мы ехали три часа десять минут?

— Точно, — ответил водитель.

— А сколько нужно времени, чтобы проехать в Виртсу на автомашине?

— При таком тумане часов пять, не менее.

«Если предположить, что Роггльс выехал из Таллина на час раньше, то и тогда мы опередили его минут на сорок», — подумал Гаев и отправился в небольшой ресторан на набережной, где Эрнэскас рекомендовал ему позавтракать.

Сидя в дальнем углу ресторана, за огромной кадкой олеандра, и наблюдая входящих в зал людей, Гаев завтракал.

«Прямой и удобный поезд на Таллин уходил из Москвы в десять сорок утра. С прибытием этого поезда было согласовано расписание узкоколейки на Виртсу, — размышлял Гаев. — Почему же Роггльс не стал дожидаться утра, а выехал экспрессом на Ленинград? Стало быть, мы где-то просчитались. Роггльс узнал о своем провале и предпочел скрыться, не дожидаясь утра. Роггльс не похож на человека, раздумывающего над своим маршрутом, он отлично знает цель, к которой стремится. Виртсу — маленький город, где все знают друг друга и каждое новое лицо вызывает любопытство. Зачем Роггльс так спешит в Виртсу? Ясно, что он пробирается на Запад.

Если это так, каков его дальнейший путь? Паромом через Суур-Вяйн на остров Муху, затем автомобилем по дамбе на остров Саарема и…»

Прервав свои умозаключения, Гаев расплатился, вышел из ресторана и пошел к набережной.

Паром на Муху уже ушел, его расписание было связано с прибытием узкоколейки.

«Разумеется, Роггльс, не дождавшись в Таллине утра, чтобы выехать узкоколейкой в Виртсу, не станет дожидаться следующего парома на Муху», — сделав такой вывод, Гаев пошел разыскивать хозяина рыбацкого бота, причаленного у мостков набережной.

Это был бухгалтер из рыболовецкого колхоза острова Муху. Гаев нашел его в том же ресторанчике, где недавно завтракал сам. Бухгалтер приезжал в банк оформлять денежные документы и торопился к двенадцати часам вернуться в колхоз.

Раздумывать было некогда. Если его расчеты правильны — не беда, что он окажется на Муху раньше Роггльса. Приняв это решение, капитан дал телеграмму полковнику Каширину и поспешил на берег.

Плавание было непродолжительным, и Гаев сошел на берег Муху, самого маленького острова Моонзундского архипелага. Автобус после прибытия парома ушел. На Саарема можно было попасть либо в допотопной машине «Лавро-Клемер», либо на дрожках, запряженных дистрофической пегой лошадкой. Этот вид транспорта был продуктом частнокапиталистической инициативы двух предприимчивых островитян.

Предпочитая автомобиль, Гаев договорился с шофером, отвел машину за островерхие домики и, запасаясь терпением, приготовился ждать.

Ждать пришлось долго, но, когда его уже начинали одолевать сомнения, в направлении на Саарема, к дамбе выехал грузовик, груженный пустыми бочками. Рядом с водителем сидел Роггльс.

Выждав некоторое время, Гаев дал знак шоферу, и они выехали за грузовиком, идущим на большой скорости. Старенький «Лавро-Клемер» едва поспевал. Чихая и кашляя, нещадно дымя, грозя на каждом повороте развалиться, автомобиль отставал от грузовика все больше и больше, и, наконец, они потеряли его из вида.

Приходилось останавливаться у населенных пунктов, наводить справки и, только убедившись в том, что они следуют за грузовиком, продолжать эту рискованную гонку в тумане.

Подле Кингисеппа они нагнали грузовик, но Роггльса в кабине уже не было. Проехав к гостинице, Гаев расплатился с водителем и снял номер.

В тумане, окутавшем город, разыскивать Роггльса было по меньшей степени нелепо. Намерения Роггльса были ясны, и Гаеву не оставалось ничего другого, как поставить об этом в известность пограничников Саарема.

Тем временем Роггльс вышел на берег и вдоль земляного вала, опоясывающего старый замок, мелколесьем прошел по направлению к мысу и остановился подле маленького домика, сложенного из серого известняка и крытого побуревшим камышом. Из дома вышел рослый парень в зюйдвестке, теплом бушлате и высоких сапогах. Увидев Роггльса, парень выжидательно остановился.

— Мне нужен Сякка… — всматриваясь в парня, сказал Роггльс.

— Я Сякка. Эрик Сякка, — ответил парень, с любопытством рассматривая гостя.

— Мне нужен старый Сякка, Яан Сякка, — поправился Роггльс.

— Это мой отец. Пройдите в левую половину. Только он… — было начал и осекся Эрик.

— Что он?

Эрик Сякка, махнув рукой и ничего не сказав, быстро пошел к городу.

Когда Эрик скрылся в мелколесье, Роггльс открыл левую дверь и вошел в комнату. Слабый свет, проникая через подслеповатое окошко, играл скупыми бликами на большом распятии в правом углу. Неопрятный старик, небритый и нечесаный, чинил рыбачью сеть. Подняв свои оловянные невыразительные глаза на вошедшего, он молча ждал.

— Иоуду тёёле! — приветствовал его Роггльс.

— Иоуду тёёле, — точно эхо, ответил старик.

— Мне нужен Яан Сякка.

— Кому нужен старый Сякка? — безразлично спросил Яан.

— Густав шлет привет старому эсту. Солнце еще взойдет над Эзелем, — значительно сказал Роггльс.

Глаза старика приняли осмысленное выражение, он поднялся со стула, и Роггльс увидел, что старик еще полон сил, точно кряжистый дуб.

— Эзель и Даго — сторожевые псы эстов, — ответил старик и протянул руку.

Роггльс положил в руку старика половину серебряного доллара. Старик усмехнулся, повернулся, снял со стены резное, черного дерева распятие, отодвинул, как у пенала, заднюю стенку и, достав вторую половинку доллара, соединил их. Края монеты точно сошлись.

Повесив распятие на место, старик сказал, глядя с хитрецой на гостя:

— Старый стал Сякка, больной стал Сякка, что может сделать старик для гостя?

— Мне нужно в Стокгольм… — тихо сказал Рогтльс.

Сякка усмехнулся:

— Мне нужна моя молодость, могу я ее получить? На старом рыбачьем боте, зимой… Плохое сейчас море, неспокойное. Нет, старый Сякка уже давно не пересекал Балтику, — старик сел и, сматывая шпагат, опустил голову, точно забыв о госте.

— Десять тысяч рублей… — тихо сказал Роггльс.

Старик посмотрел на гостя, и в выражении его лица опять промелькнул интерес, но, ничего не ответив, он снова занялся своим делом.

— Пятнадцать тысяч и тысячу долларов…

Старик посмотрел оценивающим взглядом на Роггльса и сказал:

— Будут расходы. Деньги нужны вперед.

Роггльс молча отсчитал деньги, старик с жадностью взял деньги, сунул их в карман овчинного бушлата и сказал:

— Уходи. К ночи будь на Киелькондском мысу, у банки Трех святых. Я буду ждать с ботом. Мы можем дойти до Готска Сандэ, это шведский остров, там ходит пароход на Стокгольм.

Это не очень устраивало Роггльса, но другого выхода не было. Пришлось согласиться.

Когда, оставшись один, Сякка запирал дверь дома на тяжелый висячий замок, из тумана вынырнул Эрик:

— Отец, — сказал он, подойдя вплотную, — ты опять принимаешься за старое?

— Учила салака акулу разуму…

— Отец, «Уус элу» называется наша артель, а в новой жизни темной тропой не ходят! Смотри…

Эрик не успел договорить — старик легко поднял сына и швырнул его в кусты можжевельника.

— Так поступает Яан Сякка с тем, кто встает на его дороге! Запомни это, щенок! — добавил он и скрылся в тумане.

Эрик с трудом поднялся. Он был оглушен падением. Затем быстро пошел берегом к Кингисеппу.

В полночь у банки Трех святых Роггльс ждал старика, прислушиваясь к грозному ворчанию моря. Туман рассеялся. Перед ним был песчаный берег, полого спускающийся к морю, усыпанный осколками серого известняка. Волны набегали на валуны, покрытые мхом, принося с собой куски тонкого льда и пену.

Напряженный слух его уловил рокот мотора со стороны моря, он прозвучал еле слышно и затих. Порывами дул резкий северо-восточный ветер. «Попутный!» — подумал Роггльс.

Вдруг он услышал печальный крик чистика. Эта прожорливая птица охотится днем, а ночью дремлет в прибрежном леске. «Кто вспугнул чистика? Почему эта птица издала свой предостерегающий крик?» Не успел Роггльс подумать об этом, как из темноты, со стороны берега, показался Яан Сякка. Он нес большое кормовое весла и парус.

Роггльс узнал старика, двинулся к нему навстречу. Сякка кивнул ему и пошел вперед.

Через некоторое время они оказались перед глухим забором. Старик уверенно нашел нужную доску, отодвинул ее и пролез в щель. Он подождал, пока Роггльс не последовал его примеру, после чего поставил доску на место и двинулся вперед.

По запаху Роггльс понял, что они находятся на территории рыбного завода. Налево и направо от них тянулись длинные прямоугольные цехи, склад пустых бочек под брезентовым тентом, бункер для приемки свежей рыбы. Они шли вперед, придерживаясь канатной подвесной дороги, идущей от бункера к причалам.

У самых причалов высокая металлическая опора, словно мачта высоковольтной линии, несла трос, по которому в вагонетке подавалась живая рыба от причалов в разделочные цехи завода. Пустая вагонетка застыла около электрического подъемника. На всей территории завода не было ни души.

— Сторож только у проходной, — пояснил Сякка.

Около причала, гремя цепями, покачивался моторный и парусный флот завода. Безошибочно найдя нужное судно, старик вынул ключ, открыл цепь и с обезьяньей ловкостью прыгнул на носовую часть. Придерживая принесенным веслом ботик около причала, Сякка подождал, пока Роггльс не прыгнул в судно, затем оттолкнулся от мостков, и бот легко скользнул в море.

Ловко маневрируя, объезжая лайды и прибрежные валуны, то подгребая кормовым веслом, то упираясь им в дно, старик быстро и точно вел бот на чистую воду.

Погода была неприветлива. Серые гребешки волн бежали в открытое море, обгоняя бот. Холодный, резкий ветер дул с острова.

Старик бросил на нос ботика свою зюйдвестку. Ветер трепал его длинные, седые волосы. Сякка был в своей стихии. Он был возбужден и счастлив.

Выйдя на открытую воду, Сякка положил кормовое весло и, вглядываясь в темноту, долго прислушивался. Затем с необычной для своих лет ловкостью установил и поднял старый косой парус. Ботик накренился и быстро пошел на запад.

— Самая ходкая посудина на всем острове! — с гордостью сказал Сякка. — Этот ботик построил я много лет тому назад и назвал его «Эльза», так звали мою жену. — Старик усмехнулся. — Теперь они закрасили его старое имя и написали «Заря». — Это артельщики из «Уус элу»! Мой мальчишка тоже приложил к этому руки.

Ветер крепчал, волна становилась крупнее. Сильно накренившись, ботик ходко шел на запад. Вдруг ярко вспыхнувший луч прожектора разрезал, словно ножом, тьму ночи. За первым лучом вспыхнул второй, третий, одновременно послышался рокот моторов, и катера пограничной охраны, нащупав прожекторами бот, ринулись вперед. В скрещивающихся лучах прожекторов парус трепетал, как крыло мотылька, бьющегося о стекло электрической лампы.

Сякка резко изменил курс. Парус захлопал и обвис. Бот потерял скорость и стал медленно уходить на восток. Рокот моторов становился все ближе. Их могла спасти лишь отмель, непроходимая для катеров с глубокой посадкой.

— Эй! Парусный бот! Приказываю спустить парус! — услышали они предостерегающий окрик.

Схватив кормовое весло, старик, выгребая изо всех сил, старался увеличить ход судна. Но держать бот против ветра, работая веслом, было не под силу даже ему.

Клинок трассирующих пуль срезал верхушку мачты. Парус упал, накрыв собою Роггльса, и судно потеряло ход. В ту же минуту старик нащупал спасительную отмель. Отталкиваясь кормовым веслом, нещадно ругаясь, он уверенно повел ботик, минуя лайды, к берегу.

Когда они были уже у причалов, вновь прозвучала пулеметная очередь. Сякка вскрикнул и упал на корму. Подхватив кормовое весло, Роггльс оттолкнулся от отмели и услышал, как нос ботика ударил о причал. Роггльс выпрыгнул на мостки и протянул руку старику. Сякка лег грудью на причал и со стоном перевалился на спину. На территории завода вспыхнули фонари. Они были окружены, а старик не мог двигаться.

«Оставить его здесь, чтобы он попал в руки пограничников и выдал меня? Нет!» — решил Роггльс и, ударив старика рукояткой пистолета в висок, сбросил его с мостков в море.

Бежать через двор было опасно, вся освещенная часть двора, очевидно, простреливалась. На бегство берегом он не решался, не зная, как далеко простирается огороженная территория завода. Взгляд Роггльса упал на опору подвесной дороги. Он подбежал к металлической опоре и стал подниматься по узкой железной лестнице. Отсюда он хорошо видел весь двор и цехи завода: пограничники цепью продвигались вперед, охватывая полукольцом причалы.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Добравшись до вершины, Роггльс схватился за трос, подтянулся и прыгнул в вагонетку. Его обдало запахом рыбы. Стенки вагонетки были мокрыми и скользкими. Но здесь, если его не заметили, он был в безопасности.

Вновь вспыхнувшие прожекторы осветили берег, причалы и подвесную дорогу. Роггльс прижался к борту вагонетки. Этому хлыщу, употреблявшему только французскую косметику, стойкий запах салаки в вагонетке сейчас казался божественным нектаром. Он был жалок и в то же время страшен, как всякий загнанный зверь.

Пограничники вышли к причалам. Они обнаружили ботик «Зарю», нашли большое пятно крови на мостках и на корме судна. Возвращаясь, сержант заметил на остром углу металлического крепления опоры клочок материи. Роггльс видел, как сержант доложил офицеру. Лейтенант подошел к опоре, зажег электрический фонарь, снял лоскут ткани, рассмотрел его и дал команду.

Роггльс услышал, как, гулко содрогаясь от ног пограничника, загремела опора. Сержант поднимался по лестнице. Роггльс немного подтянул вагонетку к опоре и снял крючок. Сначала медленно, затем все быстрей и быстрей, увлекаемая собственным весом, вагонетка покатилась по туго натянутому тросу, у конечной опоры она поступила в опрокид и, точно салаку, вывалила Роггльса в бункер.

В состоянии полной беспомощности, раздирая в кровь ногти, скользя о деревянные, пропитанные рыбьим жиром стенки бункера, Роггльс пытался выбраться наверх, но безуспешно.

Под ним была брезентовая основа конвейера, подававшего рыбу в разделку. Вынув нож, он разрезал брезент и проскользнул в узкую щель между подающими конвейер роликами, опустился на землю, прополз под конвейерной лентой и попытался встать, но в грудь его уперся короткий ствол автомата.

Роггльс медленно поднял руки.

— Узнаете? — спросил лейтенант, освещая его лицо фонарем.

— Узнаю. Это он приходил к отцу, — сказал Эрик Сякка.

— Да, это Патрик Роггльс. Так называемый корреспондент «Марсонвиль Ньюс Сервис», — подтвердил капитан Гаев.




31

НА САКМАРЕ


Никогда еще время не казалось Ржанову таким бесконечно длинным, как в эти дни. Балт становился с каждым днем все наглее и развязнее, а ненависть к нему все труднее преодолимой.

Когда под Минском, в войну, в полевом госпитале, у Ржанова извлекали из бедра без наркоза пулю, боль была невыносима, он, стиснув зубы, ждал и думал: «…Только бы скорей!.. Только бы скорей!..» Это ощущение физической боли припомнилось ему в эти дни, когда он смотрел на самодовольного, наглого врага и думал: «…Только бы скорей!.. Только бы скорей!..» Но ненависть рождала в нем гнев и в то же время подчиняла его чувства и мысли той строгой задаче, которую он должен был, обязательно должен был выполнить.

В пятницу, ночью, Ржанов открыл висящую над диваном домашнюю аптечку, вынул ее переднюю часть с лекарствами, за которой скрывалась рация, и передал шефу зашифрованное сообщение о том, что Балт «благополучно прибыл» и приступил к «работе». Настроившись на обратный прием, он получил ответ и расшифровал его: «ДАЙС ПРОВАЛИЛСЯ зпт ПРЕКРАТИТЕ ВСЯКОЕ ОБЩЕНИЕ зпт НЕБЕЗОПАСНО тчк ИНФОРМАЦИИ ВРЕМЕННО ВОЗДЕРЖИТЕСЬ тчк ГУСТАВ».

Балт заволновался.

— Вы поедете меня провожать на вокзал, — распорядился он и начал собираться в дорогу.

На Южноуральск состав уходил в час ночи. Ржанов посадил своего «гостя» во второй плацкартный вагон. Поезд тронулся. Ржанов, стоя на перроне, помахал Балту рукой, а когда с ним поровнялся последний вагон состава, вскочил на подножку.

Все развивая скорость, поезд уходил на юг, круто огибая поросшую хвойным лесом сопку.

Утром в отделе кадров завода Таню Баскакову предупредили, что завтра утренним поездом из Челябинска приезжает Ладыгин.

Ничего не оставалось от прежнего чувства, и все-таки предстоящая встреча с Гришей волновала ее. Татьяна открыла старенький альбом, мамин подарок, и, перелистывая страницы, подолгу рассматривала пожелтевшие любительские фотографии. Воспоминания юности согревали теплом.

Тихо посапывая, спала в кроватке, уже ставшей ей тесной, Светлана. Громко тикал будильник. Лампа, закрытая газетой поверх абажура, погружала комнату в мягкий полумрак. Распустив волосы, в байковом халатике, Таня сидела за столом и перелистывала свои воспоминания.

Вот поле под Ореховой горкой. В буйном цвету ромашка. Венок из ромашки на ее голове, оба они, держась за руки, точно в хороводе, по колени в густой траве. Им по шестнадцать лет…

Осторожный стук в окно вернул ее к действительности. «Двенадцатый час ночи. Кто бы это мог быть?» — подумала Таня и пошла открывать дверь.

На пороге стоял незнакомый ей человек, лицо его располагало к доверию, ярко-голубые глаза, чуть прищуренные в улыбке, смотрели на нее внимательно и удивительно просто. Заиндевевший клок его светлых волос выбивался из-под ушанки.

— Здравствуйте, Татьяна Николаевна!

— Здравствуйте! — Удивляясь тому, что незнакомый человек назвал ее по имени, она пригласила его войти и заперла дверь.

— Простите, что так поздно, — извинился Никитин, снимая пальто.

— Подождите одну минутку! — спохватилась Таня и, убежав в комнату, тут же вернулась, уже собрав волосы в большой узел и накинув на плечи легкую оренбургскую шаль.

— Прошу вас, — сказала она, распахивая перед ним дверь в комнату.

Увидев детскую кроватку, Никитин, стараясь не шуметь, прошел к столу и тихо сказал:

— Вот, Татьяна Николаевна, мое удостоверение, давайте познакомимся.

Татьяну удивило и заинтересовало посещение майора, но, стараясь ничем не выказать своего любопытства, она вернула удостоверение и, заметив его быстрый взгляд, скользнувший по фотографии, захлопнула крышку альбома.

Было жаль, что приход Никитина оторвал ее от воспоминаний юности. Завтра приезжает Гриша…

— Завтра приезжает Григорий Ладыгин, — сказал Никитин.

Совпадение ее мысли с тем, что сказал майор, заставило ее насторожиться.

— Мне не хотелось бы, Татьяна Николаевна, — продолжал Никитин, — разговаривать с вами на языке прописных истин, но, принимая во внимание завод, на котором вы работаете, это не лишнее. Враги нашего отечества упорно засылают к нам свою агентуру. У нас есть все основания предполагать, что завтра, воспользовавшись документами инженера Ладыгина, на завод приезжает иностранный агент, опытный и опасный враг.

— Простите, Степан…

— Федорович, — подсказал Никитин.

— Простите, Степан Федорович, я, конечно, знаю, что существует капиталистическое окружение, что к нам засылали и будут засылать вражескую агентуру, но то, что говорите вы… Словом, все это отдает приключенческой романтикой. Трудно поверить, что ты становишься участницей подобного приключения.

— Я бы очень хотел, Татьяна Николаевна, чтобы это «приключение», миновало вас стороной.

Почувствовав искренность в тоне собеседника, Татьяна спросила:

— Почему?

— Потому, что агент не знает о вашем существовании. Столкнувшись с вами лицом к лицу, отлично понимая, что вы разоблачите его, он уберет вас со своей дороги.

— Вы говорите маловероятные вещи, — с недоверием сказала Татьяна.

— «…Говорят, что правда удивительнее вымысла. Это потому, что вымысел боится выйти за пределы вероятного, правда — нет». Не помню, кто это сказал. Вот карточка Ладыгина, которого завтра вы собираетесь встретить, — закончил Никитин, извлекая из кармана фотографию.

— Это Гриша! — сказала она, лишь взглянув на карточку, затем, все больше сомневаясь в правильности первого впечатления, открыла альбом и, сравнивая фотографии, нерешительно сказала:

— Они очень похожи, но…

— На этом случайном, казалось бы, сходстве и построен весь тактический ход врага, — пояснил Никитин.

— А где Ладыгин? Настоящий Григорий Ладыгин? Что с ним? — встревожась, спросила Таня.

— Пока мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос, — уклончиво сказал Никитин и добавил: — Вы не могли бы показать мне имеющиеся у вас фотографии Ладыгина, очевидно, они здесь, в этом альбоме?

Таня смутилась. Ей не очень хотелось открывать перед этим чужим человеком страницы своего прошлого. Но Никитин вызывал к себе доверие, к тому же она понимала, что это не праздное любопытство. Она подумала и молча пододвинула к нему альбом.

Никитин, перелистывая страницы, выбрал фотографию, где Ладыгин был снят в профиль, и попросил ее на один-два дня.

— Завтра как инспектор ЖКО заводоуправления я встречу Ладыгина на вокзале. Прошу вас, Татьяна Николаевна, ничем не выказывать своего отношения ни ко мне, ни к Ладыгину. А в обеденный перерыв, если вы ничего не имеете против, давайте встретимся в библиотеке Дворца культуры.

Они условились о встрече, и Никитин простился.

— Покойной ночи, — пожелал он уже в дверях и ушел.

Конечно, была ночь, но покоя не было. Взволнованная предстоящей встречей, Таня не спала. Встав раньше обычного, она с трудом подняла Светлану, накормила ее, отвела в детский сад и поспешила на вокзал. Поезд приходил в девять тридцать утра.

Южноуральский вокзал был построен в дни войны. Высокая башня посередине и две по бокам делали его похожим на небольшую, но грозную крепость. Зубцы на парапетах башен дополняли это впечатление, смягченное лишь светлыми тонами окраски и мозаичным витражом над входом.

На запасных путях станции стоял грузовой состав, уже совсем готовый к отправке. На больших платформах состава крытая тентами продукция завода вызывала чувство гордости. Угадывая под бесформенными складками брезента грозные машины, Таня с еще большим чувством ответственности думала о предстоящей встрече.

Поезд приходил с севера. День был солнечный и морозный. Вот далеко, едва видный, из туннеля в Кабан-Тау показался серый султан дыма. Вытягивая длинное металлическое тело, сверкая стеклами окон на солнце, показался поезд и исчез, огибая поросшие ильмой и березой отроги Иырндыка. Спускаясь по Сакмарской террасе, поезд еще долго то показывался, то исчезал, пока совсем близко не вынырнул у семафора станции.

Таня увидела на перроне Никитина. Выражение его лица было спокойным и даже скучающим. Только по острому взволнованному взгляду в ее сторону она поняла то напряжение, которое он сейчас испытывает.

Пассажирский состав подошел и остановился. Не торопясь, они подошли ко второму вагону. Первой вышла женщина с ребенком и значительным количеством чемоданов. При помощи проводника вагона, испытывая терпение пассажиров, женщина медленно выбиралась из тамбура.

Затем на поручне входа показалась рука со знакомыми буквами — «Таня». Баскакова улыбнулась и торжествующе посмотрела на стоящего рядом Никитина. Ее взгляд как бы говорил: «…Видите, это он, Гриша! Но пусть вас не огорчает ваша ошибка. Это хорошо, что приехал он, а не тот, кого ждали вы!» Посмотрев опять на его руку, она увидела мелкие рыжеватые волосы, покрывающие тыльную часть руки. «Странно, — подумала она, — я раньше их никогда не замечала…» Когда женщина сняла последний чемодан со ступеньки вагона, он шагнул вперед, и Таня, улыбаясь, двинулась к нему навстречу. «Ну, конечно, это он!» Но вот Ладыгин поднял глаза и, скользнув по ней безразличным взглядом, сошел на перрон. Это был Гриша, но глаза… Чужие, невыразительные глаза, похожие на две капли мыльной воды, заставили ее насторожиться. Он не узнал ее. С рюкзаком за плечами, связанными лыжами и чемоданом в руке, он прошел мимо, озираясь по сторонам.

— Кто здесь инженер Ладыгин? — громко спросил Никитин.

— Я инженер Ладыгин, — ответил пассажир с лыжами и рюкзаком.

— Очень приятно. Я из ЖКО заводоуправления. Приказано вас встретить и отвезти в дом приезжих. Вы пока поживете там, а квартиру вам уже ремонтируют. Познакомьтесь, это по поручению заводского коллектива вас встречает инженер Баскакова, — сказал Никитин, указывая на Татьяну.

— Рад познакомиться! — произнес Ладыгин, протянув руку.

Таня ощутила пожатие влажной, холодной руки — чужое пожатие — и с трудом произнесла:

— Конечно, моя фамилия вам ничего не говорит, я рядовой член коллектива. Мы приветствуем вас со вступлением в нашу дружную заводскую семью и желаем вам творческих успехов!

— Спасибо! — поблагодарил Ладыгин, обнажив в улыбке крупные желтые зубы.

Подхватив чемодан приезжего, Никитин устремился вперед, Ладыгин и Баскакова пошли за ним. Заводская машина доставила их в дом приезжих.

— Я тоже живу временно здесь, напротив вас, — сказал Никитин, открывая дверь комнаты. — Здесь окна выходят на двор и открывается чудесный вид на Кабан-Тау. А у меня уличный шум, солнце…

— Вы со мной в заводоуправление или будете отдыхать? — спросила Баскакова.

— Я не устал. Только умоюсь с дороги и поеду с вами, — ответил Ладыгин.

Таня, совершенно обескураженная происходящим, была молчалива всю дорогу и с трудом отвечала на вопросы. Около заводоуправления она простилась и пошла к проходной.

Спустя некоторое время Никитин зашел к директору завода и спросил, усаживаясь в кресло:

— Ну, Митрофан Кузьмич, рассказывайте.

Директор завода, мужчина лет пятидесяти, седой, стриженный ежиком, с кустистыми усами и живыми карими глазами, то и дело поглядывая на вспыхивающие сигналы диспетчерского коммутатора, рассказал:

— Пользуясь тем, что я тоже кончил Бауманское училище, в порядке воспоминаний я задал ему десяток вопросов о педагогах, профессуре, аудиториях, общежитии…

— Ну? — с нескрываемым интересом спросил Никитин.

— Ни одной ошибки. Он отлично знает училище, педагогов, здание, программу. Больше того, он… Вы не специалист, и вряд ли вам это будет понятно.

— Я инженер, кончил Ленинградский инженерно-строительный институт, — пояснил Никитин.

— В таком случае вы меня поймете. Негерметичность конусов засыпного аппарата вызывает прорыв раскаленного доменного газа, несущего мельчайшие частицы абразивно-рудной пыли, которая разъедает стенки конусов. Борясь с этими явлениями, мы осуществляем электродуговую наплавку сверхпрочных сталей. Учитывая наш с вами, Степан Федорович, разговор, я поручил инженеру Ладыгину, как одному из первых специалистов, ставивших опыты с бальминитом, осуществить эти работы у нас на месте посадки конуса в седло засыпного аппарата.

— И что же он?

— Он выказал отличное знание наплавки вокаром и сормайтом, но в части бальминита ответил уклончиво, сказав, что этот сплав еще мало проверен.

— И это все? — с удивлением опросил Никитин.

— Пока все, — ответил директор, наблюдая настойчивый сигнал коммутатора и, не выдержав, подключил динамик.

«Однако, — подумал Никитин, выходя из кабинета, — их там готовят основательно!»

Никитин направился в фотографию отдела кадров, прошел в лабораторию и узнал, что якобы для анкеты Ладыгина уже сфотографировали в нужном ему ракурсе. В павильоне, похожем на маленькую оранжерею, он сравнил полученную у Тани фотографию со снимком, сделанным сегодня.

Внешнее сходство было очевидным, но, посмотрев через лупу на форму уха, Никитин убедился, что работа была сделана не напрасно. Даже у близнецов, обладающих полным сходством, форма уха всегда различна. У Ладыгина ухо было короткое и широкое с отделенной мочкой, у агента длинное, вытянутое по вертикали с приросшей мочкой.

Оставив фотографию Ладыгина для репродукции, Никитин поспешил в центр города, чтобы купить лыжи. Его беспокоило наличие лыж у агента.

В магазине Никитин столкнулся с человеком в кожаном пальто, которого он сегодня уже видел на вокзале. Его волевое лицо запомнилось Никитину. Незнакомец, внимательно наблюдая за ним, он это отлично видел, также покупал лыжи.

Услышав продолжительный заводской гудок, Никитин занес лыжи в дом приезжих и поспешил в библиотеку Дворца культуры.

Каково же было его удивление, когда, входя в библиотеку, Никитин увидел выходившего с пачкой книг Ладыгина. Не заметив его, Ладыгин прошел мимо, перелистывая на ходу брошюру.

Никитин спросил у библиотекарши:

— Это что, новый инженер?

— Да, взял литературу по электродуговой наплавке сверхтвердых сплавов, — ответила она и добавила: — Очень интересуется бальминитом. Первый раз о таком слышу. Надо будет запросить бибколлектор. Отстаем мы с новинками от Москвы.

Заметив вошедшую Таню, Никитин прошел в читальный зал, в это время почти пустой. Взволнованная Таня рассказала:

— Когда я увидела его руку, я подумала: это он, Гриша Ладыгин.

— Вас ввела в заблуждение татуировка на его руке, — перебив ее, подсказал Никитин.

— Да, это была наша юность… и…

— «…Ты вот имя мое на всю жизнь на руке выколол, а из сердца вырвал легко…», — напомнил Никитин.

— Вам Гриша показывал мое письмо? — удивилась она.

— Да, — сказал Никитин, оберегая ее от ненужных волнений.

— Потом я увидела волосы на его руке, — короткие, но густые рыжие волосы. У Гриши не было волос на руке. Я подумала: мы не виделись пять лет, он возмужал, у него выросли волосы. Взглянув на него, я была уверена, что узнала Гришу, он посмотрел куда-то вниз на подножку, но как только поднял глаза, я увидела, что это не он. Этот человек курит. Я спросила его, когда мы ехали в машине: «Зачем вы курите?» Он сказал: «Я курю с детских лет. Втянулся, не могу бросить». Тогда я его спросила: «А где вы провели ваше детство и юность?» Он ответил: «В Ореховогорске…» Я же выросла вместе с Гришей. Он никогда не курил. Это совсем чужой, неизвестный мне человек. Я спросила его: «На этой руке имя вашей любимой?» Он ответил: «Дела давно минувших дней. Преданья старины глубокой…» Эти пушкинские строки любил к случаю цитировать Гриша. Вы понимаете, Степан Федорович, я не боюсь его, но… Он очень напоминает мне человека, с которым прошли годы моего детства и юности, в то же время он чужой и враждебный мне человек… всем нам. Я это отлично чувствую и понимаю.

— Я буду просить вас, Татьяна Николаевна, сегодня же вечером, после работы, написать все то, что вы мне сейчас рассказали. И постарайтесь сегодня с этим человеком не встречаться, — предупредил ее Никитин.

— Простите, — остановила его Татьяна, — почему вы разрешаете ему быть на свободе? Это же опасно — зверь на свободе.

— Ненадолго, но это необходимо.

— Понимаю. Если я вам буду нужна, можете на меня рассчитывать, — сказала Таня.

Никитин простился с ней и пошел на свидание с капитаном Ржановым. Их встречу назначил по телефону из Москвы полковник Каширин. Когда Никитин вошел в маленькую комнату ИТР заводской столовой, навстречу ему поднялся человек в кожаном пальто. Вспомнив свою встречу при покупке лыж, они улыбнулись и, пользуясь тем, что в это время дня здесь было безлюдно, обсудили итоги дня и выработали совместный план действия.

К концу рабочего дня произошел эпизод, значительно ускоривший развитие событий. Случилось то, чего больше всего боялся Никитин.

Закончив осмотр большого и малого конусов засыпного аппарата, Ладыгин спросил сопровождавшего его доменного мастера:

— Где я могу увидеть инженера Баскакову?

— Баскакову? — удивился доменщик. — Ах, Таню?

Ладыгин вздрогнул. В это время он вытирал паклей руки и имя Баскаковой на его руке было перед глазами обоих.

— Да, Таню, — согласился Ладыгин.

— Да вы простите, мы ее все зовем Таней. Она, как приехала к нам в сорок восьмом, очень полюбилась всем. Хороший инженер. Вы ведь вместе кончали Бауманское? — спросил он.

— Да, вместе, — сухо ответил Ладыгин и ушел до гудка с завода. Купив коньяк, бутылку десертного вина и коробку шоколадных конфет, он отправился к себе в гостиницу.

Встревоженный случайным разговором с доменщиком, в значительной степени утратив свою самоуверенность, он шел, озираясь по сторонам, и ему казалось, что в наступивших сумерках скрывается какая-то опасность, что кто-то наблюдает за каждым его шагом.

Коньяк обострил его воображение. Сопоставляя то, что он услышал от доменщика, с теми вопросами, что ему задавала Баскакова, он пришел к выводу, что надо этой же ночью скрыться или же… несколько капель синильной кислоты в бутылке вина, и важный свидетель против него исчезнет. А если она уже успела поделиться с кем-нибудь своими подозрениями, ее смерть будет служить прямой уликой против него… Поезд на Челябинск есть только завтра, в девятнадцать часов.

Он открыл карту Южного Урала. Ближайшим населенным пунктом был Зилаир, километрах в сорока начинался хребет Дзяутебя и южнее шла дорога на Чкалов. В этом направлении его искать не будут, но двести пятьдесят километров на лыжах… «Когда идет вопрос о собственной шкуре, можно сделать и тысячу километров!» — подумал он, и, решив проверить свои подозрения, оделся и вышел на улицу.

Никитин, наблюдая за ним в окно, увидел, как, выйдя из парадного, он быстро перешел улицу и резко свернул за угол. В это же время из парадного противоположного дома вышел Ржанов и быстро пошел в том же направлении. Неожиданно из-за угла показался Ладыгин, он бросился к Ржанову, схватил его за плечи и что-то быстро сказал, лицо его выражало бешенство. Затем он взял Ржанова под руку и повел в гостиницу.

Никитин услышал, как щелкнул замок в запираемой двери, и, выйдя в коридор, приник ухом к тонкой дверной филенке. Он услышал приглушенный, полный едва сдерживаемой ярости, голос Ладыгина:

— Теплов! Что вы здесь делаете?!

— Я получил срочную командировку на завод…

— Вы лжете! Другого поезда из Челябинска не было! Вы следите за мной!

— Я получил указание от Густава быть около вас. Балт, вам угрожает опасность!

Наступила пауза. Никитин услышал звук наливаемого в стакан вина.

— Пейте!

— Не буду.

— Почему?

— Вы меня отравите, я вам не доверяю.

— Идиот! Завтра мы выедем в Челябинск. Возьмите билеты и ждите меня на вокзале. Деньги у вас есть?

— Есть.

— Идите!

Никитин быстро скрылся в своей комнате и услышал, как, хлопнув дверью, ушел Ржанов. Подойдя к окну, он увидел, как Ржанов снова завернул в парадное противоположного дома.

Сильный шум в комнате напротив прервал его наблюдения. Никитин услышал, как Балт открывал окно, утепленное и заклеенное на зиму, это, очевидно, ему удалось. Узкая полоска света над дверью его комнаты погасла.

Никитин быстро сбежал вниз, прошел черным ходом и, осторожно выглянув во двор, увидел быстро удаляющегося Балта с лыжами и рюкзаком в руке.

Захватив лыжи, Никитин последовал за ним. Становилось совсем темно. Боясь потерять Балта, майор ускорил шаги. Выйдя за черту города, Балт надел рюкзак и встал на лыжи. Никитин за выступом забора последовал его примеру, подумав: «Ходок я плохой, лучше кончать эту игру здесь же». Приняв решение, он из заднего кармана брюк переложил пистолет в карман полупальто и, резко оттолкнувшись, побежал к Балту. Заметив его, Балт начал торопливо взбираться по лесистому отрогу Кабан-Тау. Отличный ходок, он быстро опередил Никитина и выбрался на широкую полосу безлесья. Здесь снег лежал неравномерными пятнами и наст чередовался с открытыми сдувами. Высокий, потемневший бобовник то и дело попадался под ноги.

Никитин, сбросив мешавшие лыжи, стал подниматься, цепляясь руками за кусты. Расстояние между ними уменьшалось. Обледеневшие в ожеледь ветви березняка больно хлестали по лицу, но, увлеченный погоней, Никитин не замечал этого. Попав вновь в полосу надува, проваливаясь глубоко в снег, Никитин начал отставать, в то время как Балт с необыкновенной быстротой спускался на лыжах вниз, к незамерзающей здесь, быстрой Сакмаре. Казалось, что врагу удастся уйти, но новое обстоятельство пришло Никитину на помощь — небольшой липовый колок, прижатый снежным навалом, переплелся между собой и разросся такой густой порослью, что на лыжах здесь было не пройти. Пробираясь между стволами, Никитин выиграл расстояние, в то время как Балт, не желая расстаться с лыжами, продвигался значительно медленнее. Наконец, решившись на отчаянный шаг, Балт выбрался к Сакмаре и, держа лыжи в руке, по обледеневшим камням стал быстро продвигаться вдоль берега реки.


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20


Никитин устремился за ним, но, поскользнувшись на камне, почувствовал сильную боль в ноге. В ледяной воде боль мгновенно прошла, но преследовать Балта он больше не мог.

— Стой! Буду стрелять! — крикнул он быстро удаляющемуся Балту.

Враг остановился, повернулся к нему и, вынув пистолет, не целясь выстрелил. Никитин не увидел вспышки огня и не услышал звука. Пуля, ударившись о камень, с визгом ушла к реке. Прицелившись в четкий на фоне звездного неба, силуэт врага, Никитин уже хотел нажать спуск, как вдруг увидел, что за спиной Балта показался Ржанов.

Под дулом пистолета, приставленного к его спине, враг, выронив оружие, поднял руки и медленно пошел вперед на Никитина.

— Вы можете встать? — спросил Ржанов.

— Попробую… — произнес майор, но первое же усилие причинило ему такую боль, что он отказался от всякой попытки подняться.

— Придется вам, товарищ майор, подождать. Люди подполковника Гаспарьяна идут по моей лыжне, я опередил их минут на десять.

Ржанов заставил врага повернуть назад и быстро повел его вверх, тропинкой, раньше не замеченной Никитиным.

На звездном небе показалась ущербленная луна.

Преодолевая сильную боль в ноге, Никитин с трудом добрался к месту схватки Ржанова с Балтом и подобрал оружие врага. Это был бесшумный пистолет последней модели.




32

ЕГО НАСТОЯЩЕЕ ЛИЦО


Запуганное «Дело об убийстве в Глуховском лесу» было распутано. Теперь это дело вел следователь Зубов.

Первый день следствия начался, как и всегда, с предварительного допроса. Ровно в назначенное время явился полковник Каширин, почти следом за ним, тяжело опираясь на трость, пришел и майор Никитин. Со времени его схватки с врагом на берегу Сакмары прошло немногим больше суток, больная нога еще давала себя знать. Никитин вытянул ногу, подложив под лодыжку трость, и взял папиросу.

— Начнем, товарищ полковник? — спросил Зубов.

— Начнем, — согласился Каширин.

Подполковник позвонил, и конвоир ввел Балта.

— Садитесь, — сказал следователь.

Балт исподлобья оглядел комнату, присутствующих людей и, увидев Никитина, униженно улыбнулся.

— Ваша фамилия? — спросил Зубов.

Следствие началось с паузы, Балт оказался в затруднении.

— Ампулой вы не воспользовались. Надо полагать, вы не пожелали при помощи яда уйти от следствия, чего же вы молчите?

— Что я, самурай?! — нагло ответил Балт.

— Ну? Я жду ответа, — настаивал Зубов.

— Моя фамилия Буш. Магнус Буш. А что я буду иметь, если сообщу некоторые сведения о деятельности Марсонвильского института почвоведения?

С трудом преодолевая брезгливость, следователь сказал:

— Здесь вопросы задаю я. Понятно? Где вы родились?

— В Риге, в тысяча девятьсот девятнадцатом году.

— Где вы изучали русский язык?

— Моим гувернером был бывший член Государственной думы Корякин, в семнадцатом году он эмигрировал из Петербурга. Я получил отличное воспитание.

— Вы его отлично использовали, — иронически заметил Зубов. — Расскажите следствию о том, как вы оказались по ту сторону океана.

— Когда в сороковом году Прибалтика стала советской, мы эмигрировали. Мой отец, Юлиус Буш, состоятельный человек, но его деньги были вложены в недвижимость, национализированную Советской властью. Мы остались без средств, и я поступил в закрытый колледж, по окончании которого мне обещали хорошие деньги.

— Что это был за колледж? — уточнил Зубов.

— Марсонвильский закрытый колледж. Мы проходили усиленную спортивную подготовку, кроме того, я обучался по программе механического института…

— Кроме того, вы изучали тайнопись, отравление, шифровку, радиодело и диверсию, — дополнил Зубов.

Буш молчал.

— Ну? Что же вы замолчали? С Лассардом вы познакомились в этом колледже? Или в другом?

— С каким это Лассардом? — удивился Буш.

— С Рандольфом Лассардом — Патриком Роггльсом — Мануэлем Крус Фьерро — Петром Роговым. Он вам знаком еще под кличкой Дайс, — уточнил Зубов.

— В другом… в Спикенбургском…

— А что вы делали в Эрцхаузене?

— Я был на специальной подготовке…

— Расскажите подробнее, что вы делали в Эрцхаузене?

— Я проходил специальную подготовку в связи с делом…

— Ну-ну, смелее! С делом Ладыгина? Так?

— С операцией «Бумеранг».

— Кличку Балт вы получили в Эрцхаузене?

— Кличку? — оскорбился Буш. — Кличка дается собаке, а я получил псевдоним!

— Да, конечно, — согласился Зубов. — Упоминание в связи с вами этого животного может оскорбить любую собаку! Я вас спрашиваю и потрудитесь отвечать! Кличку Балт вы получили в Эрцхаузене?

— Да…

— Каким образом вы оказались в роли младшего компаньона «Гондурас Фрут компани», Мехии Гонзалеса?

— Это фиктивное отделение «Марсонвиль Фрут компани», имеющей тесную связь с институтом почвоведения Ингольса. Руководство операцией «Бумеранг» решило, что это наиболее легкий способ проникнуть в Россию.

— И вывезти труп убитого вами инженера Ладыгина?

Магнус Буш не ответил.

— Так?

— Я не имею никакого отношения к убийству инженера Ладыгина!

— Вы только пытались убить майора Никитина и отравить капитана Ржанова, не так ли?

— Я защищался…

— Вы приехали в нашу страну, чтобы защищаться от Никитина и Ржанова?

— Нет… Я приехал, чтобы получить сведения о новом зенитном орудии «РЗ-1», интересующие…

— Ну? Что же вы остановились?

— Сведения, интересующие моего шефа.

— Это кого же?

— Господина Чарльза Ингольса из Марсонвильского научно-исследовательского института почвоведения.

— Пощадим вашу «скромность» и отложим вопрос о вашем шефе, тем более что это ни для кого не является тайной. Если не вы, то кто же убил Ладыгина?

— Не знаю.

— Как к вам попали документы Ладыгина?

— Мне их передал Дайс…

— Бросьте, Буш, путать! Это вам не удастся!

— Я говорю правду.

— Правда выглядит несколько иначе. Например, в день своего приезда в Москву вы встретились с Дайсом, условились о вашем исчезновении третьего числа. Третьего вы явились на дачу Роггльса — Лассарда и поселились в маленькой боковой комнате. После убийства инженера, пользуясь вашим внешним сходством, вы с документами Ладыгина выехали в Челябинск. Рассказывать дальше?

— Все верно, только к смерти Ладыгина я не имею никакого отношения. Все это было задумано Дайсом и выполнено им одним.

— Значит, вы утверждаете, что инженера Ладыгина убил Рандольф Лассард, по кличке Дайс? Так?

— Да, я это утверждаю.

— Дайс убил инженера Ладыгина, вложив в его охотничье ружье специальный патрон, создав тем самым внешнее впечатление несчастного случая на охоте?

— Да, это так.

— После смерти Ладыгина вы срезали с кисти руки убитого лоскут кожи, где была татуировка. Вы сделали это для того, чтобы скрыть убийство инженера Ладыгина и выдать его труп за труп Мехии Гонзалеса. Затем точно такую же наколку женского имени на кисти вашей руки сделал Дайс. Так?

— Это правда, но… Дайс сделал мне наколку на руке в первый же день моего приезда в Москву.

— Подпишите протокол предварительного допроса.

Магнус Буш прочел и подписал протокол.

— Мы еще вернемся к этой теме сегодня же, — закончил следователь и, позвонив, приказал увести арестованного.

— Ну, что скажете, товарищ полковник? — спросил Зубов.

— Да что можно сказать… Думаю, что допрос этого молодчика не даст ничего нового. Буш — пешка и сам ничего не знает, но в деле Лассарда он может оказаться полезным. Спасая собственную шкуру, на очной ставке он будет разоблачать Лассарда. Как думаете, товарищ майор? — обратился полковник к Никитину.

— Я думаю, что в своем коттедже на берегу Атлантики Рандольф Лассард рассчитывал дожить до глубокой старости. Он будет упираться как бык, вот увидите, — ответил Никитин.

— Ну что ж, увидим. Давайте, товарищ подполковник, главного зверя, — сказал Каширин.

Зубов позвонил и распорядился ввести Лассарда.

После пребывания в рыбном бункере Роггльс — Лассард полинял и утратил свои яркие краски. И все же он вошел в кабинет, сохраняя внешнее достоинство, не дожидаясь приглашения сел, закинув ногу на ногу и с благородным негодованием произнес:

— Я хотел бы знать, на каком основании меня арестовали?! Я иностранный подданный и не подлежу юрисдикции советских законов!

— Встать! — потеряв самообладание, крикнул Зубов. Его добродушное лицо, с ямочками на щеках, стало злым.

Лассард встал, но весь его вид, наглый и самоуверенный, как бы говорил: «Пожалуйста, но так и знайте, я подчиняюсь насилию».

После паузы, сдержав себя, Зубов сказал:

— Вы не являетесь лицом дипломатическим, следовательно, на вас не распространяется право экстерриториальности. Вы совершили в нашей стране преступление и будете отвечать по нашим законам.

— Любопытно, — с насмешкой сказал Лассард. — На родине меня считают красным, мне угрожают расследованием и судом, а в Советской стране мне говорят, что я…

— Все это расследование не больше чем камуфляж, — оборвал его Зубов. — Садитесь и отвечайте на вопросы следствия.

Лассард сел и с чувством безразличия к происходящему стал демонстративно чистить ногти.

— Ваше имя, фамилия, профессия? — спросил Зубов.

— Патрик Роггльс. Журналист. Специальный корреспондент агентства Марсонвиль Ньюс Сервис, — ответил он, занимаясь маникюром.

— А настоящая фамилия?

— Я Патрик Роггльс, автор книги «Предатели нации», имевшей успех у советского читателя!

— Об этой рукописи Томпсона, переданной вам Чарльзом Ингольсом, мы поговорим позже.

Лассард, вскинув удивленный взгляд, тотчас вновь овладел собой.

— Ваше настоящее имя, фамилия и профессия? — настаивал Зубов.

— Я Патрик Роггльс, журналист, — ответил он с вежливо-насмешливой улыбкой.

— Вы Рандольф Лассард. Ваша агентурная кличка — Дайс.

— Гражданина под именем Дайс я не знаю.

— Следствие располагает свидетельскими показаниями, утверждающими, что вы Рандольф Лассард.

— А разве преступление, будучи Лассардом, печататься под фамилией Роггльс? Французский классик Анри Бейль печатался под фамилией Стендаль! Разве это не так?

— Аналогия неподходящая. Вы признаете, что вы Рандольф Лассард? — настаивал Зубов.

— Не вижу причины скрывать этого. Да, я Рандольф Лассард.

— Кроме того, вы Мануэль Крус Фьерро, не так ли?

— Скоро вы спросите, не являюсь ли я Христофором Колумбом! — застигнутый врасплох, но все еще пытаясь улыбаться, сказал Лассард.

Пропустив эту реплику, Зубов настаивал:

— Вы Мануэль Крус Фьерро?

— Я не знаю такого человека!

— Хорошо, я вам напомню. Вот журнал «Нуэва Эра». Как вам известно, он выходил в Буэнос-Айресе. Вот, очевидно, знакомая вам статья «Гангстер Мануэль Крус Фьерро», а вот и ваш портрет, полюбуйтесь! — сказал Зубов, показывая Лассарду журнал. — Если и этого вам мало, я могу ознакомить вас со стенограммой заявления для прессы Уильяма Эдмонсона.

На лице Лассарда выступили пятна. Покусывая ногти, он сказал:

— Не понимаю, какое это имеет отношение к моему делу. Или вы считаете, что я должен отвечать перед советским законом за мою коммерческую деятельность в Аргентине?!

— Для того чтобы оценить по заслугам преступление, надо знать личность преступника…

— Я просил бы вас выбирать выражения! Я не совершил ничего преступного!

— И последнее: в начале прошлого года, в ресторане «Аврора», вы познакомились с инженером Ладыгиным и научным работником Якуничевым, назвав себя Петром Роговым…

— Это ложь! — перебил он следователя.

— На допросе свидетель Якуничев показал, что позже, в ресторане «Европа», будучи пьяным и желая продемонстрировать перед вами свою осведомленность, он сообщил вам о работе института над созданием нового зенитного орудия.

— Это клевета! Мне ничего об этом не известно!

— Кроме ответственности за шпионаж, по статье пятьдесят восьмой Уголовного кодекса, вы будете отвечать за убийство инженера Ладыгина, эстонского гражданина Яана Сякка и покушение на студентку Марию Крылову…

— Я любил эту девушку всей душой…

— Вы любили? — прервал его Зубов и, позвонив, распорядился:

— Введите Пряхина.

Преступник в сопровождении конвоира вошел в кабинет и, увидев Лассарда, направился прямо к нему:

— У, шакал! — сказал он, сжимая кулаки. — Кусок мяса!

— Пряхин, вы знаете этого человека? — спросил Зубов.

— Знаю, гражданин начальник, это Петр Рогов, — ответил он.

— Когда и при каких обстоятельствах вы встречались с ним в последний раз? — спросил Зубов.

— Тринадцатого, против «Ударника», в саду.

— «…По делу покушения на Марию Крылову арестованный Пряхин показал: человек, назвавший себя Роговым, поручил мне убить отдыхавшую в Истринском доме отдыха Марию Крылову и в качестве вещественного доказательства представить Рогову кольцо с изумрудом, сняв его с руки убитой. За эту расправу с Крыловой Рогов обещал мне вознаграждение в сумме пяти тысяч рублей», — прочел Зубов. — Пряхин, вы подтверждаете ваши показания?

— Подтверждаю, гражданин начальник.

Лассард, ни на кого не глядя, грыз ногти.

— Ну? Вы об этой любви говорили? — спросил следователь Лассарда.

— Темнишь, контра! — бросил ему Пряхин.

Зубов позвонил и распорядился увести Пряхина. Когда преступника увели, следователь сказал:

— Улики, заключения судебно-медицинской экспертизы, результаты исследований и свидетельские показания — полностью изобличают вас во всех преступлениях. В процессе следствия вам будут предъявлены все доказательства.

Позвонив, Зубов спросил вошедшего офицера:

— Мария Крылова здесь?

— Крылова в приемной.

— Просите! — распорядился Зубов и поднялся навстречу.

Машенька вошла в кабинет. Яркий румянец на щеках и беспокойные руки выдавали ее волнение. Она то стягивала тонкую кожаную перчатку, то надевала ее вновь.

— Здравствуйте, товарищ Крылова! — пожимая ей руку, сказал Зубов. — В практике следствия такие вещи не приняты, но… Вот полковник Каширин просил об этом. Мы вам не помешаем?

— Нет, наоборот, — сказала она и, поздоровавшись с Кашириным и Никитиным, подошла к Лассарду. Маша спокойно, с холодным любопытством рассматривала его, как смотрят впервые на диковинного заморского зверя, заключенного в клетку зоопарка.

— Вы могли бы избавить меня от этой унизительной сцены! — заявил Лассард, принимая картинную позу.

Зубов не обратил внимания на эту реплику, а Машенька, искренне улыбнувшись, сказала:

— Да, да… Как это похоже…

— Похоже на что?! — резко спросил Лассард.

— Похоже на человеческое достоинство, — ответила Маша. — Как вся ваша поза похожа на образ честного и мужественного человека. Мне казалось, что вы неудачно выбрали профессию, вам надо было бы стать актером, потом я поняла — искусство не терпит лжи. Вы бы провалились на дебюте. Помните, однажды вы мне сказали: «Я джентльмен в лучшем смысле этого слова!» Для вас лицо джентльмена — маска, за которой скрывается ваш подлинный, звериный облик. Вы не имеете никакого права на жизнь! Я хотела увидеть вас, чтобы сказать вам это в лицо!


Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20



* * *


Еще было темно, но по ясным и чистым далям на востоке можно было угадать наступление солнечного, морозного дня. Накануне гуляла метель, пассажирского сообщения не было. Сегодня с ночи грейдера, деловито урча, сгребали со взлетной дорожки снег. Сновали бензозаправщики. Грузили пассажирский багаж. Начиналась обычная беспокойная жизнь большого авиапорта, средоточия многих воздушных дорог мира.

Сегодня Уильям Эдмонсон покидал нашу страну.

Несмотря на ранний час, журналиста пришли проводить советские люди; они принесли Эдмонсону живые цветы — дар своего уважения и дружбы.

Но не это было главным, русские люди дали Уильяму Эдмонсону творческое вдохновение, веру в человечество и в лучшие дни мира.

Серебристая птица легко и плавно оторвалась от земли, развернулась над аэродромом и, прощально покачав крыльями, скрылась в той стороне неба, где еще стояла серая, предутренняя мгла.


Москва, 1954–1955 гг.

Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

Виктор Михайлов

Выстрел на Лахтинской

1

5 августа 1927 года народный следователь Георгий Викторович Сазонов как всегда ровно в 9 часов утра открыл своим ключом небольшой кабинет во втором участке милиции города Ташкента. Это был высокий полный человек лет сорока с длинными казацкими усами и наголо обритой головой. Из-за давней болезни сердца он страдал одышкой и сейчас, поднявшись на второй этаж по крутой лестнице, тяжело дышал.

Врачи запретили ему курить, но Сазонов считал свою работу нервной и требующей напряженной работы мысли, а курение успокаивало его и помогало сосредоточиться. Свернув козью ножку, он глубоко затянулся, затем отворил окно — несмотря на ранний час было уже довольно жарко — и вынул из сейфа дело о квартирной краже.

Дело было несложное: вор сознался, краденые вещи обнаружили. Материалы можно было передавать в суд. Не успел Сазонов углубиться в обвинительное заключение, как его вызвали к телефону.

Плотно приложив трубку к уху, он услышал глуховатый голос дежурного по городскому управлению милиции.

— У себя на квартире по улице Лахтинской застрелился профессор медфака Панкратьев. Начальник уголовного розыска просил вас выехать на место происшествия.

— Судебный эксперт предупрежден? — спросил Сазонов.

— Эксперта вызвали. С минуты на минуту подойдет и фотограф.

Доложив начальству, что уезжает, Сазонов грузно опустился в милицейскую двуколку и попросил поднять тент, так как уже сильно припекало. Минут через пятнадцать он подъезжал к Лахтинской. Эта тихая улица с двумя рядами одноэтажных домов находилась недалеко от театра оперетты. Вдоль улицы были высажены тополя, а кое-где и фруктовые деревья. Многие домики были окружены садами.

У дома 19, ничем не отличавшегося от остальных, молодой милиционер сдерживал любопытных. Здесь были домохозяйки с корзинами, они, видимо, возвращались с базара, какой-то старик в пижаме и галошах на босу ногу, две старушки, одетые несмотря на жару в темные шерстяные платья, несколько любопытных школьников с потертыми ранцами за плечами.

На крыльце небольшого особняка Сазонова встретил агент[15] уголовного розыска — высокий представительный мужчина в ладно сидевшей на нем милицейской форме. Рядом стоял судебный врач Будрайтис в светлом, хорошо выутюженном костюме с аккуратно повязанным галстуком и в начищенных до блеска ботинках.

Будрайтиса хорошо знали в уголовном розыске: он был весьма квалифицированным судебным экспертом, его заключения всегда были тщательно обоснованы. Сазонов не раз сталкивался по службе с этим милым и приятным человеком и обрадовался, что и теперь будет работать с ним.

Агент доложил, что в половине девятого утра в милицию позвонил гражданин, назвавшийся Турбиным, и сообщил, что его зять профессор Панкратьев покончил с собой.

Сазонов прошел в небольшую переднюю. Первое, что ему бросилось в глаза, был револьвер, лежавший рядом с коробкой папирос на полированном столике. На вбитой в стену деревянной вешалке висел темный мужской пиджак. Открыв дверь в спальню, следователь быстро окинул взглядом комнату и увидел на полу у никелированной кровати труп пожилого мужчины. Матрац, на котором находилось тело, был покрыт белой простыней, обильно залитой кровью. Покойный лежал лицом вниз, подогнув под себя правую руку, левая была согнута в локте. На рубашке темнели пятна запекшейся крови.

Сазонову пришлось призвать на помощь всю свою выдержку — зрелище было малоприятное. Говорят, что со временем можно привыкнуть к смерти, но теперь, после семи лет работы в милиции, Сазонов хорошо знал: это к нему не относится. Сам он был из крестьян Тульской губернии, во время войны переехал в Ташкент и устроился в железнодорожные мастерские.

Работал он добросовестно, старательно и вскоре стал бригадиром. Во время Осиповского мятежа принял активное участие в его подавлении. В 1921 году Сазонова пригласили в партийный комитет мастерских и предложили перейти на работу в милицию, где нужны были сотрудники. Он согласился. После окончания курсов следователя Сазонова направили работать во второй участок милиции вначале стажером, а затем и самостоятельно.

Он был человеком спокойным, дотошным, как говорят, «звезд с неба не хватал», перед начальством не заискивал, и в то время, как некоторые его товарищи по учебе уже выдвинулись на руководящую работу, а кое-кто даже переехал в столицу, Сазонов все еще продолжал служить в той же должности, с которой начал.

Сотрудники управления милиции считали, что ему не хватает «гибкости ума», однако каждое дело он расследовал тщательно, старался разобраться в мотиве преступления, хотя это и не всегда ему удавалось: его версии обычно оказывались очень уж прямолинейными. Правда, чаще всего Сазонову приходилось расследовать мелкие кражи, драки на почве семейных ссор, хулиганство, иногда заканчивающееся поножовщиной.

И вот теперь он подумал о том, что дело, предстоит канительное, хлопотливее, придется долго разбираться в причинах самоубийства, ведь застрелился известный профессор университета, а чего ему стреляться, если, судя по всему, жил он совсем неплохо, да и к тому же недавно женился на молодой женщине.

...Одно из окон в сад было открыто. Из окна были видны фруктовые деревья, кусты виноградника, усыпанные спелыми крупными гроздьями, небольшой цветник из белых и желтых хризантем. Поближе к забору росли красивые белые каллы. Легкий ветерок надувал ситцевую занавеску. Со двора доносился собачий лай.

— Здесь никто ничего не передвигал, приезжал только врач скорой помощи, но он констатировал смерть профессора и, по его словам, ничего не трогал. Я созвонился с ним, фамилия врача, — агент сверился со своей записной книжкой, — Пастухов. Вдова Панкратьева утверждает, что муж покончил с собой на почве семейных неурядиц. Предварительный осмотр места происшествия показал, что замок входной двери имеет царапины.

— Причина их установлена?

— Пока нет, просто не было времени.

Осторожно обойдя тело, Сазонов подошел к открытому окну, посмотрел в сад, постоял немного в задумчивости, затем вышел в переднюю и взял со стола револьвер[16]. Это был старенький шестизарядный «Смит и Вессон». Пятен крови на нем не было. Сазонов, завернув револьвер в газету, спрятал его в портфель и затем перешел в кабинет профессора.

Стены просторного кабинета были оклеены светло-зелеными обоями. На стеллажах ровными рядами стоял книги не только на русском, но и на французском и немецком языках, было много аккуратно переплетенных немецких журналов. Письменный стол орехового дерева был завален бумагами. Рядом стояло вертящееся кожаное кресло.

Слева на маленьком столике находилась пишущая машинка «Ремингтон», в которую был заправлен чистый лист бумаги. Казалось, что хозяин кабинета вышел на несколько минут и сейчас вернется к прерванной работе.

Почти всю столовую комнату занимал большой обеденный стол, покрытый вышитой скатертью. Вокруг него стояли стулья с кожаными сиденьями и высокими спинками. В углу находилось два мягких кресла с протертыми бархатными подлокотниками. Следователь взглянул на большие напольные часы, за стеклом которых ритмично качался длинный медный маятник. Стрелки показывали половину десятого.

«Однако быстро течет время», — подумал он.

— Жена профессора здесь? — спросил Сазонов.

Агент угро вышел и через несколько минут вернулся с молодой привлекательной женщиной. Лицо ее было слегка покрыто веснушками, в углах небольшого рта с тонкими губами застыли скорбные складки. Длинное темное платье еще больше подчеркивало ее худобу.

Женщина села в кресло, и следователь увидел, что ее руки дрожат, да и вся она сама не своя.

— Вы не волнуйтесь, рассказывайте, — Сазонов достал из кармана небольшой блокнот и карандаш, приготовившись делать записи. — Как вас, кстати, зовут?

— Марина Андреевна или просто Марина. Сегодня утром, когда я возвращалась с базара и открывала наружную дверь, раздался выстрел.

— В котором часу это было?

— Часов в восемь утра. Муж лежал на кровати с простреленной головой, — и Марина заплакала.

Сазонов налил ей воды из стоящего на столе большого фарфорового чайника.

— Я подняла лежавший на полу револьвер и положила его на столик в прихожей, а раненого мужа переложила вместе с матрацем на пол. Не знаю даже, откуда у меня силы взялись.

— Зачем вы это сделали?

— Ну... думала, что он может упасть и совсем разобьется. Я очень растерялась и не могла ничего сообразить, но затем выбежала на улицу, попросила какого-то мужчину вызвать скорую помощь. Когда приехал врач, Николай Петрович был уже мертв.

— Значит, вы не видели, как он застрелился?

— Нет, я только слышала выстрел...

— Окно все время было открыто?

— Перед уходом на базар я подходила к окну. Оно было закрыто, это я точно помню.

— Профессор ничего не успел сказать перед смертью?

— Николай Петрович хотел что-то произнести, но не смог, язык его начал заплетаться. Затем он приподнялся на кровати и два раза меня перекрестил. На третий, видимо, сил не хватило.

— Почему на замке входной двери царапины?

— Не знаю. Помню только, что, услышав выстрел, не сразу смогла открыть дверь, пока возилась с замком, прошло некоторое время.

— Каких-либо записок, объясняющих причину самоубийства, профессор не оставил?

— Нет... не видела.

— Револьвер принадлежал вашему мужу?

— Да.

— Где он его хранил?

— Днем — в ящике стола или носил с собой, а на ночь прятал под подушку.


Прибыл старший уполномоченный уголовного розыска Маргонин — стройный худощавый мужчина лет двадцати восьми, с проницательным взглядом синих глаз и резкими чертами привлекательного лица. Вслед за ним в дверях появился фотограф с большой сумкой через плечо. С шипением вспыхнул магний — с разных ракурсов были сделаны снимки покойного, а затем и всей комнаты. Пообещав, что отпечатает их к завтрашнему утру, фотограф сложил аппаратуру и ушел.

Судебный эксперт нагнулся над трупом и осторожно откинул простыню. Трупное окоченение еще не было выражено. «Значит, смерть наступила несколько часов назад», — подумал Будрайтис. На левом виске он увидел входное пулевое отверстие, а над правым — звездчатую рану с выступающими наружу краями.

Повернувшись к Сазонову, эксперт заявил:

— Либо профессор стрелялся левой рукой, либо его убили. Выходное отверстие пули на правом виске. Вероятно, выстрел сделан в упор — видите, Георгий Викторович, на левой стороне подбородка разбросаны серовато-желтоватые пятнышки размером не менее спичечной головки. И поверхностные саднения кожи также свидетельствуют о том, что револьвер был приставлен вплотную к виску. С аналогичными случаями приходилось уже встречаться. Но если это самоубийство, то на левой руке должен быть пороховой налет.

Будрайтис внимательно осмотрел левую руку профессора.

— Гм... никакого налета нет. Значит, убийство?!

— Ионас Иакович, взгляните на правую руку, — Маргонин наклонился над трупом, — на большом пальце правой руки какой-то налет. Может быть, это от пороховых газов?

— Да, это что-то необычное, — заключил эксперт.

Он вышел в переднюю, достал из своего саквояжа флакончик со спиртом, затем аккуратно срезал бритвой кусочек кожи с налетом и поместил ее во флакон.

— А где же пуля? — спросил Маргонин, прохаживаясь по комнате и поскрипывая хромовыми сапогами.

— Пуля должна быть где-то здесь, в комнате, — заметил Будрайтис, — рана ведь навылет!

Сазонов аккуратно подстелил газету, опустился на колени и начал внимательно осматривать доски пола. Хлопнула входная дверь, в комнату вошел милиционер.

— Товарищ следователь, — обратился он к Сазонову, — понятые приглашены. Можно им войти?

В дверях стояли пожилой мужчина в белом фартуке с бляхой дворника и молодая женщина в светлом платье — соседка Панкратьева. Они испуганно смотрели на распростертое на полу тело профессора.

Сазонов искоса взглянул на вошедших и слегка кивнул, продолжая исследовать пол. Пули нигде не было.

— Куда же она запропастилась? — пробормотал он и тут же догадался: ведь она может быть в подушке!

Вытащив подушку из-под головы покойного и нащупав что-то твердое, Сазонов достал из кармана перочинный ножик, надрезал наволочку и извлек из подушки продолговатый кусочек свинца.

Будрайтис, буквально выхватив у него из рук пулю, стал вертеть ее в разные стороны, рассматривая нарезы через лупу.

— Вы бы пулю еще на зуб попробовали, — сказал Маргонин, — она явно от «Смит и Вессона». Дайте, пожалуйста, револьвер, — попросил он Сазонова, повернул барабан револьвера, и на ладонь выпали три боевых патрона, один с осечкой и стреляная гильза. — А теперь смотрите, — Маргонин приложил к гильзе пулю, которая довольно точно подошла по диаметру.

— Это еще не доказательство, — возразил Будрайтис, — гильза могла быть от ранее выстреленной пули, а эта от маузера или нагана.

— Ну уж нет, эти виды оружия я хорошо знаю — у нагана и маузера калибр почти одинаковый — 7,62 и 7,63 миллиметра, а здесь где-то больше десяти... Пуля выстрелена именно из этого «Смит и Вессона».

— Это все же следует доказать, необходима баллистическая экспертиза, — заявил Сазонов, внимательно прислушивавшийся к спору своих коллег. Затем он взял листок бумаги, сделал из него небольшой конвертик и вложил туда пулю и гильзу.

Тем временем Маргонин вынул замок от входной двери и внимательно осмотрел углубление в дверной раме, куда входил язычок замка. Следов отжима «фомкой» не было. Замок явно открывали отмычкой, о чем свидетельствовали царапины на наружной стороне замка. Но делали это осторожно — дверь не была повреждена.

Сазонов не зря числился специалистом по части обыска. Он начал его по часовой стрелке, неслышно двигаясь по квартире. Ничто не ускользало от его внимания, он перелистывал каждую книгу, тщательно обшаривал ящики шкафа. В одном из них следователь обнаружил два золотых Георгиевских креста — награды Панкратьева во время русско-японской войны. Но лишь в кабинете профессора его ждала по-настоящему интересная находка.

В ящиках письменного стола он увидел аккуратно сложенные папки. В них лежали напечатанные на машинке научные труды профессора, на отдельных листках были выписки из медицинских книг и журналов. В одном из ящиков он обнаружил записку.

Прыгающим почерком Панкратьева было написано: «Какая полоса невезения. За год ни одного положительного результата. Работаем, не считаясь со временем. Сколько животных загубили! Не пойму, в чем ошибаюсь. Необходимых приборов нет. Нет и нужных материалов для конструирования оригинальных аппаратов и достать их невозможно. Никто меня не понимает...»

«Если это самоубийство, то записка, может быть, частично и объясняет его причину», — подумал Сазонов.

В отличие от Сазонова, Маргонин был более нетерпелив. Он начал обыск прежде всего со шкафа. Там, как подсказывало ему чутье, могло находиться что-то важное для следствия. Из кармана профессорского пиджака он достал бумажник: удостоверение на право ношения револьвера «Смит и Вессон», удостоверение личности профессора, небольшая сумма денег, перочинный ножик с перламутровой ручкой, связка ключей...

В углу у шкафа стояла прислоненная к стене охотничья винтовка «Винчестер», в ящике стола оказалась коробка с патронами для нее.

Было уже около часа дня, когда Сазонов взялся, наконец, за протокол осмотра места происшествия.

— Я буду записывать, а вы диктуйте, — предложил Маргонин и разложил на столе листки белой бумаги.

В этот момент в комнату стремительно вошла Марина и поставила на стол перед Маргониным раскрытую шкатулку.

— Товарищи следователи! Отсюда исчезли бриллиантовые серьги и золотое кольцо. Их подарил мне муж! К свадьбе! Нет также его золотых часов...

— Когда вы обнаружили пропажу? — спросил Сазонов.

— Только что... После вашего осмотра.

— Китайская? — спросил Маргонин, рассматривая деревянную шкатулку, покрытую черным лаком и инкрустированную перламутром.

— Японская, — сказала Марина. — Из Владивостока.

Сазонов осторожно, боясь сломать хрупкую вещь, закрыл крышку

— Вчера все было на месте?

— Вчера меня весь день не было дома, а вечером я в ящик стола не заглядывала.

— Опишите пропавшие вещи, — попросил Маргонин.

— Золотое кольцо имело небольшой бирюзовый камешек, серьги золотые с бриллиантами в четверть карата, часы «Брегет» тоже золотые с двумя гравированными крышками и боем. Они достались мужу по наследству от отца, а тому — от деда.

Маргонин подошел к раскрытому окну и внимательно осмотрел подоконник. Но следов там не было. Ничего не обнаружили и в саду — дожди не шли с мая, а следы на сухой почве почти не заметны.

Наконец подъехал милицейский фургон. Тело вместе с матрацем и подушкой погрузили на носилки и задвинули в машину. После того, как протокол осмотра подписали следователь, эксперт и понятые, квартира была опечатана.

«Начальнику следственного отдела Ташкентской гормилиции.

При этом направляю Вам протокол места обнаружения трупа профессора Панкратьева Н. П. и акт судебно-медицинского осмотра. Сообщаю, что револьвер «Смит и Вессон» и «Винчестер» находятся во втором участке милиции. Одновременно препровождаю Вам револьверную пулю, найденную в подушке, на которой спал профессор.

Народный следователь 2-го участка милиции Ташкентского округа


Сазонов

6. VIII. 1927 г.»

Этот документ вместе с актом судебно-медицинского осмотра лег на стол начальника уголовного розыска утром 7 августа 1927 года, а после обеда Сазонова вызвали на оперативное совещание в горотдел милиции.

В кабинете начальника уголовного розыска уже находились прокурор города, Будрайтис, Маргонин и другие оперативные работники. Несмотря на то, что совещание еще не началось, в тесной комнате было уже накурено так, будто заседали целый день.

Начальник угро города Зинкин был нетороплив и даже медлителен, что раздражало высокое начальство. Бывший рабочий, широкоплечий, жилистый, он сохранил от фабричной жизни упорство и способность к физическим перегрузкам, а также умение ладить с людьми.

— Какие версии возникли по этому делу? — спросил он после доклада Сазонова, делая пометки в блокноте толстым красным карандашом. — Убийство это или самоубийство? Что вы скажете, товарищ Маргонин?

— Не исключено, что профессора убили с целью грабежа. Злоумышленники — один или двое — проникли в квартиру с помощью отмычки...

— Но бандиты могли забраться в дом через открытое окно из сада, — возразил Зинкин.

— Двор охраняет собака — немецкая овчарка. Вряд ли она пропустила бы чужих и, кроме того, профессор, услышав лай, поднялся бы с постели и подошел к окну.

— Резонно! К тому же, у преступников могло быть собственное оружие, револьвер Панкратьева дал осечку, а застрелили профессора они, — высказал предположение прокурор.

— Не думаю, — возразил Маргонин, — по данным акта судебно-медицинского осмотра, выстрел был произведен с близкого расстояния. Кроме того, я только что получил заключение баллистической экспертизы. Пуля выстрелена из револьвера «Смит и Вессон», принадлежащего профессору.

Маргонин был человеком импульсивным. И сейчас он готовился высказать не просто версию, но и свое глубокое убеждение, что преступление совершено так, а не иначе. И готов был возражать, в случае необходимости, даже Михаилу Максимовичу Зинкину, к которому относился с большим уважением.

И Маргонин уверенно продолжал:

— Мне кажется, что картину по данной версии можно нарисовать следующим образом. Воры, один или двое, увидев, что жена профессора ушла на базар, и предполагая, что дома никого нет, решили воспользоваться этим и открыли дверь с помощью отмычки. Взяв ценные вещи, они хотели уйти, но, услышав шум, профессор проснулся и, увидев злоумышленников, вытащил из-под подушки револьвер и нажал на спуск. Однако случилась осечка. Этим и воспользовались преступники. Они выхватили у Панкратьева оружие и застрелили хозяина дома из его же револьвера. Услышав скрип открываемой двери, бандиты бежали через окно, захватив с собой ценности.

Откровенно говоря, Зинкину не нравилось, когда обыкновенные рабочие версии высказывали как истину в последней инстанции. «Но Леонид, возможно, прав», — подумал он.

— Версия товарища Маргонина правдоподобна. Думаю, ее можно в основном принять, — отмстил Зинкин.

— Какие будут еще предположения?

— Будут, — Сазонов не спеша поднялся, заговорил обычным невыразительным голосом, тщательно подбирая слова: — Не исключено, что профессора убила жена. Ее довольно путаный рассказ вызывает подозрения. И потом: зачем она перенесла умирающего мужа вместе с матрацем, подушкой и простыней на пол? Да и хватило бы у женщины сил для этого? Полагаю, она симулирует кражу, чтобы скрыть свое преступление.

— Какой ей, по-вашему, смысл убивать мужа? — спросил Зинкин.

Сазонов чувствовал, что говорит неубедительно, но ответил:

— Об этом пока можно лишь догадываться. Многого мы еще не знаем.

— Есть ли еще версии? Пока нет...

Зинкин встал — стройный, подтянутый, с черными навыкате глазами и небольшими усами на смуглом лице.

— Для расследования этого дела создается оперативная группа в составе народного следователя второго участка Сазонова Георгия Викторовича и старшего уполномоченного уголовного розыска Маргонина Леонида Владимировича. Возражений нет? Будем считать, что принято. Итак, вам, товарищ Маргонин, поручаются поиски пропавших вещей. Возьмите под наблюдение базары и «толкучки», комиссионные магазины, скупщиков краденого. Один вы не справитесь. Привлекайте людей из других милицейских участков. Описание краденых ценностей, сделанное Панкратьевой, уже размножено...

Кроме того, очень важно найти очевидцев происшествия. Лахтинская — небольшая улица. Там все друг друга знают. Возможно, утром 5 августа кто-нибудь и видел преступников, открывавших дверь профессорской квартиры. Расспросите подробно соседей.

Заслуживает внимания и версия о возможном убийстве Панкратьева женой. Она выдвинута вами, Георгий Викторович, вам, как говорится, и карты в руки. Побеседуйте с вдовой, соберите факты, имеющие к этому отношение. Есть ли еще вопросы? Тогда все. Совещание окончено.


Ровно в двенадцать часов дня в кабинет Сазонова вошла Марина Панкратьева. В немодном сером платье и туфлях на низком каблуке, она выглядела гораздо старше своих лет. Было заметно, что Марина очень взволнована.

— Присаживайтесь, — пригласил Сазонов, рассматривая ее чуть отекшее от слез, но привлекательное лицо с глубоко запавшими глазами. — Вначале — официальные данные.

Она заговорила быстро и возбужденно:

— Панкратьева Марина Андреевна, родилась в 1904 году в Житомире, студентка 5‑го курса медфака.

— Успокойтесь, пожалуйста. Нам хотелось бы выяснить все обстоятельства смерти вашего мужа, — начал допрос следователь. — Расскажите обо всем по порядку. Каким образом вы с ним познакомились?

— В 1923 году я переехала с родителями из Житомира в Ташкент и в том же году поступила на медицинский факультет САГУ. Когда училась на третьем курсе, познакомилась с профессором Панкратьевым, который читал у нас лекции по физиологии. Мы стали встречаться. Через полтора года он сделал мне предложение.

Со своей женой Николай Петрович развелся несколько лет назад и был совершенно одинок. В декабре прошлого года мы зарегистрировали брак в загсе, а затем венчались в церкви.

— Как сложилась ваша жизнь с профессором?

— Все бы хорошо, но, к сожалению, он ревновал меня даже к матери. Я проводила около нее много времени, потому что мама очень больна, и нужно было за ней ухаживать, а Николай Петрович скучал без меня. Он говорил, что эти часы вычеркнуты из его жизни. Особенно он нервничал, когда мне приходилось ночевать в родительском доме.

— Каким был покойный по характеру?

— Николай Петрович был человеком замкнутым: в гости мы не ходили и у себя никого не принимали.

— А в чем суть научных исследований вашего мужа, вы знаете?

— Профессор занимался очищением крови у животных, которым предварительно вводили различные ядовитые вещества. Он говорил, что находится на пороге большого открытия в медицине. Но последние месяцы приходил домой мрачным: опыты заканчивались неудачей.

Николай Петрович сконструировал специальный прибор для освобождения крови от балластных веществ, которые накапливаются в ней при болезни почек, но положительных результатов не добился. Это удручало его, делало раздражительным и нетерпимым. Последнее время я с трудом уживалась с ним и в глубине души не раз пожалела, что вышла замуж за человека с таким тяжелым характером... Но я его очень любила.

— Что вы думаете о краже вещей?

— Ума не приложу, когда их успели похитить? Ведь ящик письменного стола, где они лежали, был закрыт на замок. Подобрать к нему ключ было трудно. В том же ящике находился труд мужа о прижизненном промывании крови, но, по-моему, и рукописи этой при обыске не нашли. Впрочем, в то утро я была так расстроена, что не помню...

— Ну, а что было накануне гибели Николая Петровича? В каком он был состоянии? Может, произошло что-то из ряда вон выходящее?

— Да нет, — ответила Марина. — Все было, как всегда. Я задержалась опять у мамы, но ненадолго. Вернулась около половины одиннадцатого, потом мы еще долго говорили о последних неудачах профессора в научных исследованиях и о наших взаимоотношениях. Конечно, они оставляли желать лучшего. Я дала мужу понять, что твердо решила уйти от него. Он измучил меня своей ревностью. У меня сил не осталось! Ночью он спал плохо, часто выходил пить воду. Ну, а утром... Об этом вы знаете.

Сазонов перелистал несколько страниц дела, нашел место, отчеркнутое на полях красным карандашом, спросил:

— На прошлом допросе вы показали, что, увидев мужа с простреленной головой, подняли с пола револьвер и положили его на столик в прихожей. Как человек, знакомый с медициной, и, наверное, с медициной судебной, вы должны были знать, что в таких случаях ничего трогать нельзя. Все должно было оставаться на своих местах.

— Я в тот момент совершенно растерялась, мои поступки были необдуманны и сейчас для меня совершенно непонятны.

— Можете еще что-нибудь добавить? — Сазонов внимательно посмотрел на допрашиваемую.

— Пожалуй, я рассказала все.

— Тогда подпишите каждый лист протокола отдельно.

Что-то в рассказе Марины насторожило следователя: чего-то она, судя по всему, не договаривала, хотя, в общем-то, рассказ ее казался правдивым. И все-таки Сазонов чувствовал, что Марина знает о смерти мужа гораздо больше, но почему-то умалчивает об этом.

* * *

Отца Марина не помнила. Мать вышла во второй раз замуж, когда девочке было три года. Отчим служил инженером в строительном тресте и был всегда занят. Мать Марины — Елизавета Павловна Турбина — окончила гимназию, в совершенстве владела французским языком, играла на фортепьяно.

В доме Турбиных собирались друзья отчима, по тому времени люди передовые, интересные, говорили о литературе, музыке, живописи, много спорили. Марина сама рисовала, бегло разговаривала по-французски, но была замкнутой, стеснительной девушкой, неловко чувствовала себя в компании сверстников. Может быть, это было связано с тем, что еще в школьные годы у нее начала развиваться близорукость, и на занятиях она носила очки. Вероятно, поэтому и успехом у молодых людей не пользовалась.

В институте Марина училась хорошо, некоторые лекции приводили ее в восторг, в особенности лекции профессора Панкратьева. Читал он действительно артистично и до такой степени увлекался, что иногда в его речи проскальзывали целые фразы на немецком, английском или французском языке. Самые сложные проблемы он умел донести до слушателей так, что они становились понятны и менее подготовленным студентам. Молодежь Панкратьева любила, он всегда был справедлив и доброжелателен, на экзаменах никогда не придирался, его больше интересовало не заучивание отдельных фактов, а умение самостоятельно мыслить.

Ближе познакомилась Марина с профессором случайно. Однажды, когда у матери был тяжелый приступ желчнокаменной болезни и она всю ночь страдала сильными болями, Марина, совершенно отчаявшись, решила обратиться к Панкратьеву за помощью и ранним утром уже стучалась в ворота особняка на Лахтинской. Открыл ей сам профессор, помятый и заспанный. Выяснив, в чем дело, пригласил Марину в гостиную. Извинившись, попросил ее обождать, а сам пошел собираться.

Через несколько минут Панкратьев вышел из спальни, свежий и подтянутый, с небольшим докторским саквояжем.

Осмотрев больную, Панкратьев быстро приготовил шприц и сделал инъекцию. Через полчаса Елизавета Павловна почувствовала себя гораздо лучше. Профессор выписал несколько рецептов и рекомендовал аккуратно принимать лекарства.

Недели через две Николай Петрович позвонил, справился о здоровье матери и пригласил Марину в театр оперетты. Ставили «Летучую мышь». Марина была в этом театре впервые, и все казалось ей необычным. Замечания профессора относительно игры актеров были очень меткими. Некоторых из них профессор знал лично и после спектакля повел Марину за кулисы. Встреча с артистами надолго ей запомнилась. Вскоре последовало новое приглашение, на этот раз — на богослужение в церковь. Панкратьев оказался знатоком церковной жизни, этого отдельного замкнутого мирка. Как Марина потом узнала, профессор, выросший в семье помещика, был религиозен.

Они стали встречаться все чаще, а однажды Николай Петрович поделился с Мариной своими планами и мечтами. «Если мои исследования приведут к положительным результатам, можно будет вылечить любое инфекционное заболевание, — говорил он. — Но отмывание крови от микробов — это задача будущего. А в ближайшее время мой метод позволит спасти человека, отравившегося угарным газом или страдающего тяжелой болезнью почек, в тех случаях, когда почки уже не в состоянии справиться со своей основной задачей — очищением крови от вредных, балластных веществ. Или вот еще одна захватывающая тема. Вы слышали, конечно, об искусстве древних египтян бальзамирования трупов? Мумии египетских фараонов хранятся уже несколько тысяч лет. Хотя секрет бальзамирования был утерян, сейчас работами ученых он в значительной степени восстановлен. Несколько лет своей жизни я посвятил этой проблеме.

Если можно столь долгое время сохранять клетки и ткани, то, вероятно, возможно и их оживление, ведь жизнь когда-то возникла на Земле из неживой природы. По-видимому, это задача отдаленного будущего. Но все же... Я пробовал оживлять нервы лягушки. Это мне удалось. Проблема исключительной сложности. Потребуются даже не десятки, а сотни тысяч опытов, целые коллективы ученых.

А пока что подойти к решению этой проблемы почти невозможно. Аппаратура у нас самая примитивная. Многое можно было бы изготовить самим, но нет ни опытных техников, ни нужных материалов. Даже простейшие приборы приходится выписывать из-за рубежа. Так, конечно, будет не всегда».

Марине было очень интересно с Панкратьевым. Его беседы на научные темы, рассказы об ученых, которых он хорошо знал, вызывали у нее уважение. Марина все больше привязывалась к Николаю Петровичу, и когда через несколько месяцев он сделал ей предложение, это не было для нее неожиданностью.

2

Ташкент изнывал от зноя. Казалось, все живое спряталось от палящих лучей солнца, однако около киоска с газированной водой у кольца четвертого трамвайного маршрута выстроилась длинная очередь. Чуть дальше шашлычник, укрывшись в тени деревьев, обмахивал мангал фанерной дощечкой. Редкие посетители за неказистыми столиками не обращали внимания на дым и чад.

Пообедав шашлыком и запив его горячим зеленым чаем, Маргонин направился на Лахтинскую. Проехав на трамвае одну остановку, он дошел до улицы Гоголя и через несколько минут был почти у цели. Он шел по Лахтинской, стараясь держаться в тени, но солнце было в зените, «прижимало» тень к домам.

Леонид постучал к соседям Панкратьева и спросил, не видел ли кто рано утром в воскресенье незнакомых людей у дома профессора. Ему указали дом напротив профессорского: «Здесь живет старик пенсионер, он часто сидит на скамеечке у крыльца и смотрит в окно».

Домик под зеленой крышей был небольшой, аккуратный, недавно выкрашенный голубой и белой краской. Вдоль арыка росли вишневые деревья.

Маргонин нажал на кнопку, и звонок надсадно заверещал за дверью. Вскоре послышались шаркающие шаги. Вышел старик в старой пижаме и шлепанцах. Его большая белая борода была расчесана надвое.

— Я из уголовного розыска, — представился Маргонин и показал удостоверение. — Хотел бы с вами поговорить.

— Проходите, — предложил старик.

Большая неуютная комната была заставлена старинной мебелью.

— Николай Николаевич Забелин. — Хозяин дома слегка поклонился. — Когда-то преподавал латынь в женской гимназии, а теперь, увы, на пенсии.

— Николай Николаевич, утром пятого вы были дома?

— В котором часу?

— Часов в восемь утра.

— Да, конечно.

— Вы в это время что-нибудь слышали? Может быть, крики или даже выстрел?

— Конечно же, слышал. Правда, не выстрел. Люди кричали, что сосед застрелился. Вместе со всеми я подбежал к дому Панкратьева, но внутрь не входил. Вскоре приехала скорая помощь, а затем и милиция... Николая Петровича я знал хорошо. Мы часто беседовали с ним. Очень эрудированный был человек.

— На улице или рядом с домом профессора вы незнакомых людей в тот день не видели?

Наморщив лоб и глядя прямо перед собой, старик начал вспоминать.

— В то утро меня разбудил своим криком точильщик. Он поставил станок как раз напротив дома Панкратьева и закричал: «Точить ножи, ножницы!»

«А ведь этот точильщик мог видеть преступников!» — подумал Маргонин и поинтересовался:

— Что за человек этот точильщик?

— Зовут Василием Степановичем, его все на нашей улице знают, — ответил старик.

Дворник одного из домов подсказал Маргонину, что дядя Вася почти ежедневно бывает в Полторацкой больнице. Точит там кухонные ножи. Но в больнице сообщили, что Василий Степанович только вчера уехал к родственникам в деревню. Куда-то в Россию. Где находится эта деревня, так и не удалось узнать. Дядя Вася адреса соседям не оставил.

Так ничего и не выяснив, Маргонин направился в горотдел. Секретарь начальника угро Ниночка сказала, что шеф уже два раза его спрашивал, а сейчас проводит совещание.

Маргонин вошел в кабинет Зинкина. Тот кивком указал на стул. Докладывал Сазонов.

— Так что же мы знаем о самом Панкратьеве? — спросил Зинкин.

— Мне, к сожалению, не удалось пока собрать необходимых сведений о профессоре, только данные, полученные из личного дела, хранящегося в отделе кадров университета. — Сазонов достал из папки два небольших исписанных мелким почерком листка и начал читать.

Из данных следовало: родился Панкратьев в 1877 году в Воронеже. Учился в Воронежской гимназии, которую окончил с золотой медалью. В 1895 году поступил на медицинский факультет Харьковского университета. В 1898 году, еще будучи студентом, публикует сообщение о своей первой экспериментальной работе.

Окончил медицинский факультет в 1900 году. В 1903 году работает в области практического применения некоторых фармакологических соединений. В 1905 году уехал на театр военных действий (русско-японская война). По возвращении с фронта приступает к работе в качестве помощника прозектора физиологической лаборатории при Харьковском университете и продолжает исследование некоторых лекарственных соединений.

В 1911 году успешно защищает докторскую диссертацию. Одновременно проводит ряд солидных экспериментальных работ, в частности, разрабатывает метод мумификации трупов людей и животных.

— Что? Что вы сказали? Каких трупов? — перебил Зинкин.

— Ну, в общем, я еще сам толком не знаю. Но думаю, что-то с мумиями связано.

— А при чем тут мумии? — вмешался Маргонин. — Что за чушь ты говоришь?

— А вот и не чушь! Я слышал, что он занимался бальзамированием.

— Это что же, как в Египте, что ли? — спросил Зинкин.

— Наверное, что-то вроде этого. Вот видите, как в личном деле написано: «му‑ми‑фицировал». — Сазонов оглядел примолкших сотрудников и продолжил чтение: — «Будучи уже прозектором и приват-доцентом Харьковского университета, Панкратьев в 1914 году впервые высказал мысль о возможности прижизненного промывания крови с целью ее освобождения от микробов при различных заболеваниях.

В конце 1919 года Панкратьев переезжает в Ташкент, где принимает участие в организации медицинского факультета САГУ и затем избирается по конкурсу профессором кафедры физиологии.

В 1922 г. опубликовал статью в «Туркестанском медицинском журнале» о консервации сердца кролика в специальном растворе.

А в 1924 году начинает исследования по прижизненному промыванию крови у животных, отравленных смертельными дозами различных ядов, в частности, морфием. Свои наблюдения он обобщил в работе «Прижизненное промывание крови».

— Ну и ну! — воскликнул Зинкин. — Там бальзамирование трупов, тут промывание крови... Одно из двух: или это действительно большой ученый, или... Ну, ладно, читайте дальше.

— Пожалуй, это все, одна строчка осталась: «Является автором 47 научных трудов».

— Да-а... — протянул Зинкин. — Придется нам, видимо, поглубже познакомиться с работами профессора. Ну, а пока изучите все его знакомства.

— Я еще порылся в центральных газетах и вот нашел статью. Опубликована летом прошлого года. — Сазонов вынул из кармана измятую на сгибах газету и прочел: — «Оживление мертвого животного. Опыт профессора Панкратьева. Ташкент, 23 июня. На кафедре физиологии медицинского факультета САГУ профессором Панкратьевым проведен необычный опыт оживления мертвого животного. Из местного зоопарка на кафедру была доставлена обезьяна, у которой под наркозом выпустили всю кровь. Животное лежало бездыханным. После соответствующей обработки кровь была влита в организм. Обезьяна очнулась, снова задышала, ожила, была доставлена вновь в зоопарк. Опыт Панкратьева открывает новые горизонты в медицине. В ближайшее время исследования будут расширены».

Зинкин посмотрел в окно: совсем рядом росла урючина, ее ветви заглядывали в окно, и от этого в комнате казалось прохладнее в такой жаркий летний день.

— Мне сегодня позвонили из САГУ, — в раздумье произнес Зинкин, — сообщили, что в последние годы профессор работал над каким-то важным медицинским открытием. Труд он закончил. Но при обыске в квартире рукопись не нашли. И вообще, может быть, кража вещей — только маскировка?

— Хорошенькая маскировка. Столько ценных вещей исчезло! — воскликнул Сазонов.

— Кто знает, — проговорил Зинкин, — возможно, труд, то есть рукопись профессора куда ценнее.


Дело Панкратьева с каждым днем разбухало, обрастало протоколами допросов, справками, объяснениями. Первая страница дела представляла собой схему розыска. От четырехугольника, внутри которого было выведено — «Панкратьев», отходили прямые линии: линия родственников, линия сослуживцев, линия соседей, линия возможных свидетелей.

Судебный медик Будрайтис, проводивший наружный осмотр трупа, показал, что на кровати и на столе следов крови не обнаружено. Домработница рассказала, что постоянно в доме Панкратьевых она не жила. Была приходящей прислугой: стирала белье, убирала квартиру, готовила обед для семьи профессора и еду для собаки. Револьвер Николай Петрович обычно носил с собой или запирал в ящик стола.

Сосед профессора, учитель Крайнов, показал, что Николай Петрович был душевным человеком и часто рассказывал ему о своих опытах. По словам Крайнова, профессору предлагали за открытие большие деньги, и даже в иностранной валюте. Однако кто именно предлагал, свидетель не знает: об этом ему Николай Петрович не говорил.


Кафедра физиологии медицинского факультета, куда направился Сазонов, находилась на территории больницы имени Полторацкого. Студентка в белом халате указала следователю на небольшое здание из красного кирпича. Занятия еще не начались, и на кафедре оставалась лишь одна лаборантка. Все были в отпуске.

Лаборантка, молодая жгучая брюнетка, сидела в просторной комнате, заставленной различными приборами, и полировала ногти. Увидев постороннего человека, она смутилась и спрятала маникюрные принадлежности в стол.

— Я из милиции, — представился Сазонов, — хотел бы уточнить кое-что. Вы ведь слышали, что профессор застрелился?

— Да, это ужасно.

— Не могли бы вы мне растолковать, что за опыты ставил Николай Петрович?

— Профессор и его сотрудники выпускали кровь у собак и затем вливали ее обратно. Для чего они это делали, я точно не знаю. Вам лучше бы обратиться к доктору Тарасову, но он сейчас отдыхает в Крыму.

— Я хотел бы осмотреть кабинет Панкратьева.

Лаборантка открыла дверь в небольшую скупо обставленную комнату: письменный стол у окна, белый металлический шкаф со стеклянными дверцами. В шкафу — какие-то банки с заспиртованными органами. Обтянутая черной клеенкой кушетка, два венских стула с гнутыми ножками. На письменном столе лежали учебники по физиологии человека и медицинские журналы на немецком языке.

В углу — какой-то непонятный прибор величиной со шкаф.

В одном из ящиков стола Сазонов обнаружил смятый конверт. Письмо было адресовано профессору Панкратьеву и отправлено из Оренбурга на медфак САГУ 15 июля. Конверт был пуст. Но при тщательном осмотре остальных ящиков письменного стола следователь нашел обрывок письма с одной лишь строчкой, написанной тем же почерком, что и адрес: «Если ты до первого августа не...»

— Вы не знаете, чей это почерк? — Он протянул конверт и клочок бумаги лаборантке.

Девушка внимательно вглядывалась в неровные строчки.

— У нас на кафедре так, кажется, никто не пишет. А вообще я припоминаю: где-то в конце июля к шефу зашел мужчина, которого я раньше никогда у него не видела. Посторонние на кафедру к профессору вообще не приходили. Разговор у них, по-моему, был неприятным: шел на высоких тонах. Под конец тот человек выбежал из кабинета, что-то недовольно бормоча. Ну, я не спрашивала, кто это. Считала это нетактичным.

— Как выглядел посетитель?

— Самый обыкновенный. Среднего роста, рубашка с закатанными рукавами. Да, еще мне запомнились небольшие усики. Он был, по-видимому, родственник профессора.

— Почему вы так решили? — удивился следователь.

— Спустя несколько дней я вытирала пыль с полок: уборка кабинета входит в мои обязанности. Одна из книг упала, и на полу оказалась фотография. Это был тот самый мужчина, но совсем еще молодой, без усов и в офицерском кителе.

— Где эта фотография сейчас?

— Наверное, там же. Я положила ее снова в книгу. — И девушка достала из толстого тома фотоснимок молодого человека со скуластым лицом и пристальным взглядом. Он был в форме прапорщика царской армии. На обратной стороне фотокарточки никакой надписи не было.

— Эту фотографию и письмо придется временно изъять для приобщения к делу. — Сазонов взял снимок и вместе с письмом спрятал в портфель.


10 августа Сазонов пригласил на допрос первую жену покойного — Антонину Ивановну. Перед следователем сидела рано состарившаяся женщина с осунувшимся морщинистым лицом и седыми волосами. На ней было выгоревшее на солнце ситцевое платье, на отечных ногах — старые, давно требующие починки туфли.

Она заговорила вначале медленно, а потом — все более оживляясь:

— Вышла я замуж за Николая Петровича в Харькове, он тогда еще студентом был, затем вместе с ним переехала во Владивосток: Панкратьева призвали в армию, и он принимал участие в русско-японской войне. После войны мы снова оказались в Харькове, а в конце 1919 года переехали в Ташкент. Долгое время детей у нас не было, — продолжала рассказ Антонина Ивановна, — и мы взяли на воспитание ребенка... Но через десять лет после этого у меня родился сын, которого мы назвали Петром, в честь деда. А в 1924 году он заболел и умер. Николай Петрович очень любил Петю и тяжело переживал постигшее нас несчастье. Он решил не предавать его тело земле.

— Как, как? — переспросил следователь.

— Профессор ведь был специалистом по мумификации. Он забальзамировал Петеньку и целый год хранил его дома в специальном ящике под стеклом. Сейчас тело нашего сына находится в физиологической лаборатории на медфаке. — Панкратьева вынула из потертого ридикюля платочек и приложила его к глазам.

Сазонов несколько минут молчал, обдумывая то, что ему сказала она. Потом достал из кармана пачку папирос и щелкнул зажигалкой.

— Не было ли у вашего бывшего мужа врагов, которые покушались на его жизнь раньше?

— Мне об этом ничего неизвестно.

— Чья это фотография? — следователь положил перед Панкратьевой снимок, найденный в кабинете профессора.

— Это Анатолий, — спокойно ответила женщина. — Наш приемный сын.

— Почерк, которым сделана надпись на этом конверте, вам известен?

— Почерк тоже Анатолия.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем приемном сыне подробнее, — попросил Сазонов.

— Анатолий еще юношей откололся от отца — тот хотел, чтобы сын обязательно стал врачом. В 1915 году сын наш сбежал из дома на фронт, но его вернули, и отец устроил Толю в юнкерское училище. В двадцатом году сын оказался на Дону в белой армии, затем сражался в Крыму и бежал в Константинополь. Гражданской специальности у него не было, он стал чернорабочим и с трудом зарабатывал на жизнь. Поэтому, когда появилась возможность, он вернулся на родину. Отец признавать его не хотел. В период нэпа Анатолий содержал в Оренбурге небольшую чайную, но затем прогорел и связался с темными людьми. Недавно он приезжал в Ташкент и, насколько мне известно, просил у отца денег, но тот ему отказал.

— А где Анатолий сейчас?

— Даже не знаю, вообще-то собирался куда-то в Россию на заработки.

— Есть ли у вас родственники?

— В Ташкенте у меня никого нет. В Кисловодске живет моя родная сестра Галина Ивановна Загоруйко. Вторая сестра жила в Запорожье, но она умерла.

— Простите, Антонина Ивановна, но я хочу задать вам вопрос несколько не деликатный: почему вы разошлись?

Панкратьева с минуту помялась.

— Приемный сын не пошел по стопам отца, и поэтому, наверное, Николай Петрович его не любил, а вот младший, Петр, был его надеждой, но долгое время болел, а тут я еще вынуждена была поехать к сестре на Украину. Она тоже недомогала. Умерла на моих руках. Отсутствовала я почти полтора месяца. Ну, а когда приехала в Ташкент, на меня свалилось новое горе: мой ребенок умер. С тех пор муж возненавидел меня, и нам пришлось разойтись.

Глаза ее наполнились слезами. Она продолжала теребить платок, и Сазонов обратил внимание на то, какие у нее натруженные руки.

— Еще один вопрос, Антонина Ивановна, — сказал он чуть погодя, — Николай Петрович был человеком религиозным?

— Да, он был религиозен, но после смерти Пети перестал верить в бога.

— Приходилось ли вам встречаться с Николаем Петровичем после его второй женитьбы?

— Месяца за два до гибели я встретила его на Курином базаре, он жаловался, что живет плохо. «Но у тебя же молодая жена», — возразила я. Профессор только махнул рукой и ушел. Это и понятно: я слышала, что у его молодой жены есть друг, ну, вы понимаете...

— Друг? Кто же он?

— Говорят, работает на кафедре физиологии. Помогал профессору в опытах. Токарев его фамилия, он, как и Марина, студент-медик.

После допроса Антонины Ивановны следователь долго не мог сосредоточиться. Так, значит, у профессора имеется приемный сын, да еще такой, что угрожал ему. А у Марины как будто есть любовник! Открылась новая сторона дела, которая неизвестно куда могла завести.

Едва Сазонов возвратился в горотдел милиции, как ему сообщили, что недавно звонил Маргонин. Он просил Сазонова приехать вместе с Мариной Панкратьевой в комиссионный магазин, что на улице Карла Маркса. Там обнаружено золотое кольцо, похоже, то самое, что похищено из квартиры профессора.


На широких дубовых дверях магазина висела табличка: «Закрыто на обед». Сидя в кресле комиссионного гарнитура, Маргонин неторопливо беседовал с продавцом. Тут же находились Сазонов и Марина Панкратьева.

Уже немолодой сухощавый мужчина в синем халате почти навытяжку стоял перед Маргониным. На прилавке в изящной коробочке лежало массивное золотое кольцо с бирюзовым камнем.

— Не ваша ли это вещь, Марина Андреевна? — спросил Маргонин.

Марина внимательно осмотрела кольцо, потрогала зачем-то камень и уверенно сказала:

— Кольцо мое. Его подарил мне муж ко дню свадьбы. Вот только камень сейчас чуть поцарапан.

— Спасибо, вы нам очень помогли, — сказал Маргонин, — а сейчас мы побеседуем с вами, гражданин.

— Самоваров, — подсказал продавец.

— Как же это вы золотые вещи принимаете на комиссию, а квитанции не выписываете? Дело, в общем-то, уголовное...

— Ну, какое же уголовное, — перебил его Самоваров, — просто знакомая просила продать кольцо, ей срочно нужны были деньги, и цену я определил небольшую, всего двести пятьдесят рублей, кто же знал, что кольцо не принадлежит ей?

— Как зовут вашу знакомую? — вмешался в разговор Сазонов. — Где она проживает, где работает? При приеме вещей все эти данные вы должны записывать в регистрационную книгу.

Самоваров смутился.

— Сейчас, сейчас найду. — Он начал лихорадочно перелистывать толстый замусоленный гроссбух. Ничего так и не обнаружив, продавец дрожащим голосом произнес: — Знаю я ее, да и зайти она должна за деньгами. Нина Петровна ее зовут, а фамилия... ну, а фамилию я запамятовал.

— И адрес тоже не помните?

— Да как-то из головы все вылетело! Просто пожалел ее: документов при ней не было, не тащиться же ей в магазин во второй раз.

— Себя бы лучше пожалели: кольцо не просто ворованное — кража с убийством произошла...

Продавец побледнел и схватился за сердце.

— Да что вы, дорогие товарищи... я ведь не хотел, я только... ей богу, я не знал...

— Ну уж, так и не знали! Вот что происходит, когда нарушают закон, — сказал Маргонин. — Так и в соучастники можно попасть. Придется оформить протокол.

— Распишитесь в том, что вам известно об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, — предложил Сазонов, записывая паспортные данные Самоварова.

Вскоре продавец «вспомнил», что кольцо сдала на комиссию некая Боликова и уплатил он ей сто пятьдесят рублей. Она и раньше приносила ценные вещи, которые Самоваров потом продавал из-под прилавка.

Боликова была хорошо известна милиции как матерая спекулянтка и скупщица краденого. Через полтора часа к Сазонову доставили крупную женщину, одетую в широкое платье с давно поблекшими узорами. В своей среде Боликова имела прозвище Кобыла и репутацию скандальной и наглой бабы. Спекулянтки утверждали, что она в любую минуту может и оскорбить, и обругать, и даже руки в ход пустить.

Первый раз Боликова попала на скамью подсудимых три года назад за продажу украденного на базе сукна и получила условный срок. Затем устроилась в промтоварный магазин, спекулировала дефицитными товарами и присвоила 450 рублей из выручки. Ее осудили. Два раза была замужем, но мужья уходили из-за ее сварливого характера, дети тоже знать ее не хотели.

— Как к вам попало это кольцо?

— Мать подарила...

Следователь пригласил Марину.

— Вот, слышите: потерпевшая утверждает, что кольцо принадлежит ей. Хватит лгать, Нина Петровна! Откуда оно у вас?

— Ладно уж, скажу. Купила у незнакомого человека на базаре.

— На базаре? И когда вы его купили?

— Месяца два тому будет.

— Опять неправду говорите. Еще две недели назад кольцо было у потерпевшей. А ведь здесь, Нина Петровна, не просто продажа краденого: убийство произошло. Лучше уж говорите, от кого получили кольцо.

И Боликова призналась, что в субботу, 4 августа, к ней пришел некий Ванька-Крест и предложил купить серьги и это кольцо. Она уплатила ему 300 рублей, а так как ей самой срочно понадобились деньги, отнесла кольцо к своему давнему знакомому Самоварову.

Под кличкой Ванька-Крест в уголовном мире был известен Яков Никандрович Стецюк. Сазонов запросил его досье. В 1925 году Стецюка арестовали за кражу. Открыв отмычкой дверь, он проник в квартиру, а когда неожиданно вернулся хозяин, ударил его кастетом и пытался бежать. Не так давно Стецюк вышел из тюрьмы.

Арестовать его поручили Маргонину как человеку опытному в таких делах. Оказалось, что, вернувшись из заключения, Стецюк поселился у матери в маленьком флигеле густонаселенного дома.

Маргонин постучал. Дверь открыла пожилая женщина.

— Вам кого? — неприветливо спросила она.

— Яков Никандрович дома?

— Нет его. А кто вы будете?

— Из уголовного розыска.

Оттеснив хозяйку от двери, Маргонин прошел в полутемную комнату. Обстановка ее была более чем скромной: две железные кровати, застланные серыми солдатскими одеялами, высокий комод с небольшим облезлым зеркалом, покосившийся столик, два старых стула.

— Где же Яков Никандрович?

— Уехал.

— Давно уехал? Куда?

— Недели три назад. Куда — не сказал.

— Как же так? Еще неделю назад он был в Ташкенте. Я вас предупреждаю, что мы можем привлечь вас к ответственности за ложные показания.

Обыск ничего не дал. От старушек, сидевших на скамейке у палисадника, Маргонин узнал, что Стецюка давно не видно. Где он, никому не известно.


Между тем Сазонов допрашивал еще одного соседа Панкратьевых, толстого старика, похожего на нэпмана, удалившегося от дел. К таким типам у Сазонова не было веры, но старик вовсю старался быть искренним.

— Значит, когда вы четвертого августа, примерно в одиннадцать часов, пошли гулять с собакой, то обратили внимание, что дверь в квартиру профессора приоткрыта?

— Да, я еще удивился — почему?

— Расскажите подробней о вашей прогулке. Вы дошли до самого пустыря?

— Я всегда так прогуливаю собаку. У пустыря я отпустил собаку, подождал, пока она набегается, и пошел обратно домой.

— Попытайтесь вспомнить, что вы увидели по пути. Какие люди вам встретились?

— Ну, встретил женщину с ребенком на руках. Ребенок плакал, и мать пыталась его успокоить. На перекрестке под деревом стоял молодой человек и курил. Похоже, он ждал кого-то. И действительно, к нему подошел высокий мужчина в светлой безрукавке и темных брюках. Они начали спорить. Слышно было — ругались!

— А почему они спорили, вы не поняли?

— Я вообще слышу плохо, тем более, что они вскоре ушли. Однако мне показалось, что молодой человек говорил раздраженно. Когда я возвращался, дверь в доме профессора была уже закрыта.

Сазонов разложил перед стариком несколько фотографий.

— Вы никого не узнаете на этих снимках?

Старик надел очки, чуть привстал со стула и с любопытством наклонился над фотокарточками.

— Вот, по-моему, один из них. Тот, что постарше, — указал он на фотографию Стецюка.

— Описать наружность молодого человека сможете? — спросил следователь.

Старик немного подумал.

— Он коренастый, не очень высокий, одежду я не запомнил, но хорошо помню, что лицо у него скуластое и на верхней губе — небольшие усики.

— Одну минуточку, — перебил свидетеля Сазонов и вышел из комнаты. Когда он вернулся, у него в руках было еще несколько фотографий.

— Может быть, на этих фотоснимках вы узнаете его?

Внимательно посмотрев на фотокарточки, старик произнес:

— Вообще-то вот этот похож, но утверждать, что я видел именно его, не могу. Тот был с усами, а этот бритый...


...Поздно вечером Зинкин докладывал начальнику милиции о ходе расследования.

— Что же представляется вам наиболее важным? — спросил начальник, откинувшись на спинку кресла. Широкоплечий, атлетического телосложения, с сединой в волосах, он относился к тому типу людей, которые любят дотошно разбираться в каждом деле. Никогда не рубил сплеча, но если принимал какое-нибудь решение, то никогда не отступал от него.

— Считаю, что кражу совершил вор-рецидивист Стецюк, дружок Анатолия — приемного сына профессора.

— Об этом Анатолии справки навели? Что известно?

— Неудачник в жизни. Превратился в перекати-поле. Куда ветер подует, туда и его понесет. Сейчас — в сторону грабежа.

— И это все?

— Нет, не все. По свидетельству первой жены профессора, — продолжал Зинкин, — Анатолий не так давно приехал из Оренбурга. Сазонову удалось установить, что в середине июля Анатолий, оказывается, приходил на кафедру к Панкратьеву. И, похоже, угрожал ему. Мало того, в ящике письменного стола в кабинете профессора найден обрывок письма. Сохранившееся начало фразы тоже можно квалифицировать как угрозу.

— Откуда письмо?

— На конверте — штамп оренбургского почтового отделения, а почерк похож на почерк Анатолия.

— Что значит похож? Заключение экспертизы есть?

— К сожалению, текста мало. Окончательное заключение сделать не удалось. Мы телеграфно запросили из Московского управления милиции справку на Анатолия Панкратьева, на днях должны получить ответ.

— Вы допускаете, что Анатолий принимал участие в убийстве своего приемного отца?

— Скорее всего, он только «навел» Стецюка на квартиру профессора, — ответил Зинкин, — но даже и Стецюк шел только на кражу и, возможно, застрелил Панкратьева случайно, после того, как Николай Петрович вытащил из-под подушки оружие и попытался выстрелить. На счастье Стецюка, револьвер профессора дал осечку.

— Я вижу — у вас уже есть законченная версия, — начальник милиции испытующе взглянул на Зинкина. — Но в ней есть одно явное несовпадение. Пенсионер видел злоумышленников четвертого августа, а убийство произошло пятого. Может быть, это была только «разведка»? — в раздумье произнес начальник.

— Думаю, что нет. Старик, наверно, перепутал даты, скорее всего, он видел Стецюка и Анатолия не четвертого, а пятого августа. На работу он не ходит и, как говорится, часов не наблюдает, — размышлял вслух Зинкин.

— Но и спекулянтка Боликова утверждает, что купила у Стецюка кольцо и серьги не пятого, а четвертого августа.

— М‑да... здесь какое-то несоответствие, — согласился Зинкин.

— Еще свидетели есть?

— Мы вышли на человека, который пятого августа рано утром мог быть свидетелем происшествия. Это точильщик. По утверждению соседей, он в день гибели Панкратьева стоял со своим станком как раз напротив его дома. Но точильщик, к сожалению, уехал, вернется только недели через две. Где он сейчас, установить не удалось.

— Мало, очень мало известно о Панкратьевых, о мотивах преступления. Может быть, вам помощь нужна, товарищ Зинкин?

— Справимся сами, Иван Семенович.

— Мне уже несколько раз звонили из Наркомата здравоохранения и спрашивали, как идет расследование. Объявите всесоюзный розыск на Стецюка. Соберите также все сведения об Анатолии Панкратьеве. Но проводите расследование и по другим направлениям, — подвел итоги начальник.


...Несколько дней спустя Зинкин вызвал к себе Маргонина. Начальник угро был в кабинете один, просматривал несколько пухлых дел.

— Познакомься с этим документом. — Зинкин протянул телеграмму, и Маргонин прочел: «Панкратьев Анатолий Николаевич, 1900 года рождения, известный по кличке Интеллигент, дважды судимый за мошенничество, отбывал наказание в харьковской тюрьме, но за примерное поведение досрочно освобожден».

— Давно не дышал ты курортным воздухом? — спросил улыбаясь Зинкин.

— Вообще-то два года без отпуска.

— Тогда поезжай на неделю в Кисловодск. У Панкратьева в Кисловодске родственница живет, тетя. Тебе придется установить, что это за тетя, не скрывается ли там Анатолий, ведь после кражи ему в самый раз ехать на курорт развлекаться и спустить награбленное.

3

На другой день Маргонин уже стал пассажиром скорого поезда Ташкент — Москва, а еще через несколько дней подъезжал к Ростову. В купе освободилась верхняя полка, и едва Маргонин подумал, не переселиться ли ему наверх, где было бы поспокойнее, как в дверь постучали. Вошла высокая эффектная женщина со смуглым лицом и темными лукавыми глазами.

Маргонин с удовольствием уступил ей свое место внизу. Они разговорились, женщина оказалась учительницей из Кисловодска, она возвращалась домой после отпуска. Как всегда бывает в дороге, попутчица, ее звали Аней, рассказала о себе.

После неудачного брака она живет одна, воспитывает дочку. Маргонин, в свою очередь, поведал ей, что работает в милиции и едет в Кисловодск отдохнуть.

...Отец Маргонина был продавцом в известном в Ташкенте магазине Захо. Семья была большая, денег постоянно не хватало, и в старших классах гимназии Леониду приходилось подрабатывать частными уроками. В то время он сблизился с политическими ссыльными, увлекся марксистской литературой и принимал участие в митингах, которые стихийно возникали на улицах города, — шел февраль 1917 года.

Девятнадцатилетним юношей Маргонин пошел добровольцем в Красную Армию, окончил курсы красных командиров, затем его направили на фронт. В боях с белобандитами Леонид был тяжело ранен, долго пролежал в госпитале. После демобилизации встретил своего давнего знакомого — Михаила Максимовича Зинкина, который предложил ему работу в уголовном розыске.

Вскоре Леонид женился, но жене быстро надоела его работа с частыми вызовами в ночное время, она настаивала, чтобы он ушел из милиции.

Не прожив вместе и года, они разошлись, к счастью, детей у них не было. С тех пор Леонид относился к женщинам настороженно. А вот сейчас, увидев молодую интересную женщину, Маргонин посмотрел на нее совершенно другими глазами.

— А в какой санаторий у вас путевка? — спросила Аня.

— Я — «дикарь», — усмехнулся Леонид, — а говоря серьезно, еду в служебную командировку. Давно не был в отпуске, хотелось бы немного и отдохнуть. Если удастся, — вздохнув, добавил он.

— Ну, тогда обязательно встретимся в парке. Наш парк один из самых больших в Союзе, бывалые люди утверждают, что другого такого райского уголка нигде не найти. Отдыхающие каждый вечер проводят там.

Когда они подъезжали к Кисловодску, Аня то и дело обращала внимание своего спутника на живописные окрестности. Поезд, грохоча на стрелках, въехал на мост. Внизу струился Подкумок. Справа была видна «Гора-кольцо» — «окошко» в невысоком горном кряже, покрытом кустарником.

Вскоре поезд подошел к перрону Кисловодского вокзала. На привокзальной площади, куда вышли Маргонин со своей спутницей, стояла вереница извозчиков. Увидев пассажиров, один из них лихо подкатил.

— Что ж, так и расстанемся? — с сожалением произнес Маргонин.

— Нет, отчего же... Могли бы и встретиться.

— Когда?

— Может, сегодня, часов в пять? У «Стеклянной струи». Это в парке, вам любой покажет.

Леонид помог Ане усесться в пролетку, подал чемодан и распрощался.


Кисловодская милиция находилась недалеко от вокзала. Маргонин пошел пешком, с интересом разглядывая яркий курортный город. В милиции его уже ждали — были предупреждены телеграммой. Начальник уголовного розыска, молодой человек лет двадцати пяти, пытался держаться посолиднее, но это ему плохо удавалось. Позвонив в адресный стол, он быстро выяснил, что тетя Анатолия — Загоруйко Галина Ивановна — проживает по улице Желябова, 14.

— Думаю, пока стоит установить наблюдение за этой квартирой. Возможно, племянник там и не остановился — знаю я этот дом с маленькими комнатками без всяких удобств, — разъяснил начальник угро.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Маргонин, — если пойдем к Загоруйко сразу с обыском и ничего не найдем, можем спугнуть... Вот фотография Анатолия, правда, здесь он значительно моложе и, говорят, теперь отрастил усики. — Леонид передал фотокарточку агенту угрозыска, которому поручили вести наблюдение за квартирой.

Отдохнув с дороги, Маргонин пошел знакомиться с городом. Погода стояла чудесная, какая бывает в Кисловодске ранней осенью в «бархатный» сезон. На улицах — полно гуляющих. Особенно много народу было у колоннады — прекрасного ажурного строения, украшающего вход в парк. То и дело навстречу ему попадались группы отдыхающих в сопровождении экскурсовода. Впереди важно шествовал фотограф с треногой. Судя по всему, это были приезжие из соседних городов Кавказских минеральных вод — Ессентуков, Пятигорска, Железноводска. У Лермонтовской площадки одна из таких групп остановилась. Фотограф развернул треногу, накрылся куском черной материи и начал священнодействовать.

Маргонин с интересом поглядывал по сторонам и в то же время внимательно всматривался в лица — а вдруг в толпе мелькнет запомнившаяся по фотографии широкоскулая физиономия.

«Стеклянная струя», куда направился Маргонин, оказалась маленьким водопадом. Из небольшого пруда вода стекала вниз широким плоским потоком. Она была столь чиста и прозрачна и так искрилась на солнце, что напоминала хрусталь. Над водопадом стояла беседка, украшенная цветным витражом.

Маргонин сел па скамейку и стал просматривать «Известия». Минут через десять его окликнули:

— Добрый день, как вам понравился Кисловодск?

Маргонин не сразу узнал подошедшую к нему женщину в нарядном светлом платье. Ее волосы были аккуратно уложены. Аня показалась Маргонину гораздо красивее, чем в поезде.

— Просто чудесный город, — ответил он, — и совсем не пыльный, не то, что Ташкент.

Они медленно пошли по тенистой, посыпанной песком аллее к выходу из парка. По обеим сторонам аллеи росли раскидистые дубы и каштаны, слева шумела и пенилась стекающая с гор речушка Ольховка, одетая в бетонные берега, справа сквозь зелень виднелся красивый белый павильон. На стенде рядом с ним висело объявление: «Сегодня в читальном зале лекция о Кавказских минеральных водах». Через несколько минут показалось красивое здание из серого камня, построенное в виде крепости с небольшими башенками по бокам.

Замедлив шаг, Маргонин спросил:

— А что это там народ толпится?

— Это нарзанная галерея, здесь собирается много отдыхающих.

— Очень интересно. Давайте зайдем.

Почти в центре просторного, залитого солнцем зала, под небольшим восьмиугольным стеклянным куполом, окованным по краям медью, находился источник. Через стекло было видно, как снизу, из толщины воды, поднимаются пузырьки газа и лопаются на поверхности. Аня стала в очередь за нарзаном, и тут Маргонину показалось, что мужчина, который с наслаждением пьет воду у самого источника это Анатолий. Маргонин даже подался вперед, подошел вплотную, но убедился, что мужчина гораздо старше. В утешение он выпил стакан целебной воды, поданный ему молоденькой девушкой в белом халате.

— Замечательная у вас вода, по-моему, это единственное место, где газированную воду, да еще такую вкусную, можно пить бесплатно, — улыбнулся он.

— А ведь я к вам за советом, — сказала Аня, присаживаясь на скамейку у большого камня, на котором, как живая, извивалась искусно сделанная медная ящерица, — есть у меня подруга, Лида Близнюкова. Живем мы по соседству и давно дружим. Несколько лет назад умер ее муж, известный в городе врач. Он оставил ей наследство: дом и, вероятно, немалую сумму денег. Лида не работает, но живет безбедно. И вдруг с ней стали происходить странные вещи.

— Какие же? — заинтересовался Маргонин.

— В ее отсутствие кто-то заходит в дом и что-то ищет.

— Может быть, вашей подруге померещилось?

— Да нет, Лида всегда отличалась практицизмом и ничего не выдумывает. Когда я рассказала, что познакомилась с сотрудником милиции, она попросила меня посоветоваться с вами.

— Что ж, попытаюсь разобраться в ее деле, жду вашу подругу завтра в горотделе милиции — там мне выделили рабочее место, а сейчас, по-моему, самое время ужинать.

Аня взяла Маргонина под руку, и они направились в небольшой погребок, расположенный невдалеке от нарзанной галереи.


...Назавтра агент Кисловодского угрозыска доложил Маргонину, что Загоруйко занимает одну комнату, которую сдает курортникам, сама же ютится в небольшой пристройке. Сейчас у нее живут «дикари» — муж и жена. Мужчина — пожилой человек и на разыскиваемого никак не похож. Загоруйко работает медицинской сестрой в санатории «Красный партизан». Никто, даже отдаленно напоминающий Анатолия Панкратьева, к ней за это время не приходил.

— А вдруг он еще появится, — заметил начальник уголовного розыска, — наблюдение за квартирой Загоруйко мы продолжим.

— Анатолий, возможно, сейчас кутит в ваших «злачных» местах, — сказал Маргонин. — Куда следовало бы заглянуть?

— У нас есть и такие. Это духанчик у «Храма воздуха», «Замок коварства и любви», ресторан «Чайка»...

— Вас спрашивает какая-то дама, — доложил Маргонину дежурный, — уверяет, что вы обещали ее принять.

— Да, да, попросите ее ко мне.

В кабинет, предоставленный Маргонину, вошла элегантная женщина, одетая в светлый костюм из тонкой шерсти и высокие сапожки на шнуровке — по последней моде. Она была очень хороша собой, хотя и чуть полновата, светлые волосы разделял ровный пробор, на лице играл здоровый румянец, большие карие глаза смотрели простодушно.

— Меня к вам направила Аня, — несмело проговорила она, усевшись на край стула.

— Да вы не стесняйтесь, садитесь поудобнее и расскажите, что вас тревожит.

— Начну с самого начала. Еще в двадцать первом году я устроилась прислугой к известному кисловодскому врачу Близнюкову. Жена доктора вскоре умерла, и через некоторое время Близнюков предложил мне выйти за него замуж. Многие коллеги доктора удивились: модный врач женится на малограмотной домработнице. Хотя между нами и не было вначале большой духовной близости, но жили мы на редкость дружно. Доктор оказался хорошим мужем.

Два года назад он умер. Детей у Сергея Сергеевича не было, и все имущество он завещал мне. После смерти мужа я живу одна, ко мне почти никто не приходит, за исключением подруги.

— Так что же заставило вас обратиться в милицию?

— Видите ли, кто-то бывает в моем доме, когда я ухожу.

— Почему вы так решили?

— Некоторые из вещей оказываются не на своих постоянных местах. Например, коврик у кровати был сдвинут, всегда закрытый ящик письменного стола кто-то вытащил, некоторые из безделушек в серванте вдруг поменялись местами.

— У вас есть домработница?

— Нет, квартира состоит из пяти комнат, и я, по давней привычке, сама убираю их. Я не стала бы обращаться к вам, если бы вчера, когда вернулась из парка, не обнаружила бы на полированном столе в гостиной небольшую горку пепла от папиросы. Откуда он взялся? Сама не курю и подруга не курит...

— Что-нибудь пропало у вас?

— Нет.

— Деньги, ценности вы храните дома?

— Деньги — только на текущие расходы. Оставшиеся после мужа сбережения находятся в банке.

— У вас есть золотые украшения, бриллианты?

— Муж оставил в наследство несколько картин известных фламандских мастеров, скрипку Гварнери, но вместе с другими ценными вещами, в частности с золотым портсигаром, они хранятся в домашнем сейфе, ключ от которого я всегда ношу с собой. Правда, в гостиной висит несколько картин работы отечественных художников — Ярошенко, Маковского, но, судя по всему, не они привлекают внимание незваных гостей.

— Этот таинственный посетитель не оставляет следов от своей обуви?

— Я ничего не заметила.

— Ключ от вашей квартиры вы давали кому-нибудь?

— Нет, никогда.

— У вас есть родственники в Кисловодске?

— Здесь живет моя тетя Галина Ивановна Загоруйко.

— Загоруйко? — переспросил Маргонин. — Поистине мир тесен.

— А вы разве ее знаете? — удивилась Близнюкова.

— Ну, как бы вам сказать, пока еще лично не знаю, но, вероятно, познакомиться придется. Значит, у вас есть и родственники в Ташкенте?

— Оказывается, в милиции на меня целое дело завели. А я и не подозревала об этом. Но скрывать мне нечего. В Ташкенте живет еще одна моя тетя Антонина Ивановна.

— Ваша история меня заинтересовала, — сказал Маргонин. — Я пока не могу утверждать что-нибудь определенно, но, возможно, мне удастся кое-что прояснить в этом деле. Только я прошу о нашем разговоре никому не рассказывать.

Вечером Маргонин встретился с Аней, накануне они договорились пойти в кино.

— Уже хотела уходить, думала, не придете, но задержалась, потому что у меня есть, на мой взгляд, интересные сведения.

— Что же это за сведения? — спросил Маргонин, любуясь своей знакомой.

— Как-то Лида спросила меня, не замечала ли я случайно подозрительных людей около ее дома. Я ответила, что нет. А вот сегодня днем, когда Близнюкова пошла в милицию, у ее окон вертелся какой-то мужчина. «Что вы здесь делаете?» — спросила я. — «Хочу снять комнату». Это показалось мне странным.

— Как он выглядел?

— Молодой широкоплечий мужчина. Невысокого роста, на нем светлый костюм в полоску. Вот и все, что я могла заметить.

— Не расскажете ли, Анечка, подробнее, что за жизнь ведет Близнюкова? Ведь она не работает?

— Лида очень скромная женщина, ни с кем из мужчин не встречается, почти никуда не выходит, иногда погуляет по парку, да и то недалеко от нарзанной галереи — и домой. Много читает — муж оставил ей хорошую библиотеку.

— Она не собирается замуж?

— Я как-то сказала Лиде, что молодой женщине, тем более такой интересной, как она, не следует жить одной, но вы понимаете, эти курортные знакомства обычно заканчиваются через месяц, а Лида не ищет легких связей.


На другое утро Маргонин посетил Близнюкову. Его поразила богатая обстановка дома. В гостиной стояла тяжелая резная мебель, над столом висела хрустальная люстра, из-за зеркальных стекол горки поблескивала фарфоровая посуда, несколько подобранных со вкусом картин украшало стены. В спальне стояло большое овальное трюмо и широкая кровать, застланная стеганым розовым покрывалом. Изящный туалетный столик был уставлен флакончиками, пудреницами, расческами различных размеров, тушью для ресниц.

Стены просторного кабинета до самого потолка были заставлены книжными полками. Однако, как Маргонин ни вглядывался, сейфа увидеть ему не удалось. По его просьбе Близнюкова нажала незаметную кнопку, книжная полка бесшумно отошла в сторону и открыла вделанный в стену несгораемый шкаф. Стало понятно, почему злоумышленник не смог найти тайник. Осмотр окон и дверей также показал, что в дом проникнуть без ключа трудно — шпингалеты были крепко вделаны, замок не имел царапин или других повреждений.

— Что вы думаете об этом деле? — спросил Маргонина начальник уголовного розыска, когда тот вернулся в милицию.

— События разворачиваются самым неожиданным образом. Как оказалось, Загоруйко — родная тетя Близнюковой. Возможно, между тайным обыском у Близнюковой и приездом в Кисловодск Анатолия Панкратьева есть какая-то связь.

— Если Анатолий действительно здесь, — в раздумье произнес начальник утро.

— Вероятно, кто-то, а может быть и Анатолий, — продолжал Маргонин, — охотится за ценностями покойного доктора. Через окна проникнуть в квартиру не могли, шпингалеты в полной исправности. Входная дверь имеет достаточно сложный замок, обычным ключом или отмычкой его не отопрешь, поэтому злоумышленник имеет, несомненно, дубликат ключа.

— Дело действительно странное — Начальник уголовного розыска прошелся по кабинету. — Наблюдение за квартирой Загоруйко пока ничего не дало, племянник там не появлялся. Пора уже вам побеседовать с ней. Может быть, что-нибудь и прояснится.

Загоруйко оказалась крупной пухлой женщиной с румяным лицом Комнатенка ее была полной противоположностью квартиры племянницы. Две металлические кровати, шифоньер, зеркало, столик и два стула составляли все ее убранство, да и то, как уже знал Маргонин, эту комнатушку она сдавала курортникам, а сама жила в небольшой пристройке.

— Я из милиции, — представился Маргонин, — меня интересуют кое-какие данные о Лидии Близнюковой. Она ведь ваша родственница?

— Да, она дочь моей покойной сестры. После смерти матери Лида приехала с Украины в Кисловодск и остановилась у меня. Я ее и устроила к доктору Близнюкову. Он как раз искал прислугу. Это была тогда самая подходящая работа для Лиды. Она окончила всего 4 класса церковно-приходской школы. Это уже потом, когда замуж вышла, занялась самообразованием, стала много читать. К доктору приходили ученые люди, и Лида не хотела ставить его в неловкое положение.

— У вас добрые отношения с Лидой?

— Да, она была мне благодарна за помощь. Ну, а потом докторша, — это слово Загоруйко произнесла иронически, — очень возгордилась, считая себя важной дамой. Быстро забыла все хорошее, что я для нее сделала.

— Вы бывали у нее?

— Раньше довольно часто, ну, а в последнее время я видела, что мои визиты ее тяготили, и стала приходить реже.

— Муж оставил Лидии Александровне большое наследство?

— Лида по характеру очень скрытная. Доктор был состоятельным человеком. Он все оставил ей.

— Она не рассказывала вам, что кто-то забирается в дом в ее отсутствие?

— Впервые слышу.

— Вы по специальности медицинская сестра?

— Да, я работаю в санатории.

— Есть ли у вас еще родственники?

— На Украине была сестра, она недавно умерла.

— И больше никого нет?

— Кроме Лиды, никого!

«Странно... — подумал Маргонин, выходя из дома Загоруйко. Почему она умолчала о родственниках в Ташкенте, хотя кому-кому, а ей уж должно быть известно о печальной судьбе Панкратьева». Кроме того, Маргонин понял, что тетя завидовала племяннице...

К тому времени адресный стол дал сведения о восьми жителях Кисловодска, приехавших в разное время из Ташкента и поселившихся здесь. Но проверка ничего не дала. Все они не имели никакого отношения к Панкратьеву.


Одним из «злачных» мест, где мог появиться Анатолий, был «Замок коварства и любви». В ресторане при «Замке» кутили со своими дамами, главным образом, нэпманы, приехавшие на курорт повеселиться. В воскресенье в ресторан приезжал даже цыганский ансамбль, о котором сообщали красочные афиши, расклеенные по городу.

«Замок» находился в нескольких верстах от Кисловодска, и Маргонин, выпросив у начальника милиции фаэтон, отправился туда с Аней. Улицы города постепенно сменились живописными окрестностями, а через полчаса спутники были в ущелье реки Аликоновки, по берегу которой шла довольно широкая грунтовая дорога. Небольшая, но бурная речка за многие века прорыла здесь глубокое ущелье. Сейчас река была мелкой, и ее легко можно было перейти вброд, даже не замочив колен, но когда таяли снега, она выходила из берегов.

Ущелье, вначале широкое, постепенно суживалось, и вскоре путешественников уже со всех сторон окружали скалы, поросшие кустарником, а кое-где и деревьями. Мягко стучали копыта лошадей по пыльной дороге, справа доносился шум реки, размеренная езда убаюкивала. Леониду не хотелось думать ни о цели своего путешествия, ни о поимке преступника, ему было хорошо рядом с Аней, и он то и дело поглядывал на нее.

Наконец спутники увидели нагромождение скал, которое напоминало старинный замок. У подножья скалы и был расположен ресторан.

Стоящий у входа усатый швейцар в брюках с лампасами распахнул двери, и Маргонин, взяв Аню под руку, поднялся по широкой лестнице, покрытой ковровой дорожкой, на второй этаж, где находился зал.

Аня выбрала столик у окна, и тотчас же к ним устремился официант — немолодой сухощавый мужчина в черном фраке и галстуке бабочкой. Леонид заказал бараньи отбивные, фрукты и вино. Народу было не очень много, ресторан работал до часу ночи, и «настоящие» посетители собирались часам к семи.

Маргонин обвел взглядом зал. На небольшой сцене вяло играл оркестр. За соседними столиками сидели нарядные женщины с хорошо одетыми кавалерами, скорее всего — нэпманы. Анатолия в зале не было.

Толстенький тромбонист с широким носом и веревочными усиками объявил: «Наш гость из Ленинграда Африкан Семенович приветствует музыкальным номером своего друга из Казани Таджи Базаровича!» Оркестр заиграл восточную мелодию, а какой-то высокий хмельной мужчина в черкеске с серебряными газырями, покачиваясь, вышел из-за столика, пытаясь станцевать нечто похожее на лезгинку.

Время шло, в ресторане становилось все шумнее, по залу все быстрее проносились официанты с подносами, уставленными бутылками с коньяком, водкой и всякой снедью. Свободных мест уже не было, а Панкратьев все еще не появлялся. Подумав, что Анатолий уже вряд ли придет, Маргонин подозвал официанта, представился и достал из кармана фотографию разыскиваемого. Официант чуть отодвинул фотоснимок от глаз, прищурился, затем наклонился, всматриваясь в него, и, наконец, сказал:

— Очень похож на нашего вчерашнего гостя, правда, тот был с усами и постарше. Сидел он вон там, — официант указал в центр зала, — я бы его, возможно, и не запомнил бы, но он здорово перебрал и повздорил с соседями по столу. Метрдотель уже хотел послать за милицией, но когда скандальный посетитель это услышал, то моментально стих и извинился.

— А раньше он в ресторан приходил?

— Пожалуй, нет... а впрочем, не помню.

Аня взглянула через плечо Леонида на фотографию и воскликнула:

— Так ведь это тот человек, который подозрительно вел себя возле дома Близнюковой!

— Это Анатолий Панкратьев! — сказал Леонид, когда официант отошел.

В ресторане стало жарко. Леонид и Аня вышли на небольшую террасу. В темноте угадывались очертания скал «Замка». Было душно, небо заволокли темные рваные тучи. Они были на балконе одни. Маргонин прижал Аню к себе и несмело поцеловал ее, ощутив на губах вкус яблок и вина.

Когда они ехали назад, разразилась гроза. Возница поднял кожаный верх фаэтона. Капли дождя, превратившегося в ливень, начали барабанить по крыше, водяная пыль оседала на их лицах, и Ане стало очень уютно рядом с Леонидом, который накинул на нее пиджак и обнял. Он почувствовал, как жизнь его переполняется счастьем.

Прошло всего несколько дней, и дело Близнюковой вдруг получило неожиданный оборот. Лидия Александровна вновь обратилась в милицию. Теперь ее и впрямь обокрали. Кража произошла между двумя и тремя часами дня, когда она уезжала по своим делам в Пятигорск. В квартире все было перевернуто вверх дном. К счастью, вору не удалось обнаружить тайник. Взяли все-таки две картины, висевшие в гостиной, и серебряный чайный сервиз старинной работы.

В тот день, как назло, сотрудники уголовного розыска выехали в Ессентуки на совещание и за квартирой Близнюковой никто не следил. Маргонин опросил соседей, но никто ничего не заметил. Лишь какой-то школьник сказал, что видел у дома Близнюковой дяденьку с чемоданом. Однако описать его внешность мальчик так и не смог.

4

— С чего это вы снова решили меня допрашивать? — в голосе Загоруйко слышалась искусственная бравада.

— Обстоятельства изменились, — заявил Маргонин, — и на этот раз ваши показания будут записаны в протокол, а вам придется подписать его.

— Вы в чем-то меня подозреваете? — спросила Галина Ивановна.

— Будьте добры, отвечайте на вопросы. Вы давно живете одна?

— Лет пятнадцать назад муж ушел к другой.

— В прошлый раз вы говорили, что в последнее время ваши отношения с племянницей ухудшились. Почему это произошло?

— Я попросила ее одолжить мне денег. Две тысячи рублей. Она отказала. Наверное, чем человек богаче, тем становится скаредней, — в ее словах чувствовалась явная зависть племяннице.

— Зачем вам нужно было столько денег?

— Хотела купить небольшой домик невдалеке от парка. За него просили три тысячи. Одну тысячу я накопила, остальные постепенно бы вернула племяннице, но она мне отказала.

И тут Маргонин неожиданно спросил в упор:

— Кто такой Анатолий Панкратьев?

У Загоруйко затряслись губы.

— Не знаю такого.

— Как же не знаете? Лидия Александровна сообщила нам, что ваша сестра замужем за ташкентским профессором Панкратьевым.

— Да, это действительно было так, но они разошлись. Да и сестру я совершенно забыла. Мы давно не переписываемся и не поддерживаем никакой связи.

— А вот Антонина Ивановна не только помнит о вас, но даже и фото хранит, где вы с ней вдвоем на фоне Кисловодского орла.

Загоруйко смешалась.

— Понимаете... Мы с Тоней действительно были когда-то очень дружны, но потом, в жизни всякое бывает, разошлись...

Маргонин лишь укоризненно покачал головой:

— Но теперь-то, Галина Ивановна, вы, надеюсь, не станете отрицать, что хорошо знакомы с приемным сыном своей сестры? Кстати, я должен предупредить вас об ответственности за ложные показания.

— Вообще-то слышала о нем, конечно.

— Почему же сразу не сказали об этом?

— Просто забыла, что есть такой на свете.

— Может быть, вспомните все-таки что-нибудь о нем.

— Нет, я ничего о нем не знаю.

— Нам придется произвести у вас обыск.

— Что же, обыскивайте...

Двое понятых внимательно следили за сотрудниками милиции, производящими обыск. Ни в комнатке Галины Ивановны, ни в пристройке украденных вещей не оказалось. Но рассматривая семейный альбом, Маргонин обнаружил фотографию юнкера с надписью: «Дорогой тете Гале от Анатолия».

— Так вы и теперь будете утверждать, что всего лишь только понаслышке знаете Анатолия Панкратьева?

Загоруйко всхлипнула:

— Извините ради бога. Я думала, что его разыскивают как бывшего офицера, и поэтому не хотела говорить о нем. Простите, пожалуйста, я испугалась.

— Могу вас заверить, что как бывшему офицеру ему ничто не грозит. Интересует он нас по совершенно другому поводу. Расскажите, когда вы его видели в последний раз.

— Я все скажу, — торопливо заговорила Загоруйко, — недели две назад, часов в восемь вечера ко мне кто-то постучал. Открыла дверь и удивилась — Анатолий. Я сразу его и не узнала, ведь мы не виделись пять лет — с тех пор, как я гостила у сестры в Ташкенте. Детей, как вы знаете, у меня нет, и Толю я очень любила. Он казался мне обделенным родительской любовью. Когда ему было 10 лет, сестра родила Петю, и с этого времени воспитанием Анатолия никто не занимался. Он был предоставлен сам себе, а в 1915 году отец отправил его в юнкерское училище.

— Анатолий остановился у вас?

— Нет. Ему у меня не понравилось. Вы же видите: комнату я сдаю курортникам, а сама живу в сарайчике. Поэтому, наверное, он и не остановился у, меня, а снял квартиру.

— Где?

— Не знаю. Честное слово!

— Вам известно, что Близнюкову вчера обокрали? Взяли много ценных вещей.

Загоруйко, потеряв сознание, чуть не упала со стула. Маргонин подхватил ее, уложил на диван, налил в стакан воды и поднес к ее губам. Когда Загоруйко пришла в себя, Маргонин продолжил допрос:

— Советую чистосердечно рассказать все, что вам известно об Анатолии Панкратьеве. Так будет лучше и для вас, и для нас.

— Да, да, — согласилась Загоруйко. — На другое утро после приезда, — продолжала она запинаясь, — Анатолий пришел ко мне и рассказал, что поссорился с отцом и сейчас не имеет средств на жизнь. Я посоветовала ему устроиться на работу. Между прочим рассказала о своей племяннице, которая получила наследство после смерти мужа. Это заинтересовало Толю больше, чем я предполагала. Каким-то образом он узнал и адрес Лиды и через несколько дней пришел ко мне, как он сказал, с «серьезным разговором».

По его словам, Лидия — неблагодарный человек: ведь только с моей помощью она устроилась к доктору и если бы не я, не получила бы и наследства, а значит, тысячи три, не меньше, из оставшихся после смерти Близнюкова денег принадлежат мне. Я тоже считала, что Лида могла бы одолжить недостающую мне для покупки дома сумму, тем более, что я собиралась и в будущем сдавать комнаты курортникам и через несколько лет полностью расплатилась бы с ней. «Если Лида сама не захочет одолжить тебе деньги, мы заставим ее это сделать», — заявил Толя.

«Как же?» — спросила я. Анатолий вынул из кармана кусок пластилина. — «Зайди к своей племяннице в гости и сделай отпечаток ключа. Остальное — моя забота. Я сделаю по слепку ключ, зайду в отсутствие Лидии в дом, возьму деньги и, между прочим, оставлю расписку. Шума Лидия поднимать не станет, а деньги ты ей постепенно вернешь».

И я согласилась... Но Анатолий, хотя и заходил несколько раз в дом к племяннице в ее отсутствие, денег так и не нашел.

— Выходит, он все-таки решил вознаградить себя за хлопоты?

— Не может быть! Толя на такое не способен.

— Тем не менее, кража совершена, и вас придется задержать как соучастницу, — заявил Маргонин.

* * *

Оперативники, дежурившие во всех «злачных» и увеселительных заведениях города, неожиданно сообщили: в одном из ресторанов появился человек, похожий на разыскиваемого. Маргонин приказал проследить за ним и установить, где он проживает.

Под утро, поднявшись по мраморной лестнице гостиницы «Гранд-отель» на второй этаж, Маргонин вместе с дежурным агентом постучался в 226 номер. Дверь долго не открывали, наконец, заспанный голос поинтересовался — кто там?

— Угрозыск. Откройте.

Анатолий показался в дверях.

— Что вам нужно? — спросил он, судя по всему, еще окончательно не проснувшись.

— Вот ордер на обыск в вашем номере.

Анатолий встретил это сообщение спокойно.

— Одевайтесь, Андреев, — от портье Маргонин узнал, что Анатолий проживает в гостинице под этой фамилией.

Комната была оклеена светло-розовыми обоями и обставлена дорогой мебелью. В шкафу висели костюмы — светлый в полоску и темный, в котором Анатолий был в ресторане. В кармане темного пиджака оказалась толстая пачка денег — около трех тысяч рублей.

Обыск уже заканчивался, когда Маргонин обратил внимание на самовар, стоявший на тумбочке. Его привлекла не только оригинальность формы и искусство, с которым была изготовлена эта вещь. Самовар оказался намного тяжелее, чем можно было предположить с первого взгляда. Рассмотрев его хорошенько, Маргонин обнаружил знак пробы.

— Откуда здесь серебряный самовар?

Анатолий пожал плечами.

— Он был в номере, когда я въехал в гостиницу.

— Значит, имущество гостиницы? — обратился Маргонин к портье, присутствующему в качестве понятого.

— Нет, — пробормотал тот.

— Пойдемте с нами, гражданин Андреев, — предложил Маргонин, — разберемся, что к чему, и самоварчик с собою захватим.

В отделении Маргонин вынул из ящика стола бланк протокола допроса.

— Ваша фамилия, имя, отчество?

— Андреев Анатолий Николаевич.

— Чем вы можете это подтвердить?

— Вот удостоверение.

По совету начальника уголовного розыска Маргонин решил построить допрос так, будто ему неизвестно, что Панкратьев носит чужую фамилию.

— Откуда у вас серебряный самовар?

— Купил на базаре за двести рублей.

— Вы давно живете в Кисловодске?

— Нет, на прошлой неделе приехал из Оренбурга.

— Есть ли у вас здесь родственники?

— Нет.

Вел он себя на допросе спокойно, хотя и смотрел на следователя несколько настороженно. По тому, как держался Анатолий и с каким трудом приходилось вытягивать из него каждое слово, следователь понял, что имеет дело с опытным рецидивистом.

— Значит, вы утверждаете, что у вас в Кисловодске родственников нет?

— Именно так.

— А Загоруйко Галину Ивановну знаете?

— Первый раз слышу.

— Нам известно, что вы не Андреев, а Панкратьев и познакомьтесь с ее показаниями, — следователь протянул Анатолию протокол допроса Загоруйко.

По мере того, как подследственный читал текст, деланная улыбка постепенно сходила с его лица.

— Все это неправда! Меня оговаривают.

— Кроме того, вас опознала и соседка Лидии Близнюковой.

Сознаваться Анатолий не торопился и на последующем допросе, и лишь после очной ставки с Загоруйко он, наконец, признался, что по слепку изготовил ключ и несколько раз заходил в квартиру к Близнюковой — искал деньги, которые она, якобы, должна была своей тете. Но денег он так и не нашел, поэтому решился взять ценные вещи, продать их и вырученную сумму отдать Загоруйко. Если бы его не арестовали, он так и сделал бы. Все украденное, за исключением серебряного самовара, Анатолий продал некоему Табаль-Рабулевичу, который был известен в Кисловодске как любитель антикварных вещей.

— Эта фамилия мне знакома, — сказал начальник угро, выслушав Маргонина, — Рабулевич — скользкий тип. До революции содержал антикварный магазин. Оформляйте ордер на обыск, я подпишу. Пригласите кого-нибудь из специалистов-искусствоведов. Понадобится определить подлинность и ценность вещей, если они действительно у Рабулевича.

На обыск поехали Маргонин и местный архитектор. Взяли с собой также и потерпевшую — для опознания вещей. Пригласили двух понятых — управдома и дворника.

Постучали. На пороге появился высокий седоватый мужчина в синей домашней пижаме, обшитой золотым кантом, и мягких шлепанцах. Мужчина заметно испугался и спросил дрогнувшим голосом:

— Что вам угодно?

Маргонин предъявил ордер на обыск.

Квартира Табаль-Рабулевича напоминала антикварный магазин. На стенах висели картины известных мастеров, старинные иконы, на столе отбивали время бронзовые часы эпохи Людовика XVIII, несколько шкафов были заняты сервизами из фарфора. Следователь обнаружил даже две тарелки с царскими вензелями.

Во время обыска хозяин квартиры сидел в кресле и молча следил за происходящим.

— Что вы, собственно говоря, ищете? — наконец осмелился он спросить.

— Краденые вещи: две картины и серебряный сервиз старинной работы.

— Так бы сразу и сказали, молодой человек, — хозяин дома подошел к шкафу, который еще не осматривали, и вынул две небольшие картины в красивых, отделанных под золото, рамах. Одна из картин была особенно приметна: портрет молодой женщины в украинской вышитой сорочке. Темно-каштановые волосы были зачесаны на прямой пробор, карие глаза весело смотрели из-под густых бровей, на шее поблескивало монисто.

— Я сам художник, — объяснил Табаль-Рабулевич, — здесь на стенах и мои работы. Я знаю толк в живописи, и потому, когда мне предложили купить этот портрет и небольшой пейзаж, я тут же согласился.

Серебряный чайный сервиз обнаружили на кухне. Самовар входил в комплект этого сервиза.

— Вам придется подписать протокол об изъятии у вас краденых вещей, гражданин Рабулевич, и пойти вместе с нами, — сказал Маргонин.

— За что же вы меня арестовываете? Я никакого преступления не совершал.

— А скупка краденого, по-вашему, находится в пределах дозволенного?

— Но я же не знал, что эти вещи украдены. Продавец, очень интеллигентный мужчина, заверил меня, что все это принадлежит ему лично, а он сам приехал в Кисловодск из Оренбурга.

— Это не освобождает вас от ответственности. Впрочем, мы вас не арестовываем, а просто приглашаем в милицию для дополнительного допроса. Вопрос о соучастии и степени вашей вины решит суд.

На очной ставке Рабулевич подтвердил, что картины и сервиз продал ему Анатолий. После этого Маргонин вновь пригласил Анатолия на допрос.

— Расскажите нам об убийстве профессора Панкратьева, — спросил он в упор.

— Как? Разве Николай Петрович убит? — удивление Анатолия выглядело вполне искренне.

— Будто вы не знаете об этом? А между тем золотые часы,которые нашли у вас, принадлежали раньше профессору. Вы обокрали его, а когда Николай Петрович хотел оказать вам сопротивление, застрелили его.

— Это неправда, я никого не грабил и не убивал.

— Будет вам запираться, Анатолий Николаевич! Это только усугубит вашу вину. Признайтесь во всем и увидите, вам сразу легче станет. Хотите, я помогу вам? Итак, пятого августа, рано утром, вы со своим сообщником Стецюком Яковом Никандровичем отмычкой открыли дверь, проникли в квартиру профессора, взяли самые ценные вещи и уже хотели уйти, когда он проснулся, и, пытаясь вас задержать, вытащил из-под подушки револьвер. Николай Петрович нажал на спуск, но произошла осечка, и тогда ваш сообщник вырвал у профессора револьвер и в упор застрелил его. Верно я говорю?

По мере того, как Маргонин говорил, мертвенная бледность постепенно сходила с лица Анатолия, а под конец он даже пытался улыбнуться.

— Разрешите закурить? — спросил он.

— Пожалуйста.

Анатолий достал из кармана коробку «Нашей марки», вынул папиросу, постучал ею по крышке, чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

— Вы неплохо фантазируете, гражданин следователь, но я вас разочарую: пятого утром меня в Ташкенте уже не было, так как четвертого августа вечером я выехал скорым поездом из Ташкента в Оренбург. Об убийстве отца мне стало известно только теперь, от вас. Так что у меня имеется то, что на вашем языке называется полное алиби.

— Да, ученые нынче пошли преступники, — заметил Маргонин, — а чем вы можете это доказать? Может быть, у вас сохранился проездной билет?

— В Оренбург я прибыл шестого вечером и тут же пошел поужинать в ресторан. Там я немного перебрал, да меня еще и оскорбил какой-то фрайер. Я никогда не ввязываюсь в пьяные драки, но мой сосед по столу не выдержал и дал ему, грубо говоря, в морду. Нас привели в милицию, составили протокол, меня отпустили, а соседа посадили за хулиганство: уж очень чувствительно приложился он к физиономии того фрайера, который, как на грех, оказался какой-то важной птицей. Если в Оренбургской милиции соблюдается порядок, то протокол, составленный в ресторане, должен там храниться.

— А может быть, вы выехали из Ташкента пятого?

— Тогда я попал бы в Оренбург не шестого, а только седьмого августа. Посмотрите железнодорожное расписание. Других поездов, кроме Московского-скорого, на Оренбург нет.

— Что же, выясним и это, — откликнулся Маргонин.

В тот же день Маргонин получил телеграмму из Ташкента: «Немедленно выезжайте. Панкратьева отправьте этапом. Зинкин».

...Аня встретила Маргонина, как они и договорились, у главных нарзанных ванн. В огромные дубовые двери с узорными медными ручками проходили курортники. Из парка доносилась музыка, — там у колоннады играл военный оркестр. По проспекту гуляли нарядные праздные люди. В теплом вечернем воздухе чувствовалось что-то пьянящее.

— Я завтра должен уехать, — сказал Леонид, глядя в ее большие миндалевидные глаза.

— Как жаль, — в голосе ее послышалась неподдельная грусть.

— Мне так не хочется расставаться с тобой.

— Я приеду в Ташкент. Ведь там нужны учителя?

Уже стемнело, а они не замечали никого вокруг, долго гуляли в опустевшем уже парке...

Поезд уходил ранним утром. Маргонина провожали Аня и начальник уголовного розыска — он помог внести чемодан в вагон и тут же распрощался.

Станционный колокол прозвонил два раза. Леонид привлек к себе Аню и сказал ей то, на что не решился вчера в парке: что любит ее, что ждет в Ташкенте. Поезд тронулся. Из окна вагона Леониду были видны уходящий вдаль небольшой, словно игрушечный, вокзал и стройная фигурка молодой женщины на перроне.

По пути в Ташкент Маргонин сделал остановку в Оренбурге, чтобы проверить правдивость показаний Анатолия, хотя чутье и подсказывало ему, что тот говорил правду.

В Оренбурге было уже холодно. Шел мокрый снег с дождем, и Леонид изрядно продрог. В маленьком кабинете с табличкой «Начальник Оренбургской гормилиции» сидел уже немолодой человек в старом милицейском кителе и пил чай. Маргонин рассказал ему о цели своего приезда.

— Так можно и простыть, — сказал начальник, глядя из-под нависших бровей на одетого по-летнему Леонида, — вы, наверное, решили, что в России в это время так же тепло, как и в Ташкенте.

Через несколько минут в кабинет принесли чашку дымящегося чая, хлеб и нарезанную тонкими ломтиками колбасу.

— Вот теперь можно и за дело браться. — И начальник распорядился, чтобы принесли протокол задержания в качестве свидетеля Анатолия Николаевича Панкратьева.

Обжигаясь горячим чаем, Маргонин читал написанный химическим карандашом на двух вырванных из блокнота листочках протокол: «Вечером шестого августа 1927 года в ресторан «Уголок» пришли, чтобы отдохнуть, сотрудники местного кооператива Сапожников и Арнаутов. Примерно часов в семь официантка посадила к ним за столик двух граждан, которые заказали водку, коньяк и закуску. Вновь пришедшие — Потапов и Панкратьев, выпив, начали довольно громко отпускать непристойные шуточки по адресу находившихся в ресторане женщин. Арнаутов сделал замечание Панкратьеву, что так, мол, нельзя вести себя в общественном месте. И тут Потапов плеснул Арнаутову в лицо рюмку водки. Завязалась драка, во время которой Потапов нанес Арнаутову телесные повреждения».

— И как же развивались события дальше? — поинтересовался Маргонин, возвращая протокол.

— Сотрудники ресторана вызвали наряд милиции, хулигана доставили к нам. Удалось выяснить, что Потапов — это рецидивист, сменивший фамилию. Панкратьев, не дождавшись суда, куда-то уехал.

— Вы бы не могли вспомнить настоящую фамилию Потапова? — спросил Маргонин, допивая вторую чашку чая.

— Запамятовал. Но нет ничего проще. Пройдите в городской суд и посмотрите дело.

Небольшое здание Оренбургского городского суда находилось неподалеку. Разрешение на знакомство с делом полагалось получить у судьи, но тот был на заседании. Чтобы скоротать время, Маргонин прошел в зал, где шел суд. Слушалось дело о попытке ограбления сберегательной кассы. Как оказалось, двое молодых людей, угрожая оружием, потребовали от кассира открыть сейф.

Был конец дня, и посетителей в кассе уже не было. Но кассир проявила мужество и самоотверженность, она бросила в вооруженного налетчика бутылку с молоком. Грабитель выстрелил и ранил ее. Выстрел и крики привлекли внимание прохожих, и преступники были задержаны.

Маргонин подумал, что Анатолий так просто сберегательную кассу грабить бы не стал, он свои преступления тщательно продумывает и недаром в преступном мире носит кличку Интеллигент, а вот Стецюк — тот просто исполнитель и способен на любое преступление.

Дневное заседание закончилось, и через десять минут Леонид получил небольшую папку с аккуратно подшитыми протоколами допроса свидетелей и обвиняемого. В обвинительном заключении говорилось, что еще до суда была установлена личность обвиняемого, который оказался вором-рецидивистом Стецюком Я. Н. Большинство свидетелей, вызванных в суд, показали, что зачинщиком драки является именно он, и поэтому Стецюка приговорили к двухмесячному тюремному заключению.

Как явствовало из справки, приложенной к делу, он отбывал наказание в Оренбургской окружной тюрьме. Но в тюрьму Маргонину удалось попасть только назавтра, так как она находилась за городом. Здесь ему сообщили, что Стецюк Яков Никандрович три дня назад отправлен в Ташкент по требованию Ташкентского уголовного розыска как подозреваемый в убийстве профессора Панкратьева.

Официантка ресторана «Уголок», обслуживавшая в тот день столик, за которым ужинал Стецюк со своим дружком, опознала Анатолия по фотографии, предъявленной Маргониным. После этого Леонид выехал из Оренбурга. Через несколько дней в Ташкент доставили и Анатолия.

5

Едва Сазонов вошел в вестибюль горотдела милиции, как дежурный попросил его зайти в кабинет Зинкина. Начальник уголовного розыска, положив локти на стол, внимательно слушал, что отвечали Стецюк и Анатолий. Рядом с Зинкиным сидел Маргонин. Он молча пожал руку Сазонову. Зинкин кивнул ему и снова принялся за Анатолия:

— Значит, вы, гражданин Панкратьев, или Андреев, или как вас еще, даже находясь сейчас на очной ставке со Стецюком, все же отрицаете, что вступили с ним в преступный сговор и обокрали профессора?

— Я вообще возмущен тем, что здесь происходит, — Анатолий смотрел прямо в лицо Зинкину, как человек, не чувствующий за собой никакой вины, — гражданина, находящегося рядом, я знать не знаю и ведать о нем не ведаю. Я хочу сделать заявление для прокурора. Как мне стало известно во время допроса в Кисловодске, кража и убийство произошли 5‑го августа. Меня в это время в Ташкенте, к счастью, не было. Поэтому ваше обвинение я считаю клеветническим.

— Вот как вы заговорили! — возмутился Зинкин.

— Да, я подтверждаю, что по просьбе своей тети взял у ее племянницы кое-какие вещи. Но это было в Кисловодске. Я поступил так, чтобы отдать Галине Ивановне то, что ей должна была Близнюкова. Это — наше внутреннее, семейное дело. А меня вдруг арестовывают и препровождают в Ташкент!

— А вы, наверное, хотели, чтобы вас в санаторий отправили, да еще по бесплатной профсоюзной путевке?.. Скажите лучше, откуда у вас золотые часы «Брегет»?

— Подарок отца.

— Так, а вы, гражданин Стецюк, знакомы с гражданином Панкратьевым?

— Первый раз вижу.

— Значит, сотрудники оренбургской милиции возвели на вас напраслину? Вот копия акта о драке. — Зинкин достал из ящика стола голубоватый листок бумаги, показал его Стецюку и потом передал Панкратьеву.

Анатолий внимательно прочел акт и подтвердил, что давал показания в оренбургской милиции как свидетель.

— Что ж, факты говорят о том, что в день убийства в Ташкенте вас действительно не было. Однако это еще не убеждает нас в том, что вы не имели отношения к убийству. Многое вы не договариваете.

— Почему это? — Анатолий даже усмехнулся пренебрежительно. — Уверяю вас, к убийству я не имею никакого отношения и к краже тоже.

— Ну, а чем вы объясните хотя бы то, что пытались скрыть свою подлинную фамилию? — продолжал допрос Зинкин. — И далее. Ваш преступный сговор со Стецюком убедительно доказан, а между тем именно Стецюк продал драгоценности, принадлежащие вдове профессора.

— Я еще раз заявляю, что с гражданином... как его, Стецюком, не знаком. В ресторане мы встретились случайно.

— Уведите Панкратьева, — распорядился Зинкин, — а с вами, Стецюк, мы еще поговорим. Итак, каким образом у вас очутились вещи покойного профессора?

— Какие вещи?

— Перечислить? Те, что Боликова купила у вас. Она созналась в этом.

— Не знаю никакой Боликовой.

— Ну что ж, идите и вы в камеру. От души советую вам вспомнить и Боликову, и все остальное.

— Вызовите Боликову для очной ставки, — обернулся Зинкин к Сазонову, — а заодно и того пенсионера,который видел Стецюка и Анатолия у квартиры профессора...

...Как ни отпирался Стецюк, но после очных ставок он сознался в том, что утром четвертого августа, дождавшись, когда профессор и его жена уйдут на работу, открыл отмычкой дверь в квартиру профессора и взял из ящика стола серьги и кольцо. Собака во дворе подняла лай, и поэтому, утверждал Стецюк, он задерживаться не стал, аккуратно задвинул ящик, а уходя, запер дверь той же отмычкой.

Похищенные серьги и кольцо он продал Боликовой и в тот же день поездом Ташкент-Москва выехал в Оренбург. На квартиру профессора никто его не «наводил», а старик, будто бы видевший его вместе с Анатолием у дома, по словам Стецюка, «просто из ума выжил».

— Алиби Стецюка в день убийства доказано. Он же не признается, что был связан с Анатолием, зная, что за групповую кражу ответственность более суровая, потому и берет всю вину за кражу на себя, — заключил Сазонов.

Зинкин посмотрел в окно. Арба, скрипя большими колесами, медленно проезжала по улице. Старик-возница в выцветшей тюбетейке как бы нехотя погонял лошадь. Арба доверху была заполнена бухарскими дынями. Их запах еще долго стоял в воздухе.

Зинкин невольно позавидовал дехканину, который уже собрал урожай и осенние заботы которого на этом закончились. Его же дела сложнее — версия об убийстве с целью грабежа отпала, предстоит неприятный разговор с начальством — следует доложить о том, что они были на ложном пути, и начинать расследование заново, по другим версиям.

Через несколько дней из Кисловодского уголовного розыска на имя Маргонина Л. прибыл пакет довольно внушительных размеров. Там оказался труд Н. П. Панкратьева «Прижизненное промывание крови» на 112 страницах и препроводительное письмо:

«Старшему оперуполномоченному Ташкентского угро тов. Маргонину Л. В.

После того, как вещи, украденные у Близнюковой, были ей возвращены, она обратила внимание на то, что в трубу самовара спрятаны какие-то бумаги. Обнаружить их при обычном осмотре было невозможно из-за оригинальной формы самоварной трубы, которая книзу расширялась. Как оказалось, это разыскиваемый вами труд профессора Панкратьева.


Начальник Кисловодского угро

Самохин Г. Р.»

К письму был приложен протокол изъятия рукописи, подписанный сотрудником милиции и понятыми.

Одновременно из Московского архива по запросу поступило уголовное дело Анатолия Панкратьева. Несколько лет назад он был осужден за мошенничество. Работал телеграфистом в городе Харькове и оттуда передавал ложные сообщения в Полтаву о том, что якобы ему переведены по телеграфу деньги из Ленинграда, Минска и других городов. Таким образом он получил в разных почтовых отделениях Полтавы около четырех тысяч рублей, но был разоблачен и осужден.

Хотя дело было старое, давно законченное, его внимательное изучение позволило выяснить одно важное обстоятельство. Анатолий был вызван на повторный допрос.

— Так вы продолжаете утверждать, что не знали раньше гражданина Стецюка? — спросил у него Сазонов.

— Не знал.

— Тогда почитайте этот документ. — И он протянул обвиняемому справку, где было указано, что Анатолий отбывал наказание в одной камере со Стецюком.

Панкратьев с ненавистью посмотрел на следователя.

— И письмо, содержащее угрозы, написали тоже не вы? И, наконец, я приготовил для вас еще один сюрприз. — Сазонов вытащил из ящика письменного, стола толстую рукопись и положил рядом с другими документами. — Это было найдено в трубе самовара, который вы похитили в Кисловодске.

Анатолий прикрыл глаза, как будто задремал на несколько секунд, лицо его стало каким-то блеклым, на нем появились красные пятна.

Наконец он заговорил. Да, в середине июля он приехал в Ташкент немного развлечься. Заранее прислав письмо отцу с просьбой о материальной помощи, он был уверен, что профессор не откажет, тем более, что в выражениях Анатолий не стеснялся. Но отец неожиданно выгнал его. Тогда Анатолий решил «экспроприировать» ценности у приемного отца. Случайно на базаре он встретил своего давнего «кореша» Стецюка и решил, что лучше послать «на дело» его. Сам же он стоял «на стреме».

Анатолию было известно, что профессор хранит свои ценности в одном из ящиков письменного стола, ключ к которому подобрать довольно трудно. Когда-то Николай Петрович заказывал замок к этому ящику, и Анатолий тогда же «на всякий случай» ухитрился сделать дубликат ключа, который теперь и передал Стецюку.

Как и ожидал Анатолий, в ящике находились золотые вещи — часы, серьги, кольцо и, кроме того, какой-то пакет, который Стецюк также захватил с собой, так как не имел времени рассмотреть, что в нем находится. Когда преступники развернули его, то обнаружили папку с рукописью Панкратьева.

Именно о ней упомянул Николай Петрович в разговоре с сыном в лаборатории:

«Ты бездельничаешь и хочешь жить припеваючи, но денег я тебе не дам, потому что трудом зарабатываю на хлеб».

«Не такой уж тяжелый у тебя труд», — возразил Анатолий.

«Не скажи, вот недавно я закончил интересную работу, дело моей жизни, первая часть которой уже отпечатана на машинке».

«Но ведь тебе заплатят за ее публикацию?» — спросил Анатолий.

«Да, конечно, я получу определенный гонорар», — ответил профессор.

«Так поделись со мной, ведь ты уже стар, зачем тебе деньги?.. Правда, я забыл, что у тебя молодая жена».

Это привело к ссоре.

Часы «Брегет» с двумя массивными золотыми крышками Анатолий забрал себе, а кольцо и серьги велел Стецюку продать. Рукопись отца он вначале думал отправить по почте обратно, но не успел это сделать до отъезда, а уж потом решил, что так даже лучше, проще будет шантажировать отца.

* * *

Маргонин зашел в кабинет Сазонова:

— Давай еще раз проанализируем и взвесим все факты, — сказал Маргонин. — Итак...

— Учти, у Стецюка и Анатолия стопроцентное алиби, — прервал его Сазонов, — и выходит, что в день смерти Панкратьева в доме был лишь один человек — его жена Марина...

— Знаю. И все-таки мне кажется, что, возможно, есть какая-то связь между кражей и убийством. Хотя убийцу, конечно, еще надо искать. Кстати, точильщик дядя Вася уже вернулся в Ташкент.

— Что ж ты молчал? — воскликнул Сазонов. — Поехали к нему.

...Во дворе больничной кухни уже немолодой человек в кожаном фартуке и темной рубашке с закатанными до локтей рукавами был занят заточкой ножей. Из-под точильного круга летели искры.

Василий Степанович вспомнил, что в воскресенье 5‑го августа он пришел со своим станком на Лахтинскую. Встал, как всегда, под карагачом на тротуаре. Улица в этот ранний час была пустынной, и работы было мало. Из профессорского дома вышла молодая женщина. Через полчаса она вернулась с двумя полными корзинами.

— Припомните, может быть, во время ее отсутствия кто-нибудь заходил в дом?

— Нет, я никого не видел, никто к профессору не заходил. Это точно. Я сам следил, не откроется ли дверь. Обычно домработница профессора давала много работы и хорошо платила.

Точильщик вспомнил еще, что на скамейке, рядом с домом профессора, незадолго до происшествия сидел знакомый ему мастеровой с кирпичного завода и пил молоко. Когда кто-то закричал, что Панкратьев застрелился, мастеровой первым побежал в дом.

— Затем приехала скорая помощь, а потом милиция. Но я в дом не заходил — боюсь мертвецов.

Василий Степанович помог Маргонину в тот же день найти на кирпичном заводе этого рабочего. Тот подтвердил, что действительно еще до приезда милиции первым оказался на месте происшествия. Маргонин попросил его явиться к следователю завтра к десяти часам утра.

На другой день в кабинет Сазонова вошел высокий мужчина, надевший для этого случая светлый, хорошо отглаженный молескиновый костюм.

— Значит, утром 5‑го августа пришел я на работу рано, — начал он. — Примерно в половине восьмого. Смена еще не началась. Ну, я и решил, не доходя до заводских ворот, позавтракать. Присел на скамеечку. Только разложил завтрак, как вдруг вроде выстрел послышался, а потом из-за забора — женский крик: «Товарищ! Умоляю вас. Зайдите! Скорей!» Ну, я и вбежал в дом. Вижу — на полу лежит мужчина. На виске — рана, а из нее течет кровь. Он еще хрипел тогда. Я побежал к телефону, скорую помощь вызвать, а когда вернулся, он уже умер.

— Не заметили ли вы на полу около постели револьвера?

— Револьвера там не было. Иначе бы я его увидел.

— Может быть, оружие лежало на столе в прихожей?

— Нет, нигде его не было. Я это хорошо помню. На столе лежала только коробка папирос и спички. Я бросился вызывать скорую помощь. А вот когда вернулся, увидел на столе револьвер.


...На оперативном совещании у Зинкина Сазонов вновь стал развивать версию об убийстве профессора женой:

— Прежде всего, я не верю, что Марина сама смогла перенести мужа с кровати на пол. Судя по фотоснимку, убитый все время находился на полу. Да зачем ей это было делать? Непонятно и то, куда исчез револьвер после убийства и откуда он появился вновь. Вероятно, Марина, застрелив мужа, попросила свидетеля вызвать скорую помощь, но сама-то она как медичка хорошо понимала, что выстрел смертелен и профессор не дождется врача. Револьвер же в это время находился у нее. Подбросила она его потом, чтобы инсценировать самоубийство.

— Какие же мотивы убийства? — спросил Зинкин. — Ну, возьмем для начала самый банальный: у Марины появился любовник и она захотела избавиться от старого мужа.

— А ведь правда, — вмешался Маргонин, — я внимательно читал протокол допроса первой жены покойного. Она показала, что у Марины кто-то есть... Кроме того, совершенно ясно, что если профессор был убит или застрелился на кровати, то, судя по большому количеству крови, следы ее должны были быть не только на постели, но и на стене и даже на полу. Но вот там-то их и не оказалось!

— Итак, следствие опять затягивается, — заключил Зинкин. — Эту версию следует проверить.

— Пока фактов никаких за исключением брошенной вскользь фразы первой жены Панкратьева. Скорее всего, обычный оговор. Какой отвергнутой жене нравится новая, да еще и молодая! — в раздумье произнес Сазонов.

— Тем не менее, следует проверить и это. Но здесь нужен такт. Вам, Леонид Владимирович, — обратился к Маргонину Зинкин, — придется осторожно выяснить, действительно ли был у Марины друг и где он находился во время гибели профессора. Даю вам два дня на отработку этой линии.


Маргонин довольно быстро установил, что первая жена профессора имела в виду студента Сашу Токарева, которого часто видели с Мариной. Саша работал лаборантом у Панкратьева. Жил он в студенческом общежитии — большое невзрачное двухэтажное здание с длинными коридорами и бесконечными дверями находилось на Садовой.

В 49‑й комнате, где проживал Токарев, стояло четыре койки, заправленные одеялами мышиного цвета. На одной из них лежал юноша и рассматривал рисунки в анатомическом атласе. Он сообщил Маргонину, что Саша пошел в кино.

Маргонин сел на заскрипевший под его тяжестью венский стул и вынул из кармана коробку папирос.

— Курите, — предложил Маргонин, — как вас, кстати, зовут?

— Валентином. — И студент нерешительно взял папиросу.

— Я из уголовного розыска.

Юноша посмотрел на него удивленно.

— До прихода Токарева я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Валентин сразу же стал серьезным.

— Не припомните ли вы, где Токарев был утром пятого августа?

— Пятого августа? — удивленно произнес юноша.

— В этот день нашли убитым профессора Панкратьева, — напомнил Маргонин.

— Да, да. На рассвете Саша уехал на рыбалку, а когда вечером вернулся, мы рассказали ему, что профессор застрелился. Он, помолчав, только и сказал: «Марину жалко».

— А как вел себя Токарев в тот вечер?

— Тотчас же лег спать, видимо, очень устал.

— В его поведении вас ничто не удивило?

Валентин немного подумал.

— Ну, конечно... приехал с рыбалки, а рыбы не привез, но в тот вечер только и шли разговоры о смерти Панкратьева, о рыбе мы тогда даже забыли. Лишь через несколько дней кто-то спросил Сашу, а где же рыба, Но он только отмахнулся.

Минут через двадцать пришел из кинотеатра Токарев — высокий молодой человек с черными кудрявыми волосами, красивыми карими глазами и чуть пробивающимися усиками.

— Саша, это к тебе. Товарищ из угрозыска, — сказал Валентин и вышел, чтобы не мешать беседе.

— Какие отношения у вас с Мариной Панкратьевой? — напрямик спросил Маргонин.

Токарев отнесся к вопросу спокойно. Ответил с улыбкой:

— Чисто дружеские. Не следовало бы об этом говорить, но как женщина она, мне кажется, может произвести впечатление только на человека пожилого. Она ведь в некотором роде «синий чулок».

— А на какой почве у вас возникла дружба?

— Я учусь с Мариной в одной группе и работаю лаборантом на кафедре физиологии. Она хороший товарищ, много раз давала мне книги для подготовки к занятиям — с учебниками у нас туговато, а у профессора большая библиотека. Марина часто помогала Николаю Петровичу в исследованиях, а я всегда готовлю животных к опытам. Поэтому видимся мы почти ежедневно.

— И дома у нее бываете?

— Пришлось как-то раз. Профессора в то время вызвали к больному. Она угостила меня обедом. Я, конечно, не отказался, знаете, как кормят в студенческой столовой, а Марина готовит очень вкусно. Вот, собственно, все.

Маргонин умел разбираться в людях. Токарев ему понравился, вероятно, это был умный и симпатичный молодой человек, он вполне мог вызвать серьезное чувство у Марины, но вряд ли оно было бы обоюдным.

— Где вы были утром 5‑го августа?

— Вы меня в чем-то подозреваете? — удивленно спросил Саша.

— Да нет же, просто проверяем всех знакомых Марины, устанавливаем их алиби.

— Ах, вот оно что! 5‑го августа, если вы помните, был выходной. В тот день мы вместе с моим другом, машинистом паровозного депо Алешей Игнатовым, поехали на Каракамыш порыбачить. Вышел я из общежития на рассвете, у сквера меня ждал Алеша. Он взял у хозяина, где живет, двуколку и лошадь. Часа через полтора мы уже были на озере.

Рыба ловилась тогда на редкость хорошо. Наловили мы много. «Куда нам столько?» — спросил Алеша. Он, как и я, холост. И мы решили рыбу продать. Купил ее рыночный торговец.

— Значит, ваш приятель работает на железной дороге?

— Да, в паровозном депо.

— И последний вопрос. Как вы думаете, профессора убили? — спросил Маргонин.

— Трудно сказать, по городу разные слухи ходят, слышал я и разговоры, что его убила Марина. Но, по-моему, это ерунда, Марина такой человек, что и мухи не обидит!

...Алексей Игнатов работал помощником машиниста на станции Ташкент-товарная. Он подтвердил рассказ Токарева во всех деталях. Нашел Маргонин и торговца, которому «рыбаки» продали рыбу. Тот рассказал, что месяца полтора назад он купил у двух молодых людей около двух пудов рыбы. Но точно, в какой день это было, он уже не помнит...

6

Наконец вернулся из отпуска Тарасов, ближайший помощник профессора. На беседу с ним Сазонов возлагал много надежд.

Тарасов рассказал, что работает на кафедре физиологии уже три года, со времени окончания медфака. Исследования, в которых он ассистировал профессору, касались возможности спасения жизни собак и кроликов. Животным предварительно вводили смертельные дозы морфия, после чего у них извлекали значительную часть крови и старались отмыть яд физиологическим раствором. Затем «очищенную» кровь вновь вводили кролику или собаке.

— В результате большинство животных выживало. Правда, были и неудачные опыты. Профессор в таких случаях говорил, что в науке все возможно, бывают иногда и неудачи.

— Я слышал, что профессор работал и в других направлениях? — осведомился Сазонов.

— Да. Николай Петрович работал в области реанимации. Реанимация — значит оживление. Николай Петрович производил опыты над нервами холоднокровных животных — лягушек. Нервы помещали в 0,85‑процентный раствор поваренной соли. В таком растворе нерв на третьи сутки совершенно терял свои основные физиологические свойства — возбудимость и проводимость. Но после того, как на него действовали атомарным кислородом, свойства нерва восстанавливались.

Когда же на нерв воздействовали фотокатодными лучами, то процесс восстановления жизнедеятельности нерва происходил еще эффективнее. По мнению профессора, эти опыты указывали на возможность оживления тканей, в которых скрытая жизнь сохранилась. Николай Петрович считал, что после смерти не все клетки нашего тела гибнут тотчас же. Если вовремя оказать казалось бы уже умершему человеку[17] высококвалифицированную помощь, его можно будет оживить.

Сазонов все это слушал очень внимательно и неожиданно перебил Тарасова:

— Правда ли, что подобные исследования приведут в дальнейшем к возможности оживления давно умерших людей? Ну, например, рассказывают, что профессор забальзамировал своего сына, чтобы потом оживить его, — осведомился Сазонов.

— Панкратьев полагал, что при современном состоянии науки сделать это невозможно. Однако научная мысль не стоит на месте. Если можно добиться того, чтобы, казалось бы, уже мертвый нерв восстановил свою функцию, то в дальнейшем, по-видимому, можно будет добиться оживления мертвых, даже мумифицированных тканей.

Возможно, он мечтал и об оживлении своего сына. Но вслух об этом не говорил. А мы этого вопроса не касались — ведь это пока граничит с фантастикой. Сейчас же мы работали над другой проблемой, — увлеченно рассказывал Тарасов. — Речь у нас шла лишь о возвращении к жизни человека, который только что умер и клетки головного мозга которого еще не успели погибнуть. Для этого мы и пытались разработать лечебные мероприятия.

— Вы несколько лет работали с Панкратьевым бок о бок, — продолжал расспрашивать следователь. — Не замечали ли вы у него каких-либо физических недостатков?

— Нет, не замечал, — пожал плечами Тарасов.

— Не приходилось ли вам наблюдать, в какой руке он держал, например, скальпель? Может быть, он был левшой?

— Нет, во время экспериментов над животными Николай Петрович всегда держал скальпель в правой руке и вставлял иглу в вену животного тоже правой рукой, — разъяснил Тарасов.

— Как относился профессор к религии? Он верил в бога?

— Об этом даже говорить абсурдно, — возмутился Тарасов. — Когда разговор касался религии, он не раз утверждал, что был атеистом еще до революции.

— И, наконец, последний вопрос. — Сазонов устало посмотрел на молодого ученого. — Считаете ли вы, что Панкратьев покончил жизнь самоубийством?

— Не думаю, чтобы это было так. Правда, в последний год нам не везло. Собаки, над которыми проводили исследования, погибали от разных причин. Не удалось получить и желаемых результатов с помощью нового аппарата, на который профессор возлагал много надежд. Все это, безусловно, сказывалось на нем.

В последнее время Николай Петрович был подавленным, мрачным, раздражался по каждому пустяку.

— Возможно, это было связано с неравным браком?

— Профессор был одержимым в науке и, по-моему, личная жизнь его интересовала гораздо меньше, чем научно-исследовательская работа, и неудачи в исследованиях действовали на него удручающе. Правда, нас он подбадривал, говорил, что тема новая, малоизученная, а путь ученого вовсе не усыпан розами.

Как я узнал от сотрудников, очередной опыт профессор назначил на 6 августа. И вдруг накануне — стреляется. Это нелогично.

— Да, — согласился Сазонов.


Из прокуратуры Ташокруга прибыло письмо с визой прокурора: «Товарищу Сазонову. Прошу разобраться».

Письмо было следующего содержания:

«Приблизительно в середине июля с. г. я зашел пообедать в студенческую столовую медфака. За соседним столиком беседовали ассистент терапевтической клиники Сибирский и студентка Марина Панкратьева. Речь, как я мог понять, шла о каком-то яде. Марина просила, чтобы Сибирский помог достать его. В то время я не придал значения разговору, но, узнав, что профессор убит, решил сообщить об этом факте в прокуратуру...


Попов А. И., студент медицинского факультета».

Клиника госпитальной терапии, куда направился Сазонов для беседы с Сибирским, размещалась на втором этаже бывшего кадетского корпуса. Пройдя через высокие двери, следователь оказался в просторном холле.

— Сюда без халата нельзя, — остановила его пожилая нянечка.

Сазонов предъявил удостоверение, после чего няня достала из шкафа хрустящий накрахмаленный халат, подала его Сазонову и проводила в ординаторскую.

Через несколько минут туда стремительно вошел невысокий молодой человек — волнистые, зачесанные назад волосы, черные глаза. Он приветливо улыбнулся. Следователь представился, и Сибирский пригласил его к себе в маленький кабинет, где усадил в глубокое кожаное кресло.

Сазонов сразу же приступил к делу.

— Извините, что пришлось оторвать вас от больных, но вопрос важный и даже несколько щекотливый. Нам стало известно о разговоре, который не так давно имел место между вами и супругой Панкратьева. Марина Андреевна будто бы просила у вас яд. Сейчас ведется следствие по делу о возможном убийстве профессора, и поэтому я прошу вспомнить подробности этого разговора.

Сибирский вначале удивленно поднял брови, затем нахмурился, потер пальцами лоб.

— Приблизительно в начале июля, — начал вспоминать Сибирский, — я зашел пообедать в столовую рядом с больницей. Ее часто посещают преподаватели и студенты медфака, так как здесь готовят вкусно и недорого. За мой столик села хорошо известная мне студентка 5‑го курса Турбина-Панкратьева и, пока мы ждали обеда, спросила, каким образом можно отравить собаку быстро и без мучений для животного. У нас произошел примерно следующий разговор:

Я. Как отравить собаку, вам гораздо лучше расскажет Николай Петрович.

Она. Муж на охоте. Я хочу отравить собаку до его приезда.

Я. Он приедет, и вам за собаку достанется. Но если уж вы так хотите, отравите ее морфием. Впрысните большую дозу... и только.

Она. Собака не будет мучиться?

Я. Не думаю. А еще лучше — цианистым калием.

Она. Какая доза необходима для собаки?

Я. Полагаю, что 0,2 грамма будет достаточно. У вас есть цианистый калий?

Она. В том-то и дело, что нет. А его можно достать?

Я. Николай Петрович вам добудет.

После этого разговор перешел на другие темы, — закончил Сибирский.


Выйдя из клиники, Сазонов оказался на аллее, обсаженной молодыми тополями. «Какой прекрасный сад скоро вырастет здесь!» — подумал он. Его обгоняли молодые люди в белых халатах — студенты медфака.

Мимо проехала карета скорой помощи. Она остановилась у приемного покоя, и санитар вывел из машины скорчившуюся от боли пожилую женщину. Сазонов помог ему довести больную до двери. А из головы все не шел рассказ Сибирского: если бы яд нужен был Марине в самом деле для собаки, проще было бы и впрямь спросить у мужа — он ведь постоянно вводил животным большие дозы яда, в частности, морфия. Следователь решил обратиться за консультацией к профессору Тарковину — судебному медику, мнение которого среди юристов считалось окончательным.

Иван Васильевич Тарковин вел практические занятия со студентами. Он передал лаборанту ключ, попросил открыть свой кабинет и провести туда гостя. Через полчаса профессор освободился, и Сазонов подробно рассказал о возникших у него сомнениях по поводу смерти Панкратьева.

— В деле много неясного, — сказал он. — Почему, например, Николай Петрович очутился на полу, если стрелялся на кровати? Как утверждает жена профессора, она его туда перенесла. Но почему же на кровати не осталось пятен крови, ведь кровотечение было обильным? Как случилось, что на полу было постелено на двоих? Дальше. Следствию стало известно, что жена покойного примерно за месяц до его кончины просила у доктора Сибирского яд, якобы для того, чтобы умертвить собаку. Не собиралась ли она отравить мужа? Не исключено, что она все же раздобыла яд и напоила им профессора, а когда отрава не подействовала, застрелила его, инсценировав самоубийство?

История криминалистики знает такие случаи. Как известно, Григория Распутина сначала пытались отравить, а затем застрелили.

Точно не установлено, с какого расстояния сделан выстрел. Если более аршина, то это несомненно убийство. Далее. Марина Панкратьева утверждает, что профессор дважды перекрестил ее уже после того, как выстрелил себе в висок. Возможно ли это?

Наконец, у нас имеется фотография трупа, сделанная вскоре после происшествия. Можно ли по фотографическому снимку установить, был ли перенесен покойный с кровати на пол?

Тарковин внимательно выслушал следователя и, немного подумав, посоветовал произвести эксгумацию трупа: это поможет ответить на некоторые из поставленных следствием вопросов. Профессор согласился стать одним из экспертов и предложил привлечь к этому еще доктора медицины Галина и городского судебно-медицинского врача Геллера.

В тот же день следователь вместе с санитарным врачом и милиционером приехали на Новогородское кладбище. Среди крестов и мраморных памятников они довольно быстро отыскали могилу профессора, которая была покрыта давно увядшими цветами и засохшими венками. Рыхлая земля легко поддавалась заступу. Наконец, лопата ударилась о крышку гроба. Кладбищенский сторож, приглашенный в качестве понятого, спустился в разрытую могилу и обвязал цинковый гроб веревками. Затем его осторожно извлекли и опустили на мраморную плиту соседнего памятника.

Подъехала похоронная пролетка, гроб погрузили на нее и доставили в морг, где уже ждал профессор Тарковин со своими ассистентами. Через некоторое время туда же приехали Зинкин и прокурор.

Секционная представляла собой довольно просторное светлое помещение, где стояло несколько высоких продолговатых столов, обитых белой жестью. Рядом уже лежали скальпели различных размеров, блестящие пилы и пилочки. Эксперты облачились в длинные до пола фартуки и резиновые перчатки.

Сазонову еще не приходилось присутствовать при эксгумации, и сейчас он с тяжелым чувством наблюдал за действиями экспертов.

— Мы решили воспользоваться манекеном и на нем установить, с какого расстояния застрелился или был убит Панкратьев, — разъяснил Тарковин, — револьвер вы принесли?

Сазонов протянул профессору «Смит и Вессон» и три патрона к этому револьверу. Тарковин приставил дуло к голове манекена и нажал на спуск. Глухо прозвучал выстрел. Остальные два выстрела были сделаны с расстояния 25 см и 1 метра. Сгрудившись вокруг, эксперты с интересом рассматривали образовавшиеся в результате выстрелов пулевые отверстия. При выстреле в упор отверстие было окружено сероватым налетом, а чуть ниже были видны остатки продуктов сгорания пороха и внедрившиеся несгоревшие порошинки.

При выстрелах с других расстояний серого пояска вокруг не было и следов сгорания пороха оказалось меньше. Значит, Панкратьев застрелился (или был убит) выстрелом в упор. Затем Тарковин продиктовал протокол вскрытия медицинской сестре, примостившейся за небольшим столиком у окна:

— 1927 года, сентября 20 дня в морге первой городской больницы по предложению нарследователя 2‑го участка милиции Ташкентского округа Сазонова в присутствии начальника уголовного розыска г. Ташкента Зинкина и прокурора Туманова было произведено вскрытие трупа Панкратьева...

...Заключение. На основании данных вскрытия трупа и предварительного его осмотра судебно-медицинская экспертиза дает следующие ответы на вопросы следствия, — продолжал диктовать профессор. — Причиной смерти Панкратьева является сквозное огнестрельное ранение головы. Установить, был ли он в состоянии опьянения перед смертью не представляется возможным, так как алкоголь очень быстро разлагается в организме, вскрытие же произведено, — Тарковин взглянул на висящий на стене календарь, — через полтора месяца после смерти...

На вопрос следствия, мог ли жить Панкратьев некоторое время после ранения, следует ответить утвердительно...

Сазонов и прокурор даже подались вперед, внимательно посмотрев на профессора, который, четко выговаривая каждое слово, продолжал:

— При означенном ранении возможно, что центры движения не были нарушены, как и проводящие пути, а следовательно, он мог производить после выстрела сознательные движения...

— Иван Васильевич, — перебил профессора Сазонов, протягивая ему фотоснимок, — а нельзя ли по этому снимку определить, было нанесено ранение на месте нахождения трупа или тело было перенесено после выстрела с другого места, в частности, с кровати?

Тарковин поднес фотоснимок к свету. Несколько минут эксперты внимательно рассматривали фотографию.

— Тут можно сделать лишь предположительное заключение, — сказал, наконец, профессор. Он чуть подумал и продолжал диктовать протокол: — Принимая во внимание обстоятельства дела — способ переноски тела с кровати на пол, — можно предположить следующее: учитывая, что левая половина тела и спина совершенно не запачканы кровью, а кровь скопилась впереди трупа в результате кровотечения из виска, следует полагать, что Панкратьев до наступления смерти лежал на правом боку, то есть, он умер именно в том положении, как указано на фотографии.

На другой день был получен и результат судебно-химического анализа: наличия каких-либо ядов в организме покойного не было обнаружено.

Акт судебно-медицинского вскрытия был передан Сазонову 22 сентября утром, и в тот же день он докладывал Зинкину:

— Я остаюсь при своем мнении, что профессора убила жена. Она ввела в заблуждение следствие тем, что якобы перенесла тело после выстрела на пол. Если это самоубийство, то странно, почему в ствол револьвера не затекла кровь — ведь слева от покойного была лужа крови?

Я считаю, что в действительности дело было так: рано утром, возможно, Марина Андреевна действительно пошла на базар, тем более, что это подтверждает точильщик, а когда вернулась, то заявила мужу, что собирается от него уходить. Возникла ссора. В состоянии крайнего возбуждения Марина выхватила «Смит и Вессон» из-под подушки профессора и выстрелила в упор. Растерявшись, она спрятала револьвер, но затем, опомнившись, положила его на стол. Вот почему в ствол оружия не затекла кровь и его вначале не видел свидетель, первым оказавшийся на месте происшествия.

Возможно, Марину мучило сознание того, что она слишком поспешно вышла замуж за пожилого человека, и все оказалось не так, как она представляла себе. Этого поступка она не могла простить себе, а тем более мужу. Мне кажется, что жестокое разочарование, постигшее Марину, и является одной из причин убийства. Теперь, стремясь защитить себя, она нагромождает одну ложь на другую.

Зинкин, однако, возразил:

— Думаю, что обвинение в убийстве предъявлять еще рано; снова напрашивается вопрос: зачем она убила мужа, когда можно было просто уйти от него к матери? А вдруг она была исполнительницей чужой воли, послушной марионеткой в чьих-то руках? И потому следует еще раз разобраться во всех фактах. Особенно настораживает одно обстоятельство. Ведь по церковным законам самоубийц не хоронят по религиозному обряду. Как же удалось Марине сделать это?

— Да, об этом мы не подумали. Этот факт тоже свидетельствует не в пользу Панкратьевой, — сказал Сазонов с непреклонностью в голосе. — Я в этом не сомневаюсь.

В жаркий сентябрьский полдень (в тот год даже во второй половине сентября в Ташкенте стояла тридцатиградусная жара) Сазонов направился в церковь. Очутившись в прохладе темного собора, он обратился к молодому дьячку с просьбой проводить его к священнику Стадницкому.

— Отец Арсений исповедует прихожанина, и через несколько минут выйдет.

Сазонов огляделся вокруг. Кафедра священника была отделана мореным дубом. Алтарь с позолоченным иконостасом выглядел весьма внушительно и украшал помещение. Фигуры двенадцати апостолов, выполненные в дереве прекрасным скульптором, в полутьме казались живыми людьми.

— Кто меня спрашивает? — В дверях появился пожилой священник в длинной, до пят, безупречно сшитой рясе, с небольшим золотым крестом, висевшим на тонкой узорной работы цепочке из того же металла. Волнистая грива волос ниспадала ему на плечи.

— Я из милиции, — представился следователь, — хотел бы выяснить одно обстоятельство.

— Пройдемте в ризницу, — предложил священник и проводил Сазонова в небольшую комнату, заставленную церковной утварью. У входа стояли небольшой стол и несколько стульев.

— Вы отпевали профессора Панкратьева? — спросил следователь, усаживаясь на массивный дубовый стул.

— Нет, этим занимался священник Туровский, но мне известно об этом случае.

— А ведь самоубийц не принято отпевать и даже иногда их хоронят за пределами кладбища.

— Действительно, по церковным законам это так, но бывают и исключения, — медленно произнес священник, внимательно разглядывая Сазонова маленькими, глубоко спрятанными глазками.

— Это когда же?

— Если больной страдал душевной болезнью.

— Но ведь Панкратьев был нормальным человеком.

— Расскажу все по порядку. В начале августа ко мне явилась женщина, которая принесла письмо от владыки, адресованное мне. Епископ Фока писал, что подательница сего — жена профессора Панкратьева, покончившего жизнь самоубийством. Покойного епископ хорошо знал и просил оказать содействие в разрешении церковных похорон.

Я ответил письмом, что для погребения необходима справка от врача, удостоверяющая психическое заболевание застрелившегося. Как мне стало известно, на другой день епископ Фока вручил медицинское заключение о душевной болезни профессора священнику Туровскому, который и отпевал покойного.

— Вот как! — воскликнул Сазонов. — А где же мне найти Туровского?

— Он будет только завтра.

И следователь решил пригласить этого свидетеля к себе для официального допроса.

Туровский оказался седеньким тощим старичком. Он был весьма напуган вызовом в милицию. Трясущимися руками вынул из кармана полосатых брюк бумажку (в связи с вызовом в официальное учреждение священник надел штатский костюм) и протянул ее Сазонову.

«Удостоверяю, — прочел следователь, — что лично мне известный профессор Панкратьев покончил жизнь самоубийством в состоянии несомненной душевной болезни, которой он страдал более двух лет.

Доктор медицины епископ Фока.

5 августа 1927 года».

На круглой сиреневой печати Сазонов разобрал: «Доктор медицины Доливо-Добровольский».

— Так что я ничего противозаконного не сделал, — прерывающимся от волнения голосом сказал священник. — Если есть справка, мы хороним по церковным обычаям.

— Кто такой епископ Фока?

— Наш пастырь и наставник.

— А где его можно увидеть?

— Он служит хирургом в городской больнице.

— В городской больнице? — переспросил Сазонов.

— Да, он не только священнослужитель, но и замечательный врач, профессор-хирург.

— Вот как! — воскликнул следователь, и только тут до его сознания дошла подпись — «доктор медицины епископ Фока».

— И такое бывает?

Священник развел руками и угодливо кивнул. Сазонов подписал ему пропуск, и тот с поспешностью покинул кабинет следователя.

Городская больница находилась на улице Жуковского. У дежурной сестры Сазонов попросил разрешения пройти к профессору Доливо-Добровольскому.

В ординаторской ему навстречу поднялся человек огромного роста с большой окладистой бородой. Длинные волосы выбивались из-под надвинутой глубоко на лоб белой шапочки. В уголках его рта проглядывали черточки иронического высокомерия. Верхняя пуговица халата была расстегнута. Он вопросительно посмотрел на следователя сквозь стекла очков.

Сазонов предъявил удостоверение, достал из бумажника сложенную вдвое справку и протянул ее Доливо-Добровольскому.

— Это ваше заключение?

Профессор взял своими большими белыми руками документ, для чего-то повертел его и, наконец, сказал:

— Мое.

— Вы утверждаете, что Николай Петрович страдал душевной болезнью. Он обращался к вам по этому поводу? — Сазонов устроился в кресле поудобнее, положил ногу на ногу и, спросив разрешения, закурил.

— Нет, я его не лечил, но много знал о нем. Судя по всему, он был психически неуравновешенным человеком. Уже одно то, что он хранил в течение года в своем доме труп сына, говорит о многом! О его странных поступках рассказывала и первая жена Панкратьева. Поэтому, когда ко мне пришла Марина Турбина и сообщила, что муж застрелился, я ни на минуту не усомнился, что сделал он это в состоянии аффекта, — Доливо-Добровольский помедлил несколько секунд, собираясь с мыслями. — Если бы речь шла о том, чтобы выдать справку в какое-нибудь государственное учреждение, я бы, конечно, воздержался, но мне просто хотелось помочь вдове Панкратьева и упростить процедуру церковных похорон. Я здесь никакого криминала не усматриваю.

— Тем не менее, любое медицинское заключение следует выдавать на основании осмотра больного. Хочу вас спросить о другом: вам приходилось беседовать с Мариной о ее муже?

— Первый раз она обратилась ко мне с просьбой обвенчать ее с профессором, ну а потом, по-моему, уже в день смерти мужа.

— Считаете ли вы, что профессор покончил с собой из-за того, что страдал душевным недугом?

— Это, вероятно, не так. По-видимому, у него были и серьезные причины для самоубийства. Я слышал, что семейная жизнь у Панкратьева не сложилась: с первой женой он разошелся, второй брак оказался не совсем удачным, его первенец умер, а приемный сын оказался проходимцем... А тут еще серьезные неудачи в исследованиях по очищению крови... — Доливо-Добровольский снял очки и стал протирать их белоснежным платком. — Ну, нормальные, уравновешенные люди в этих случаях не стреляются. Некоторые же, как Николай Петрович, имеют неустойчивую нервную систему, а тут еще револьвер под боком.

— Вы считаете, что Панкратьев был религиозен?

— Профессор несомненно был верующим.

— Ну, а о самоубийстве профессора вы больше ничего не знаете?

— Я вам все сказал.

* * *

Маргонин и Сазонов заканчивали обедать в ресторане «Националь».

— Итак, — сказал Сазонов, пригладив усы и отодвинув в сторону тарелку с недоеденным пловом, — я все-таки считаю, что Панкратьева убила Марина.

— Мотивы? — Маргонин посмотрел на официанта, который принес два стакана чая, кинул в стакан кусочек сахара и, позвякивая ложечкой, начал медленно его размешивать.

— Авторитет церкви все время падает, что отражается на доходах священнослужителей. А тут еще появляется ученый, который ведет опыты по оживлению животных и собирается перенести их на человека. Мало того, он не предал земле тело своего сына. А ведь согласно Ветхому завету, воскреснуть мог только господь! И профессор становится опасным для церкви человеком, — Сазонов вытер лицо большим батистовым платком. — Ученого решают устранить. Но как это сделать? И тут помог случай.

Панкратьев женится на молодой религиозной женщине: несколько человек видели, как она целовала крест у священника Благовещенской церкви. Марина попадает под их влияние. А тут еще бесконечные ссоры с мужем, ей приходится разрываться между ним и матерью. Но Марина никогда не решилась бы на убийство, если бы ее руку не направляли священнослужители.

— И кто же конкретно? — спросил Маргонин, допивая чай.

— Пока ничего определенного сказать не могу. Но личность Доливо-Добровольского для меня непонятна. Говорят, он хороший хирург, но оказалось, что он еще известен как епископ Фока. И как это один и тот же человек может сочетать в себе материализм врача с поповскими бреднями о боге?

— Еще что-нибудь закажете? — к столу подошел официант.

— Две чашечки кофе, пожалуйста, — попросил Маргонин и, когда официант отошел от стола, вопросительно посмотрел на Сазонова. — А разве ты установил, что существует преступный сговор между Мариной и Доливо-Добровольским?

— Пока еще нет. Но меня насторожило следующее. Несколько дней назад мне позвонила по телефону некая Малышева, сама врач, и сообщила, что в день смерти Панкратьева видела Марину, разговаривавшую с Доливо-Добровольским у его дома.

— Судя по материалам дела, она в тот день говорила с ним о возможности церковных похорон, — возразил Маргонин.

— Но ведь Доливо-Добровольский, к тому же, незаконнно дал заключение о психическом заболевании Панкратьева, хотя ни разу его не осматривал.

— Для чего же он, по-твоему, это сделал?

— Возможно, чтобы побыстрее похоронить покойного и скрыть следы преступления. — Сазонов возбужденно взмахнул руками. — Понимаешь, тут всплывают интересные факты. Оказывается, судебный врач Будрайтис допустил серьезный просчет. Он должен был произвести вскрытие тела профессора тотчас же после смерти. Но Будрайтис этого не сделал. Почему? Далее. Он, как выяснилось, хорошо знаком с Доливо-Добровольским и даже приносил ему домой снимок с места происшествия, якобы для консультации, действительно ли смерть Панкратьева наступила на полу или тело перетаскивали с кровати на пол.

— А ты допрашивал Будрайтиса?

— К сожалению, пока это невозможно. Будрайтиса на днях оперировали по поводу камней в желчном пузыре, он сейчас лежит в больнице в тяжелом состоянии, и свидание с ним не разрешают. Я усматриваю между этими двумя фактами несомненную связь.

— Но это тебе придется еще доказать, а я хотел бы тебе показать один документ. — И Маргонин, вынув из бумажника сложенный вчетверо лист бумаги, протянул его собеседнику.

«Его высокопреосвященству Никандру, митрополиту Ташкентскому и Туркестанскому, — прочел Сазонов, разбирая знакомый прыгающий почерк Панкратьева с большими заглавными буквами. — Милостивую резолюцию Вашего высокопреосвященства на вступление в брак получил и приношу Вам сыновнюю благодарность. Смиреннейше прошу Ваше преосвященство, милостивейший владыко, разрешить венчание священнику отцу Михаилу у меня на дому (дом собственный). Доктор медицины Н. П. Панкратьев. 10 марта 1927 г.» Ниже была приложена личная печать профессора.

— А вот заключение экспертизы, свидетельствующее о том, что письмо написано лично Панкратьевым.

— Как к тебе попало это письмо? — насторожился Сазонов.

— Несколько дней назад Зинкину позвонили из канцелярии митрополита и сообщили, что у них хранится документ, который может представлять интерес для следствия по делу о смерти Панкратьева. Я тотчас же поехал туда, и секретарь митрополита вручил мне это письмо. Вначале у нас возникло сомнение в его подлинности, ведь его можно было сфабриковать, воспользовавшись бланком с личной печатью профессора, поэтому мы и направили его на экспертизу.

— Но почему митрополит решил сообщить об этом письме в уголовный розыск?

— Вероятно, он внимательно следит за печатью, — разъяснил Маргонин. — Когда в газете появилась статья об этом событии, он и решил себя обезопасить.

Они помолчали. Настороженность не покидала Сазонова. Это было заметно по его напряженному лицу. Маргонин усмехнулся.

— Ты, Георгий Викторович, небось, думаешь, что я подкапываюсь под твою версию. Но это не так. Я тоже был уверен в своей; но потом оказалось, что это пустышка. Мы делаем с тобой одно дело, но иногда очередной поиск заходит в тупик. Нужно найти в себе силы и начать все сначала. Что же поделаешь? Такая у нас работа.


Сазонов спешил с докладом к Зинкину, но оказалось, что начальник уже сам разыскивал его. В кабинете уже находился Маргонин. Он сидел верхом на стуле и что-то доказывал начальнику угро.

— Вы читали сегодняшнюю местную газету? — спросил Зинкин, откинувшись на спинку кресла и хмуро глядя на Сазонова.

— Не успел. — Следователь присел, обратив на Зинкина внимательный взгляд.

— Вот что пишет корреспондент, скрывшийся под псевдонимом К‑й. «Опыты профессора Панкратьева открыли новые горизонты в медицине. Этими исследованиями заинтересовались ученые Европы и Америки. За работу по промыванию крови ему предлагали крупнейшие суммы. Но профессор не спешил. В ближайшие дни он предполагал произвести опыты и над человеком. Профессор хотел наиболее полно продемонстрировать свою работу на Всемирном конгрессе физиологов в Чикаго, куда его пригласили.

Профессор Панкратьев погиб. Злая рука расправилась с ученым, всю жизнь боровшимся со смертью. Его ближайший ученик доктор Тарасов доведет до конца дело своего учителя».

— Так что ты, Леонид, думаешь по этому поводу?

— У меня иногда возникает серьезная антипатия к некоторым газетчикам, которые, не зная существа дела, высказывают категорические мнения в печати.

— Почему же? — вмешался Сазонов. — Я думаю, что корреспондент в главном прав. Убила профессора все-таки его жена Марина. А остальное — это уже детали!

— Хороши детали! — воскликнул Маргонин. — В Наркомате здравоохранения ничего не известно о приглашении Панкратьева на Всемирный конгресс физиологов в Чикаго, я специально это выяснял. Не знает об этом и декан факультета. Пригласительного билета в Чикаго мы не нашли ни дома у Панкратьева, ни в его кабинете на кафедре. Не слышала о поездке и Марина. Возможно, профессору и сообщили о предстоящем конгрессе, но, чтобы получить приглашение, оказывается, необходимо послать тезисы доклада. По-видимому, Николай Петрович еще только собирался это сделать.

— А ведь учитель Крайнов утверждает, что профессор рассказывал ему о неких суммах в иностранной валюте, которые предлагали профессору за его открытие, — недобро ухмыльнулся Сазонов.

— Можно ли принимать на веру его слова? — передернул плечами Маргонин. — А вообще Панкратьев был человеком сложным. Я вспоминаю, что на экзаменах в гимназии мне попался вопрос из древнеримской мифологии о Янусе. Это такое двуликое божество. И Панкратьев напоминает мне этого Януса. С одной стороны — ученый-материалист, а с другой — верующий человек, который, к тому же, лжет Тарасову, что был атеистом еще до революции. Замечательный экспериментатор, и в то же время большой честолюбец. Почтенный человек, и одновременно плохой семьянин, замучивший свою молодую жену беспричинной ревностью. Очень смелый человек — ведь не каждый во время русско-японской войны награждался двумя золотыми Георгиями, такие вещи даром не давали! И в то же время консерватор, как утверждают коллеги профессора.

— Да, что и говорить, сложная личность, и бушевали в нем бурные страсти, — вмешался в разговор Зинкин.

— Кстати, еще о печати, — перебил Зинкина Маргонин, доставая из папки слегка потрепанную брошюру с несколькими десятками чуть пожелтевших страниц. — Я внимательно прочел бюллетень Московского уголовного розыска за 1923 год. Речь в нем идет о некоем Татаринцеве, убитом ударом тупого предмета по голове. Его нашли в ванной комнате своей квартиры.

Ванная оказалась запертой изнутри на задвижку. Рядом натекла большая лужа крови. Снаружи закрыть задвижку было нельзя. Убийцей оказался его дружок, который ударил хозяина квартиры молотком по голове. Спасаясь от пьяного дружка, Татаринцев закрылся от него в ванной, где через некоторое время и умер.

— Значит, после смертельного удара по голове пострадавший мог не только пройти в ванную, но и делать сознательные движения — закрыть дверь на задвижку, — решительно сказал Зинкин, — а ведь Панкратьев лишь перекрестил жену после выстрела. Вероятно, Марина в этом случае говорит правду, тем более, что такая возможность подтверждается и экспертизой.

— Ну что же, может быть, только в этом случае... Мне кажется, что в материалах дела есть факты, свидетельствующие о том, что профессора убила именно жена. Завтра я буду допрашивать ее в последний раз и не сомневаюсь, что получу признание в убийстве, — уверенно заявил Сазонов.

7

С утра моросил мелкий дождик, который нередко бывает в Ташкенте ранней осенью. В стареньком темном плаще, шагая прямо по лужам, шел в этот день Сазонов в милицию, по дороге еще раз обдумывая, как он построит сегодня допрос Марины.

Что могло толкнуть ее на убийство? Наследство? Но ведь все, что имел профессор, и без этого принадлежало ей.

Да, случай сложный, и Сазонов понимал, что допрос должен стать решающим. Заключение эксперта гласило, что профессор умер не на кровати, а на полу. Уже одно это дает основание изобличить Марину во лжи. Далее, если бы профессор стрелялся сам, то револьвер лежал бы рядом с ним, и в дуло затекла бы кровь — судя по фотоснимку, ее скопилось там немало. Наконец, профессор отнюдь не был левшой. Так почему же он стрелялся левой рукой? Пусть Марина попытается объяснить все это.

Волновался Сазонов, пожалуй, не меньше, чем Марина, которая час спустя постучала в уже знакомую, обитую черной клеенкой дверь. Следователь сидел за тем же столом, покрытым зеленым потертым сукном. Пепельница перед ним была полна окурков, в комнате клубился табачный дым.

— Ну что ж, приступим, Марина Андреевна, — сказал следователь, внимательно взглянув на обвиняемую.

Он увидел, как она изменилась за эти два месяца — похудела, даже постарела, и глаза ее стали какими-то потухшими, в углу рта обозначились горькие складки.

— Итак, судя по вашим предыдущим показаниям, профессор застрелился на кровати и после этого вы перенесли его на пол?

— Нет, — ответила Марина, — в прошлый раз я нарисовала не совсем верную картину самоубийства.

Это было полной неожиданностью для следователя. Он-то полагал, что Марина подтвердит свои показания, и уже приготовил заключение экспертизы, чтобы уличить ее во лжи.

— В действительности дело обстояло так, — продолжала она, — Вечером, накануне гибели мужа, мы опять мучительно и долго выясняли отношения, и я заявила, что, наконец, твердо решила уйти от него. Спали мы на полу, так было прохладнее. Ночью муж часто вставал, ходил по квартире, что-то обдумывал. Я спала плохо, мне было тревожно.

Рано утром пошла на базар неподалеку, чтобы купить фруктов к завтраку. Открывая дверь ключом, я услышала выстрел. Подбежала к постели и увидела, как у Николая Петровича с виска тоненькой струйкой стекает кровь. Я страшно закричала, а он чуть приподнялся, повернул голову в мою сторону и дважды перекрестил меня.

— Почему же вы раньше утверждали, что перетаскивали мужа вместе с постелью на пол? Ведь вы были предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний.

— Мне было стыдно — вдруг все узнают, что мы с профессором спали на полу.

— Гм... мне кажется, что эта причина не настолько серьезна, чтобы обманывать следствие. Ну, ладно. Скажите, где находился револьвер после выстрела и почему на нем нет следов крови? Прошу на этот вопрос ответить точно и правдиво.

— Как я припоминаю, револьвер лежал после выстрела на постели. Он был чуть испачкан кровью, но я его вытерла, а затем положила на стол в прихожей. Когда какой-то мужчина побежал вызывать скорую помощь, я снова взяла револьвер и даже выходила с оружием во двор.

— Если вы говорите правду, то ваш поступок меня крайне удивляет. Вы ведь понимаете, что после убийства или самоубийства все должно оставаться на месте, чтобы не затруднять следствие. Вы ведь и судебную медицину изучали?! Зачем же вы это сделали?

Она ответила не сразу. Сидела потупившись, затем подняла на Сазонова глаза, полные слез, тяжело вздохнула и проговорила с трудом:

— Я взяла револьвер потому... Потому, что сама тоже хотела покончить с собой.

— Вот как! Неужели вы так сильно любили своего мужа? Не каждая жена решилась бы на это!

— Я не просто любила Николая Петровича. Я боготворила его. За ум, за талант ученого. Он был необыкновенный человек во всем. Я бы покончила с собой тогда. Остановило одно: мама. Она тяжело больна. Это убило бы ее.

— Марина Андреевна, — сказал следователь как можно мягче, — я хотел бы вам верить, но, к сожалению, в ваших поступках много противоречивого, и это вызывает большие сомнения. Судите сами, сначала вы говорили, что муж застрелился на кровати и вы перенесли его с постелью на пол. Теперь утверждаете, что он спал на полу. Чему верить? На первых допросах вы заявляли, что не трогали револьвер, а теперь говорите, что брали его в руки, даже обтерли и хотели выстрелить в себя. Где гарантия, что вы не придумали это объяснение, чтобы оправдать себя?

Профессор не был левшой, а между тем выстрел произведен в левый висок... Вы понимаете, слишком много говорит не в вашу пользу, и я должен вас предупредить: если вы не сумеете доказательно объяснить эти противоречия, улики оборачиваются против вас. В последний раз советую: расскажите всю правду, какой бы горькой она ни была. Вам станет легче, и суд учтет ваше чистосердечное признание... Ну, Марина Андреевна...

— Поверьте, я сказала правду, — она всхлипнула.

— Но нужны факты, факты, Марина Андреевна.

— Мне больше нечего добавить.

Сазонов написал обвинительное заключение и поехал с ним к прокурору для утверждения.

— Так все-таки призналась она в убийстве? — спросил прокурор, листая обвинительное заключение на двух десятках страниц.

— Нет, категорически отрицает свою вину, утверждает, что профессор застрелился сам.

— Ну, а вы... уверены, что это убийство?

— Безусловно, — заявил следователь, — обвиняемая все время говорит неправду, путается в собственных показаниях. Вначале она утверждала, будто муж застрелился на кровати, и она уже потом перенесла умирающего на пол...

— Зачем ей было обманывать?

— Объяснение смехотворное — боялась огласки, что они с профессором спали на полу, я же думаю, ей надо было как-то объяснить отсутствие револьвера на постели, куда он непременно должен был упасть из руки профессора.

Убийство подтверждается и необычным для самоубийц входным пулевым отверстием; оно на левом виске, но известно, что левшой профессор не был. Далее, если мы согласимся с тем, что муж якобы перекрестил Марину Андреевну уже умирая, то фотография, сделанная после смерти Панкратьева, вновь уличает обвиняемую во лжи. Поворачивая к ней голову, он должен был испачкать кровью затылок, спину, подушку.

— Каковы же, по-вашему, мотивы преступления?

— Суть, полагаю, в том, что обвиняемая разрывалась между матерью и мужем, жизнь ее превратилась в сплошное терзание. Она искала выход. Вот она и пришла к мысли об убийстве. Рано утром пятого августа Марина вернулась с базара и застала профессора еще спящим. Тогда она вытащила из-под подушки револьвер и выстрелом в левый висок убила мужа, чтобы решить, как ей казалось, все проблемы.

— Логично ли это? Прежде чем утвердить обвинение, я хочу подробнее ознакомиться с приведенными в деле документами.

Вечером, когда посетители уже разошлись, а за окном стемнело, прокурор зажег настольную лампу и начал внимательно читать объемистое «Дело по обвинению М. А. Панкратьевой в преднамеренном убийстве мужа». Вновь и вновь перелистывал он его. Сперва выводы, сделанные следователем, казались незыблемыми, но постепенно возникали сомнения. Ну, хотя бы то, что профессор был жив некоторое время после выстрела. Значит, лужа крови, хорошо видная на фотографии, образовалась постепенно.

И выходит, что если Марина, как она утверждает, подняла револьвер сразу же после выстрела, то кровь, естественно, и не могла затечь в дуло. Далее, экспертиза допускает, что профессор мог сделать сознательные движения тотчас после выстрела, то есть перекрестить жену. Вполне вероятно, что Панкратьев тогда приподнялся, поэтому и не испачкана кровью спина.

Да и мотивы преступления не были, по мнению прокурора, достаточно обоснованы. Чтобы решиться на убийство, нужна активная злая воля. Это хорошо знал прокурор, много лет имея дело с преступниками. Вряд ли это свойственно молодой интеллигентной женщине. В любом случае надо было расспросить о Марине подробней. Хотя бы ее товарищей, подруг по институту. Следствие, к сожалению, не сделало это.

Что и говорить, было немало фактов, которые свидетельствовали в пользу версии об убийстве. И все же некоторые обстоятельства снова и снова настораживали прокурора. Вот, к примеру, в обвинительном заключении как бы подчеркивается, что «религиозная мещаночка» убила своего мужа за то, что он сделал открытие, подрывающее самые основы религии.

Почему, кстати, Сазонов не поинтересовался, действительно ли Панкратьевым сделано важное открытие? Мало ли что напишет тот или иной корреспондент. А ведь это легко могли подтвердить многочисленные коллеги профессора по медфаку.

Но Панкратьев, как видно из тех же материалов дела, сам был религиозным человеком. Не зря же написал он келейное письмо митрополиту Никандру. Впрочем, здесь, как и в некоторых иных случаях, заметно противоречие. Профессор однажды сказал своему сотруднику Тарасову, что был атеистом еще до революции. Если он мог сказать неправду в этом случае, то почему не мог сделать это и тогда, когда рассказывал одному из своих соседей о неких «крупных суммах», якобы предложенных ему кем-то за научное открытие?

Все эти соображения прокурор изложил письменно. И на обложке дела размашисто написал: «Начальнику следственного отдела гормилиции. На доследование».


Зинкин вызвал в свой кабинет Сазонова и Маргонина, сообщил им о возврате дела на доследование. Все трое понимали — это их недоработка, просчет в ведении следствия.

— Дело решено передать Маргонину, теперь он полностью за него отвечает, — тон начальника был приказным.

— Ясно. Когда передать? — спросил побледневший Сазонов.

— Немедленно. И ты, Георгий Викторович, не спрашиваешь, отчего так решили?

Сазонов молчал.

— Потому, что твоя версия зашла в тупик, а ты этого не видишь. А тебе, Леонид, советую выяснить, что было главным в жизни профессора, поглубже познакомиться с его исследованиями, детально разобраться в них, побеседовать откровенно с коллегами Николая Петровича и подругами его жены, выяснить, что за человек Марина.

Уполномоченным уголовного розыска часто приходилось самим следить за подозреваемым человеком, самим его допрашивать и вести всю следственную работу — работников в милиции не хватало. Маргонину уже не раз приходилось бывать в роли следователя, и он был уверен, что справится с порученным делом. Необходимо было собрать новые факты, тщательно все проанализировать и установить, наконец, убили ли Панкратьева — и кто это сделал — или он застрелился сам. А «белых пятен» в деле было довольно много.

Маргонин прежде всего пришел на кафедру физиологии. У входа в добротное кирпичное здание стоял, кого-то поджидая, молодой человек в коротком черном халате. На поводке он держал небольшую рыжую собачку, которая заливалась жалобным лаем.

— Здравствуйте, доктор Тарасов!

— Откуда вы меня знаете?

— Именно таким я и представлял вас, когда знакомился с делом Панкратьева. Моя фамилия Маргонин.

Молодой человек чуть растерялся, но быстро овладел собой и, передав служителю собаку, пригласил Маргонина в кабинет, где еще недавно работал его шеф. Над письменным столом висело изречение: «Я не вижу оснований для пессимистических взглядов, согласно которым искусственное превращение мертвого вещества в живое никогда не удастся. — И. Лееб».

Заметив, что гость внимательно читает эти слова, Тарасов разъяснил:

— Любимое выражение профессора. Он много работал как раз для того, чтобы подтвердить это.

— Все же оно, вероятно, относится к области фантастики?

— Пока да, но ведь речь-то идет о будущем.

В углу стоял аппарат величиной со шкаф. К нему с двух сторон вели электрические провода. Через переднюю прозрачную стенку прибора Маргонин увидел какие-то пленки и множество резиновых трубок.

Заметив, что следователь заинтересовался прибором, Тарасов объяснил, что это последнее изобретение Николая Петровича — аппарат для принудительного отмывания крови, как называл его профессор. Но о деталях конструкции прибора он не рассказывал даже своим сотрудникам.

— Это мне известно из материалов дела, — перебил Маргонин, — но сам аппарат видеть не довелось. Я как-то представлял его гораздо меньше. Хотелось бы разобраться, насколько мне это доступно, в исследованиях, которые проводил Панкратьев и которые, как я слышал, продолжаете вы, — сказал Маргонин, усаживаясь на стул.

— Что ж, постараюсь посвятить вас. Итак, свои исследования профессор начал еще накануне первой мировой войны. В то время у некоторых ученых возникла мысль о возможности очищения крови от ядов и других вредных веществ, проникающих в организм. Панкратьев был захвачен идеей очищения крови, но началась мировая война, и исследования пришлось прекратить. Затем переезд в Ташкент, гражданская война, и вот лишь в 1924 году у профессора появились условия для работы, и он развернул ее довольно широко. Опыт следовал за опытом.

— Чего же достигал профессор этими опытами?

— Дело в том, что введенное животному ядовитое вещество — морфий — концентрировалось, главным образом, в жидкой части крови или плазме. Поскольку плазму заменяли смесью солевого раствора с желатином, то вместе с ней удалялся и яд. А эритроциты, на которых оседала часть яда, промывались и, уже обезвреженные, вводились животному вновь.

— При каких же заболеваниях предполагал профессор использовать свой метод лечения?

— В случае отравления различными ядами, при тяжелых болезнях почек, когда они перестают очищать кровь от ядовитых веществ и в результате наступает отравление организма...

— Не замечали ли вы в последнее время каких-либо перемен в поведении профессора? — с интересом спросил Маргонин.

— Да, действительно, последнее время профессор ходил мрачным.

— И чем же вы это объясняете?

— Ну, во-первых, на одном из заседаний ученого совета медфака шеф выступил с отчетом о научной работе кафедры, и его исследования подверглись критике. Дело в том, что после статьи в центральной печати у профессора появились завистники.

— Вот как! — воскликнул Маргонин. — Так вы считаете, что критика объясняется завистью его коллег.

— Возможно, это и не совсем так. Просто шефу предложили ввести в опыты контрольную группу животных, — разъяснил Тарасов.

— А что это значит?

— Речь идет о дополнительных наблюдениях над животными, которым тоже вводили морфий, но промывание крови не делали. После того как мы приступили к этим опытам, оказалось, что в контрольной группе некоторые животные тоже выживали, несмотря на то, что их кровь не промывали. Тогда профессор распорядился увеличить дозу морфия. В этом случае погибали не только все контрольные животные, но, к сожалению, и некоторые собаки, которым мы делали промывание крови.

— И что же? — спросил Маргонин, не вполне поняв разъяснения молодого ученого.

— Это ставило под сомнения результаты исследований, как выразился профессор, «спутало все карты». Николай Петрович считал, что все дело здесь в несовершенстве аппаратуры: кровь во время центрифугования нагревалась и часть эритроцитов разрушалась. Конечно, если бы у нас была центрифуга с охлаждением, процесс отмывания крови ускорился бы, увеличилось бы количество выживших животных. Но то, о чем мечтал профессор — перенести результаты исследований на больных людей, пока отодвигалось все дальше и дальше. Все это действовало на Николая Петровича удручающе, он стал вспыльчивым и, пожалуй, нетерпимым. Мы, его сотрудники, боялись лишний раз обратиться к профессору даже по делу. А тут еще в связи с решением совета медфака создали комиссию якобы для помощи нашей кафедре. Один из членов этой комиссии, весьма недоброжелательный человек, доцент Соловьев, как-то в отсутствие шефа заглянул в лабораторию и принялся расспрашивать сотрудников о ходе экспериментов. Ему удалось выяснить, что за последние два месяца погибло девять собак. Когда Николай Петрович узнал об этом, он был очень возмущен и, естественно, расстроился, собирался даже пойти с жалобой к руководству университета, но потом оставил эту мысль.

— Да, — покачал головой следователь, — ситуация у Николая Петровича сложилась не совсем приятная.

— Профессор был человеком очень упорным, и мы были уверены, что все закончится успехом и Панкратьев докажет свою правоту, — с энтузиазмом сказал Тарасов. — Тем более, что науке известны факты, когда прекрасные идеи и даже открытия не получали сразу признания. Один из таких случаев произошел с нашим земляком, известным хирургом Петром Фокичем Боровским.

— И давно это было? — заинтересовался Маргонин.

— В конце прошлого века Боровский открыл возбудителя пендинской язвы, сделал доклад на заседании Петербургского хирургического общества, но не получил признания. Даже знаменитый Склифосовский не поддержал его. К голосу безвестного врача, да еще из далекой провинции, никто не прислушался. Согласились, наоборот, с прославленным Склифосовским. А через пять лет после этого американец Райт осматривал больную девочку и снова открыл возбудителя болезни — ведь об открытии, сделанном Боровским, Райт ничего не знал. Пока еще и о наших исследованиях мало кто знает. Труд Панкратьева, который он писал несколько лет, исчез.

— Рукопись мы нашли. Ее, оказывается, украл приемный сын профессора Анатолий, — ошеломил Тарасова Маргонин.

— Вот как! А где же она теперь?

— Приобщена к делу. Но после окончания следствия будет вам возвращена.

— Когда еще следствие закончится... — Тарасов вздохнул. — Профессор собирался опубликовать свой труд в самое ближайшее время, а то получится так же, как с открытием возбудителя пендинской язвы.

— А разве Панкратьевым и его сотрудниками открытие уже сделано? — серьезно спросил Маргонин.

— На этот вопрос нелегко ответить однозначно. Во всяком случае, предпосылки для этого уже есть.

— Мне трудно в этом разобраться, я не врач, а следователь.

— И поэтому вы, конечно, обратитесь к авторитетным ученым за консультацией и повторите ту же ошибку, которую сделали члены Петербургского хирургического общества.

— И, наконец, последний вопрос... Верно ли, что профессору кто-то предлагал большие деньги, да еще в иностранной валюте, за его рукопись?

— Я об этом ничего не слышал, по крайней мере, мне об этом шеф не говорил. Впрочем, не думаю, чтобы это было так. Панкратьев не делал из своих исследований тайны. Даже с трибуны научного съезда врачей Средней Азии он во всеуслышание рассказал о своих опытах. Правда, в то время наблюдения производились лишь на собаках, а впоследствии к ним прибавились опыты и на обезьянах.

— Труды съезда опубликованы?

— Да, — подтвердил Тарасов.

— Значит, любой желающий мог бы ознакомиться с ними?

— Конечно! А вообще, исчерпывающую информацию о возможности использования метода отмывания крови у больного мог бы дать профессор Канев. Он прекрасный клиницист и давно уже интересуется исследованиями Николая Петровича.

Канева на кафедре не оказалось, он уже ушел домой, и Маргонин направился в библиотеку медфака. Там ему выдали небольшой том материалов научного съезда врачей Средней Азии. В оглавлении значился и доклад профессора Панкратьева. Не все он понял в этом докладе, однако его содержание соответствовало тому же, о чем рассказывал Тарасов.

Маргонин обратил внимание и на прения по докладу, опубликованные в том же сборнике. Как оказалось, с критическими замечаниями в адрес докладчика выступил Александр Николаевич Канев.

«Выводы автора будут иметь значение для клиники, — заявил Канев на съезде, — если для промывания организма будет употребляться кровь другого индивидуума».

Это замечание коренным образом меняло предложенный Панкратьевым метод. Ведь вместо промывания крови можно было после вывода «отравленной» крови перелить чужую — от здорового человека.

«Значит, не все ученые одобрили доклад, — подумал Маргонин, — ведь все, что делал Панкратьев в эксперименте, он предлагал в дальнейшем применять к человеку. Кто же прав — Канев или Панкратьев? Да, наука не так проста, и решать надо, только взвесив все «за» и «против». Версия о том, что Панкратьеву предлагали «большие деньги» за его открытие, не подтвердилась...»

Профессор Канев жил в небольшом особняке на Жуковской. Найдя нужный номер дома, Маргонин с минуту постоял у высоких двустворчатых дверей с медной табличкой «Профессор Александр Николаевич Канев» и решительно повернул кольцо звонка. Дверь открыли, его пригласили войти, видимо, приняв за больного.

В приемной находилось уже несколько человек — трое мужчин и одна женщина. Маргонин сел за круглый столик рядом с фикусом в большой деревянной кадке и стал просматривать журналы. Наконец очередь дошла и до него.

Маргонин оказался в просторном кабинете, все стены которого занимали полки с книгами. Комната обильно освещалась заходящим солнцем. За огромным письменным столом с красивыми резными тумбами сидел широкоплечий мужчина с круглым лицом и внимательными серыми глазами. Маргонин опустился в кресло и буквально утонул в нем.

— На что вы жалуетесь? — мягким голосом спросил Канев.

— Пока, к счастью, ни на что. Я из милиции,

— И что же вас привело ко мне? — удивленно произнес профессор.

— Видите ли, мы расследуем случай гибели заведующего кафедрой медфака Панкратьева. В связи с этим мне пришлось познакомиться с трудами научного съезда врачей Средней Азии. В прениях по докладу Николая Петровича вы отметили ряд недостатков в его исследованиях. В чем был прав, а в чем неправ Панкратьев?

— Это разговор надолго. А у меня правило — больные прежде всего. Надеюсь, вы разрешите закончить прием?

— Конечно, я подожду.

Через полчаса ушел последний посетитель, и профессор, наконец, освободился. Он усадил Маргонина на диван, придвинул к нему небольшой столик и, попросив немного подождать, через минуту появился с подносом, на котором стояли красиво расписанный чайник, две пиалы, варенье и ваза с виноградом.

— Теперь я к вашим услугам, — произнес Канев, аккуратно и не спеша разливая чай. — Случай трагической гибели профессора Панкратьева потряс нас всех. Я слышал, будто в его смерти обвиняют жену?

— Это не совсем так, — сделав несколько глотков чая, сказал Маргонин, — мы просто хотим разобраться во всех обстоятельствах дела и рассматриваем разные версии.

Канев заговорил медленно, тщательно расставляя слова в четких фразах, как будто читал лекцию студентам:

— Николай Петрович был очень обидчивым человеком и после моего выступления на съезде долгое время со мной не разговаривал. А после отчета на ученом совете и замечаний коллег Панкратьев вообще замкнулся в себе.

И вот четвертого августа вечером, дату я помню точно, Николай Петрович пришел ко мне домой.

— Он и раньше бывал у вас? — спросил Маргонин.

— В том-то и дело, что нет, — отхлебнув из пиалы, продолжал Канев, — профессор Панкратьев был замкнутым и нелюдимым человеком, в гости мы друг к другу не ходили, поэтому его появление меня удивило.

«Думал зайти к вам ранее, да как-то неудобно было, а теперь узнаю, что вы в отпуск уезжаете... Я хотел бы обсудить результаты исследований с вами...» — говорил он быстро, возбужденно, комкая концы слов.

Затем Николай Петрович разложил на столе протоколы опытов. Мы долго обсуждали результаты его исследований. Введение группы контрольных наблюдений показало, что яд полностью отмыть из крови не удается. Впрочем, это было мне ясно с самого начала. Ведь яды концентрируются не только в плазме, но и в печени, селезенке, лимфатических железах... Вам это понятно? — с сомнением посмотрел профессор на Маргонина.

— В общих чертах.

— Ну, что будет неясно, переспрашивайте. Далее Николай Петрович рассказал мне буквально следующее: «На днях ко мне на работу пришел больной эритремией, и я решил проверить свою теорию в опыте на человеке. Собственно говоря, лишь первую часть опыта, а именно — отмывание крови».

— А что такое эритремия? — спросил Маргонин.

— Это болезнь, при которой увеличивается количество эритроцитов, то есть красных кровяных шариков. Если у здорового человека их число не превышает пяти миллионов, то у больных эритремиеи оно увеличивается до шести-семи миллионов. Лечат это заболевание кровопусканиями. Так вот, Николай Петрович сделал больному кровопускание и решил отмыть эритроциты, а заодно посмотреть под микроскопом, не разрушились ли они. Но опыт не удался, хотя Николай Петрович и отмывал кровь в центрифуге, недавно полученной из Франции.

Как я понял, это ужасно расстроило профессора Панкратьева — он возлагал на новую центрифугу много надежд.

— Почему же так получилось? — заинтересовался Маргонин.

— Кровь больного при центрифуговании свернулась. Известно, что у человека кровь свертывается быстрее, чем у животных. На результат опыта, по-видимому, подействовала и жара — вероятно, необходима специальная центрифуга с охлаждением...

После долгих споров мы пришли к выводу, что о применении предложенного Панкратьевым метода человеку пока не могло быть и речи.

— Пока? — переспросил Маргонин.

— Да, именно пока, — подтвердил Александр Николаевич, — со мной нехотя согласился и Панкратьев. Я опять-таки посоветовал в случае отравлений делать вначале кровопускание, а затем переливать пострадавшему кровь от донора. «Но где-то сейчас уже переливают кровь?» — спросил тогда Панкратьев. «В Москве, Ленинграде, Харькове. Думаю, что не за горами освоение этого метода в Ташкенте», — ответил я.

Я понимал, что наш разговор означал для Панкратьева крушение всех его надежд: ведь разработка какого-либо метода лечения в эксперименте должна обязательно закончиться использованием его для человека, иначе незачем, как говорят, и огород городить. Когда я узнал о гибели Николая Петровича, то сразу подумал, что его смерть в какой-то мере была результатом и нашего с ним нелицеприятного разговора. Но поступить иначе я не мог, да и не предполагал в то время, что это произведет на него столь сильное впечатление, — тяжело вздохнул Канев.

— Панкратьев в то время переживал тяжелую личную драму, — вмешался Маргонин, — ему все казалось, что молодая жена его не любит. Видимо, Николаю Петровичу не следовало жениться на женщине моложе его почти на 30 лет.

— Гм... — пригладил усы Канев, — моей жене столько же, а мне уже скоро пятьдесят, но живем мы, как говорят, душа в душу... А вообще многому студенты медфака могли бы поучиться у Панкратьева. Своими идеями он мог наделить десятки научных работников, и какими идеями! Тут и консервация сердца теплокровных животных, и сохранение тканей человека в течение долгого времени, и оживление нервов, и прижизненное промывание крови... Если бы Николай Петрович не погиб, то, возможно, через несколько лет мы были бы свидетелями больших открытий в области медицины...


В деканате Маргонин узнал, что студентка медфака Римма Медведева — ближайшая подруга Марины сейчас находится на занятиях по микробиологии. Кафедра микробиологии располагалась в одном из кирпичных домов, построенных на территории больницы после организации медицинского факультета.

Открыв тяжелую дверь с медной, начищенной до блеска ручкой, Маргонин оказался в коридоре. Справа и слева несколько дверей вели в аудитории. На одной из них кнопками был приколот лист ватмана с надписью «Лаборатория». Маргонин вошел. Почти всю комнату занимал длинный стол, на котором стояло несколько микроскопов. За одним из них сидел молодой человек и что-то рассматривал, время от времени подкручивая микрометрический винт. Увидев вошедшего, он поднялся с места.

— Я хотел бы видеть студентку Медведеву, — сказал Маргонин, — в деканате мне сообщили, что она занимается здесь.

— Хорошо, я ее вызову, вы пока присядьте, — и молодой человек указал на стоящий у окна стул.

Через несколько минут по коридору застучали каблучки, и в комнату вошла девушка со светлыми волосами, заплетенными в две длинные косы, с ямочками на щеках и большими голубыми глазами. Чем-то она напоминала Маргонину Аню, от которой он недавно получил письмо с обещанием приехать после окончания учебного года в школе.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами о Марине Панкратьевой, — сказал ей Маргонин.

В это время в лабораторию с гомоном и шумом ввалилась стайка студентов.

— У нас сейчас занятия по микробиологии. Профессор распорядился, чтобы мы работали здесь, так как все аудитории заняты, — сказал один из них.

Маргонин с Медведевой вышли.

— Я из уголовного розыска, — он показал свое удостоверение. — Здесь, как я вижу, нам побеседовать не удастся, может быть, зайдем в кафе и выпьем по чашечке кофе, а заодно и поговорим.

— Не знаю, удобно ли это будет, — неуверенно ответила Римма.

— Мне кажется, никакого криминала здесь нет. Я бы мог пригласить вас в милицию как свидетельницу, но, полагаю, так будет лучше.

Несколько столиков небольшого кафе, расположенного невдалеке от больницы Полторацкого, стояли на нависшей над Саларом деревянной террасе. Здесь было прохладнее, внизу несла свои быстрые желтые воды небольшая речка. Белый с голубым навес защищал от солнечных лучей. Официант услужливо осведомился — чай, кофе, пирожные?

— Кофе с тортом, пожалуйста.

Когда официант отошел, Маргонин спросил:

— Вы давно знаете Марину? Расскажите про нее.

— С Мариной Турбиной — это ее девичья фамилия, и так я ее привыкла называть — мы знакомы года три. Последний год Марина часто бывала у меня, — мы дружили, она хорошо относилась ко мне. В свою очередь, и я питала к ней дружеские чувства. Нравилось ее трудолюбие, добросовестность, с которой она училась, бережное отношение к больной матери. Меня привлекало в Турбиной и то, что она, единственная дочь в семье, скромна, неизбалованна. Марине приходилось нелегко: надо было и на базар сходить, и обед приготовить, а помимо этого еще ухаживать за больной матерью.

— Как относились к Марине ее сокурсники?

— Надо сказать, что кое-кто из студентов посмеивался над Мариной из-за ее манеры одеваться. На насмешки она не реагировала. Ей всегда было безразлично, что у молодых людей она успехом не пользовалась, — продолжала Римма, расправляясь с большим куском бисквитного торта. — Когда бы я ни обратилась к ней с какой-нибудь просьбой, она всегда была отзывчива, давала свои учебники, а иногда и деньги. Все, кто сталкивался с ней, убеждались — она хороший товарищ и честный человек.

— А как Марина училась?

— Училась хорошо, много читала, свободно беседовала на научные темы даже с профессорами.

— Давно ли Марина познакомилась со своим будущим мужем?

— Это было, по-моему, на третьем курсе, когда мы сдавали Панкратьеву фармакологию. Тогда же он, как видно, сделал Марине предложение. Она смутилась, долго колебалась, но профессор был настойчив, рассказал ей о неудачной жизни с первой женой.

Тогда она пришла ко мне за советом: как быть? Я ее отговаривала всячески.

— Еще кофе? — спросил подошедший официант.

Маргонин кивнул.

— Панкратьев был очень внимателен к матери Марины, — продолжала Медведева, — не забывал приносить будущей теще то цветы, то конфеты, то интересную книгу.

— И жили они счастливо?

— Когда брак состоялся, Марина ушла жить к мужу, и тут он резко изменился. Запретил ей приходить ко мне, особенно когда узнал, что у меня молодые братья. Мало того, он выражал недовольство, если она даже к своим родителям уходила. Профессор и сам перестал бывать у Турбиных.

Римма говорила долго и подробно, а в это время за соседними столиками сменялись посетители: они заказывали чай или кофе, выпивали и уходили.

— За короткое время своей семейной жизни Марина всего раз-другой забегала ко мне, возвращаясь с Воскресенского базара с корзинами. Она жаловалась на тяжелый характер мужа, рассказывала о его капризах, бесконечных нотациях.

В свою очередь, мать попрекала ее мужем: даже к родителям не пускает. Марине приходилось лавировать между мужем и матерью, она не раз говорила мне: «Лучше бы обе стороны меня меньше любили. От такой любви не жизнь, а вечные терзания».

— Как вы думаете, могла ли Марина застрелить мужа? — спросил Маргонин.

— Я уверена — это совершенно исключается.

У Марины была еще одна близкая подруга, студентка пятого курса медфака Борисова. После занятий она подрабатывала в городской аптеке. Двухэтажное здание аптеки, куда на следующий день направился Маргонин, находилось неподалеку от базара. Шум торговых рядов сюда почти не долетал.

Поднявшись по ступенькам, Маргонин открыл дверь и оказался в большом зале с высокими окнами. За кассой в углу сидела женщина в ярком голубом платье, подстриженная под мальчика.

Маргонин представился.

— Хотел бы поговорить о Марине Панкратьевой, она ведь ваша подруга, не правда ли?

— Да, конечно, — мягким грудным голосом ответила Борисова. — Валя, тут ко мне товарищ пришел, подмени меня, пожалуйста! — крикнула она кому-то и захлопнула ящик кассового аппарата.

В небольшой комнате, заставленной стеклянными колбами, штанглазами и бутылями с притертыми пробками, она сказала Маргонину:

— Здесь мы можем говорить спокойно, никто нас не потревожит.

— Тогда расскажите мне все, что знаете о Марине.

— Я познакомилась с ней четыре года назад, когда мы вместе отрабатывали практические занятия по химии. Затем Марина стала часто бывать у меня, как-то принесла учебник, который я нигде не могла достать, мы вместе готовились к занятиям.

Ранней весной этого года Марина мне сказала: «Знаю, ты будешь меня отговаривать, критиковать мой поступок, но я не отступлю и решения своего ни за что не переменю — я дала слово профессору Панкратьеву выйти за него замуж».

После замужества она как-то рассказала, что у нее государственные экзамены на носу, но ей совершенно не до подготовки: с одной стороны — семья, с другой — больная мать, и каждый требует от нее внимания и заботы.

В день самоубийства профессора я встретила ее на улице. Она была очень бледна, с опухшими от слез глазами. Я окликнула Марину и спросила: «Что с тобой?» — «Коля застрелился», — ответила она. Вид у нее был такой несчастный, что я сочла недопустимым расспрашивать о подробностях.


Итак, кто же такая Марина Турбина-Панкратьева? — размышлял Маргонин, вновь и вновь перечитывая папку с протоколами допросов и показаниями свидетелей. Преступница, убившая своего мужа, или, как единодушно свидетельствуют подруги, — застенчивая, скромная и порядочная молодая женщина, разочаровавшаяся в браке с человеком старше ее и к тому же с некоторыми странностями, и попавшая в беду, из которой трудно выбраться?

Где же отыскать факты, которые все объяснят? Уже и негде их искать. Нужно идти по второму кругу...

Из протокола повторного допроса доктора медицины Сибирского.

«— Хорошо ли вы были знакомы с Панкратьевым?

— Нет, хотя мне приходилось встречаться с ним в связи с некоторыми вопросами научных исследований. Несколько раз я приходил на кафедру физиологии и беседовал с ним на медицинские темы. Я считал профессора весьма оригинальным, чтобы не сказать — странным, в своих действиях и поступках человеком. Когда я впервые пришел к Панкратьеву, он показал мне забальзамированный труп сына. Держать труп в кабинете в течение нескольких лет... Это, знаете... уж слишком!

— Как вы думаете имеет ли какое-то отношение к смерти профессора епископ Фока?

— Связи между смертью Панкратьева и епископом Фокой я усмотреть никак не могу. Доливо-Добровольский сочетает в себе религиозность и уважение к науке. Он сам является незаурядным ученым. Уверен, что научные достижения коллеги должны были только радовать Добровольского, так как он всегда активно участвовал в работе научного общества. К примеру, Добровольский направил как-то в клинику одну больную и, желая, чтобы этот случай принес научную пользу, сделал на направлении приписку: «Представляет интерес для науки».

— Известно ли вам о религиозности Панкратьева?

— Слышал, что он будто бы венчался в церкви и носил крест. Общественником он никогда не был.

— Как вы рассматриваете научную деятельность профессора.

— Труды его считаю ценными, хотя с методикой в деталях не знаком».

* * *

Через несколько дней следователю передали из прокуратуры письмо. На конверте стоял штамп Чимкентского почтового отделения. Письмо было отправлено на имя прокурора города Ташкента.

«4 августа с. г. вместе со своим сослуживцем Александром Михайловичем Манько я шел на работу по Лахтинской улице. Мимо проехал автомобиль, остановившийся в нескольких шагах от нас. Из него вышел уже немолодой человек лет пятидесяти. Правая рука у него была на перевязи. Он был чем-то очень взволнован. Оставшиеся в автомобиле двое мужчин, то и дело оглядываясь, следили за ним. Перейдя на тротуар, мужчина левой рукой вынул из кармана какую-то бумажку, разорвал и бросил в арык. Я подобрал клочки, разгладил их и попытался сложить по линии разрыва. Но это не удалось. Находившийся рядом А. М. Манько взял у меня разорванную записку и тоже безуспешно пытался ее собрать.

Я оставил бумажку у Александра Михайловича, так как через несколько часов должен был уехать в Чимкент по делам. Поскольку записка, разорванная при таких таинственных обстоятельствах, меня заинтересовала, я попросил Александра Михайловича переслать ее в Чимкент. Но он этого не сделал, а я забыл о происшествии. Сегодня в Чимкент приехал А. М. Манько и сообщил мне, что записку он все-таки сложил и прочел, но затем, к сожалению, куда-то задевал.

Однако он хорошо запомнил ее содержание, так как впоследствии оказалось, что она имела прямое отношение к смерти профессора Панкратьева.

«Исследования зашли в тупик. Всюду неудачи. Прекрасные идеи, но не могу осуществить ни одной. Петя умер, Анатолий — неудачник, Марина хочет уйти. Жить, наверное, не стоит. Профессор Панкратьев».

Судя по подозрительному поведению разорвавшего записку мужчины, а также двух пассажиров автомобиля, смерть профессора была связана с этими тремя лицами, так как последовала она на другой день, что видно из объявления в газете. К сожалению, я сам узнал о смерти профессора Панкратьева только через два месяца, так как находился все это время в Чимкенте.

Главный бухгалтер Коваленко».

Вызванный на допрос Александр Михайлович Манько, коренастый тридцатипятилетний крепыш, подтвердил все то, о чем писал Коваленко, и добавил:

— После того как Коваленко передал мне порванную записку, я попытался ее сложить, но оказалось, что сделать это не так легко. В обеденный перерыв зашел к экспедитору Колмановскому, и мы вместе все-таки сложили записку, хотя нескольких клочков бумаги не хватало.

Маргонин показал Манько несколько писем профессора, и Манько сразу же узнал его неровный почерк с прыгающими заглавными буквами.

— Это почерк профессора, — пояснил Маргонин.

Когда Маргонин зашел в кабинет начальника уголовного розыска, чтобы доложить ему о результатах расследования, Зинкин читал объемистую папку с делом о смерти Панкратьева.

— Работали, работали, — сказал он, откинув голову назад и устремив на Маргонина пристальный взгляд своих черных глаз, — а очень важной детали и не заметили. Ведь судебный медик Будрайтис, который пятого августа осматривал труп Панкратьева, обнаружил на большом пальце правой руки серый налет от пороховых газов. А это доказывает, что профессор стрелялся правой рукой в левый висок.

Я взял из нашей библиотеки несколько учебников по криминалистике, и там приводятся такие случаи. Когда самоубийца стреляется в левый висок, он нажимает на спуск большим пальцем правой руки. Так удобнее. Если он, конечно, не левша.

— Я это обстоятельство проверил, — Маргонин показал растопыренные пальцы, — несколько раз стрелял из профессорского револьвера, но, как видите, никакого налета не обнаружил. Наш баллист дал заключение, что револьвер находился в починке и мастер исправил этот дефект: барабан плотно примыкает к стволу.

Зинкин с интересом посмотрел на своего сотрудника.

— А ведь мы правильно поступили, что передали дело тебе... Откуда же налет на большом пальце правой руки? Может быть, запачкался где-нибудь в лаборатории?

— Я постараюсь это выяснить, Михаил Максимович.

— Да, профессор твердый орешек. Попробуй, пойми, непризнанный гений или человек с крайне неустойчивой нервной системой.

— Пожалуй, и то, и другое.

— Я вчера передал материалы на Стецюка и Анатолия Панкратьева в суд, — в раздумье сказал Зинкин, — и как случилось, что сын профессора стал преступником? Чего ему не хватало?

— В том, что Анатолий стал преступником, по моему мнению, виноват его приемный отец.

— Это ты серьезно? — Зинкин с неподдельным интересом слушал Маргонина.

— Конечно. Своих детей у Панкратьева не было, и он берет на воспитание парнишку, внушает ему, что тот должен стать ученым. И мальчонка смотрит на приемного отца как на бога, мечтает подражать ему. А тут рождается собственный ребенок. И вся любовь Николая Петровича, все внимание — своему ненаглядному Петеньке. Вот Анатолий и озлобился. Да не только на профессора, на весь белый свет. — Маргонин глубоко вздохнул, зачем-то посмотрел в окно на деревья с облетевшими листьями и на раскисшую от дождя плохо мощенную улицу. — Это как на суглинке, Михаил Максимович, или на другой бедной почве ничего путного не вырастет, кроме осота и чертополоха. Вот Анатолий и вымахал в проходимца.

— Наконец, в деле нет и протокола допроса врача скорой помощи, приехавшего тогда по вызову, — вздохнув, произнес Зинкин. — Вообще-то мне ясно, что профессор покончил с собой в состоянии аффекта. Основную роль в его смерти сыграли, как видно из материалов дела, последние неудачи в научных исследованиях и невозможность осуществить свои научные идеи. Сказались и обострившиеся отношения с женой.

...Станция скорой помощи занимала несколько небольших комнат в городской больнице. Когда Маргонин пришел туда, девушка, сидевшая у телефона, принимала вызов.

— Объясните, как к вам доехать... хорошо... машина будет минут через пятнадцать. Что вам, товарищ? Сюда посторонним вход воспрещен, разве вы читать не умеете? — сердито спросила она следователя.

— Я хотел бы узнать, кто из врачей выезжал пятого августа на Лахтинскую? — сказал Маргонин, предъявляя свое удостоверение.

— Минуточку, — девушка подошла к шкафу и, Достав из него толстую книгу, начала аккуратно ее перелистывать. — Доктор Пастухов. Кстати, он и сегодня работает.

— Никандр Сергеевич Пастухов, — представился высокий полный мужчина лет сорока со следами бессонной ночи на лице. — Мой коллега, который должен меня сменить, заболел, и мне приходится дежурить до вечера, — пожаловался он. — Случай с профессором Панкратьевым мне хорошо запомнился. В этот день около восьми часов утра на станцию скорой помощи поступил вызов: застрелился доктор Панкратьев. Я как дежурный врач тотчас же поехал по указанному адресу. Рядом с домом Панкратьева работали мастеровые. Один из рабочих указал на сидевшую на бревнах плачущую женщину: «Это жена профессора».

Пройдя вместе с ней в дом, я увидел разостланную на полу постель. На ней в луже крови лежал профессор. Я наклонился над ним. Пульс не прощупывался, сердце не билось, он был мертв.

«Это самоубийство или несчастный случай?» — спросил я. «Еще вчера вечером муж сказал, что утром его не будет в живых, — сквозь слезы произнесла женщина, — но я думала, что это несерьезно. И вот теперь он умер». И она снова заплакала.

Марина Андреевна показала мне и револьвер. Оружие лежало на столике в прихожей. «Это я подняла с пола револьвер после выстрела и положила его на стол», — тихо сказала она. «Знаете ли вы, что об этом случае следует заявить в милицию?» — спросил я, она показалась мне такой беззащитной и несчастной.

«Знаю», — сквозь слезы ответила она.

Как иногда в жизни бывает, накануне этого трагического случая мне пришлось встретиться с Панкратьевым. Он куда-то спешил, но поскользнулся, упал и вывихнул руку. Прохожие привели его на станцию скорой помощи, находившуюся неподалеку. У профессора оказался вывих правого плечевого сустава. Мы сделали ему обезболивающий укол и вправили вывих. Профессор полежал у нас полчаса и почувствовал себя лучше. После этого мы отправили его домой на машине скорой помощи в сопровождении фельдшера. Помню, он не хотел одевать перевязь на больную руку — все боялся, что жена будет волноваться.

Рассказ врача скорой помощи полностью подтвердил показания Марины Панкратьевой. Стало ясно, почему профессор стрелялся левой рукой. Маргонин установил также причину порохового налета на пальце правой руки Николая Петровича. Оказалось, что профессор был страстным охотником, а его винтовка «Винчестер» оказалась не совсем исправной и пропускала пороховые газы при выстреле.

После этого Маргонин написал постановление о прекращении уголовного дела по обвинению Панкратьевой М. А. в убийстве своего мужа и еще раз пригласил Марину Андреевну, но уже не для допроса.

— Я беседую с вами с последний раз, — сказал Маргонин, — вот прочтите и распишитесь, что ознакомились с постановлением: следствие не находит оснований для обвинения вас в убийстве.

— Спасибо, — еле слышно произнесла Марина. Должно было пройти еще немало времени, прежде чем она поняла до конца, какой огромный смысл должна была вложить в эти привычные слова благодарности. Тогда она была еще так потрясена всем происшедшим, что произнесла их скорее по привычке воспитанного человека. Но во все последующие годы своей жизни с неизменной признательностью вспоминала Марина Андреевна людей, которые не щадили своих сил и времени ради установления истины, а значит и для того, чтобы было сохранено ее доброе имя, чтобы не предстала она перед судом как обвиняемая в самом тяжелом из преступлений — в убийстве человека.

Виктор Семенович Михайлов

На критических углах



Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

I

КРИПТОГРАММА

До приема очередной метеосводки оставалось четыре минуты. Перед радистом лежал чистый бланк кольцевой карты погоды. Каждые два часа нечетного времени на такую карту наносились условные знаки облачности, направления и скорости ветра, атмосферных давлений и температуры воздуха.

Радист медленно повернул верньер, и волосок на шкале подошел к цифре 10, сводка передавалась на частоте 10 300 килогерц.

За окном стаяла непроглядная тьма. Обитые войлоком двери не пропускали посторонних шумов, и только по-комариному тонко звенел выпрямитель. Надев наушники в неуклюжих чехлах из резиновой губки, радист осторожно повернул верньер плавной настройки. Вдруг он услышал незнакомые сигналы, передаваемые азбукой Морзе. Точки и тире очень высокого и сильного тона, точно иголки, вонзались в уши. Он перевернул исписанный лист тетради и начал принимать передачу.

Метеосводки передавались группами цифр в пять знаков каждая, неизвестная станция передавала непрерывно одну цифру за другой, но в очень замедленном темпе.

Привыкнув к приему метеосводок, передаваемых механическим путем, когда приходится записывать до ста двадцати знаков в минуту, эту передачу радист принимал легко.

Ровно в три часа тридцать минут неизвестный передатчик замолчал, и почти на той же волне, чуть довернув верньер, радист услышал начало передачи Главного управления гидрометеорологических станций. Привычно определяя местонахождение индексов, радист быстро наносил условные знаки в квадраты кольцевой карты.

За соседним столом дежурный офицер анализировал предыдущую сводку. Под рукой лейтенанта на карте погоды возникали желтые пятна туманов, зеленые кружки осадков и красные знаки грозовых фронтов. От точек наименьшего давления — циклонов и высокого давления — антициклонов, словно рыбьи всплески на спокойной воде, разбегались в сторону волнистые круги.

Закончив прием метеосводок, радист доложил деж