Book: Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13



Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13
Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Александр Остапович Авдеенко

Над Тиссой

(Из пограничной хроники)

1

Темной мартовской ночью, часа за три до рассвета, наши пограничные наряды засекли над Карпатами неизвестный самолет, прилетевший с юго-запада, со стороны Венгрии и Австрии. Он несколько минут летел на север над лесистым горным районом, потом повернул на запад и скрылся.

Спустя немного времени о нарушении воздушной границы стало известно начальнику городского отдела Министерства внутренних дел города Явора майору Зубавину.

«Иностранный самолет, конечно, не зря появился над советской землей в такую ночь, — решил Зубавин. — Сброшены парашютисты».

Самолет летел вглубь нашей территории в течение семи минут. Он углубился на север не менее чем на сорок километров. Но где именно следует искать парашютистов?


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Разложив на столе карту, Зубавин задумался. Поразмыслив, он остановился на горных окрестностях Явора. Лазутчики, несомненно, рассчитывали на этот большой город: здесь легче скрыться, отсюда по железной дороге и по автостраде можно выехать на все четыре стороны. Враг, тайно проникший на нашу землю — это хорошо знал Зубавин, — чаще всего стремится побыстрее попасть в людской поток и затеряться в нем.

К утру район вероятной выброски парашютистов был оцеплен. Поисковые группы прочесывали лес и горные ущелья, прилегающие к Явору.

К вечеру были найдены два парашюта: один, заваленный камнями, — в густом кустарнике, другой — в стоге прошлогоднего сена на дальних лугах колхоза «Заря над Тиссой».

В тот же день на участке пятой погранзаставы, на виноградниках горы Соняшна, пограничники задержали неизвестного, назвавшегося «агрономом из Москвы». В действительности он оказался парашютистом. При конвоировании лазутчик пытался бежать и был убит.

Второго парашютиста, несмотря на тщательные поиски, не удалось обнаружить ни в течение ночи, ни на следующий день.

В обширном — районе лесистых гор и ущелий трудно найти человека, который обучен скрывать свои следы. Но найти можно и должно! Не может же лазутчик бесконечно прятаться. Он обязательно покинет убежище и выйдет. Зубавин рассчитал, что это должно случиться не позднее завтрашнего дня: в воскресенье утром по всем горным дорогам пойдут и поедут колхозники, спешащие на яворский праздничный базар.

Помня, что враг мог пристально наблюдать из укрытия за действиями своих преследователей, Зубавин сделал вид, что снимает блокаду. Он демонстративно, стараясь нашуметь как можно больше, посадил поисковые группы на машины и отправил их вниз, в долину.

Ночью Зубавин вернулся и приказал своим людям скрытно занять все выходы из якобы разблокированного района.

Ранним утром, еще до восхода солнца, по горным тропинкам и дорогам начали спускаться фуры, запряженные волами, и колхозники с ивовыми, на холщовых ремнях корзинами за плечами. От молодых не отставали и крепконогие старики в черных шляпах, в расшитых цветной шерстью кожушках, с обкуренными до черноты трубками в зубах, и смуглокожие, черноглазые старухи в гунях — шубах, вывернутых белой длинной шерстью наружу.

Людские ручейки сливались в один поток на главной дороге, ведущей в Явор. Здесь, в будке дежурного по переезду, и расположился Зубавин.

Снизу, от Тиссы и Явора, медленно приближался товарный поезд. Дежурный — седоусый, с молодыми глазами человек — закрыл железнодорожный переезд. Перед полосатым шлагбаумом начали накапливаться люди. Зубавин вглядывался в лица.

Беспечно облокотившись о шлагбаум, стояли счастливые молодожены. На кудрявой голове юного мужа — верховинского лесоруба или отважного плотосплавщика — ярко-зеленая шляпа, окантованная черным шнурком и увенчанная радужным пером. Тонкая талия парня затянута широким поясом с медным набором блях, гвоздиков, ромбиков и квадратиков. На сильные плечи небрежно накинут белый, мягчайшей выделки, почти замшевый киптар — безрукавный кожушок, расшитый цветной шерстью, с пышными кистями у ворота. Грудь полотняной рубашки вышита шелковым и бисерным узором.

Нарядно одета и его русоволосая подруга. На ней бордовая, из грубой шерсти панёва, вишневого атласа кофта, ожерелье из старинных серебряных монет и сердак — белоснежная куртка с двумя бортовыми полосами цветной вышивки.

Куда и зачем они идут? Наверно, просто так, никуда и ни за чем. Не сидится им сейчас дома. Вышли, чтобы похвастаться своим счастьем, чтобы подивились на их красоту добрые, независтливые люди.

Зубавин оторвал взгляд от молодых верховинцев и сейчас же обратил внимание на курносого, с небритым и сильно опухшим, как бы обмороженным, лицом парня. Одет и обут он был буднично, даже бедновато: старая свитка, переделанная, как видно, из отцовской, поношенные постолы, островерхая, с вытертой мерлушкой шапка. На спине парня прилажена новая корзина, и поверх нее видна красноносая голова чубатого гусака. Выделялся этот человек из толпы еще одной деталью: воротник его свитки был поднят. Зачем? Ведь нет ни дождя, ни ветра.

— Интересный хлопец! Часто он мимо вас на базар шагает? — спросил майор железнодорожника.

— Первый раз вижу. Он не здешний: нашим ветром и солнцем не поджарен, белокожий. И снаряжение тоже не здешнее.

— Какое снаряжение? — заинтересовался Зубавин.

— Постолы, свитка и шапка. Я всех наших, что живут вверху и внизу, знаю — не было среди них такого.

Нащупав в кармане рубчатую рукоятку пистолета, Зубавин распахнул дверь будки и подошел к шлагбауму.

— Гражданин, ваши документы! — тихо, но твердо сказал он.

— Пожалста!..

Но Зубавину уже не понадобилось заглядывать в паспорт. Это «пожалста», переведенное с иностранного и механически, помимо воли, сорвавшееся с языка, окончательно убедило Зубавина, что он не ошибся.

Парашютист был подвергнут обыску. Из его карманов извлекли скорострельный бесшумный пистолет, две гранаты, тугую пачку сторублевок и схему главной карпатской железнодорожной магистрали. В корзине оказались портативная радиостанция и две коробки с запасными патронами к пистолету. Обыск завершился тем, что Зубавин вытащил ампулу с цианистым калием, вшитую в воротник рубашки задержанного.

— Террорист?

Парашютист испуганно и протестующе замотал головой:

— Нет, нет!.. — Помолчав, он добавил: — Только диверсант.

— Только… — Зубавин усмехнулся одними глазами. — Это тоже немало. Один шел?

— Один. Пан майор, я все расскажу. Я имел задание…

Зубавин остановил «кающегося» диверсанта:

— Потом расскажете, в более подходящей обстановке.

— Ничего, я могу и сейчас. Я имел задание…

Не слушая диверсанта, Зубавин подошел к нему, решительным жестом опустил воротник домотканной свитки, посмотрел на заросший рыжеватыми волосами затылок:

— Зачем поднимал?

— У вас бреют шею, а я…

— Понятно. Значит, оплошали ваши маскировщики. Кто вас снаряжал? Впрочем, потом…

В машине парашютист уже не пытался исповедоваться. Он молчал, мрачно, но и не без интереса, как заметил Зубавин, разглядывая окрестности Явора и улицы, заполненные народом. Машина остановилась перед ажурными литыми воротами горотдела Министерства внутренних дел. Парашютист опять оживился:

— Пан майор, не забудьте, что я не сопротивлялся. Имел оружие, но не применил.

— А разве это имеет какое-нибудь значение? — серьезно спросил Зубавин.

— Боже мой! А как же! Имеет! Огромное, — убежденно проговорил парашютист. — Если бы я оказал вооруженное сопротивление, я бы получил одну меру наказания, теперь же — другую. Правда?

Зубавин промолчал.

Машина медленно въехала на просторный двор, мощенный крупным булыжником.

— Пан майор, — бубнил парашютист, — я шел прямо к вам. Сдаться. Поверьте, я давно, когда они меня решили послать сюда, задумал сдаться. Я ненавижу их. Они украли у меня молодость…

Зубавин открыл дверцу машины и жестом предложил парашютисту выходить.

Диверсант ловко выскочил на булыжник, между которым пробивалась весенняя травка. Он заискивающе смотрел на своего конвоира, стараясь угадать приказание, прежде чем оно будет высказано. Вместе с тем он воровато косился по сторонам: на высокие дворовые стены, увитые старым плющом, на двухэтажный дом с большими окнами.

— Что, знакомая обстановка? — Зубавин улыбнулся.

Парашютист утвердительно кивнул головой.

— Здесь раньше был мадьярский банк, — сказал он.

Поднявшись к себе в кабинет, Зубавин открыл форточку, снял плащ, фуражку, вытер платком мокрый лоб.

— Раздевайтесь, — сказал он в сторону парашютиста.

Тот нерешительно топтался посреди большой комнаты, на краю ковра.

— Раздевайтесь, говорю, садитесь.

Парашютист сел. Его чуткое ухо было все время настороже: когда же наконец в голосе советского майора зазвенят повелительные нотки, послышатся превосходство, презрение?

Зубавин молчал, углубившись в свои бумаги, словно забыв о существовании арестованного.

Парашютист робким покашливанием напомнил о себе.

— Курите! — не поднимая головы, сказал Зубавин и предложил ему сигарету.

— Пан майор, я хочу рассказать…

— Куда нам спешить? Особенно вам. Покурите. — И Зубавин опять замолчал, продолжая заниматься бумагами.

Парашютист кивнул головой и печально улыбнулся, давая понять, что ирония до него дошла. Он жадно курил, беспокойно ерзая на стуле.

Долгое молчание майора нервировало парашютиста. Тщетно пытался он скрыть тревогу, глядя на русского, который был так не похож на того чекиста, какого рисовали американские и германские газеты и журналы и преподаватели школ разведки. Диверсант думал увидеть на его лице злорадное самодовольство, желание насладиться плодами своей победы, но оно было буднично-спокойным.

У майора длинные светло-русые волосы. Чистые и мягкие, они покорно вьются по крупной круглой голове к затылку. Глаза синие, удивительно переменчивые: то строгие, то улыбчивые, то грустные, то насмешливые. Движения его замедленные, подчеркнуто аккуратные.

Зубавин угадывал состояние лазутчика. Судя по всему, он не станет запираться, но и не будет откровенным до конца. Он сделает важные признания, но скроет самые важные. Зубавин усмехнулся про себя: «Не ты первый, не ты последний прибегаешь к подобной уловке!»

Он сложил бумаги, придавил их тяжелым прессом и, прямо, в упор взглянув на диверсанта, спросил:

— Фамилия?

— Тарута, — с готовностью ответил парашютист. — Иван Павлович Тарута. Родился в тысяча девятьсот…

— Тарута? — переспросил Зубавин. — Хорошо, предположим. Куда направлялся?

— В Киев.

— Когда вам сделали пластическую операцию? — спросил Зубавин, вплотную подойдя к парашютисту и рассматривая его искусственно вздернутый нос и следы оспы, разбросанные умелой рукой хирурга по щекам и подбородку.

Парашютист закрыл глаза, долго молчал. Зубавин не мешал ему. Он терпеливо ждал, готовый и к частичному признанию и к новым уловкам врага.

— Три года назад, — ответил парашютист.

— Зачем? Чтобы изменить лицо, которое в Яворе кое-кто хорошо знал? — Зубавин вернулся к столу и положил перед собой стопку чистой бумаги. — Фамилия?

— Карел Грончак.

— Кличка?

— «Медведь».

— Подготовлен, конечно?

— Окончил специальную школу.

— Какую? Как туда попали? Кому служите?

Грончак незамедлительно ответил на все вопросы. Он рассказал, когда и при каких обстоятельствах стал служить американской разведке. Родом он из окрестностей города Явора, сын владельца обширных виноградников и фруктовых садов, бежал с отцом в Венгрию при вступлении Советской Армии в Закарпатье. Спустя некоторое время, когда советские войска вошли в предместья Будапешта, Грончаку пришлось удирать вместе с хортистами*["1] дальше, в Германию. Потом он оказался в американской оккупационной зоне. Здесь, в Мюнхене, он и завербовался. Его определили в школу, созданную в одном из отдаленных высокогорных санаториев. Жил Грончак в комнате, из которой через окно было видно только небо. Встречался лишь со своими преподавателями. Пищу ему приносила одна и та же неразговорчивая женщина. Дышать свежим воздухом его вывозили в закрытой машине за несколько километров от санатория. Прогулка обычно совмещалась с упражнениями в стрельбе из пистолета, с лазанием по скалам и деревьям.

Зубавин испытывал чувство отвращения, слушая Грончака. Он без труда угадывал утонченную, замаскированную фальшь и ложь.

Давно и преданно любил свою работу Зубавин. Любил за то, что она требовала высокой ответственности перед народом и партией, творческой ответственности, воспитывающей ум, волю, мужество. Любил еще и за то, что по долгу службы ежедневно, ежечасно боролся с заклятыми врагами родины. Боролся и побеждал. Побеждая сегодня одного, учился завтра побеждать другого.

Продолжая допрос, Зубавин выяснил, что Карел Грончак за все время пребывания в школе так и не узнал, кто еще обучался в ней, но чувствовал, догадывался, что под крышей бывшего санатория есть немало людей, подобных ему, хотя они ни разу не попались ему на глаза.

После прохождения общего курса Грончака стали специализировать в железнодорожном деле с учетом горного рельефа. А через некоторое время ему прямо сказали, что он будет направлен в Закарпатье.

Окончив школу, Карел Грончак получил деньги и документы на имя Таруты, паровозного слесаря по профессии. В начале марта его посадили в машину и отвезли на военный аэродром, откуда Грончак совершил последний полет в своей жизни.

Заключительные слова своей исповеди Грончак произнес дрогнувшим голосом, и в его глазах блеснули слезы, но он сейчас же вытер глаза рукавом свитки, усмехнулся:

— Не думайте, пан майор, что это для вас: Москва слезам не верит.

Зубавин записывал все, что говорил Карел Грончак: и то, чему верил, и то, в чем сомневался, и то, что было явной неправдой. Позже, оставшись наедине с собой, он тщательно разберется в показаниях, отберет нужное, отбросит лишнее.

Зубавин строго придерживался правила, обязательного для всякого следствия. Допрашивая врага, он не принимал на веру его слова, хотя они и казались на первый взгляд вполне искренними. Но он, однако, и не рассматривал показания арестованного как заведомо ложные, рассчитанные на то, чтобы ввести следствие в заблуждение. Самое чистосердечное признание он проверял объективными данными, неопровержимыми фактами. Так он собирался поступить и в этом случае: неоднократно проверить по возможности все, что излагал Грончак. Пока же Зубавин расставлял более или менее заметные вехи на трудном пути следственного процесса, не мешал Грончаку выявлять систему своей обороны, ее сильные и уязвимые места. Это была разведка боем. Трудность ее заключалась в том, что противник делал вид, что не оказывает никакого сопротивления, изо всех сил старается изобразить покорную овцу, полностью раскаявшегося человека. Чем все это вызвано? Только ли страхом перед возмездием и надеждой хоть как-нибудь облегчить тяжесть наказания? А не скрывается ли за всем этим тонкий умысел? Не прикидывается ли матерый волк птичкой небольшого полета? Не исключен и крайне противоположный вариант: Грончак понял античеловеческую сущность своих хозяев, возненавидел их и не захотел быть орудием в их руках.

Ни один из этих вопросов Зубавин еще не решил для себя. Много труда и времени, чувствовал он, будет потрачено на то, чтобы добраться до истины.

— Куда вас нацелили? — продолжал Зубавин. — На какие объекты?

Карел Грончак подробно перечислил все, что должен был взорвать, что временно вывести из строя, что подготовить к диверсии.

— Не слишком ли это большое задание для одного человека? — спросил Зубавин.

— Я должен был действовать не один, — ответил парашютист.

— Вы чересчур скромны, Грончак, — улыбнулся Зубавин. — Рассказывайте, кто же ваши помощники?

— Нет, что вы, пан майор: я помощник! Уверяю вас.

Дверь кабинета распахнулась, и Зубавин увидел на пороге высокую, плечистую фигуру Громады, начальника войск пограничного округа. Золотая Звезда Героя Советского Союза блестела на широкой груди генерала.

— Вторгаюсь без всяких церемоний, так как кровно заинтересован в знакомстве с этим господином. — Генерал Громада кивнул седеющей головой в сторону парашютиста. — Тот самый, что упал с неба?

— Он, товарищ генерал.

Громада мельком взглянул на парашютиста, быстро, не по возрасту легко подошел к поднявшемуся майору, энергично и дружески пожал ему руку.

Зубавин давно знал генерала Громаду. Незадолго до войны, тогда еще рядовой пограничник, Зубавин начал службу на Дальнем Востоке, в отряде, начальником которого был Громада. Первая благодарность за первого задержанного нарушителя была получена им от Громады. Он же, генерал Громада, присваивал Зубавину звание сержанта. Став младшим офицером, работая в штабе отряда, Зубавин изо дня в день учился у генерала Громады сложному и трудному искусству борьбы с нарушителями. Потом война, учеба в академии и, наконец, самостоятельная работа в Яворе.



— Ну, что интересного он рассказывает? — Громада еще раз, теперь внимательно посмотрел на Карела Грончака, который вскочил со своего стула, вытянув руки по швам. — Садитесь!

Грончак сел.

Зубавин протянул генералу мелко исписанные листы. Громада достал очки в роговой оправе, молча прочитал показания парашютиста. Некоторые страницы перечитал дважды.

— Продолжим нашу работу, — сказал генерал, снимая очки и круто поворачиваясь к Грончаку. — Самолет, который вас доставил сюда, был одноместным?

— Нет, что вы, пан генерал! Многоместный. Транспортный. «Дуглас» последней модели.

— И в этом многоместном самолете вы находились один?

Грончак молчал. Генерал и майор спокойно ждали: один набивал трубку табаком, другой что-то чертил на бумаге, и оба, как заметил Грончак, иронически улыбались.

Повидимому, они уже знали, что он прилетел сюда не один.

— У меня были спутники, — сказал Грончак.

— Сколько? — Генерал зажег спичку, но не прикуривал.

— Только двое.

— Мужчины?

— Так точно.

— Вы их знали?

— Нет, я видел их впервые.

— Как они выглядели?

Грончак подробно описал внешность своих спутников. Один из них, судя по приметам, был «московский агроном», убитый при задержании; личность второго предстояло выяснить. Этим и занялся генерал.

— Вашего спутника, имевшего фальшивые документы научного работника сельскохозяйственной академии, звали Петром Ивановичем Каменевым. Правильно?

Грончак молча кивнул, и на его побледневшем лице резко обозначились искусственные оспинки: он понял, что попался не один.

— Как звали второго вашего спутника?

Грончак приложил руки к груди и умоляюще посмотрел на генерала и майора:

— Не знаю. Клянусь, не знаю! Он прыгнул раньше, и мы с ним мало разговаривали.

— Мало, но все-таки разговаривали? — Громада закурил, поднялся и прошелся по кабинету из угла в угол. — О чем же вы разговаривали?

— Он сказал: «Надеюсь, Тарута, у вас хорошая память на лица?»

— Всё?

— Перед тем как выброситься в люк, он протянул руку мне и Каменеву и сказал: «До скорого свидания!»

— «До скорого свидания»! — повторил Громада. — Как вы это поняли?

— Мне и Петру Ивановичу Каменеву стало ясно, что мы еще увидимся.

— Где? Здесь, в Закарпатье? В Яворе?

— Этого я не знаю.

— Вы, конечно, запомнили время, когда ваш самолет поднялся в воздух?

— В два тридцать шесть ночи.

— А когда прыгнул ваш спутник?

— Примерно через час.

«Если это верно, — заключил про себя Громада, — то второй спутник Грончака приземлился на венгерской территории. Когда же и каким путем он попадет сюда, в Закарпатье? Самолет теперь уже исключается. Значит, через сухопутную границу. Но если его нацелили на Закарпатье, почему он сбросился над Венгрией?»

— Какой он национальности? — вслух спросил Громада.

— Не знаю. Говорил я с ним только по-немецки.

— И хорошо он владел немецким? Как родным языком?

— Нет, с небольшим акцентом.

— С каким?

— Простите, пан генерал, я не понял.

— Был он знаком с вашими школьными шефами?

— Да, они поздоровались с ним.

— Как именно?

— Не понимаю. — Грончак виновато и заискивающе посмотрел на генерала.

— Я спрашиваю, как поздоровались: небрежно или почтительно? Может быть, как равные с равным?

— По-дружески, — сказал Грончак после продолжительной паузы.

— Как же вы должны были найти друг друга?

— Я сказал, что о встрече никак не договаривались. Поверьте, я больше ничего о нем не знаю. — Грончак скривил губы. — Он барин, а я… черная кость…

Генерал Громада и майор Зубавин переглянулись.

Первый допрос был закончен. Грончака увели.

— Ну? — спросил Громада, глядя на майора.

Зубавин привык понимать генерала с полуслова. Он пожал плечами:

— Верю и не верю.

— Это, конечно, вообще правильно, но иногда надо набраться мужества, смелости и рискнуть поверить даже врагу. На этот раз я должен поверить, товарищ Зубавин. Грончак спасает собственную шкуру. Теперь мы должны принять меры к задержанию шефа Грончака.

— Товарищ генерал, разрешите задать один вопрос: вы уже твердо решили, что шеф Грончака попытается проникнуть к нам через сухопутную границу?

— Он обязательно пойдет через сухопутную границу.

— Почему, товарищ генерал? Мне это еще не до конца ясно.

— Давайте разберемся. — Громада взял лист бумаги, начертил черным карандашом конфигурацию венгеро-советской границы и примыкающих кней государственных рубежей Румынии, Чехословакии и Польши. — Здесь пролегает старая шпионская дорога, по которой на протяжении десятилетий пробирались лазутчики. Здесь, на этом международном перекрестке, на стыке нескольких границ, остались глубоко законспирированные гнезда иностранных разведок, которые…

— Все ясно, товарищ генерал. Барин бросил в Закарпатье пробную черную кость, чтобы не подвергать опасности свои белые косточки.

— Правильно. Если операция с парашютистами провалится, рассудил шеф Грончака, то я, дескать, останусь цел и невредим, вне пределов досягаемости советского правосудия, под защитой тайных друзей…

— Если же все будет в порядке, — подхватил Зубавин, — то он незамедлительно сухопутным, испытанным путем прибудет на место назначения.

— Верно, — согласился генерал. — Шеф Грончака должен получить сигнал от «Медведя», что все в порядке.

— Об этом я уже позаботился, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. Об остальном мы позаботимся. До свидания!

Части генерала Громады охраняли границу на протяжении нескольких сот километров по берегам рек и речушек, в неприступных горах, укрытых вечными снегами, на альпийских лугах, в зеленых тихих и солнечных долинах, на черных землях равнины, по окраинам городов, по околицам деревень.

Куда пойдет нарушитель — тот самый, которого парашютист Карел Грончак видел в самолете? Какое направление покажется ему наиболее выгодным? Богатый опыт генерала Громады говорил о том, что эти вопросы могут и должны быть разрешены.

Диверсант, шпион, связист служат одному хозяину, действуют по его указке. Стало быть, не пренебрегая изучением повадок каждого нарушителя, надо прежде всего знать главное: повадки их хозяина и цель, к которой он стремится.

Почти все нарушители, с какими Громаде пришлось иметь дело в последние годы, выползали из одного гнезда. Громада знал не только географические пункты, где снаряжались лазутчики, но и тех, кто обучал и снаряжал их. Зная это, он мог предвидеть, как они будут действовать в том или ином случае.

Стремясь прочно обосноваться в Закарпатье, рассуждал Громада, иностранная разведка, конечно, прежде всего будет интересоваться Явором. Лазутчик, специализировавшийся на железнодорожных диверсиях, тем более.

Взгляните на карту Закарпатской области. Не задерживайтесь на известных городах: Ужгороде, Мукачеве, Хусте, Рахове. Обратите внимание на черную извилистую линию железной дороги, рассекающую светло-коричневое пятно гор и закарпатскую равнину. Вот где-то здесь, у Тиссы, на стыке Карпатских гор и венгерских степей, и находится Явор.

Со станции Явор поезда уходят в пяти направлениях: на север — в Карпаты и дальше — на Львов, Киев, Москву; на северо-запад — к горным районам Польши; на запад — в Чехословакию; на юго-запад — в Венгрию; на юго-восток — в Румынию.

«Пять частей света» — так назвали железнодорожники яворский узел, эти главные закарпатские пограничные ворота.

Ежечасно в Явор прибывают поезда из-за границы или из глубинных районов нашей страны. Никогда не пустуют ширококолейные и узкоколейные пути товарного парка. Днем и ночью не прекращает своей напряженной работы перевалочная база. Подъемные краны, лебедки и артели грузчиков перекантовывают импортные и экспортные грузы.

На путях Явора можно видеть не только узкоколейные, с покатыми черными крышами заграничные вагоны, но и людей в заграничной железнодорожной форме: кондукторов, поездных мастеров, паровозников, коммерческих агентов. Неподалеку от вокзала стоит большой благоустроенный дом-гостиница, где отдыхают заграничные бригады.

В обширных вокзальных залах Явора — таможенном, концертном, ресторанном, в зале отдыха — всегда людно, шумно, одна людская волна сменяется другой.

Всякий нарушитель, перейдя границу, стремится как можно скорее достигнуть пункта, где бы он мог затеряться в большом людском потоке. А в Яворе ожидаемому лазутчику затеряться легче всего.

Несколько часов совещался генерал Громада со своими офицерами, выяснял и уточнял обстановку. Выработалось единодушное мнение.

Огромное пространство границы было условно сужено до небольшого, в несколько километров, коридора и объявлено особо важным направлением. В этот временный коридор вошли город Явор, прилегающий к нему горнолесистый район и часть равнинного берега Тиссы. В этом коридоре ожидался безыменный шеф Карела Грончака.

Весь следующий день велась подготовка задуманной операции.

Всякий, кто не знал Громаду как строевика, как боевого командира, как неутомимого солдата, глядя сейчас на самозабвенно занятого своим делом генерала, вправе был сказать, что начальник войск рожден для работы с карандашом и картой, что это его родная стихия, что он штабист до мозга костей, и только штабист.

Но так не сказал бы тот, кто видел Громаду на границе, на заставе: поверяющим дозор, разжигающим свою трубку в солдатской сушилке, беседующим с пограничниками в комнате политпросветработы, шагающим с начальником заставы по его участку.

…Прошла неделя, а лазутчик, для встречи которого была проведена большая работа, не появлялся. Все было спокойно на яворском участке.

Громада ждал. Его солдаты зорко охраняли яворский коридор.

2

В те же мартовские дни на карпатских вершинах, в одной из глубоких пропастей у подножия Ночь-горы, вокруг которой вьется автомобильная дорога, был обнаружен убитый человек. Судя по нежной коже на лице, по светлым кудрям, по крепким и белым зубам, он прожил на свете не более двадцати пяти — двадцати шести лет. Человек был умерщвлен предательски: его ударили каким-то тяжелым металлическим предметом в затылок, размозжив череп. Потом уже, когда он упал, ему расчетливо нанесли две ножевые раны в грудь, раздели догола и бросили с обрыва в заснеженную пропасть.

Осматривая труп, майор Зубавин обратил особое внимание на кисть правой руки. Она была жестоко изуродована — тоже, как определил Зубавин, после убийства. Зачем? Конечно же, для того, чтобы устранить надпись, которая была вытатуирована на тыльной стороне ладони. Убийцы не до конца оказались предусмотрительными, им что-то помешало: они уничтожили большинство букв татуировки, но одна буква — «Е» — все же ясно читалась.

Зубавин приказал тщательно обыскать местность, прилетающую к Ночь-горе. Неподалеку от места происшествия была обнаружена единственная улика: полузасыпанная снегом цветная фотография, вырезанная из журнала «Огонек» и наклеенная на плотный глянцевитый картон с золотым обрезом. На фотографии изображалась Терезия Симак, всем известная девушка из пограничного колхоза «Заря над Тиссой», Герой Социалистического Труда. Принадлежала эта журнальная вырезка именно убитому или кому-нибудь другому? На этот вопрос, как и на многие другие, пока не было ответа. Не прояснила дела и сама Терезия Симак, приглашенная на беседу к майору Зубавину. Он положил перед ней увеличенный снимок с убитого и спросил:

— Вы встречались с этим человеком?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Подумайте хорошо. Может быть, все-таки когда-нибудь хоть один раз встретились?

— Нигде. Ни разу. Я не знаю, кто он такой.

Несмотря на большие и долгие усилия следственных органов, установить личность убитого тогда не удалось, и он был похоронен как безвестный. Только через длительное время, благодаря усилиям многих людей, выяснилось, что убит был Иван Федорович Белограй.


Экспресс, в котором выехал из Москвы Иван Белограй, состоял из синих цельнометаллических вагонов с эмалевыми трафаретами: «Москва — Будапешт — Вена», «Москва — Прага», «Москва — Явор».

Тяжелые шторы и легкие занавески на ярко освещенных окнах были распахнуты, и Белограй хорошо видел пассажиров, устраивающихся на временное местожительство. Так как Белограй был человек общительный и любопытный, то он не спешил войти в свой вагон.

Молодые люди, по-летнему загорелые, в одинаковых спортивных костюмах — в синих, плотной шерсти шароварах, собранных на щиколотке, и куртках с золотыми гербами СССР на груди, — теснились у открытых окон одного из вагонов.

Как мог Белограй, гиревик и волейболист, несколько раз представлявший Советскую Армию на физкультурных парадах, не узнать мастеров спорта, известных всей стране!

— Смотри, капитан, — напутствовал футболистов один из провожавших, — в воскресенье надеемся услышать по радио, что над пражским стадионом взвился красный флаг победителя. Мы уже с батькой и по сто граммов приготовили. Выпьем за ваше здоровье!

— Вы-то, может быть, и выпьете, а вот мы… Наш Иван Трофимыч скоро крем-соду объявит алкогольным напитком.

Белограй, улыбаясь, пошел дальше.

У следующего вагона стояли, робко взявшись за руки, совсем молодой лейтенант и девушка. Надолго, повиди-мому, разлучались влюбленные. Им хотелось обнять друг друга, да так и простоять, обнявшись, до самого отхода поезда, но они никак не могли решиться на это на глазах у такого количества людей.

Белограй некоторое время молча, с доброжелательной улыбкой наблюдал за этой парой, потом шагнул к парню и девушке, распахнул шинель и, повернувшись к ним спиной, скомандовал:

— Прощайтесь!

Влюбленные засмеялись и вдруг почувствовали, что тяжелая их неловкость бесследно исчезла.

Проходя мимо следующего вагона, Белограй обратил внимание на двух молодых женщин в котиковых шубках. Они стояли у окна и так сосредоточенно разглядывали дорожную карту, словно им предстояло идти пешком, без дорог, по пустынной местности, а не ехать в поезде, по давно известным, благоустроенным путям. Иван Белограй улыбнулся сестрам или подругам и пошел дальше.

Он задержался еще раз, увидев большую, человек в пятнадцать, группу молодых китайцев, одетых в одинаковые синие блузы. Высокие и худощавые, кряжистые и мускулистые, черноволосые, шафранно-смуглые, они окружили седоголового человека с моложавым лицом и Золотой Звездой Героя Социалистического Труда на груди и внимательно слушали то, что он им рассказывал. Девушка в очках, с гладко зачесанными, будто лакированными волосами оживленно переводила с русского. Алые, пухлые ее губы не закрывались ни на одно мгновение, а руки то и дело стремительно взлетали кверху, словно выпуская на волю птиц.

Еще пять минут, и экспресс отправится в свой далекий путь — через подмосковные заснеженные леса, по весенней украинской земле, через Днепр, мимо Киева и Львова, через хребты Карпат, к пограничным берегам многоводной мутной Тиссы, к Большой Венгерской равнине, к зеленым холмам Восточной Словакии. Чуть ли не трое суток предстоит быть Белограю в дороге. Как жаль, думал он, что кассир выдал ему билет не в тот вагон, где едут китайские парни и седоголовый человек с Золотой Звездой. Сколько, наверно, интересного довелось бы ему услышать…

Белограй вошел в свой вагон. Проходя по коридору, он задержал взгляд на пожилой женщине в темном платье. Лицо ее показалось Белограю удивительно знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда видел ее.

Поезд тронулся.

Соседом Белограя по двухместному купе оказался худощавый, бритоголовый человек в роговых очках. Белограй быстро и легко сходился с людьми. Он протянул руку своему спутнику, назвал себя. Тот, в свою очередь, отрекомендовался:

— Стефан Янович Дзюба.

— Как? — переспросил Белограй.

— Стефан Янович Дзюба. Дзюба! Председатель правления яворской артели по производству красной, то-есть стильной, мебели.

— Гм!.. — Белограй прищурил свои веселые синие глаза. — Стефан Янович Дзюба?… По имени вы как будто мадьяр, по отчеству — чех или поляк, а по фамилии — украинец. Интересно, какой же вы все-таки национальности?

— Закарпатец.

— Что это за новая национальность? Не слыхал про такую.

— То-есть, извиняюсь, украинец, русин по-стародавнему. — Дзюба помолчал. — Имена Стефана и Яна приклеили нам, Дзюбам, не по нашей воле. Вы же знаете, что закарпатской землей на протяжении десяти веков владели то мадьярский король, то австрийская корона, то чехословацкий президент. Австрийцы нас называли Карлами и Рихардами, мадьяры — Шандорами и Стефанами.

— Это верно, — согласился Белограй. — Но ничего у них не вышло: украинцы остались украинцами.

— Точно, — подтвердил Дзюба и энергично закивал своей бритой головой. — А вы? — спросил он минуту спустя. — Вы, конечно, чистокровный русак?



— А кто же его знает! В анкетах пишу, что русский, хотя фамилия…

— Обращай внимание не на ярлык, а на содержание, — пошутил Дзюба.

Он снял свои роговые очки и добрыми близорукими глазами, глубоко спрятанными под седыми бровями, весело смотрел на здорового, крепкого молодого человека.

— Смотрю вот я на вас, Иване, и гадаю: где ваши корни? Должно быть, вы родились где-нибудь там, под северным сиянием, в светлой хижине лесника, на берегу синего-синего озера, среди белых берез. Мать купала вас в череде…

Белограй засмеялся:

— Вот и ошиблись! Родился я не на севере, а на юге, в Николаевской области, на берегу моря, в просоленной рыбацкой хибаре…

Проводник принес постельное белье.

Белограй быстро, по-солдатски, разделся и нырнул под одеяло. Улегся и его сосед.

— Вспомнил! — вдруг воскликнул он вскакивая. — Стефан Янович, вы знаете эту женщину в черном платье, что едет в соседнем купе?

— Нет, не знаю, — с сожалением сказал Дзюба. — А кто она?

Белограй опять лег, запрокинув сильные свои руки за голову, и, глядя в потолок, в какую-то одну точку, заговорил:

— Представьте глухой полустанок на сибирской магистрали. Тайга. Снега в рост человека. Метели. Письма с фронта идут очень долго. Шесть месяцев ждала Вера Гавриловна письма от своих сыновей — близнецов Виктора и Андрея. И вот как-то разрывает она казенный конверт…

— Погибли? — сочувственно спросил Дзюба.

— В один день получили звание Героя Советского Союза за форсирование Дуная и в один день погибли. Похоронили их вместе у подножия двух гор. Их называют теперь гора Андрея и гора Виктора. — Он помолчал. — Каждый год, весной, на сибирский полустанок приходит конверт с иностранными марками… Вера Гавриловна достает из-под кровати чемоданчик, укладывает в него подарки друзьям и едет за десять тысяч километров, чтобы поклониться горе Андрея и горе Виктора, своей рукой посадить цветы на могиле сыновей. В мае она возвращается домой.

— Наверно, там, за границей, вы и видели ее? — спросил Дзюба.

— Да, она приезжала к нам в Берлин.

— А твоя матка, що купала тебя в череде, где она? — вполголоса спросил Дзюба.

Белограй долго не отвечал. Дзюба терпеливо ждал.

— Нет у меня матери, — наконец откликнулся Белограй.

— Умерла?

— В Ленинграде. От голода.

— Отец?

— Погиб на Курской дуге.

Дзюба сочувственно помолчал, потом спросил:

— Братья?

— Никого нет, все погибли.

— Значит, — настойчиво продолжал Дзюба, — если господь бог вознесет Ивана Белограя в рай небесный, то на земле по нем никто и не прольет горьких слез?

— Прольет! В рай я собираюсь не раньше, чем обзаведусь полдюжиной сыновей.

Белограй погасил верхний свет и решительно повернулся к стене.

Проснулся он рано: в окнах вагона чуть брезжил туманный весенний рассвет. Иван Белограй бесшумно спустился с верхней полки и осторожно, на цыпочках, боясь разбудить своего спутника, вышел из купе.

Вера Гавриловна уже стояла у коридорного окна — в халате, с темным пуховым платком на плечах, седоголовая.

За окнами, в облаках тумана, — без конца, без края заиндевелые брянские леса. Изредка проплывали в молочной мгле пепельно-сизые бревенчатые избы, красные домики путевых обходчиков, силосные башни, корпуса машинно-тракторных станций. Вдоль железнодорожного полотна часто зияли огромные воронки, полные черной воды, с белыми ледяными закраинами. Может быть, отсюда, с брянской земли, и начали свой военный поход братья-близнецы Мельниковы, Андрей и Виктор? От Центральной России до Центральной Европы. Должно быть, о их пути и думала осиротевшая мать, глядя в туманное окно.

— Доброе утро, Вера Гавриловна!

Седоголовая женщина с удивлением обернулась.


Лицо Белограя, хорошо выбритое, натертое докрасна, было приветливым. И весь он, подтянутый, в мундире без погон, с орденами на груди, аккуратно причесанный, с сияющими глазами, был такой молодой, свежий, родной, что суровая Вера Гавриловна не могла не ответить улыбкой на его улыбку…

— Как быстро вы покоряете людей! — с восхищением проговорил Дзюба, когда Белограй вернулся в купе.

По лицу Белограя пробежала тень неудовольствия. Он достал коробку «Казбека»:

— Курите, папаша!

— Спасибо, не курящий. — Дзюба положил ему руку на плечо: — Береги и ты свое здоровье, сынок, не соси эту гадость натощак. Давай позавтракаем, а тогда и дыми в свое удовольствие. — Он потер ладонью о ладонь. — Имеется любительская колбаса, черная икорка, сыр и даже… коньячок. Закрывай дверь, и будем пировать.

— Не откажусь.

Завтракая и выпивая, Дзюба обратил внимание на надпись, сделанную на тыльной стороне кисти руки Белограя. Некрупными красивыми буквами было вытатуировано «Терезия» — женское имя, широко распространенное в Закарпатье.

— О, друже, — воскликнул Дзюба, — да ты уже породнился с нашими дивчатами! — Он подмигнул, указывая на татуировку. — Еще нареченная или уже законная жена?

— Не то и не другое.

Через два часа Дзюба осторожными вопросами вытянул из охмелевшего Белограя все, что ему было необходимо.

Дзюба получил из-за границы, от своих давних шефов, инструкции срочно достать, не останавливаясь ни перед чем, «абсолютно нужные» документы советского человека в возрасте двадцати пяти — двадцати восьми лет. Белограй оказался как раз таким человеком. Идеальная находка! И месяца не прошло, как гвардии старшина демобилизовался. Пять лет сверхурочно прослужил в Берлине. Еще бы служил, если бы не исключительные обстоятельства. Дело в том, что его жизненные планы спутала молодая колхозница Терезия Симак, Герой Социалистического Труда, фотографию которой он увидел в журнале.

В первом своем письме он поздравил Терезию с высокой наградой и коротко рассказал о себе. Сообщил ей, что, «между прочим, собственноручно в тысяча девятьсот сорок четвертом году, в октябре, выметал гитлеровскую нечисть с той самой земли, на которой Терезия дает теперь рекордные урожаи. Так что, хорошая дивчина, не забывай, кому ты обязана своим геройством», — гласила шуточная концовка письма. Терезия откликнулась на его послание. Так завязалась переписка. Ни с той, ни с другой стороны насчет чувств ничего не было сказано. Но в каждом письме Белограй искал чего-то между строк и находил, как ему казалось. Кончилось дело тем, что он, когда вышел срок службы, демобилизовался, выехал в Москву и, пожив несколько дней у своей дальней родственницы, троюродной тетки, направился в Закарпатье.

Предусмотрительный Дзюба выяснил и такую важную деталь: Белограй не посылал Терезии ни одной своей фотографии.

— Почему? — спросил Дзюба.

— Так… Разве мертвая фотография может заменить живого человека!

— Это верно, и все же ты мог хоть приблизительно проверить фотографией, пришелся ли ей по вкусу.

— Бумагой такое не проверяется.

— Слушай, Иван, — допытывался Дзюба, — как же ты решился на демобилизацию и на такую вот поездку, не зная, любит она тебя или нет?

— Как не знаю! Конечно, на расстоянии, заочно, по-настоящему влюбиться нельзя.

— Вот-вот! Значит, у тебя нет никакого основания рассчитывать…

— Я ни на что не рассчитываю, а от надежды-матушки не отказываюсь. — Он снисходительно улыбался собеседнику, неспособному, как видно, разбираться в сердечных делах…

Веселый, в меру хмельной, Иван Белограй вскоре перекочевал в соседнее купе. Через час он перезнакомился со всеми пассажирами вагона. Скромный, застенчивый человек — московский каменщик — направлялся в Венгрию на стройки пятилетки передавать свой стахановский опыт. Певица ехала на гастроли в Прагу. Инженер-полковника вызывали в Закарпатье для приемки моста, построенного в горном ущелье по его проекту.

Юноши и девушки оказались делегатами венгерского Союза трудящейся молодежи. Они возвращались из Сталинграда. Каждый хранил какое-нибудь вещественное доказательство своего пребывания в прославленном городе: пачку фотографий, книгу сталинградского новатора с автографом, модель трактора, слиток сталинградской нержавеющей стали, гвардейский значок, пробитый пулей.

В купе, где разместились руководители венгерской делегации, Белограй увидел красное знамя на трубчатом, сделанном из нержавеющей стали древке. Сталинградские комсомольцы начертали на знамени свое послание будапештским комсомольцам: «Друзья! Братья! Под этим знаменем мы построим коммунизм!»

— Я тоже воевал под этим знаменем! — Белограй тронул край алого бархатного стяга. — В Сталинграде. На Курской дуге. На Днепре. На Тиссе. На Дунае. В Берлине. Понимаете?

Венгры энергично закивали головой и посмотрели на гвардейский значок Белограя, на его ордена и медали.

Иван Белограй не отходил от венгров, пока не выучил десятка три венгерских слов. С их помощью он попытался без переводчика поговорить со своими новыми друзьями. Будапештские комсомольцы весело смеялись над его безбожным коверканьем венгерского языка, но все же отлично понимали, что он говорил, и поощряли его старание.

Легко подружился Белограй и с китайцами. Смуглолицые, черноволосые, в мягких черных фуражках, маньчжурские комсомольцы, закаленные солдаты, нанкинские лодочники, шаньдунские шахтеры и мукденские железнодорожники стремились посмотреть каждый крупный город, встречающийся на их пути. Они веселой гурьбой выскакивали из вагона и, окружив китаянку-переводчицу, торопились на привокзальную площадь и на ближайшие к вокзалу улицы и переулки.

Иван Белограй примыкал к ним и добровольно, в меру своих способностей, исполнял роль экскурсовода.

В Киеве китайцы, сопровождаемые Белограем, сели в большие открытые машины и укатили в город. К отходу поезда они не вернулись.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Стефан Дзюба тем временем, запершись в своем купе, тщательно исследовал содержимое чемодана Белограя. Он ничего не оставил без внимания, стараясь понять, какое место занимал в жизни бывшего гвардии старшины тот или иной предмет: настольные часы-будильник с прикрепленной к ним белой пластинкой и дарственной надписью, боксерские перчатки, старенькая бритва с тонким, вконец сработанным лезвием, круглое, в форме металлического диска зеркало с фотографией Терезии на обратной стороне, книги и блокноты. С особым интересом Дзюба просматривал письма, записные книжки. Толстая тетрадь в клетку, в черной клеенчатой обложке надолго приковала его к себе. Это был дневник Белограя, который он вел с первого дня фронтовой жизни. Пропустив сорок первый, сорок второй и сорок третий годы, Дзюба начал лихорадочно листать страницы, на которых излагались события лета и осени 1944 года, события, непосредственным участником которых был Белограй: горная война в районе Карпат, на поднебесных полонинах — пастбищах Закарпатья, на железобетонной «линии Арпада»*["2] и в долине реки Тиссы. Подробные записи иллюстрировались самодельными схемами. Повидимому, Белограй писал или собирался написать историю своей части.

Особый интерес Дзюбы вызвала книга, лежавшая в чемодане, — томик сочинений Юлиуса Фучика.

«Великолепно! Лучшего и ждать нельзя!»

Дзюба аккуратно положил чемодан на то место, где его оставил Белограй, и, распахнув дверь купе, с безмятежной улыбкой на добрых морщинистых губах вышел в коридор: он был уверен, что Белограй и китайцы догонят закарпатский экспресс.

Диктор поездного радиоузла сообщил, что поезд ввиду ремонта мостов в Карпатах направляется в Явор кружным путем.

Ранним вечером синий экспресс, до глянца помытый украинскими дождями, медленно входил под высокие стеклянные своды львовского вокзала. Пассажиры нетерпеливо толпились у окон вагонов. И когда на перроне под большим матовым шаром фонаря показалась группа отставших китайцев, а среди них и Белограй (всех их доставили во Львов самолетом), пассажиры замахали руками, платками, шляпами.

Стефан Дзюба изо всех сил старался, чтобы его ликование бросилось в глаза Белограю, и он добился своего: тот в ответ помахал ему фуражкой, дружески улыбнулся.

На перроне Дзюба сообщил Белограю новость.

— Выяснилось, — сказал Дзюба, — что экспресс не может следовать напрямик: на пути временный деревянный мост заменяется новым, капитальным. Придется спускаться на закарпатскую равнину кружной дорогой, через Татарувский и Яблоницкий перевалы, а дальше автобусами пробираться вдоль Тиссы. Какая досада! — Дзюба щелкнул пальцами. — Еще чуть ли не двое суток дороги, а мне завтра — понимаешь, завтра, надо быть дома! Эх, если б машина — часа через четыре были бы уже по ту сторону Карпат!

— С приездом, Стефан Янович!

Дзюба с удивлением обернулся. Перед ним стоял высокий черноусый человек в помятой замасленной шляпе, в кожаном шоферском пальто, в кожаных перчатках и с теплым шарфом, обмотанным вокруг шеи.

— Вот это сюрприз! — радостно воскликнул Дзюба. — За мной?

— Как видите. — Шофер улыбнулся из-под прокуренных усов, показывая металлические зубы. — Правление артели ждет вас не дождется!

— Прекрасно! Поехали! — Дзюба круто повернулся к Белограю: — А ты, сынок?… Если желаешь перемахнуть Карпаты на машине, то и для тебя найдется место.

— С удовольствием! Какой дурак откажется от такой поездки! Одну минуту подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь.

Иван Белограй вскочил в свой вагон. Взяв чемодан, он зашел в соседнее купе:

— До свиданья, Вера Гавриловна! Желаю счастливой дороги. На обратном пути заезжайте в гости. Я собираюсь пустить корни в Закарпатье.

Он смущенно улыбнулся, достал записную книжку, что-то написал в ней и, вырвав страничку, протянул женщине:

— Ищите по адресу: колхоз «Заря над Тиссой», Гоголевская, девяносто два, Терезия Симак. Любую справку получите у этой дивчины.

Вера Гавриловна нежно и грустно посмотрела на ровесника своих сыновей:

— Что ж, сынок, может быть и заеду.

3

На ярко освещенной площади львовского вокзала, у чугунной ограды сквера стоял неказистый с виду трофейный грузовик, принадлежавший яворской артели по производству стильной мебели. Просторная кабина «мерседеса» легко вместила троих. Черноусый, в кожаном пальто человек, механик Скибан, как его называл Дзюба, сел за руль. Белограя пригласили занять место посередине. Справа, по-хозяйски, разместился Дзюба. Он с наслаждением вытянул ноги, подобрал под себя пальто и улыбнулся глазами из-под толстых стекол роговых очков:

— Поехали, механик.

Хлынул яркий поток света на омытый дождем булыжник, зашуршали шины; поплыли слева и справа голые каштаны и дома, выложенные глазированными плитами, промелькнули темные стрельчатые ажурные башни костела, прощально прозвенели красные трамвайные вагончики. Машина выскочила на безлюдную дорогу, густо огороженную хмурыми, голыми тополями. По обочинам сразу же за шеренгой деревьев поднимались отвесные кручи весеннего тумана. Убегали назад желтые щиты дорожных указателей.

Скибан сосредоточенно склонился над рулем. Белограй курил, вглядываясь в дорогу. Дзюба молча затаился в своем углу, как бы дремля. Он был уверен в полном осуществлении своего замысла.

Машина безостановочно мчалась на юг, к Карпатам. Деревня за деревней оставались позади. Всё пустыннее и темнее улицы. Вот прорезал жидкую туманную мглу последний, забытый, наверно, огонек в придорожной хате, крытой замшелой соломой, с аистом на гребне, и машина покатилась в темноте, освещая узкую полоску дороги.

Туман отступил от дороги. Разбежались с обочин и деревья, оголилось шоссе. Асфальт сменился хорошо укатанной щебенкой. Громче зашуршали шины. Ветер, до этого неслышный, завыл в ребрах стекол. Потянуло холодом. Воздух стал чище, яснее. На небе вырезались яркие зимние звезды, а на земле, у самого горизонта, показались темные и высокие горы, увенчанные двумя зубцами.

— А вот и долгожданные Карпаты! — проговорил Белограй, хлопая кожаными перчатками одна о другую. — Здорово, Верховино! Давненько мы с тобой не видались! Карпатские предгорья быстро приближались, вырастали. Машина побежала между кудрявыми холмами. Потом круто, почти под прямым углом, свернула влево. Взвизгнули на повороте шины. Голова Белограя упала на плечо Дзюбе.

— Держи ее крепче, а то улетит, — усмехнулся мебельщик.

Машина сбавила ход. Она поднималась в гору, выбрасывая из-под колес мелкие камешки и похрустывая по ледяным лужицам. Новый поворот — и еще круче стала дорога, пробитая по горному склону. Там, где она изгибалась, ныряя в гущу деревьев, вспыхнули в лучах автомобильных фар два камня-самоцвета.

— Лиса! — страстным шопотом вскрикнул Белограй. Камни-самоцветы погасли. Лиса не спеша, ленивой трусцой спустилась на обочину, исчезла в лесу.

Гора поднималась над горой. Все они были черными внизу, у подножия, серыми — посередине, а к вершине — чистобелыми. Снега опускались ниже и ниже, все чаще машина шла на второй скорости. Вот снега сползли уже к самой обочине, а через километр укрыли всю дорогу. Тишина. Сонные огромные ели понуро, до самой земли развесили лапчатые ветви, опушенные белым. На столетних дубах — ни снежинки. Толстые, в два обхвата, стволы. Сухие пепельно-мшистые сучья. Кое-где червонели в лунном свете железной крепости листья: в течение всей осени и зимы самые лютые ветры, беспрестанно хлещущие по северным склонам Карпат, бессильны были сорвать их.

Белограй не отрываясь смотрел в окно. Он родился в степной Украине, на берегу моря; большую часть жизни, до совершеннолетия, прожил в Москве; недолго воевал в Закарпатье. И все же как сильно полюбил он этот горный край, с каким наслаждением дышал горным воздухом! Он не переставал любить этот прекрасный уголок советской земли и там, в далеком Берлине. В полковой библиотеке он перечитал все книги, содержащие хоть какие-нибудь сведения о Закарпатье.

…Горы и горы поднимались слева и справа, впереди и позади. Поднебесные. В седых кудрях лесов. С голыми каменными головами. Лобастые. Одна подпирала другую. Горы-братья. Горы-семьи. Одиночки. Куда ни смотрел Иван Белограй, всюду он видел горы, знакомые, изрядно исхоженные в незабываемые дни октября 1944 года.

— Верховино, свитку ты наш…

Если ты не пролил свою кровь среди этих гор, если ты их не любишь, то, разумеется, они для тебя все на одно лицо, ты не отличишь Горганы от Высоких Бескид, Говер-ло от Поп Иван, а Маковец от Петроса.

Белограй видел и чувствовал Карпатские горы, как людей. У каждой из них не только разные имена, но и свой, незабываемый профиль, характер, свое место.

Он толкнул своих спутников — механика левым локтем, председателя артели правым.

— Ну-ка, землячки, прошу ответить на такой деликатный вопрос: мимо каких гор мы с вами проезжаем? Как они называются?

Шофер осторожно покосился на окно, пожал плечами. Дзюба, сладко зевая, ответил:

— А кто ж его знает, что это за горы! У нас их столько, как муравьев, вот и разберись, какая как прозывается!

Иван Белограй рассмеялся:

— Вот тебе и человек «закарпатской национальности»! Эти горы называются Горганами. Как же так, Стефан Янович, не знать свой родной край! — Он помолчал, потом сказал: — На этих вершинах похоронены два моих друга, там и Белограй пролил свою кровь.

За крутым поворотом дороги, на фоне заснеженных зарослей кустарника и молодой поросли елочек, показался каменный, граненый, с усеченной вершиной и массивным четырехугольным основанием столб — одинокий свидетель исчезнувшей государственной границы между Польшей и Чехословакией.

— Ну вот мы и на перевале! — произнес шофер. Это были его первые слова, которые услышал Белограй.

Механик притормозил машину и вопросительно посмотрел на Дзюбу. Тот блеснул глазами из-под очков и коротко бросил:

— Рано еще.

— Что? — спросил Белограй.

— Рано, говорю.

— Что рано?

— Перекур делать.

— Правильно, поехали дальше, — беспечно откликнулся Иван Белограй.

Брезентовый верх кабины безотказного, неутомимого «мерседеса» сдвинут гармошкой к кузову, и Белограю хорошо видно высокое темносинее небо, густо усыпанное крупными, яркими звездами. Весь их веселый, праздничный свет, казалось ему, был направлен на перевал.

— Вы помните первое путешествие Фучика в Советский Союз? — спросил Белограй.

— А разве он был в России? Он никуда не уезжал из Явора. Всё сколачивал кроны.

— Фучик? Да вы знаете, кто он такой?

Дзюба отлично знал, кто такой Юлиус Фучик, он догадывался, какое место занимал в сердце Белограя этот чешский герой, но решил поиздеваться над восторженным парнем.

— Фучика я давно знаю! — оживленно откликнулся Дзюба. — Он жил в Яворе, на улице Массарика, содержал первоклассную кондитерскую. Я любил лакомиться его пирожными…

— Да не тот это Фучик, не тот! — На лице Белограя появилось страдальческое выражение. — Я говорю про Юлиуса Фучика, коммуниста, героя Чехословакии.

— А!.. — виновато улыбнулся Дзюба.

Белограй вытащил из-под своих ног чемодан, быстро разыскал в нем книгу в тёмно-красном переплете:

— Включи свет, механик. Слушайте: «Эй вы, апрельское солнце и пограничные холмы, вы радуете нас! Пять туристов шагают по весенним тропинкам, восхищаются, как и положено, красотами природы, а сами думают о том, что лежит за тысячи километров впереди. А вот и самая большая достопримечательность — пограничный каменный столб! Этот замшелый камень множится в нашем воображении, сотни их вырастают в мощную стену, она высится над нами, она выше деревьев. Как мы перелезем через нее?»

Читал Иван Белограй выразительно, быстро, легко и почти не заглядывая в книгу. Вообще все, что касалось Закарпатья, в его устах звучало как песня.

Механик и Дзюба терпеливо слушали. Единственное, что они позволяли себе, — незаметно переглядываться друг с другом и усмехаться глазами.

Спуск с северной цепи хребтов крутой, обставлен ребристыми скалами, нависающими над поворотами дороги. Но с каждым новым километром все меньше зигзагов, дальше отступали голые утесы, заметно снижались горы. Вот и настоящая долина с рекой, поймой, лугами. Пологие склоны горы от подножия до вершины покрыты бесснежными теплыми пашнями. Кажется, они даже теперь, ночью, излучают накопленное за день тепло.

Долина переходит в долину, одна другой шире, привольнее. Чаще и крупнее населенные пункты. Ручьи и речушки уменьшали свой бег и текли не перпендикулярно горам, как на Горганах, а вдоль их подножия.

Это самая благодатная земля Карпат.

Машина вскочила на мост, переброшенный через пропасть, разделяющую подножия двух гор.

— Помнишь, товарищ Белограй, это местечко? — спросил бывший гвардии старшина и сам себе ответил: — Как же не помнить! Во-он там, на самой верховине, в пастушьей колыбе наша разведывательная группа дневала. Вечером мы спустились в это ущелье. Ночью пробрались по дну Латорицы к мосту и… и на все Карпаты прогремел наш гвардейский гром… Стоп, механик!

Машина плавно остановилась.

— Чуешь?

Белограй замер с улыбкой на губах, слушая тишину. Где-то далеко в горах стонал одинокий голос пастушьей дудки. А может быть, это и не дудка, а струя ветра, расщепленная буковой веткой или голым ребром скалы.

— Чуешь? — повторил Белограй. — Еще и теперь аукается в Карпатах тот весенний гром… Поехали, механик.

Спуск кончился. Долины остались позади. Горы вырастали. Снова дорога запетляла на крутых подъемах. Начиналась вторая, стержневая цепь хребтов, могучая ось Украинских Карпат — Полонины.*["3] Высоко взметнулись Полонины и далеко — на сто восемьдесят километров в длину, от реки Уж до Тиссы, и на десятки километров в ширину. Чуть ли не половину всей Закарпатской области они заполнили собой. На юго-востоке Полонины замыкаются знаменитой горой Говерло, высотой свыше двух тысяч метров, а на северо-западе — дикими отвесными песчаниками Лаутинска Голица. Между ними тянутся крупные, массивные хребты с плоскими, куполовидными, безлесными вершинами, на лугах которых можно разместить неисчислимые стада. Прорезают облака своими острыми пирамидами и пиками только горные гнезда: Свидовец, Котел-Вельки, Ближнице, Петрос — сооружения ледниковой эпохи. По склонам этих гор лежат голубые, прозрачные до дна озёра, названные верховинцами «мирское око». На вершинах гор Свидовца тысячи лет трудился великий мастер чудесных дел — природа. Ледяными резцами, кропотливой работой воды и лучами солнца созданы там глубокие, с отвесно падающими стенами чаши — горноледниковые цирки. Каменные днища их покрыты слоем земли, густой сочной травой, кустарниками можжевельника и цветами. Это лучшие в Закарпатье пастбища — летние храмы горных пастухов.

…Медленно падали снежные пушинки. Сквозь их тихий рой виднелось прозрачное, хрупкое, как первый лед на горных озерах, небо. Круглый месяц безостановочно, не находя опоры своим обкатанным бокам, мчался по скользкой выпуклости и вот-вот, казалось, готов сорваться, рухнуть на зубцы гор и вдребезги рассыпаться. Какой бы тогда печальный звон хлынул по долинам и ущельям, как бы сразу темно и пустынно стало в Карпатах!

Месяц не падает и час и два, летит, светит и светит… Вокруг высокогорные чистейшие снега, край белизны, не запятнанной даже маковым зернышком. Всё в снегу: земля, деревья, горы, камни, склоны, дорога. Каждая былинка прошлогодней травы, каждая еловая иголочка — все обсыпано снегом, всё в его чудесном блеске. Снег нерушимо лежит на ветках, слой за слоем — ноябрьский, декабрьский, январский, мартовский, от первого осеннего до последнего весеннего.

Неделями, месяцами сюда не заглядывал ветер. Здесь неприступная зона тишины, ее гнездо, колыбель.

Тишина и зубчатые скалы, валуны и кустарники, деревья и снег. Снег пушисто-невесомый, кубический, пластообразный, снег глыбистый, снег плиточный, снег, искрящийся гранитной крошкой, снег — лебединые крылья, снег, окаменевший в самых причудливых формах, снег, увенчавший все большие и малые выпуклости, — создал первобытные шалаши, хижины, пагоды, теремки.

Если бы прогремел сейчас выстрел, какая бы снежная буря поднялась в этом заколдованном уголке Карпат, как бы стали рассыпаться дивные сооружения!..

— Стоп! — Дзюба повернул к Белограю свою массивную голову, прикрытую меховой шапкой. — Перекур на свежем воздухе, гвардии старшина!

Машина остановилась на краю глубокой пропасти, на дне которой белели сугробы снега. Дорога, хорошо засушенная высокогорным морозом, хрустела под сапогами Белограя.

— Эй, Иване, давай трошки пободаемся!

Дзюба выставил правое плечо вперед и воинственной припрыжкой, неожиданной для его комплекции, двинулся на Белограя. Тот неуверенно принял вызов. Они сошлись, ударились друг о друга так, что еле устояли на ногах.

— Ого! — засмеялся Иван. — Вот тебе и «папаша»! Да у тебя, друже, еще богатырские силы. Держись!

Еще раз столкнулись и опять разлетелись в разные стороны. И пошло, и пошло… Оба раскраснелись, тяжело дышали. Пар клубился над ними, а снег вытоптан и разметан до щебенки.

— Добре, добре! — крякал Дзюба.

Шофер Скибан, заложив руки в карманы своего кожаного пальто, курил, молча улыбался и терпеливо ждал сигнала Дзюбы, чтобы ударить Белограя тяжелой гирей по голове.


…Ранним утром, на восходе солнца, заиндевевший «мерседес» спустился на закарпатскую равнину. Пока машина мчалась по гладкому шоссе, вдоль Латорицы, от Свалявы до Мукачева, она успела побывать в нескольких зонах весны: весны воздуха и света, весны воды, весны цветов. По ту, северную, сторону Свалявы фруктовые сады еще были голые, на горных склонах кое-где лежал ноздреватый тяжелый снег и не пробивался ни один пучок травы. Но весна чувствовалась уже в необыкновенно мягком и теплом воздухе. Весна шумела в бурных горных ручьях. Весна поднималась на прозрачных своих крыльях над талыми водами, над пашнями. Весна смотрела ясными очами с высокого, чистого неба. Весна перебегала от одной зеркальной лужи к другой и перед каждой прихорашивалась.

За Свалявой, по южную ее сторону, на берегах Латорицы, зазеленели ивы. Вся пойма реки была залита изумрудной травой.

В Пасеке белым дымом вспыхнул терновник. Отрезок дороги от Чинадиево до Колчино машина прошумела между двумя цветущими шпалерами яблонь.

Под Мукачевом, по обе стороны дороги, лежали черные, вспаханные, забороненные и засеянные квадраты полей. По склонам холмов карабкались белоногие, с свеже-побеленными стволами сады: каждое дерево окутано розовым, белым или красноватым облачком. В виноградниках хлопотали люди. Над огородами стлался дым — там сжигали прошлогоднюю ботву. Босоногие, в одних рубашонках мальчишки, уже чуть тронутые загаром, бродили с удочками по берегу Латорицы. Козы щипали молодую травку на южном валу канала. Голуби гомозились под черепичными крышами домов. Теплый ветер, атлантический гость, дул с равнины, с Большой Венгерской низменности.

Не видел уже Иван Белограй этого скромного и в то же время торжественного шествия ранней весны по закарпатской земле.

Он был убит у подножия Ночь-горы. Его обнаружили через несколько дней, когда под действием теплых ветров и жаркого солнца начали таять снега даже на неприступных карпатских вершинах, когда стали открываться самые глухие и темные ущелья.

4

В начале апреля, в субботу, незадолго до захода солнца из Будапешта вышла открытая, с длинным мотором и огромным багажником двухместная машина. За рулем золотистого, обитого изнутри кожей «линкольна» сидел водитель в синем с белыми оленями на груди свитере. Это был Файн — заядлый рыболов, охотник, альпинист, пловец (он купался в Дунае чуть ли не круглый год). Выезд Джона Файна был привычным для знавших его будапештцев. Американец уже в течение двух лет каждую субботу выезжал на далекие прогулки: то на озеро Балатон, то на юг — к Сегеду, где Тисса уходила в Югославию, то к отрогам Альп — на границу Румынии, то в знаменитый своими винами Токай, расположенный на краю Большой Венгерской равнины, неподалеку от Советского Закарпатья.

На этот раз «линкольн» взял курс на восток. Промелькнули города, стоящие на автостраде: Монор, Цеглед, Сольнок, Дебрецен. Последний, уже ярко освещенный электрическими огнями, был самым крупным. Здесь дорога разветвлялась. Можно было ехать к Трансильвании, к Карпатским горам или на Ньиредьхазу и к Тиссе, на Токай. Джон Файн направился на Ньиредьхазу и Токай.

Ночь он провел у костра, на виду у токайских рыболовов. Утром с увлечением предался воскресному отдыху. В Тиссе вода была еще прохладная, но Джон Файн смело вошел в нее, искупался, шумно поплавал. Потом он разложил костер, обогрелся, наловил удочкой рыбы, сварил уху, выпил бутылку вина. В полдень он крепко заснул у потухшего костра, а с заходом солнца двинулся в обратный путь. Прогулка закончилась именно так, как в прошлую субботу и в прошлое воскресенье. Если бы за Джоном Файном и следили, его трудно было бы в чем-либо заподозрить.

Только много времени спустя выяснилось, что в субботу вечером Джон Файн, остановившись на безлюдной дороге неподалеку от Ньиредьхазы, открыл вместительный багажник и выпустил на волю скрывавшихся там пассажиров: Кларка и его ассистента Ярослава Граба, закарпатского украинца по происхождению. Прощание было коротким, безмолвным: все было уже сказано раньше, в посольстве.

Под покровом темноты и начинающегося дождя Кларк и Граб благополучно обошли большой город с запада, выбрались на его северную окраину, к железнодорожному полотну. Здесь, затаившись в придорожном саду, они дождались товарного поезда и еще задолго до полуночи были на подходе к пограничной станции. Не доезжая до семафора, они соскочили на землю и бесшумно скрылись в темноте. Через полчаса они постучали в глухое оконце небольшого дома, одиноко стоявшего у линии железной дороги. Путевой обходчик ждал их. Он открыл дверь, взглянул на гостей и, опустив голову, молча повел Кларка и Граба на чердак, заваленный душистым сеном. Морщинистый, горбоносый железнодорожник был достаточно опытным содержателем потайной квартиры для нарушителей, чтобы проявить излишнее любопытство. Кларк оценил его сдержанность.

— Готово? — спросил он, отряхиваясь от дождя и вытирая мокрое лицо.

Хозяин утвердительно кивнул головой.

— А как у них… у наших попутчиков?

— И там все в порядке.

— Когда можете переправить?

— Подождем хорошего тумана. Отдыхайте. Не заждетесь.

Неслышно ступая, хозяин спустился вниз, плотно закрыл чердачную дверь. Кларк, не раздеваясь, сел на охапку сена неподалеку от слухового окна и положил рядом с собой пистолет. Свернув толстую козью ножку, он с наслаждением закурил.

Дождь перестал, в просветах между тучами зажглись звезды. Скоро ветер разметал остатки облаков, и небо окончательно очистилось.

— Разгулялась погодка, будь она проклята! — выругался Кларк.

Покинув стены американского посольства в Будапеште, где он скрывался, Кларк не только говорил по-русски, но и заставлял себя думать по-русски.

Он поднялся и подошел к чердачному окну, выходившему на восток, к границе; смахнув пыль и паутину, приник к стеклу. В ярком лунном свете хорошо был виден большой железнодорожный мост, переброшенный через Тиссу. Сейчас же за ним и за темными пятнами приречных садов начинался Явор, в который Кларку и Грабу предстояло пробраться.

На ясном небе четко вырисовывались трубы кирпичных заводов, купол монастыря, элеватор… Отливали металлическим блеском оцинкованные крыши домов. Роились бесчисленные огни. Приглядевшись, Кларк увидел, вернее — угадал хорошо ему знакомый по фотографиям силуэт башни бывшей Народной рады с огромными часами. Сильные прожекторы, установленные на высоких железных мачтах, с четырех сторон заливали ярким светом район железнодорожного узла с его белокаменным четырехэтажным вокзалом, водокачкой, депо и многочисленными путями.

Десятки людей в течение нескольких лет работали над тем, чтобы Кларк возможно больше знал о Яворе и его населении, чтобы он мог рассчитывать на сообщников, чтобы у него была надежда благополучно прорваться через границу. И все-таки полной уверенности в успешном исходе своей длительной, может быть безвозвратной командировки у него не было.

Какими близкими и доступными кажутся отсюда эти яворские дома, эти искрящиеся теплые огни… При нормальных условиях до них можно добраться за полчаса. Но кто знает, сколько времени и энергии уйдет на то, чтобы преодолеть это ничтожное пространство тайно! Не исключено, что в Яворе уже во всех деталях известен план Кларка: советские разведчики умеют работать.

Это хорошо понимают в управлении стратегической службы. Именно поэтому Джон Файн, воплощение бездарности и напыщенной глупости, благодаря своим высоким покровителям из Пентагона*["4] остался благоденствовать в весеннем Будапеште, а он, талантливый, умный Кларк, вынужден рисковать жизнью.

Недовольный этими мыслями, Кларк нахмурился и быстро отошел от окна. Он не ожидал от себя такой слабости духа. И когда она проявилась! В самом начале труднейшего похода, на пороге советской земли. Растяпа! Слюнтяй! Его начинало знобить.

Мысленно отругав себя, он достал из кармана плоскую склянку с коньяком и щедро хлебнул из нее.

— Ну вот, кум, — сказал он, завинчивая пробку, — первый этап нашего путешествия закончился вполне благополучно.

Молчаливый и мрачный Граб, деловито ворочая квадратными челюстями, сосредоточенно жевал копченую колбасу.

«Животное! — подумал Кларк, с отвращением прислушиваясь к чавканью Граба. — Гиппопотам!»

В больших планах Кларка Ярославу Грабу была отведена весьма и весьма скромная роль. Он, как местный человек, хорошо знающий правобережье Тиссы и все Закарпатье, двадцать с лишним лет проживший в городе Яворе, должен провести Кларка через границу и через район, прилегающий к ней. Выполнив эту роль и установив связь с неким Чеканюком, старым своим приятелем, кумом, он мог возвращаться назад в Венгрию тем же путем, каким пришел. В случае полного успеха дела, то-есть если Граб в точности исполнит указания Джона Файна, он получит договоренное количество долларов и сможет уехать, как ему было обещано, вместе со своей семьей в Америку.

Инструкция Джона Файна предусматривала поведение Граба и на тот случай, если ему придется столкнуться лицом к лицу с советскими пограничниками. В критическую минуту он должен покончить с собой. Для этого ему достаточно поднести ко рту уголок воротника рубашки и разгрызть зубами вшитую туда ампулу с ядом.

Если Ярослав Граб вынужден будет выполнить этот пункт инструкции Джона Файна, то количество долларов, обещанное ему за провод Кларка, увеличивается в десять раз. Деньги при таком исходе дела получит семья, нашедшая себе приют в Западной Германии, в лагере для перемещенных лиц. Если же Граб живым попадет в руки пограничников, его семья не только ничего не получит, но и подвергнется жестоким репрессиям.

Глядя сейчас на своего поводыря, Кларк мысленно издевался над его надеждами на благополучный исход своего «отхожего промысла». В любом случае — и при неудаче и при удаче — Граб должен умереть. Что там жизнь какого-то Граба! Кларк не пожалел бы и десятка чужих жизней ради того, чтобы обеспечить себе спокойное существование в Яворе. С таким сильным противником, как советская разведка, надо бороться изощренно, не брезгая никакими средствами.

Кларк рассчитывал, что замести свои следы ему не удастся. Граб шел с ним вовсе не в качестве проводника, как полагал, а в качестве ширмы. Кларк своевременно заботился, чтобы Граб, выполнив свое дело, как быстрее попал в руки пограничников. И он уверен, что Граб в нужный момент по собственной инициативе разгрызет ампулу с ядом — другого выхода у него нет: он не сдастся живым. В годы войны Граб служил в карательных войсках, поджигал дома в Воронеже и Киеве, расстреливал ни в чем не повинных людей в Закарпатье.

В течение пятнадцати лет учился Кларк механически владеть своими нервами и чувствами, быть покорным исполнителем приказов своего холодного, расчетливого разума. Он многого достиг, но все же, как показало сегодняшнее испытание, не добился полной победы над собой. Ему следовало бы сейчас заснуть или в крайнем случае еще раз проверить тщательно, нет ли в его плане какого-нибудь просчета, а он думает чорт знает о чем, завидует оставшемуся в посольстве Джону Файну.

Пятнадцать лет назад полковник Франклин Кларк определил своего единственного сына в один из секретных американских колледжей, готовивших высококвалифицированные кадры разведчиков. Десятилетнему мальчику наряду с обычными для всякой школы предметами преподавались специальные. Через пять лет Кларк получил общее среднее образование и всецело был переключен на изучение искусства тайной жизни в тяжелых для всякого разведчика условиях России.

В колледже изучалась история Коммунистической партии Советского Союза, история советского государства. Кларк штудировал «Коммунистический манифест», заучивал его наизусть, закреплял в памяти даты истории партии, читал в подлиннике современные советские книги. Изучал советские и старинные русские песни, жизнь и быт советских людей, их привычки, характерные слова, пословицы, манеру разговаривать. И, само собой разумеется, он обучался там актерскому искусству, снайперской стрельбе, акробатической ловкости, обращению с ядами и многому другому. Он освоил профессии паровозного слесаря, шофера, парикмахера. В среде инженерно-технических работников он мог бы чувствовать себя так же легко, как и среди солдат. Если бы потребовали обстоятельства, он стал бы цирковым артистом или баянистом и даже преподавателем математики.

Трудно было в школе, но зато теперь Кларк обладал способностью улыбаться даже в минуты смертельной опасности. Беспечный с виду, он всегда готов мгновенно выхватить из кармана пистолет и пустить своему противнику пулю в сердце или в голову. Он умел прыгать с высоты трехэтажного дома, плавать и нырять, как рыба, быстро ходить на лыжах по снежной целине, превосходно лазить по скалам и деревьям, легко, не теряя сил, голодать по трое суток кряду, стойко переносить длительную жажду, пить водку стаканами. Чистокровный американец, он отлично говорит по-русски. Разве способен на это Джон Файн?

И среди своих соотечественников Кларк не переставал быть человеком тайной жизни. Покорно-исполнительный, он втайне ненавидел своих преуспевающих начальников, этих белоручек, никогда не рискующих жизнью. Ненависть, рожденная завистью, нисколько не мешала ему выслуживаться, делать карьеру. А сделать ее он решил во что бы то ни стало, любой ценой. Он не остановится на полдороге, несмотря ни на какие опасности. Что такое жизнь без состояния, без высокого положения?

Кларк твердо знал, что никогда не продвинуться ему вверх по служебной лестнице, если он не преодолеет эту третью или четвертую, во всяком случае решающую ступеньку — карпатскую. Не видать ему не только полковничьих, но и майорских погонов, если он не справится с порученным делом. Нет, он сделает всё. Он откроет себе дорогу в самые важные, секретные кабинеты Пентагона, он догонит и перегонит Джона Файна, который благодаря своим долларам и связям занял видное, не принадлежащее ему по праву место в мире разведчиков. Надо вырваться вперед, выскочить из этой отвратительной трясины безвестности, из ряда незаметных людей. Пусть сейчас по его пятам неотступно следует смерть, но зато потом, через пять-шесть лет, крупный счет в банке, полковничьи погоны, собственная вилла, роскошный «лимузин», выгодная женитьба на дочери какого-нибудь государственного сановника или денежного туза — и неоспоримое право свысока смотреть на тех, кто сейчас сам смотрит на него так. О, ради этого Кларк готов на всё!

Кларк и его спутник ночь и день отсиживались на чердаке железнодорожной будки. Вечером второго дня путевой обходчик вывел своих заморских гостей заброшенными, дичающими садами к Тиссе, наглухо закрытой туманной мглой.

На берегу реки, в глубокой воронке, Кларка дожидались «попутчики» — три плечистых, одетых в одинаковые куртки парня. Барашковые воротники подняты, кепи глубоко, по самые уши, надвинуты на голову. Лица темные, неразличимые. В руках у каждого автомат, на ремне — снаряженные диски, гранаты.

Это была «группа прикрытия», еще одна хитрость и тайна Кларка. Все трое с оружием в руках служили немецким фашистам. После войны были в бандах, скрывавшихся по ту, северную, сторону Карпат, в труднодоступных районах. Выползали оттуда по ночам: убивали из-за угла советских работников, терроризировали местное население. Они бежали, когда были разгромлены и уничтожены основные логовища бандитских шаек.

За кордоном быстро нашлись новые хозяева — американцы. Все трое выгодно сторговались с ними и вот сейчас снова шли на советскую землю, готовые опять убивать, грабить, жечь.

Эти люди, как и Граб, не подозревали, какова их истинная роль в планах Кларка. Они полагали, что выполняют важную задачу. Они принимали Кларка за доверенное лицо своих хозяев, которому приказано проводить их в дальний путь. Но не ведали о том, что, переходя границу, они всего-навсего должны были отвлечь внимание пограничников от Кларка.

Кларк кратко, сдавленным шопотом в последний раз проинструктировал этих смертников и дал знак начинать переправу. Лодка, едва отчалив от берега, сразу же стала невидимой.

Кларк и Граб молча лежали на краю воронки и, чуть дыша, вглядывались в туманную Тиссу, ожидая огневой вспышки выстрела.

Прошло десять… пятнадцать… двадцать минут. Тисса молчала. Кларк с облегчением вздохнул: всё в порядке.

Из тумана неслышно возникла легкая надувная лодка. Взяв новых пассажиров, лодочник мягко оттолкнулся веслом от берега.

Минут через десять быстрое течение Тиссы вынесло резиновую посудину туда, где ей и положено было пристать по замыслу Кларка: к восточному берегу, между большим железнодорожным мостом и развалинами домика бакенщика, не менее чем в километре от места высадки первой группы. Здесь лодка была потоплена.

Как ни готовился Кларк к переходу границы, все же он вступил на советскую землю с непреоборимым чувством страха. Одно дело — переходить границу мысленно, теоретически, а другое — вот так, физически. Он ясно, как никогда ранее, ощутил то, на что пошел. На каждом шагу — буквально на каждом — его подстерегала смерть.

Кларк и его спутник некоторое время молча напряженно прислушивались. Кларк лежал на Грабе, не касаясь земли даже пальцем. Он решил преодолеть границу на спине Граба, не оставив на земле ни одного своего следа.

На границе было тихо. Изредка с Тиссы доносился резкий всплеск. То крошился, как хорошо знали лазутчики, берег, подмытый быстрым течением полноводной реки.

Прибрежная земля была по-весеннему податливой, прохладной, пахла водорослями, рыбьей чешуей, прелью прошлогодних листьев.

Кларк нажал на плечо Граба. Тот осторожно, с расчетливой размеренностью поднялся и сразу же стал продвигаться вглубь советской территории. Все силы, все свое внимание он затрачивал на то, чтобы погасить звуки движения.

Кларк, сидя верхом на своем ассистенте, вглядывался, слушал, угадывал: где сейчас находятся советские пограничники? Чем они заняты?

Один из их нарядов мог находиться сейчас метрах в двухстах отсюда, под железнодорожным мостом, или чуть дальше, в развалинах домика бакенщика. Если он там, то все обойдется благополучно, по крайней мере на первом этапе.

Но Кларк отлично знал, что советские пограничники охраняют государственный рубеж не по шаблону, что они изобретательны в разного роду сюрпризах, преподносимых нарушителям. Их наряд может оказаться в самом неожиданном месте, они могут оглушить тебя своим «Стой!» в то самое мгновение, когда ты уже считал себя в безопасности. Если это случится, тогда, как и предусмотрено, Граб прильнет к земле, начнет отстреливаться до последнего патрона, его поддержат «попутчики», а Кларк тем временем во весь дух устремится к Тиссе. Пусть весенние ее воды холодны, как лед, бурны, как горный поток, — все равно он переплывет обратно на левый берег и затаится в заранее облюбованной щели. Предусмотрено все, решительно все, что может выпасть на долю Кларка. Каждый шаг продвижения выверен тысячу раз. Любой случайности противопоставлены холодный расчет, решимость, приобретенная годами тренировки ловкость, и все-таки чувство страха не покидало Кларка.

Граб остановился, шепнул:

— Полоса…

Нет, этот звук не имел ничего общего с тем, что люди называют шопотом. Он напоминал скорее всего шипенье змеи, доступное слуху только существа змеиной же породы.

Кларк хорошо знал тайну этого слова.

Сколько раз, еще будучи в разведывательной школе, он, как и его соученики, изобретал способы преодоления этой узкой полосы земли. Много способов было придумано, и все же полоса оставалась камнем преткновения на тайных дорогах лазутчиков. Не только след человека, но даже заячья лапа ясно отпечатывается на ней. Ее не переползешь, не обойдешь. Всюду она: и на равнине, и на берегах рек, и по кромкам болот, и даже в горах. По следу, оставленному на служебной полосе, пограничники определяют и направление пути нарушителя и даже его физические приметы. Отсюда начинают свой путь розыскные собаки. И чем опытнее тот, кто вступает на эту мягкую, взрыхленную землю, чем больше он знает о ней, тем страшнее она. Кларк согласился бы куда угодно прыгнуть с парашютом, только бы не преодолевать эту невинную с виду полосу земли.

Почему-то именно сейчас, перед ней, Кларк подумал о том, что он еще молод и не женат, что, может быть, никогда не носить ему полковничьих погонов, что лежит он на берегу Тиссы, в то время как Джон Файн блаженствует в своей мягкой постели или играет в покер. Подумал и о том, что все, что он делал до сих пор, было лишь подготовкой к тому, что он должен делать вот теперь.

— Полоса, — повторил Граб, по-своему понявший молчание и нерешительность своего седока.

Кларк энергично нажал на плечо Граба. Тот осторожно опустился на колени, уверенно сделал какое-то неуловимое, скользящее движение вперед и лег, предварительно раскинув резиновую дорожку. Кларк не мог не отдать должное своему далеко не спортивного вида спутнику. Он слегка похлопал его по теплому складчатому затылку. Это прикосновение значилось в числе условленных приемов, с помощью которых Кларк управлял своей «лошадью». Оно означало: «Все в порядке».

Граб, распластавшись на резиновой дорожке, тяжело дыша, отдыхал и ждал приказаний. И сквозь одежду Кларк ощущал его горячую, потную спину.

Если бы Кларк не был подающим большие надежды выучеником знаменитой школы разведчиков, он бы, возможно, не удержался от соблазна перейти границу именно сейчас, в тишайшую минуту. Но Кларк все учитывал. Он знал, что будет потом. Ночной дозор неминуемо обнаружит след. Собака, направленная по следу, настигнет его, прежде чем он доберется до надежного укрытия. И вся карьера Кларка, так блестяще начатая, бесславно кончится.

Кларк поскреб ногтями затылок Граба. Это означало, что тот должен отступить. Граб бесшумно отполз к Тиссе. Метр, два, три… шесть. Бурьян. Пенек… Ствол истлевшего, замшелого дерева… Песчаная яма… Вот теперь довольно. Кларк слегка стукнул Граба по голове, и тот сразу же остановился, тяжело дыша.

С жадностью прислушивался Кларк к тишине границы. Он ждал дозора, который появится или справа, со стороны дуба, расщепленного молнией, или слева, от развалин хижины бакенщика. Пограничники медленно пройдут вдоль служебной полосы, освещая ее фонарем. От фланга к флангу. Потом, отдохнув, дозор повторит свой маршрут. Значит, рассуждал Кларк, если он перейдет ее не сейчас, перед появлением дозора, а после того, как пограничники вернутся обратно, то будет иметь в своем распоряжении не менее часа. За это время можно скрыться. И это при самом жестком условии: если след будет быстро обнаружен. Если же заметят первым не его след, а соседей, на что Кларк твердо рассчитывал, тогда еще больше шансов на удачу. За два часа он так далеко уйдет от границы, что и с помощью ста ищеек его не настигнешь.

Кларк и Граб одновременно вздрогнули, когда справа в туманной мгле низко над землей вспыхнул узкий луч электрического фонаря. Чуткое ухо Кларка уловило звуки осторожных шагов.

Дозор поравнялся с Грабом и Кларком. Луч равномерно, спокойно гладил рыхлую землю. Шаги солдат удалялись влево.

Кларк перевел дыхание, облизал губы. Луч фонаря погас. «Дошли до развалин, — подумал Кларк. — Сейчас пойдут назад». Он слегка нажал плечо Граба, что означало: «Будь готов».

Луч вспыхнул, опять послышались шаги. Теперь значительно энергичнее, чаще. Кларк удовлетворенно усмехнулся. Он угадывал, казалось ему, душевное состояние солдат: торопятся к заставе.

Дозор, скользя по полосе узким лучом фонаря, прошел мимо в обратную сторону.

5

За несколько дней до описанных выше событий начальник пятой погранзаставы капитан Шапошников, на участке которого затаились перед своим решительным прыжком нарушители, назначил в наряд ефрейтора Каблукова и старшину Смолярчука с его розыскной собакой Витязем.

Ранним утром, на восходе солнца, пограничники вышли из ворот заставы и направились к Тиссе, где им предстояло нести службу.

Каблуков и Смолярчук — почти одногодки, но они резко отличаются друг от друга. Каблуков кряжист, широк в плечах, тяжеловат, медлителен в движениях, с крупными чертами лица, по-северному русоволос. Глубоко сидящие, серьезные глаза тревожно смотрят из-под пушистых белесых ресниц. Большой лоб бугрится угловатыми морщинами. Каблуков молчит, но выражение его лица, его взгляд ясно говорят о том, что на душе у него тяжко.

Смолярчук чуть ли не на две головы выше Каблукова, строен, подвижен. Розовые его щеки золотятся мягким пушком. Зубы крупные, чистые, один к одному. На румяных губах беспрестанно, как бы забытая, светится улыбка. Веселые глаза перебегают с Тиссы на небо, с виноградных склонов на горы, освещенные утренним солнцем.

Всякий, глядя на старшину Смолярчука, сказал бы, что он правофланговый в строю, первый в службе и в ученье, запевала на походе, весельчак и шутник на отдыхе, что его любят девушки, уважают товарищи и друзья, что он обладает завидным здоровьем и силой.

— Денек-то, кажется, назревает самый весенний. Кончились дожди. Ох, и погреемся ж мы сегодня с тобой на солнышке! Как, Андрюша, не возражаешь против солнышка?

Каблуков не отвечал. Он обернулся лишь после того, как Смолярчук положил руку на его плечо и повторил вопрос. Он смотрел на товарища, и по глазам было видно, что не здесь сейчас его мысли, а там, в далеком Поморье, дома. На заставе ни для кого не являлась секретом причина невеселого настроения Каблукова. Несколько дней назад он получил письмо, в котором сообщалось о внезапной тяжелой болезни матери.

Капитан Шапошников, начальник заставы, в другое время немедленно возбудил бы ходатайство перед командованием о предоставлении Каблукову краткосрочного отпуска, но теперь он не мог этого сделать: усиленная охрана границы исключала всякие отпуска. Кроме того, приближался срок окончания службы Каблукова. Через неделю-другую он совсем уедет домой, демобилизуется. Старшина достал из кармана серебряный портсигар и, постукивая папиросой о крышку, на которой было выгравировано: «Отличному следопыту — от закарпатских пионеров», спросил:

— Андрей, ты, кажется, от матери письмо получил?

— Нет, — буркнул Каблуков. — От сестренки.

Он отбросил полу шинели, достал из кармана брюк потертый на изгибах листочек тетради, густо исписанный чернильным карандашом. Пробежав глазами страницу, он прочитал то место из письма сестры, которое, повиди-мому, жгло ему сердце: «…в такой день, братец, наша мамка сама с собой ничего поделать не может: достанет из сундука все ваши фотографии, разложит их на столе и с утра до ночи глаз от них не отрывает».

Каблуков сложил письмо, сунул его в карман, аккуратно заправил шинель под туго затянутым ремнем:

— Понимаешь теперь, почему я такой хмурый?

— Слушай, Андрей, — вдруг сказал Смолярчук, — а что, если бы Ольга Федоровна узнала, что у нас здесь происходит? Какие слова она прописала бы тебе?

Каблуков с интересом взглянул на Смолярчука.

— Хочешь, скажу — какие. Она бы тебе написала так, — продолжал Смолярчук: — «Прости, ненаглядный мой Андрюша, свою старую и больную мать. Нахлынула на меня тоска, вот я и не стерпела, нажаловалась твоей сестренке на свое сиротство. А она, глупая, тебе настрочила. И когда! В тот самый час, когда ты готовишься преградить дорогу супостатам нашей родины! Прости, еще раз прости. Крепче сжимай оружие, Андрюшенька. Благословляю тебя, сыночек. Делай все так, чтобы я гордилась тобой, как горжусь твоими братьями-героями…» — Смолярчук улыбнулся. — Согласен ты или не согласен со всей матерью?

Каблуков не мог не ответить улыбкой на дружескую улыбку Смолярчука.

— Согласен, — сказал он.

Смолярчук и Каблуков поднялись на высокую, заросшую густым кустарником скалу. Витязя Смолярчук уложил на мягкую подстилку горного мха.

Обязанности Каблукова и Смолярчука состояли в том, чтобы, хорошо замаскировавшись, вести наблюдение непосредственно за линией границы, а также за местностью, примыкающей к рубежу.

Труд и долг пограничника можно определить коротко: успешная борьба с нарушителями границы. Но как многообразна, а порой и длительна эта борьба, как много затрачивается сил на то, чтобы подготовить наилучшие условия для этой борьбы! Наблюдение за границей и прилегающей к ней местностью преследует главным образом эту цель — подготовку условий для успешной борьбы с нарушителями.

Взобравшись на скалу, Каблуков скромно примостился на каменном выступе, молча прильнул к стереотрубе и надолго забыл о своем напарнике.

Смолярчук, наоборот, чувствовал себя на наблюдательном пункте привольно, по-хозяйски, хотя ему здесь, как следопыту, инструктору служебных собак, не часто приходилось бывать. Сегодняшний наряд был для него исключением.

Смолярчук посмотрел на юг, потом на восток и запад.

Он и невооруженным глазом видел отлично.

Бурная Тисса, несущая свои воды из карпатских, еще заснеженных горных теснин, курилась легким, прозрачным паром. Обрывистый, западный берег реки зеленел изумрудной травой, первой травой этого года. Из труб венгерских домов, разбросанных в гуще зацветающих садов, валил утренний дым. Плоский, восточный берег был местами покрыт лужами — следами весеннего половодья, местами чернел свежим илом, огромными корягами, вывороченными деревьями, унесенными, может быть, из таинственной Верховины, где сливаются Черная и Белая Тисса. Гербы из нержавеющей стали, прикрепленные к вершинам пограничных столбов, сверкали в лучах раннего солнца, следовая полоса жирно лоснилась от ночной росы. По склону горы, по извилистой каменистой дороге, среди виноградных кольев шли колхозники. По сухим ветвям разбитого молнией дуба бойко прыгала сорока. Тень подвесной люльки маляра лежала на воде рядом с переплетами ферм железнодорожного моста. Путевой обходчик, нагнувшись, озабоченно стучал молоточком по рельсам: ударит и послушает, ударит и послушает. Над скалой, где сидели наблюдатели, чуть в стороне от нее, звенел жаворонок. В прохладных, еще тенистых Карпатах кочевало одинокое облако — остаток большой тучи. Быстро перемещаясь, оно опоясывало дымным шарфом горы, закрывало зеленые поляны, застревало на вершинах угрюмых елей и наконец слилось с белой шапкой Ночь-горы.

В этом неповторимом мире, мире границы, Смолярчук будет жить до тех пор, пока, как он твердо решил, не пройдет через все пограничные должности — от рядового о генерала.

Смолярчук сел на камень, рядом с Каблуковым.

— С моей точки зрения, на границе нет ничего подозрительного, — сказал он. — А как у тебя, Каблуков? Что ты видишь вооруженным глазом?

— Пока ничего интересного.

Он долго, молча и неподвижно, словно окаменевший, сидел у стереотрубы, не спуская ее всевидящего ока с левого берега Тиссы. Казалось, он готов был просидеть вот так, час за часом, хоть до вечера. Но он скоро оторвался от прибора и тревожно-радостно посмотрел на товарища. Смолярчук по его взгляду, по возбужденному румянцу, который до краев заливал щеки Каблукова, понял, что тот увидел что-то необыкновенно важное.

— Видишь трубу разрушенного кирпичного завода на той стороне? — спросил Каблуков. — Видишь дырку посередине, снарядную пробоину?

Смолярчук кивнул головой.

— Смотри! — Каблуков подтолкнул Смолярчука к прибору и нетерпеливо наблюдал за тем, как тот усаживался на камне, отыскивая выгодную позицию. — Ну, видишь?

— Вижу… — Смолярчук с недоумением посмотрел через плечо на ефрейтора. — Вижу дырку от бублика…

— Да ты получше смотри.

— Да уж куда лучше! — Он снова прильнул к окулярам. — Вот труба, вот снарядная дырка в этой самой трубе.

— А в дырке уже ничего нет?

— Ничего.

— Испарился, значит. Проверим.

Каблуков снова уселся за прибор и терпеливо ждал и ждал.

— Есть, есть! — через некоторое время вскрикнул Каблуков, хватая Смолярчука за руку. — Смотри скорее!

Смолярчук припал к окулярам стереотрубы и отчетливо увидел бинокль, а за ним лысую голову и огромные усы.

И голова и бинокль скоро снова исчезли, но пограничники уже сделали свое дело: оба, проверив друг друга, убедились, что за участком заставы пристально наблюдает враг.

Смолярчук связался с начальником заставы и доложил о результате наблюдения. Две минуты спустя узнал об этом и генерал Громада. В другое время его штаб ограничился бы простым указанием, данным через отряд. Теперь же оттуда на заставу последовало прямое личное приказание Громады: продолжать пристальное наблюдение.


Ранней весной чуть ли не каждый рассвет в долине Тиссы, особенно в местах, где река вырывалась из гор на равнину, начинался тем, что между небом и землей вырастала мглистая, многослойная толща непроглядного тумана. Туманом начался и следующий день, когда капитан Шапошников и старшина Смолярчук, выполняя приказ генерала Громады, замаскировались в расщелине скалы.

Закончив оборудование позиции, капитан Шапошников сел на северный, покатый склон скалы, сплошь покрытый толстым слоем мха. Взгляд его был устремлен в ту сторону, откуда доносился приглушенный шелест Тиссы. На круглощеком, почти мальчишеском его лице, не тронутом ни одной морщинкой, откровенно проступало радостное нетерпение.

В те часы и дни, когда обстановка на участке границы бывала особенно напряженной, молчаливый, сдержанный Шапошников становился необыкновенно энергичным, деятельным, жизнерадостным, разговорчивым, намного моложе своих тридцати четырех лет.

В тумане блеснул робкий луч, потом другой, посмелее, третий, четвертый…

С восходом солнца туман заметно поредел и чуть порозовел. Сквозь его пелену медленно выступали край темного недокрашенного моста, группа осокорей-великанов, кусок реки. Чем выше поднималось солнце, чем горячее становились его лучи, тем все больше и больше голубели воды Тиссы. Наконец совсем открылся противоположный берег: пожарные бочки с водой в конце моста, светофор, желтый домик пограничной стражи, асфальтированное шоссе, полосатый шлагбаум и железнодорожная будка с крутой черепичной крышей, труба кирпичного завода.

Шапошников и Смолярчук в первый же час засекли наблюдателя, замаскировавшегося на вчерашнем месте. Значит, изучение границы врагами продолжается.

У настоящих военных, от лейтенанта до генерала, есть твердое правило: иногда «думать за противника», то-есть ясно себе представлять обстановку на том или ином участке с точки зрения противника, разгадывать его замыслы и, стало быть, парализовать его действия.

Капитан Шапошников мысленно забрался в пролом трубы и глазами вражеского наблюдателя стал изучать участок заставы. Почти в самом центре он разрезается большим железнодорожным мостом. Днем и ночью здесь работают пограничники контрольно-пропускного пункта. Нет никакой возможности преодолеть границу в этом месте. А чуть дальше, у разбитого молнией дуба? Да, это направление кажется весьма выгодным: берег Тиссы густо зарос кустарником, за служебной полосой сразу же начинается глубокая лощина, переходящая в горное ущелье. Не верь, не верь кажущейся выгоде, она обманчива. Именно у входа в эту лощину тебя и схватят. Никогда, конечно, не останется она без охраны. Ищи другой проход.

Капитан Шапошников глазами опытного, на все готового лазутчика искал уязвимые места на пятой заставе и не находил их. Не пройти врагу днем, не пройти и ночью. Его услышат, увидят всюду, на любом метре пограничной земли. Предвидя это, враг будет ждать особенно благоприятной погоды: ветра с дождем или непроглядного ночного тумана. Только в такую ночь можно будет рассчитывать на успех.

…Адъютант, перетянутый полевым снаряжением, с пистолетом и сумкой, в наглухо застегнутой шинели, открыл переднюю дверцу машины, пропустил генерала Громаду и ловко вскочил на заднее сиденье.

Шофер повернул голову и молча, одними глазами, спросил: «Куда прикажете?»

— На границу.

Часто сигналя, машина медленно, осторожно пошла по городу. Густой, тяжелый туман наполнял улицы. В седом мраке тревожно перекликались автомобили. Моросил дождь. Остро тянуло промозглой сыростью.

За городом шофер прибавил скорость. В белесом сыром пологе тумана замелькали телеграфные столбы. Вскоре из тумана выступили черные силуэты домов большого населенного пункта. Шофер чуть повернул голову к генералу и опять молча, одними глазами, спросил: «Заедем или мимо?» Громада махнул рукой. Машина свернула вправо, на проселочную дорогу. Внизу показалась Тисса.

Вездеход долго бежал вдоль границы, по берегу реки, почти у самой кромки служебной полосы. Машина работала обеими ведущими осями и все-таки неуверенно скользила по глубокой, разъезженной колее, из-под колес летели брызги воды и комья грязи.

Шофер часто останавливал машину, протирая залепленное грязью переднее стекло. В такие минуты с особенной силой ощущалась глубокая тишина границы.

Лес вплотную подходил к дороге — глухой, нехоженый, таинственный лес пограничной полосы. Когда берег реки становился пологим, низменным, лес убегал от реки на взгорья, уступая место непроходимым зарослям кустарника и камыша.

Один за другим мелькали зелено-красные пограничные столбы и высокие дозорные вышки.

Грунтовая дорога выбежала из леса прямо на шоссе. Весело шурша мелкой галькой, «газик» пошел быстрее.

— Комендатура, — вполголоса проговорил адъютант.

Лучи фар выхватили из тумана небольшой пруд, поросший камышом, плотину, каменные стены водяной мельницы и приземистое здание на берегу. С тыла к комендатуре примыкал густой лес. На той стороне, на западном берегу реки, светились огни деревни.

Шофер, повидимому, подумал, что генерал обязательно задержится в комендатуре, и замедлил ход «газика».

— Вперед! — сказал Громада. — На заставу!

Пятая застава располагалась неподалеку от Тиссы, в двухстах метрах от границы, по соседству с землями колхоза «Заря над Тиссой».

Узнав от соседней заставы, что генерал Громада направился к нему, капитан Шапошников тотчас одернул китель, поднялся и, глядя в окно, через которое смутно виднелась Тисса, задумался: в порядке ли его хозяйство, за которое ему придется держать ответ перед генералом?

Шапошников думал о границе. Нет, не о широкой реке, не о служебной полосе, не о погранзнаках, не о внешних признаках границы. Начальник заставы думал о людях, о том, что составляет плоть и душу государственного рубежа. Он мысленным взором окинул передний край своего участка, от фланга к флангу. И перед ним предстали такие разные, но все одинаково дорогие лица солдат, ефрейторов, сержантов, старшин, офицеров. Шапошников пытливо вглядывался в эту живую границу и думал: правильно ли он расставил людей, не осталось ли где-нибудь лазейки для нарушителя, все ли пограничники готовы услышать вражескую поступь и сквозь туманную мглу? Шапошников твердо ответил: да, все. Всем верил капитан Шапошников, на каждого надеялся — не подведет.

Части генерала Громады охраняли один из самых молодых участков границы Советского Союза. Возник он в результате договора СССР с Чехословацкой Республикой. Воссоединением Закарпатья с Украиной было завершено великое дело слияния в одну семью украинского народа.

Шапошников, тогда еще лейтенант, в числе многих других офицеров попал на закарпатскую границу в первые же дни ее образования. В те времена на берегах Тиссы еще не было ни погранзнаков, ни другого оборудования границы.

Упорно и трудолюбиво, из года в год Шапошников укреплял и совершенствовал охрану границы на своем участке. Существовало мнение, что в горах невозможно поставить на пути нарушителя такую преграду, как служебная полоса. Шапошников все же оборудовал ее. Там, где круты были гранитные склоны и земля не держалась, ставили рубленые соты, клети, одну над другой, ступенчато, засыпали тяжелыми камнями, а потом мягкой землей, хорошо отпечатывающей следы.

Много вкладывал Шапошников труда в оборудование участка заставы. Но еще больше пришлось ему поработать, чтобы глубоко узнать людей своего подразделения: знать, кто на что способен, знать вкусы и наклонности и, в конце концов, даже повседневное настроение Иванова или Петрова, Каблукова или Смолярчука. О, это далеко не пустяк — отличное настроение пограничника. Всех выбившихся по той или иной причине из обычной колеи пограничников Шапошников брал под личное наблюдение.

Не далее как сегодня заместитель Шапошникова, молодой лейтенант, недавно закончивший школу, предложил временно отстранить от службы ефрейтора Каблукова на том основании, что тот в последние дни стал задумчив, рассеян: нельзя, мол, доверять ему охрану границы в таком состоянии.

Если бы Шапошников согласился с предложением своего заместителя, Каблуков, конечно, еще больше бы помрачнел. Не одобрил бы это несправедливое решение и генерал Громада. Генерал, несомненно, сказал бы: «Не ожидал, товарищ Шапошников! Как замечательно вы оборудовали границу, а человека… человека не сумели ободрить!»

Мглистые сумерки, насыщенные густой водяной пылью, спускались с гор. В выгулах питомника залаяли собаки. В собачьем хоре заметно выделялся голос Витязя. Из конюшни донесся стук лошадиных копыт и смешанный запах конского пота, продегтяренной сбруи и навоза.

На стальной перекладине тренировался пограничник в оранжевой майке, белобрысый, со стриженой головой. Через открытую форточку казармы послышался настойчивый зуммер, а потом и строгий голос дежурного:

— Яблоня слушает. Что? Телефонограмма? Давай, записываю.

Через несколько минут дежурный разыскал Шапошникова во дворе заставы.

— Разрешите доложить, товарищ капитан? Телефонограмма из штаба отряда. — Толстые обветренные губы чернобрового сержанта растягивались в неудержимой улыбке. — Насчет ефрейтора Каблукова. Демобилизован.

Дальше Шапошникову все было ясно, но дежурный не отказал себе в удовольствии слово в слово повторить то, что значилось в приказе о демобилизации.

Шапошников в канцелярии прочитал телефонограмму. Сержант стоял у порога и молча выразительными своими глазами спрашивал: «Разрешите? Я знаю, что надо дальше делать».

Начальник заставы улыбнулся:

— Сообщите Каблукову. В наряд вместо него пойдет Пилипенко.

— Есть сообщить!

Дежурный четкой, веселой скороговоркой повторил приказ капитана и стремительно побежал в казарму.

Каблуков, к удивлению Шапошникова, не очень обрадовался долгожданному приказу. Во всяком случае, на его лице это слабо отразилось: оно попрежнему было серьезным, сосредоточенным.

— В чем дело, товарищ Каблуков? — спросил Шапошников, входя некоторое время спустя в казарму.

— Все хорошо, товарищ капитан. Мать обрадуется. Только… — Ефрейтор покраснел. — Как же я уеду, когда тут…

Каблуков замолчал, но Шапошников все понял.

— Ничего, поезжайте со спокойной совестью, — сказал он. — Ваше место на заставе займет Степанов. Достойная замена. Желаю вам счастливой мирной жизни!

Шапошников протянул ефрейтору руку. Тот схватил ее и не сразу выпустил.

— Товарищ капитан, разрешите последний раз сходить в наряд с этим самым молодым пограничником Степановым? Разрешите, товарищ капитан!

Шапошникову хотелось обнять Каблукова, но он только сказал:

— Хорошо, пойдете.


Генерал Громада, прибыв на границу, проверил планирование работы на заставе, организацию охраны, службы нарядов, выполнение расписания занятий, состояние оружия, хорошо ли стираются солдатские простыни, вкусный и по норме ли приготовлен ужин. Всюду был полный порядок. Генерал считал своей обязанностью и долгом сказать об этом начальнику заставы.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

…Два пограничника, вооруженные автоматами, вошли в комнату, где находились генерал Громада и начальник заставы. Ефрейтор Каблуков доложил, что наряд прибыл за получением приказа на охрану государственной границы. Пограничники остановились перед большим, с низкими бортами, на высокой подставке ящиком, в котором был размещен искусно сделанный макет участка заставы и подступов к ней: река, опушка леса, горные склоны, шоссе и проселочная дорога, тропы, кладбище, одинокое дерево, кустарник, канавы, овраги.

Каблуков был известен генералу; другого, белобрового солдата он видел впервые.

— Как ваша фамилия? — спросил Громада, обращаясь к солдату.

— Степанов, товарищ генерал.

— Знаменитая фамилия.

Кто в погранвойсках не слыхал о трех братьях Степановых! Один погиб на западной границе, другой ранен в Карелии, третий служил в Забайкалье. Теперь перед генералом Громадой стоял четвертый, младший брат знаменитых Степановых.

— Давно на заставе?

— Недавно, товарищ генерал. Неделю всего. Я призван только три месяца назад.

— Но если другим счетом вы будете считать свою службу, то лет этак пятнадцать наберете, не меньше. Правильно?

— Так точно, товарищ генерал.

— Значит, вы не новичок на границе. О ваших братьях я давно слыхал. — Громада повернулся к начальнику заставы: — Товарищ капитан, отдавайте боевой приказ.

Шапошников испытывающим взглядом с ног до головы осмотрел пограничников, проверил оружие, патроны, снаряжение, телефонную трубку. Особое внимание уделил ракетному пистолету — все ли положенные цвета ракет в наличии. И наконец, убедившись, что пограничники имели индивидуальные медицинские пакеты, фляги с водой и электрический фонарь, Шапошников отдал боевой приказ. Генерал стоял в отдалении, приняв положенную в таких случаях стойку «смирно».

Пограничники выслушали капитана. Потом старший из них, Каблуков, слово в слово повторил приказ: как и куда они должны двинуться, с какими предосторожностями, что делать в случае обнаружения нарушителя. В голосе Каблукова ясно звучали торжественные приказные интонации начальника заставы.

Много раз Громада отдавал сам и слушал приказ на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. И всякий раз — было ли это на сопках у озера Хасан или на берегу Тихого океана, на Днестре или Черноморье — в такие моменты волновался.

Когда пограничники удалились, Громада подошел к капитану:

— Вы всегда так отдаете приказ?

— Всегда, товарищ генерал. — Шапошников вопросительно взглянул на Громаду.

— Правильно делаете! Отдача приказа на охрану государственной границы — это один из самых торжественных моментов пограничной службы. Командир в подобных случаях должен говорить так, чтобы его слова западали в сердце солдата.

Громада положил руку на ящик, закрыл глаза, и пальцы его осторожно ощупывали макет: углубление, возвышенность, дорогу, берег реки, отдельное дерево.

— Я мог бы вот так, с закрытыми глазами, пройти всюду, где охранял границу. Сотни километров. По берегу океана. По тайге. В горах. А знали бы вы, какой была граница тридцать лет назад! Проволочное заграждение в одну нитку и то редкость. Для связи с соседней заставой конного посыльного направляли. А одеты как были? Ботинок моего размера, помню, не нашлось в цейхгаузе, и мне пришлось надеть молдаванские постолы из сыромятной кожи. Обмундирование было тоже не по росту. Но все равно, шпионов мы топили в Днестре, истребляли на земле, брали живьем… Как поживает Смолярчук? — спросил Громада, круто меняя разговор.

— Все в порядке, товарищ генерал.

— Не зазнается больше?

Хотя Громада смягчил свой вопрос улыбкой, все же это была не просто шутка. С тех пор как Смолярчук стал знаменитым, он отрастил себе волосы подлиннее и пышные усы, чтобы не бросалась людям в глаза молодость, которой Смолярчук пока еще тяготился.

К счастью, «зазнайство» Смолярчука тем и ограничивалось. Как только старшина выходил на границу, он становился тем Смолярчуком, какого правительство удостоило ордена Ленина.

— Старшина Смолярчук начисто сбрил свои усы, — сказал капитан.

— Результат вашей воспитательной работы? — спросил генерал.

Глаза Шапошникова весело блеснули:

— Во взаимодействии с Оленой Комарчук, нашим метеорологом.

— Ах, так…

Через час, когда генерал Громада ужинал в солдатской столовой, открылась дверь, и на пороге вырос дежурный по заставе. Лицо его было решительным, властным.

— В ружье! — скомандовал он.

Все пограничники выскочили из-за столов, бросились на улицу.

Генерал Громада спросил себя: «Не тот ли, главный, пожаловал?»

6

На вечерней заре со стороны карпатских хребтов резко потянуло холодом, и теплая Тисская долина стала постепенно наполниться влажным туманом. Перешагнув порог казармы, Каблуков и Степанов сейчас же окунулись в белую сырую мглу.

Пройдя несколько шагов по хрустящей гравийной дорожке по направлению к реке, Каблуков остановился, посмотрел на огни заставы, маячившие в тумане. Последний раз Каблуков видит свою родную заставу ночью. Вернется из наряда уже утром, наскоро соберет свои солдатские пожитки и отправится в Явор, а оттуда — в Москву и дальше, к Белому морю.

Погранзастава!.. Изо дня в день, из недели в неделю, из года в год погранзастава требовала от тебя тяжелого труда, и все же ты любил ее, ибо она — колыбель твоей мужественной юности. Сюда ты пришел с пушком на щеках, не вооруженный личным опытом жизни. Вспомни первые свои пограничные ночи. Какими длинными казались они, как часто ощущал ты тревогу и неуверенность! И как ты спокоен, хладнокровен теперь. На заставе ты жил исключительно тем, что ждал, искал, выслеживал, преследовал и уничтожал, если он не сдавался, лютого врага твоей родины — нарушителя границы. Но эта глубокая сосредоточенность нисколько не ограничивала твое восприятие жизни. Наоборот. Твоя постоянная готовность к борьбе, к подвигу, испытания, которым ты подвергался повседневно, беспрестанное воспитание воли и острая бдительность, привычка к ответственности за свои решения и действия — все это подготовило тебя к большой жизни. Куда ты ни попадешь после пограничной службы, всюду твоим верным помощником и мудрым советчиком будет опыт, накопленный на заставе. Многое сотрется в твоей памяти, но сравнительно недолгий период жизни на границе останется вечно свежим. И ты будешь о нем рассказывать сыновьям и внукам…

— Ну и погодка! — пробормотал Каблуков. Он достал из кармана куртки тонко сплетенную веревку, протянул один ее конец Степанову: — Держи! Ясно тебе, зачем эта веревка?

— А зачем она? — спросил Степанов.

Каблуков охотно и пространно объяснил. При такой плохой видимости, как сегодня, пограничный наряд должен надеяться главным образом на свой слух. Если пограничники будут идти по дозорной тропке рядом или на близком расстоянии, то они не услышат, что делается на границе: шаги друг друга, помешают. Как же в таком случае двигаться? Рассредоточенно. Это надо сделать еще и потому, что в туманной мгле можно лицом к лицу столкнуться с врагом, невольно подставить себя под его пули — одной очередью нарушитель может уничтожить наряд. Но, рассредоточившись в тумане, дозорные теряют необходимую зрительную связь. Вот тут-то и пригодится веревка как средство сигнальной связи: дернул за конец один раз — «Вперед!», дважды — «Назад!», трижды — «Стой! Внимание».

— Теперь ясно? — голос Каблукова был ласково-покровительственный, а рука дружески лежала на плече Степанова.

— Ясно, товарищ ефрейтор, — почтительно ответил Степанов, понимая, что это должно быть приятно старшему наряда.

— Держись за конец покрепче, — сказал Каблуков. Метров через двести, осторожно двигаясь по тропинке, протоптанной по целине, Каблуков и Степанов вышли к служебной полосе. Вспыхнул электрический фонарь в руках ефрейтора. Сильный луч с трудом прорезал туман и мутновато осветил клочок земли.

Служебная полоса пограничной земли… Пограничнику она известна так же, как собственная ладонь, — каждая ее морщинка, каждый маленький бугорок. Дубовый или тополевый лист на нее упадет — не останется неприметным. Птица или заяц пробежит по ней — всё увидит пограничник.

Наряд медленно и осторожно двигался к правому флангу. Туман попрежнему низко стлался над землей, его с трудом пробивал электрический луч, но Каблуков отлично все видел. Ему казалось, что сегодня он и видит и слышит в десять раз лучше, чем вчера или неделю назад. Его чуткое ухо безошибочно фиксировало ночные звуки. Шелестела быстрая Тисса под обрывом. Время от времени осыпался подмытый берег. Перебегал ветер по голым вершинам осокорей. Где-то тявкала лиса. Кричала сова.

Густой туман не мешал Каблукову ориентироваться. По приметам, там и сям разбросанным вдоль дозорной тропы, он легко определял, где находится. Вот каменистое ложе канавки, промытой весенними дождями, — значит, пройдено уже более трети пути. Через пятьдесят шагов должен быть пенек старого дуба. Да, так и есть, вот он. Через семь минут зачернеет сквозь толщу тумана голый ствол дуба, разбитого молнией, потом появится разрушенный домик бакенщика.

Последний наряд. Последний дозор в почти трехлетней пограничной жизни Каблукова. Там, дома, не будет нарядов и ночных тревог, не вспыхнет сигнальная ракета. Дома он может спокойно спать с вечера до утра. Может, но кто знает, заснет ли? Не раз и не два, наверно, вспомнит со щемящей болью в сердце и эту туманную ночь, и эти Карпатские горы, веселого Смолярчука, начальника заставы, друзей и товарищей, всю неповторимую свою пограничную жизнь. Каблуков усмехнулся, сообразив, что он, еще не став человеком штатским, еще не сняв обмундирования, еще не покинув границу, уже теперь, опережая время, тоскует по границе.

Снизу, со стороны Тиссы, послышался какой-то новый звук, до сих пор не улавливаемый Каблуковым. Ефрейтор сейчас же остановился, прислушиваясь. Да, он не ошибся: там, на берегу реки, беспокойно загалдела стая галок. Что встревожило их?

Каблуков резко подергал веревку. Прерывисто дыша, на цыпочках подбежал Степанов.

— Слышишь? — спросил ефрейтор.

Степанов приставил ладонь к левому уху.

— Галки. Кажется, на той стороне, в Венгрии, — неуверенно, шопотом ответил он.

— Ближе. На нашем берегу. — И ефрейтор опять замер, слушая ночь. — Проверим! — решительно сказал он, увлекая за собой Степанова.

Не доходя метров тридцати до того места, где, по расчетам Каблукова, кричали галки, он залег и перестал дышать. Ждал пять… десять… двадцать минут.

Из седой тьмы ночи доносился сдержанный говор Тиссы, хруст щебенки под тяжелыми, коваными сапогами путевого обходчика. И ничего больше, ни одного звука, вызывающего сомнение.


…Узкая полоска земли разделяла сейчас нарушителей и пограничников. Не видя друг друга и не слыша, лежали они на противоположных сторонах служебной полосы. Если бы Кларк или Граб попытались сейчас продвинуться вперед хотя бы на один метр, Каблуков немедленно услышал бы самое осторожное движение и в нужный момент вырос бы у них на дороге. Но Кларк и Граб не двигались, не пошевелили и пальцем. Они знали, что наряд проверяет полосу, они засекли его на правом фланге, но потом наряд неожиданно исчез. Вполне возможно, что сейчас он совсем рядом.

Кларк ждал.

Ждал и Каблуков. Но он поднялся с земли как раз в то мгновение, когда это собирался сделать и Кларк, затаившийся за корягой.

Вслед за ефрейтором поднялся и Степанов. Молодой пограничник, всем существом своим устремленный на то, чтобы обнаружить, задержать, схватить нарушителя границы, не подозревал, как он был близок от цели.

Каблуков включил фонарь и не спеша двинулся вперед, тщательно осматривая взрыхленную землю. Все в порядке, никаких следов. А галки? Что их все-таки встревожило? Смолярчук и Витязь? Нет, сейчас они должны быть в другой стороне. Может быть, и в самом деле галчиная возня донеслась с той стороны Тиссы? Наверное. В такой туман легко ошибиться.

Успокоив себя, Каблуков повеселел, и ему опять захотелось быть великодушным. Он остановился и, перебирая руками по туго натянутой веревке, подождал, пока приблизится Степанов.

— Ну, слухач, поработал ушами? — спросил он, наклоняясь к младшему наряда. — Теперь надо поработать и глазами. Бери вот фонарь, шагай за головного.

Степанов крепко сжал фонарь и направился вдоль границы к левому флангу участка. Он был счастлив, что ефрейтор доверил ему осмотр служебной полосы. Нет, он не просто осматривал ее — он ее исследовал.

Следы врага часто бывают настолько искусны, что даже опытный пограничник становится в тупик: нарушители заметают их вениками, пучком травы, заделывают граблями. Особо ловкие, натренированные нарушители пытаются преодолеть следовую полосу на специально сконструированных ходулях или с помощью длинного шеста, прыжками. В надежде не оставить следов своих ног шпионы и диверсанты покрывают взрыхленную почву травяными дорожками, ковриками, досками, бревнами. Рассчитывая обмануть следопытов, они обуваются в соломенные и войлочные лапти, в специальную «модельную» обувь, оставляющую след медведя или дикого кабана, коровы или лошади.

Дойдя до правого фланга заставы, до развалин дома бакенщика, пограничники повернули назад.

Степанов шел вдоль служебной полосы, пристально вглядываясь в пушистую влажную землю. Километр. Другой. Широкой грядкой тянулась полоса взрыхленной земли.

Еще километр, уже последний. Прорезалась сквозь белую толщу тумана темная радуга железнодорожного моста. Вот и большой валун, давным-давно, может быть тысячу лет назад, скатившийся с гор. Это уже левый фланг заставы.

Каблуков сел на мшистый валун, а Степанов остался на дозорной тропе, вглядываясь и вслушиваясь в туманную тишину.

— Эх, завидую я, брат, тебе! — вдруг шопотом сказал ефрейтор.

— Завидуешь? Это почему же? — удивился Степанов.

— Тебе еще три года носить зеленую фуражку со звездочкой, а мне надо завтра или через неделю надеть на голову какую-нибудь шапку или кепочку с пуговкой.

— В чем же дело? Оставайся на границе.

— Нет, поеду. Одна нога моя уже там, около матери… — Он горько усмехнулся. — А другая, может быть, так и останется здесь.

Повздыхав, Каблуков поднялся и, взяв у Степанова фонарь, двинулся обратно по дозорной тропе. Опять электрический луч заскользил по черной глянцевитой полосе, опять Каблуков не сводил с нее глаз. Против дерева, разбитого молнией, он остановился.

Приглядевшись, Каблуков обнаружил весьма слабые, неопределенной формы отпечатки. Их было двадцать шесть. Расположены они примерно на расстоянии восьмидесяти сантиметров один от другого, поперек всей полосы, от края до края. Форма отпечатков не похожа ни на след человека, ни на след зверя.

— Наверно, ухищренный след. — Каблуков опустился на колени, тщательно осматривая отпечатки. — Да, маскированный. Нарушители! — твердо объявил он поднимаясь.

Пожалуй, никакое слово не действует на пограничника так сильно, как это специфическое — нарушитель. Там, в тылу, потом разберутся, кто он, этот нарушитель, какого ранга, куда и откуда шел, с каким заданием. Перед пограничником же, когда на его участке нарушитель прорывается через государственный рубеж, стоит одна задача: как можно скорее поймать врага и обезвредить его.

Произнесите самым тихим шопотом у изголовья больного пограничника: «Нарушитель» — и он все сделает, чтобы подняться. Скажите это тревожное слово уставшему солдату, только что вернувшемуся из наряда, — и он в одно мгновение обуется и оденется, схватит винтовку с примкнутым штыком и будет готов к самому ожесточенному бою с врагом, к схватке один на один, к большому преследованию — по ущельям и горам, по таежному лесу, по болоту, по глухим камышовым зарослям, по песчаной пустыне.

Все, что занимало мысли Каблукова до этого, он отбросил, забыл. Видел только следы.

— Слышишь? — сдавленным шопотом спросил Степанов, трогая ефрейтора за плечо. — Кто-то идет.

Каблуков выключил фонарь и направил автомат в сторону границы, на звук быстро приближающихся шагов.


В тот же вечер на охрану границы вышел старшина Смолярчук. Его сопровождал рядовой Салтанов. От заставы они шли по тропинке, ведущей к границе. Пересекли служебную полосу и сразу же попали в зону, непосредственно примыкающую к линии государственного рубежа. Смолярчук каждое утро и вечер, в любую погоду выходил сюда и шагал за Витязем по хорошо ему знакомой тропе берегом Тиссы.

Смолярчук пустил Витязя, глухо скомандовал:

— Ищи!

Бесшумно ступая мягкими сильными своими лапами, низко нагнув массивную голову, вытянув хвост, Витязь не спеша продвигался по тропе. Все ему здесь было привычно: и местность и ее запахи. Для него не имело ровно никакого значения то обстоятельство, что ночь была непроглядная: он был способен учуять нарушителя и сквозь толщу тумана.

Через равные промежутки времени, через каждые две минуты, повинуясь выработанному рефлексу, Витязь оглядывался на инструктора, как бы ожидая приказаний.

Смолярчук командовал шопотом, который могла уловить только чуткая собака:

— Слушай!

Головастый, с широкой грудью, на высоких ногах, стремительный Витязь окаменевал — он слушал. Потом медленно, спокойно поворачивал голову в сторону Смолярчука и аккуратно складывал уши: все, мол, в порядке, можно двигаться дальше. Старшина жестом посылал собаку вперед.

Пять лет назад Смолярчук получил Витязя в школе служебного собаководства. Смолярчук попал туда позже других, когда уже все собаки были распределены. Оставался свободным только один, всеми курсантами отвергнутый щенок. Он был прекрасной породы, с замечательной родословной, но захирел из-за длительной, плохо поддававшейся лечению болезни. С ним долго бились и в конце концов списали бы, не подоспей во-время Смолярчук. Он взял тощего, длинноногого, шелудивого щенка на свое попечение и не пожалел ни труда, ни времени, чтобы выходить его.

Всем молодым собакам в первые же дни обучения присвоили клички. Получил имя и щенок Смолярчука. Витязем назвали его, конечно, в насмешку. Каждый курсант считал своим долгом позлословить над голенастыми ногами Витязя, над его безнадежно опавшими ушами, над голым хвостом и выпирающими ребрами.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Смолярчук занимался с отверженным вдали от собачьего шума и от школьной суеты. Учил и лечил. И через год выучил и вылечил. Витязь стал неузнаваем. Окреп. Налился силой. К полутора годам он прошел полный курс обучения, много и охотно тренировался. Смолярчук не ошибся, выбрав себе в друзья Витязя. Он был незаменим на сторожевой службе и в розыске. Безотказно работал и там, где оказывались бессильными и хорошие собаки: брал след десятичасовой давности.

…Пробежав метров пятьдесят, Витязь остановился, завилял хвостом и тихонько завизжал — верный признак того, что где-то неподалеку несут службу свои, то-есть пограничники. Запах каждого солдата и офицера заставы Витязь хорошо усвоил и никогда не смешивал его с чужим запахом.

Смолярчук прислушался. Справа, за линией служебной полосы, осторожно и равномерно двигался наряд. «Каблуков и Степанов», — подумал старшина.

Витязь все вилял хвостом, ожидая приказаний. Смолярчук подозвал его к себе и, приласкав, усадил у самых ног.

Пока они отдыхали, наряд, несший службу по ту сторону полосы, ушел далеко вперед. Двигался он, тщательно маскируя свет.

Но вот туманную мглу вдруг прорезал луч электрического фонаря. Он описал дугу и тревожно метнулся к земле, беспокойно ощупывая ее. Опытный следопыт, Смолярчук сразу понял, в чем дело: на взрыхленной почве обнаружены следы.

Он поднял Витязя и, выбросив руку вперед, отрывисто и властно сказал:

— Вперед!

Тревога инструктора немедленно передалась собаке, она бросилась в гущу тумана, потащила за собой Смолярчука. Он сдерживал ее, укорачивая поводок.

Минуты через две или три возбуждение Витязя дошло до предела: он бросался влево и вправо от дозорной тропы, возвращался, порывался бежать вперед. Смолярчук понял, что собака чует след. И в самом деле, метров через десять Витязь нагнул голову к земле, злобно ощетинился и круто свернул вправо. Смолярчук побежал за ним, в наш тыл, уже теперь не считаясь с тем, что топчет служебную полосу.

Момент, когда собака только стала на след лазутчика, — наиболее ответствен в работе инструктора. Она с бешеной, слепой силой устремляется за нарушителем, рвет поводок из рук инструктора, стремится получить полную свободу.

Смолярчук отлично знал особую агрессивность своего четвероногого друга. Ни в коем случае нельзя сейчас давать ему длинный поводок. Наоборот, надо все время сдерживать. Но сдерживать разумно, умеренно, не отвлекая от цели и не сбивая со следа.

Осторожно сдерживая овчарку поводком и в то же время поощряя командой: «След! След!», Смолярчук скорым шагом продвигался за Витязем.

— Стой, кто идет? — донесся из-за плотной стены тумана голос Степанова.

Смолярчук вполголоса назвал пропуск. Вспыхнул и лег ему под ноги луч электрического фонаря. Ефрейтор Каблуков доложил:

— Товарищ старшина, на полосе обнаружены следы. Замаскированные.

— Сколько? Свежие? — Не дожидаясь ответа, Смолярчук направился к служебной полосе. Осветив ее и бегло осмотрев, приказал: — Сообщите на заставу.

Витязь злобно скалил зубы, роняя пену из пасти. Смолярчук отвел собаку в сторону, чтобы она немного успокоилась, приказал ей сидеть, а сам вернулся к отпечатку следа нарушителя.

— Ну, посмотрим, что это за маска, — проговорил он, включая фонарь и передавая его Степанову. — Свети.

Смолярчук прежде всего занялся видимым следом. Он искал ответов на четыре основных вопроса, вставших перед ним: сколько нарушителей пробралось на советскую землю? Когда это произошло? В каком направлении они скрылись? Что говорят следы о физическом облике и состоянии лазутчиков?

— Н-да, маска разумная, — сказал он.

Пройдя по служебной полосе параллельно обнаруженным отпечаткам, Смолярчук убедился, что следы, сделанные им, и чужие расположены примерно в одной и той же последовательности. Вывод напрашивался сам собой: здесь ухищренно прошли люди, на ногах которых были специальные приспособления — копыта крупных кабанов. Когда же они прошли? Тяжелый туман равномерно увлажнил рыхлую землю полосы. Но там, где пролегли следы, почва не успела потемнеть и была несколько светлее, чем всюду. Значит, след относительно свежий, нарушители не успели далеко уйти.

В какой же стороне скрылись лазутчики — в горах или за Тиссой? Это надо установить точно, не доверяя беглому взгляду. Шагая нормально, человек обычно переносит центр тяжести тела на носок вынесенной вперед ноги. И какие бы приспособления ни применил нарушитель, он обязательно оставит глубокие вмятины со стороны носка. Промерив глубину отпечатков, Смолярчук установил, что наиболее глубокая их часть была обращена в наш тыл.

Оставалось теперь выяснить, сколько нарушителей и кто они. Не зная этого, нельзя начинать преследования. Смолярчук должен точно знать, с каким противником будет иметь дело.

В светлое время нарушители могли шагать так, чтобы следы одного строго совмещались со следами другого. В туман это ухищрение они не могли использовать успешно, хотя и пытались. Смолярчук без особого труда нашел признаки группового перехода границы: неравномерную ширину и длину отпечатков, характерные порожки между ними.

Измерив наконец ширину шагов нарушителей — семьдесят восемь — восемьдесят сантиметров, — Смолярчук получил ответ и на последний вопрос: все три лазутчика были мужчинами, притом рослыми.

Стоя на корточках, Смолярчук не спеша записывал все данные в свою маленькую, аккуратную книжечку в красном кожаном переплете и спокойно, обстоятельно излагал свои выводы. В заключение он достал из кармана непромокаемый мешочек с алебастровой мукой, отстегнул флягу с водой и, сделав сметанообразную массу, залил ею один из отпечатков.

Тревога по заставе!.. Кто бы там ни был — генерал с тридцатилетним боевым опытом пограничной службы или молодой пограничник, — все равно твое сердце овеет холодок тревоги при словах: «В ружье!»

Сержант, дежурный по заставе, шагнул к Громаде, приложил руку к козырьку:

— Товарищ генерал, старший наряда…

Громада кивнул в сторону капитана:

— Докладывайте начальнику заставы.

— Товарищ капитан, старшина Смолярчук дополнительно докладывает с границы: след групповой, в нашу сторону. Трое. Мужчины.

— Трое? Вот как! Крутой поворот дела. В какую сторону след?

— Нарушители направились на север.

— На север? — Громада переглянулся с начальником заставы.

На севере, в горах и лесах, мало населенных пунктов, там борьба с лазутчиками будет быстрой и короткой. В десять раз осложнились бы и преследование и поиск, если бы следы увели в такой большой город, как Явор. К счастью, этого не случилось. Да, все это так, но… почему нарушители пошли на север? Что им там надо? Какая у них цель? Если среди них тот, о котором рассказывал парашютист Карел Грончак, — чего ради он полез в тупик? Что делать специалисту по железнодорожным диверсиям в горах и лесах?…

— Какой давности след? — спросил Громада.

Шапошников перевел взгляд на сержанта, и в глазах его отразилась тревога: что тот скажет?

— Смолярчук докладывает, что след свежий. Часовой давности.

— Кто пошел на преследование?

— Смолярчук с Витязем, ефрейтор Каблуков и рядовой Степанов. Напарник Смолярчука остался маячить на служебной полосе.

— Хорошо. — Громада кивком головы отпустил сержанта и повернулся к начальнику заставы: — Ваше решение, товарищ капитан?

Шапошников энергичным движением, будто отрубая, бросил ребро ладони на схему участка границы пятой заставы:

— Сюда посылаю дополнительные наряды для охраны границы. Здесь, — он ударил другой ладонью по нижнему краю карты, — перекрываю все дороги и организую параллельное преследование.

— Согласен, — сказал Громада. — Правильное решение. Вышлите еще один наряд наперерез вероятного пути нарушителей. Где он, этот путь? — спросил Громада.

Шапошников, подумав мгновение, ответил:

— Соблазнительна вот эта глухая лощина: густой кустарник, неглубокий ручей с твердым дном. Ведет к автомобильной дороге.

— Да, и на мой взгляд это наиболее вероятное направление лазутчиков. Нацельте наряд на верхний конец лощины. И сейчас же, немедленно пошлите дозор на левый фланг. Лучше всего, если вы займетесь этим лично. Не исключена еще какая-нибудь неожиданность.

Отдавая последнее приказание, Громада исходил из того, что в то время, когда одна группа нарушителей прошла на правом фланге заставы, другая могла продвигаться на левом. Иногда граница демонстративно нарушалась сразу на двух направлениях, с тем чтобы добиться успеха на третьем, якобы менее важном направлении, куда и устремлялся главный нарушитель.

На дворе заставы, за туманным окном послышался топот разгоряченных коней, возбужденный лай сторожевых собак, сдержанные голоса пограничников.

Застава, как обычно в подобных случаях, точно действовала по приказу, отданному капитаном Шапошниковым.

Группа пограничников с розыскной собакой пошла по следу нарушителей, другая — параллельно, третья спешила отрезать врагу пути возможного выхода в населенные пункты, к шоссейной и железной дорогам. Фланги прикрывали соседние заставы. Граница на всем этом участке была закрыта — отрезался обратный путь врагу на тот случай, если он попытается вернуться туда, откуда пришел.

Подвижные, хорошо вооруженные пограничные наряды должны в самое короткое время сомкнуть петлю вокруг нарушителей.

Опыт Громады, однако, говорил о том, что первое кольцо окружения, сделанное только силами заставы, не всегда обеспечивает победу над нарушителями. Необходимо создать кольцо окружения на значительно большей площади и большей плотности, чтобы исключить всякие случайности.

Генерал приказал по телефону своему штабу ввести в действие резервные подразделения. Громада тщательно подсчитывал, куда может, перейдя границу, добраться за один час или, скажем, за пять часов самый ловкий, изощренный лазутчик.

С каждой минутой все туже и туже сжималась петля вокруг врага.

Стрелка часов подходила к цифре, когда, по расчетам генерала и по результативным данным операций такого же характера, нарушители должны были быть схвачены.

Громада ждал…


…Тщательно изучив следы, Смолярчук вернулся к собаке.

Витязь успел отдохнуть и успокоиться. Взяв его за поводок, старшина спокойным, но властным голосом отдал команду:

— Нюхай! След!

Витязь возбужденно нагнул голову, энергично обнюхал следы и рванулся вперед.

— Хорошо! Хорошо! — одобрял старшина собаку и, чуть сдерживая ее на поводке, бежал за ней.

Степанов следовал на расстоянии видимости. Рядом с ним, почти плечо к плечу, — Каблуков.

Смолярчук бежал расчетливо, без слепого азарта, губительного для дальнего преследования. Его поведение передавалось Витязю. Собака уверенно шла по следу — сначала по заросшей бурьяном лощине, потом по горному склону, по дну лесного оврага. Густой туман не служил ей препятствием.

Все, чем обладал Витязь: смелость, выносливость, отвращение к пище из чужих рук, злоба к посторонним людям, обостренное обоняние, тонкий, натренированный слух, уменье лазить по лестницам, прыгать через изгороди, преданность своему хозяину, — все, решительно все было привито ему человеком. Сотни, тысячи километров проделал Смолярчук с Витязем в часы тренировок. Лесом и оврагами, степью и болотами. Днем и ночью. До ста километров на север, на восток и на северо-восток исходили Смолярчук и Витязь яворскую округу. Вот и здесь, где они сейчас находятся, тоже побывали не раз.

Из-за туч вышла луна. Чем круче к северу поднимались горные склоны, тем прозрачнее становился туман. Вот уже сквозь бледную кисею стали видны деревья, каждое в отдельности, а через некоторое время лес стал проглядываться в глубину. Теперь, несмотря на резкое возвышение местности, бежать было легче.

Смолярчук оглянулся. Каблуков не отставал ни на шаг. Он по-прежнему бежал слева от старшины, чуть позади. Поверх плеча ефрейтора Смолярчук увидел скуластое, раскрасневшееся, исполненное решимости лицо Степанова.

Где-то слева и справа от пути преследования Смолярчука шло параллельное преследование. Далеко впереди, там, в горах, к узлам дорог и перевалам скакали верховые пограничники, спешившие наперерез врагу. Смолярчук пока не видел ни одного пограничника из этих групп, но он твердо знал, что начальник заставы послал ему помощь. И мысль о том, что его товарищи по оружию, его друзья — вся родная пятая застава поднята по тревоге, что все поддерживают его, вместе с ним разделяют ответственность за поимку нарушителей, — мысль эта придавала Смолярчуку силы, укрепляла уверенность в себе.

Витязь равномерно тянул поводок. В заболоченной низине, которая возникла внезапно, следы вдруг исчезли. Нет, они не исчезли, это твердо знал Смолярчук, они есть, но Витязь их не находил под водой.

Вверх или вниз по течению заболоченного ручья направились нарушители? Конечно, им выгоднее выйти вон туда, в березник, растущий на противоположном, сухом конце низины. Богатый опыт борьбы с нарушителями, знание их тактики помогли Смолярчуку угадать уловку врага, сэкономить время, сократить путь преследования. Витязь, как и ожидал Смолярчук, быстро нашел продолжение следа на той стороне ручья, в березнике. Петляя, следы потянулись в гору, потом вывели на светлую поляну, а оттуда снова в густой и сырой лес, куда почти не проникал лунный свет.

Витязь рвался вперед и визжал. Обычно такое поведение собаки означает, что поблизости затаились нарушители. Смолярчук не останавливался, зная, что в лесу на влажной мшистой почве и вследствие малоподвижности воздуха свежий след сохраняется очень долго. Витязь возбужден именно по этой причине — свежее, «горячее» стал след.

Опыт подсказывал Смолярчуку также, что нарушители приложили все силы, использовали каждую минуту, чтобы как можно дальше уйти от границы, как можно скорее выбраться из запретной зоны на простор. Значит, можно преследовать смелее, не растрачивая драгоценного времени на предосторожности. Пока они излишни. Пока!

Собака живет в мире запахов. В лесу этот мир исключительно многообразен и сложен. Человек не улавливает и сотой доли того, что доступно собаке. На пути Витязя витало множество запахов — эфирных масел, корней многолетних растений, мхов, поврежденного почвенного покрова, прелых листьев, разных лесных обитателей. Витязь различал среди них тот единственный запах следов нарушителей, который учуял на исходном рубеже. Даже боковой ветер не мог до конца уничтожить этот индивидуальный, неповторимый запах разыскиваемых.

— Хорошо! Хорошо! — подбадривал друга Смолярчук.

Вдруг Витязь возбужденно взвизгнул, резко остановился. Старшина отпустил поводок. Собака стремительно бросилась в сторону. Пробежав несколько метров, она остановилась под деревом у брошенного нарушителями ранца немецкого образца. Смолярчук поднял его, передал Каблукову и побежал дальше, вслед за собакой.

Дорога! Витязь нерешительно остановился. Простым глазом было видно, как много здесь, по дороге, прошло людей, коров, лошадей. На влажной земле хорошо отпечатались обувь, копыта, колесные шины.

Нерешительность собаки возросла бы, позволь Смолярчук хоть на минуту усомниться в ее способностях. Стоило старшине нервно дернуть поводок — и она могла бы мгновенно «забыть» след.

— Ищи, ищи след! — повелительно подал он команду.

И Витязь вновь пошел вперед.

Пробежав метров двести по дороге, Витязь остановился, усиленно принюхиваясь. Потом он резко, под прямым углом, свернул вправо, потащил старшину в лес и вывел на поляну, в центре которой были сложены штабеля березовых дров. С подветренной стороны поленницы поднимался дым костра и доносились голоса.

«Они!» — подумал Смолярчук и, оглянувшись на Степанова и Каблукова, положил палец на спуск пистолета. Но странное дело: Витязь не проявлял особенного беспокойства. Поведение собаки смущало старшину. Не на ложном ли следу Витязь?

«Верю я тебе, дружок, но все-таки проконтролирую», — решил Смолярчук. Он жестом приказал Витязю следовать у ноги. Собака подчинилась приказанию, но неохотно.

Бесшумно возникнув из-за поленницы, Смолярчук скомандовал:

— Руки вверх!

Два пожилых человека, сидевшие у костра, вскочили. На их лицах не было страха.

Смолярчук уже знал, что перед ним люди посторонние, то-есть не имеющие отношения к тому, что произошло ночью на границе. Тем не менее он придирчиво проверил их документы. Это были лесорубы-сезонники.

Где и когда собака сбилась со следа? Смолярчук с помощью лесорубов выяснил, каким путем они пришли сюда, на поляну, и установил, где именно их следы пересекали следы нарушителей.

Вернувшись назад, Витязь взял оставленный след и снова помчался вперед. «Молодчина!» — подумал Смолярчук. Выдержано и это испытание.

Велики были возможности Витязя, но не беспредельны. Смолярчук понял, что собака начала уставать. Не оттого, что пробежала семь или восемь километров, — для выносливой собаки это сущие пустяки. Витязь израсходовал силы на тo, чтобы среди массы других запахов разыскивать следы нарушителей. Это нелегкая работа. Если во-время не дать собаке отдохнуть, то у нее на какой-то срок притупляется чувство.

Смолярчук осторожно остановил Витязя и уложил его на траву, под кустом орешника.

В кармане старшины были припасены ломтики холодного мяса и куски сахара. Он лег рядом с собакой и стал подкармливать ее.

Пока Смолярчук подкармливал Витязя, Каблуков и Степанов лежали на прелых листьях и молча, настороженно осматривались по сторонам.

Отдохнув, продолжали преследование. Начинался рассвет. Нехотя отступали серые, угрюмые сумерки. Теперь легко было отличить осину от ольхи, дуб от клена, бук от березы. Заблестела ночная роса на мхах; на них темнели отпечатки следов нарушителей.

Выскочив на голое горное плато, обдуваемое боковым ветром, Витязь пошел медленно, неуверенно. Временами он вытягивался в струнку, буквально стлался по камням. Наконец стало ясно, что собака потеряла след: Витязь приуныл, потерянно тыкался то в одну, то в другую сторону. Впервые за время преследования старшина встревожился по-настоящему. Враг может уйти далеко!

Смолярчук взял собаку на короткий поводок — пусть успокоится, и стал всматриваться в местность. Куда могли направиться нарушители?

— Как ты думаешь, Степанов? — спросил Смолярчук.

Степанов сказал, что соблазнительна вон та глубокая лощина, заросшая густым ельником, но она уводит в сторону от перевалов и потому невыгодна. Каблуков высказал предположение, что скорее всего беглецы ринулись напрямик, через то ущелье, на дне которого еще белеет снег, через вон те черные скалы. Смолярчук спросил: а что, если нарушители выбрали самое невыгодное для себя направление — вон тот пологий склон горы, робко зеленеющий первой весенней травой? Да, очень может быть. Оно, это направление, только на первый взгляд кажется невыгодным. Идти по пологому склону вдвое легче, чем по каменистому и крутому бездорожью. Потеряв на расстоянии, выгадаешь во времени и сохранишь силы…

Снизу, из-под горы, на которой стояли пограничники, с наветренной стороны донесся тихий, едва-едва внятный звон колокольчика. Звук был так слаб, что на него обратил внимание только один Каблуков.

— Слышишь? — спросил он Смолярчука.

Тот напрягал слух, но слышал только шум горного леса и грозный гул весеннего потока на дне заснеженного ущелья.

— Отара!..

И как только Каблуков сказал это, Смолярчук сейчас же услышал звон колокольчика и уловил тот характерный запах, который распространяет далеко вокруг себя большая отара.

— Видели мы их, песиголовцев, видели! — не дожидаясь, пока пограничники приблизятся и начнут задавать вопросы, закричал сивоусый верховинец в черной шляпе, с пастушьей торбой за плечами, с обугленной трубкой в съеденных зубах. — Мы нашего Васыля послали на заставу. Не встретили?

— Разминулись, — сказал Смолярчук. — Куда они пошли?

— Идите вон на ту кривую смереку, и вы их скоро догоните.

Пастух направил на верный путь: под высокой, с искривленным стволом горной елью Витязь нашел потерянный след, и преследование песиголовцев (так народ в Закарпатье называл в своих сказках злодеев) продолжалось.

Витязь, энергия и злоба которого нарастали, привел пограничников в старый высокогорный лес. Нехороший это был лес: угрюмые, почти черные елки, седой мох, сырость и тишина подземелья.

Подозрительная была эта тишина. За каждым деревом, под любым кустом, в ветвях елей мог затаиться нарушитель с автоматом в руках.

Смолярчук умел видеть сразу весь лес и каждое дерево и каждый кустик в отдельности. Где-то здесь, решил он, затаились лазутчики.

Внимание Смолярчука привлекла гуща молодых елочек — их острые вершины дрожали. Старшина спрятался за деревом и уложил собаку. Прильнули к стволам елей и сопровождающие старшину пограничники.

— Слушай! — шопотом скомандовал Смолярчук.

Злобно двигая острыми ушами, рыча, порываясь вскочить, Витязь всматривался в ельник. Загривок его щетинился.

— Тихо, дружок, тихо!

Смолярчук взял сухую палку и с треском ее переломил. Тотчас же застрекотал вражеский автомат. В ответ Каблуков и Степанов дали двойную очередь — огонь по вспышкам. Завязалась перестрелка.

Убедившись в том, что нарушители не сдадутся, Смолярчук решил их уничтожить. Он приказал Каблукову огнем отвлечь на себя внимание диверсантов, Степанову поставил задачу обойти ельник слева, а сам незаметно переместился вправо — перебежками, от куста к кусту. Окружение сопровождалось беспрестанным огнем Каблукова.

Петля все туже сжималась вокруг диверсантов. Огонь с их стороны резко ослабел, потом и совсем затих. Смолярчук насторожился. Что это значит? Неужели оставили заслон и под его прикрытием отошли?

Ельник, изрезанный вдоль и поперек пулями автоматов, поредел, и хорошо стали видны на весенней земле две черные неподвижные фигуры. Только двое. Где же третий? Неужели успел удрать? Да, похоже на то.

Смолярчук первый подбежал к убитым. Они лежали, уткнувшись в землю. Перевернув их на спину, старшина увидел щетинистые, опухшие лица. На крепких солдатских ремнях подвешены гранаты и автоматные диски.

— Обыскать!.. Что с тобой? — вскрикнул Смолярчук, заметив, как румяное лицо Степанова стало бледным.

— Кажется… ранен. В ногу… — Губы Степанова задрожали. — Ранен, — повторил он тихо.

Смолярчук взял у Степанова автомат, приказал Каб-лукову перевязать раненого и остаться около убитых, а сам продолжал преследование. Нельзя было терггь ни минуты. Он бежал за Витязем, готовый каждую секунду открыть огонь по врагу. Еловые ветки, покрытые дождевой водой, хлестали по разгоряченному лицу. Пот заливал глаза. Цепляясь за коренья, за камни и кустарник, ноги попадали в колдобины, полные весенней воды. Упав, он поднимался, прежде чем Витязь успевал натянуть поводок.

Захваченный погоней, Смолярчук забыл об опасности. Короткая очередь вражеского автомата напомнила ему о ней.

Смолярчук залег у толстой сосны и стал поливать пулями кустарник, приютивший диверсанта. Падая, он скомандовал собаке: «Ложись!» Витязь повиновался, но с какой-то странной, необычной для него медлительностью. Он сначала опустился на колени, потом уткнул морду в землю и вдруг беспомощно завалился на правый бок, и мох вокруг его головы густо покраснел и задымился на прохладном воздухе.

Смолярчук, опустив автомат, смотрел в широко раскрытые глаза Витязя, на его редкие усы, на его поникшие уши, атласно-розовые изнутри и замшевые снаружи, на его ослепительно белые клыки.

Когда старшина оторвал взгляд от раненой собаки, диверсанта уже не было в кустах. Его спина мелькала между дальними деревьями. Нарушитель быстро удалялся, изредка оглядываясь, как волк, который далеко ушел от преследователей. Смолярчук понял: нарушитель считает, что убил и пограничника и собаку. Это хорошо. Теперь он пойдет увереннее и спокойнее. Скорее всего, он свернет круто вправо, чтобы добраться до населенного пункта.

— Не доберешься! — Смолярчук наскоро перевязал Витязя, снял шапку, куртку, сапоги и побежал.

Витязь попытался ползти следом за ним. Смолярчук приказал ему оставаться на месте. Овчарка легла, но визжать не перестала.

Старшина не ошибся в расчетах. Диверсант вышел как раз туда, где Смолярчук подрезал ему путь. Тяжело дыша, враг пробирался по глухой горной тропе — с темным лицом, низко подпоясанный кушаком, в расстегнутой до последней пуговицы рубашке, с могучей волосатой грудью. В руках он держал автомат. Невозможно такого взять живьем, но все же надо попытаться. Затаившись в кустах, Смолярчук скомандовал:

— Бросай оружие! Руки вверх!

Диверсант ответил длинной автоматной очередью — наугад, на голос. Смолярчук струей пуль резанул диверсанта по ногам. Тот споткнулся, упал, но, и падая, он стрелял. Когда Смолярчук осторожно выглянул из засады, на лесной тропе уже лежал труп нарушителя. Подняв его автомат, старшина в изнеможении сел на пенек, рукавом гимнастерки вытер мокрый лоб, лицо…

На взмыленной лошади в сопровождении конных пограничников подскакал начальник заставы.

Шапошников подошел к убитому, молча, нахмурившись, посмотрел в его оплывшее, заросшее лицо.

Смолярчук виновато улыбнулся:


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

— Сплоховал я на этот раз, товарищ капитан, не до конца выполнил свою задачу. Хотя бы одного надо было взять живым.

Шапошников перевел строгий взгляд на старшину: жаль, жаль, и эта ниточка оборвалась.

— Отлично выполнили задачу, товарищ Смолярчук. Отлично!.. А где же Витязь? — вдруг спросил он.

— Ранен, товарищ капитан. Ждет меня. Разрешите?…

— Возьмите лошадь, — перебил его Шапошников.

7

События на пятой заставе развивались своим чередом. Опасения генерала Громады были не напрасны: метрах в шестистах от первого, тройного следа нарушителей был обнаружен еще один. Исследовав его, капитан Шапошников пришел к выводу, что главный лазутчик, как и предполагал генерал Громада, прошел здесь, на левом фланге заставы, а там, на правом, действовала лишь отвлекающая группа.

Во главе усиленного наряда, с розыскной собакой, доставленной из штаба комендатуры, капитан Шапошников пошел на преследование.

Следы нового нарушителя были тоже ухищренными: прежде чем пройти по служебной полосе, он накрыл ее резиновой дорожкой, специально изготовленной так искусно, что она оставила на земле очень слабый отпечаток.

Пройдя через полосу, нарушитель, очевидно, свернул свой передвижной резиновый мост в рулон и, уже не прибегая к ухищрениям, начал продвигаться в тыл. Вот его следы. Судя по отпечатку, нарушитель обут в массивные башмаки, на толстой подошве, с резиновыми набойками. Пробирался он осторожно, часто останавливаясь. Он вошел в виноградники колхоза «Заря над Тиссой». Тут, очевидно, ему кто-то помешал, и он вынужден был скрыться в сарае.

Деревянный скособочившийся и подпертый с одной стороны бревном сарай стоял на отшибе, на покатом склоне горы, и его с трех сторон окружала обработанная мягкая земля виноградника. На ее черном покрове хорошо были видны отпечатки башмаков. Следы вели к неплотно прикрытой двери сарая. Обратных следов, говорящих о том, что нарушитель покинул убежище, не было видно.

Инструктор, идущий впереди наряда с собакой, в нерешительности остановился, размышляя, что делать. Пойдешь вместе с овчаркой — напорешься на автоматную очередь. Пустить только овчарку? Но и ей одной несдобровать. Единственно правильное решение, думал инструктор, — окружить сарай и приступить к его штурму. Эту свою последнюю мысль и высказал он начальнику заставы. Шапошников решительно отверг ее.

— А если нарушителя там уже нет? Пока мы будем окружать сарай, он знаете куда может уйти!.. Пустите вперед собаку…

— Товарищ капитан!

Шапошников тихим, властным голосом повторил:

— Пускайте!

Инструктор отстегнул баранчик с ошейника, и овчарка, высоко подняв голову с навостренными ушами, устремилась к сараю. Она подбежала к двери, решительно вставила в темную щель свою клинообразную морду и проскользнула внутрь сарая.

— Видите, никого! — сказал Шапошников.

Собака вернулась и села у ног инструктора, заискивающе поглядывая на него и виляя хвостом. Тот понял ее и протянул руку. Собака раскрыла пасть и выронила на ладонь инструктора патрон от пистолета-автомата. Нарушитель перезаряжал оружие.

Осмотрев сарай, Шапошников обнаружил в его задней стенке пролом. Через него, отдохнув и покурив (были найдены спички и окурок), и ушел нарушитель.

По мере удаления от границы, на твердой земле следы становились все менее заметными, и наконец на каменистой тропе, вьющейся по южному склону, среди виноградников колхоза «Заря над Тиссой», они вовсе пропали. Встав на слепой след, собака вывела пограничников на шоссе и здесь отказалась работать. Похоже на то, что нарушитель воспользовался машиной. А может быть, он только сделал вид, что воспользовался; может быть, пройдя какое-то расстояние по шоссе, он свернул в сторону и сейчас стремительно пробирается глухими тропками, через пригородные сады и виноградники, к Явору.

— Комаров, ищите следы в районе дороги! — приказал Шапошников инструктору.

Собака прошла километра два по левой обочине шоссе, столько же по правой, потом она обыскала обширное пространство, примыкающее к дороге с обеих сторон, но следов нигде не обнаружила.

— Эх, Витязя бы сюда, он бы этот клубок сразу распутал! — сказал кто-то из солдат, следовавших за начальником заставы.

«Да, — подумал Шапошников, — без Витязя нам не обойтись».

— Продолжайте поиск, Комаров, я скоро вернусь… Ремизов, Марчук — на коней!

Кованые копыта разгоряченных лошадей, высекая искры, прозвенели на кремнистом проселке, уходящем в горы, и скоро заглохли в густой предрассветной темноте.

Труд пограничника оценивается не только тем, сумел он или не сумел задержать нарушителей в самый момент перехода границы. Замечательный мастер тот, кто схватил врага, не дав ему пройти по советской земле и десяти шагов. Но хорош и тот солдат, который, обнаружив ухищренный след нарушителя, преследует его три, пять, десять часов, а может быть, и двадцать четыре часа — и все-таки задержит или уничтожит врага. Пусть враг сумел оторваться от преследователей на несколько часов, поставив их в исключительно невыгодные условия, пусть он даже бесследно скрылся — все равно преследование будет продолжаться.

…На рассвете Громада решил сам пройти по следу нарушителя. Рядом с ним шагал и майор Зубавин, прибывший на границу по вызову. За ними на некотором расстоянии шел пограничный наряд.

Громада и Зубавин молча прошли пограничную зону, колхозные сады, поднялись по тропе, разрезающей виноградники, и вышли на автомагистраль в том месте, где розыскная собака отказалась брать след. Тут они, не сговариваясь, остановились, посмотрели влево и вправо — на асфальтовое покрытие дороги, на аккуратные, посыпанные свежим песком обочины, на белые с черным путевые указатели: где-то здесь начался новый, неведомый им путь лазутчика.

Первым нарушил молчание Громада:

— Точно держал курс, мерзавец!

— Да, уверенно шествовал, как у себя дома, — откликнулся Зубавин.

— Вот именно. Значит, хорошо знает местность. Значит, он житель Явора, из эмигрантов, или…

— …или хорошо сориентирован, — продолжал рассуждения генерала Зубавин. — Этот маршрут он наметил себе еще в те дни и недели, когда готовился к переходу границы.

— Возможно, — согласился Громада. — А на дорогу вышел, чтобы замести следы.

— И воспользоваться попутной машиной.

— А может быть, и не попутной…

— Да, — подхватил Зубавин, — не исключено, что его где-нибудь поблизости ждала машина, которая и увезла… Куда?… Видите, товарищ генерал, по ту сторону шоссе домик под красной крышей? Там живет путевой обходчик Певчук. Зайдем?

Путевой обходчик стоял у колодца, снимая с ведра мокрую цепь. Все в этом человеке было твердым, будто вырезанным из гранита: и большая, лобастая голова, и скуластое темное лицо, и жилистая шея, и широкие, кряжистые плечи, и сильные, огромные кисти рук с выпуклостями мозолей.

— День добрый! — Генерал протянул руку. — Водичкой не угостите?

Освежившись холодной водой, выкурив с железнодорожником по цыгарке и задав ему несколько вопросов, не раскрывая сути дела, Громада и Зубавин выяснили, что вчера, поздним вечером, Певчук обратил внимание на грузовую машину, стоявшую на обочине шоссе. Увидел он ее первый раз часов в одиннадцать. Обходя свой участок ночью, он удивился тому, что машина еще не ушла. Левое заднее колесо было снято, а под осью стоял домкрат. Что было в кузове? Кубометра три досок. А люди? Людей он не заметил. Машина пришла из Явора? Нет, она шла на Явор.

Поблагодарив путевого обходчика, Громада и Зубавин выехали в Явор. По дороге радист принял радиограмму. Капитан Шапошников сообщил через рацию отряда: «Все три нарушителя уничтожены в районе горы Бараний Лоб, в Черном лесу. Жду ваших указаний». Громада ответил одним словом: «Выезжаю».

Заскочив в Явор, Громада и Зубавин посадили в кузов вместительного вездехода парашютиста Карела Грончака и к восходу солнца были в Черном лесу.

Трупы диверсантов лежали под темной лапчатой елью.

— Который? — спросил Зубавин, пристально вглядываясь в бледное, настороженное лицо парашютиста.

Карел Грончак шагнул вперед и, схватившись рукой за свисавшую еловую ветку, посмотрел на убитых. Переводя взгляд с одного на другого, он не мог скрыть от пытливого взгляда Зубавина радости, невольно зажегшейся в его глазах.

Майор усмехнулся:

— Ни тот, ни другой и ни третий. Так? Карел Грончак кивнул:

— Этих людей я…

— Не торопитесь, — остановил Зубавин парашютиста. — Подумайте на досуге. Может быть, вспомните, где и когда их видели.

Он дал знак конвоирам увести парашютиста.

— Ваши предположения оправдались, товарищ генерал, — сказал Зубавин, рассматривая изъятые у бандитов вещи. — Шеф Грончака, по всей вероятности, — тот, следы которого потерялись, а это… это тоже «черная кость».

Кроме оружия и ампул с ядом, нарушители имели при себе значительные суммы денег в советской и частью иностранной валюте, компасы, карты района лесистых Карпат.

— Обратите внимание, товарищ генерал: у этих молодчиков деньги одной и той же серии, что и у парашютистов. Однотипно и снаряжение.

— Да, все они выпущены из одного гнезда.

Зубавин аккуратно сложил все эти вещественные доказательства в чемоданчик.

Подписав акт, Громада приказал сфотографировать трупы и предать их земле.

Вернувшись к себе, Зубавин немедленно, с помощью автомобильной инспекции, принялся за розыск машины, которой воспользовался четвертый нарушитель. Но нелегко это было сделать. В течение вчерашнего дня между Явором и северным районом Карпатских гор курсировало более двухсот грузовых машин. Из этого большого потока сразу же были выделены грузовики, перевозившие только лесные материалы. Таких тоже набралось порядочно: сорок восемь. Теперь надо было выяснить, какие из них вернулись в Явор поздним вечером и с поврежденным скатом. На этот нетрудный вопрос опять-таки могли ясно и быстро ответить путевые листы. Просмотрев их, инспекторы не обнаружили ни одной машины с лесом, которая бы вернулась в Явор поздно вечером. Не нашлось и такой, которая бы привезла поврежденную покрышку.

Дело резко осложнилось, но Зубавин был готов к этому. Сообщник нарушителя не такой простак, чтобы не принять мер предосторожности. Кто же из сорока восьми шоферов, работавших в различных яворских организациях, скрыл свой вечерний рейс, не зафиксировал его в путевке или как-нибудь замаскировал?

Зубавин дал задание выяснить это, а сам отправился в горы.

Побывав на лесозаводах и складах, он установил, кто именно в течение вчерашнего дня получал пиломатериалы. Сопоставив потом свои данные с данными автоинспекторов, он легко нашел расхождение между ними. В списке Зубавина числился шофер автобазы треста «Укрвино», получивший пять кубометров обрезных досок. В донесениях же автоинспекторов было сказано, что машина этого треста, согласно путевке и наряду, весь день работала по вывозке песка и гравия. Вторичной тщательной проверкой было установлено: шофер действительно получил доски, но попали они не на склады «Укрвино», а во двор одного из яворских жителей. Машина разгружалась, как показали очевидцы, поздним вечером.

Все данные говорили как будто о том, что майор Зубавин находится на верном пути, но он все же далеко не был убежден в успехе. Почему опытный агент иностранной разведки попутно осложнил свои действия воровством? Вообще враг, разумеется, не брезгует никакими средствами, но лишь в том случае, если эти средства помогают ему достичь цели.

После первого же допроса задержанного шофера Зубавин передал его дело в милицию: обыкновенный жулик, а не сообщник нарушителя границы. Пособника лазутчика надо искать в другом месте.

И майор Зубавин продолжал поиск: осторожно, тихо, чтобы не вспугнуть тех, кого он искал.

Продолжали поиск и пограничники. Генерал Громада и не рассчитывал на то, что парашютист Карел Грончак в одном из убитых диверсантов опознает своего яворского шефа, спутника по самолету. Громада твердо убедился в том, что все три нарушителя составляли отвлекающую группу. Необходимо было решить теперь, где и как искать четвертого, главного.

Уверенность Громады в том, что этот нарушитель не может миновать Явор, разделяли все офицеры штаба. Но это не значило, что его искали только в городе. Его искали всюду. Нарушитель Мог покинуть Явор и, воспользовавшись машиной или поездом, продвигаться на север. Громада позаботился о том, чтобы это направление было надежно прикрыто. Не исключался и такой вариант: нарушитель забрался в давно приготовленное убежище и затаился там до лучших дней. И этот случай учитывался в решении Громады: пограничники прочесывали участки, изобилующие удобными укрытиями.

Да, враг хитер, расчетлив, думал Громада, такого нелегко извлечь на белый свет!

Одна дорога у лазутчиков. И сотни, тысячи дорог у пограничников, преследующих врага. Шпион пробирается задами колхозных дворов, лесной чащей или, сбивая собак со следа, по руслу неглубокой речки. Пограничники должны искать его одновременно в тысяче мест: в болоте, в лесу, в развалинах придорожного дома, в каменоломне, на перроне станции, в колхозной овчарне, в трубе разрушенного кирпичного завода.

Многие фабриканты, заводчики, помещики, торгаши бежали вместе с оккупантами, но немало их оставалось еще и здесь. В Ужгороде, Мукачеве, Хусте, Берегове и других городах жили бывшие владельцы колбасных, кафе, пивных баров, мебельных фабрик, универсальных магазинов, лавочек, всевозможных мастерских, силикатных заводов.

Да и сам «фронт» границы был не менее сложен, чем тыл. На большом протяжении государственного рубежа, буквально в нескольких метрах от пограничных столбов, за легким изгибом ивовых плетней, располагались избы деревень и поселков. Естественно, что в такой обстановке пограничникам трудно действовать.

Эти трудности были бы непреодолимы, если бы с врагом боролись одни пограничники. Силы, противостоящие нарушителю, неисчислимы. Прорвавшись сквозь первую линию обороны границы, он должен наткнуться на вторую, потом на третью. Не уйти лазутчику. Усилия тысяч людей — солдат, чекистов, рабочих, колхозников — направлены на то, чтобы схватить его, не дать уйти вглубь нашей земли. Легендарный Антей черпал силу у земли-матери. Солдат границы — в беззаветной поддержке народа.

8

К исходу второго часа пребывания на советской земле Кларк и Граб прошли сквозь виноградники и, дав порядочный крюк, выбрались на горное шоссе. Кларк сел на камень и достал из кармана кисет, набитый махоркой:

— Самое страшное позади, слава богу! Закурим, шоб дома не журились.

Он храбрился, но голос его предательски дрожал, а пальцы, обычно такие послушные и ловкие, никак не могли свернуть козью ножку.

Граб радовался удаче молча: тяжело дыша, он вытирал мокрую голову и, покряхтывая, ласково поглаживал, натруженную спину.

Грузовая машина ждала их, как и было условлено, неподалеку от домика путевого обходчика. Свежераспиленные доски, лежавшие в кузове, дали Кларку знать, что на шоссе стояла не случайная машина, а как раз та, какая ему нужна.

— Добрый вечер! — проговорил Кларк начало условленного пароля.

— Кому добрый, а кому… — буркнул шофер и постучал молотком по туго накачанному баллону. — Измучило, проклятое колесо: два часа монтирую!

— Теперь все в порядке?

— Порядок.

— Подвезешь в Явор, браток? На двести граммов столичной заработаешь.

— Садитесь.

Когда Кларк и Граб разместились в просторной кабине, шофер Скибан оценивающим взглядом прикинул, кто из его пассажиров является шефом. Выбрал молодого. Найдя в темноте его руку, он крепко пожал ее:

— С благополучием!

Кларк ответил спокойно и насмешливо:

— Смотри, какой чувствительный, больше моего радуешься.

— И вам не грешно порадоваться, — сказал шофер: — через такие рогатки прорваться, подумайте!

— Поехали, а то спать хочется. — Кларк зевнул.

Ну и ну! Скибан, сам давний шпион и убийца, с почтительным любопытством покосился на своего нового шефа.

Въехали в Явор поздним вечером, с севера, со стороны Карпат, откуда меньше всего, по их расчетам, в городе могли ожидать нарушителей границы.

На одной из глухих и плохо освещенных улиц Скибан остановил машину и сказал, обращаясь к Грабу:

— За углом пивной бар, бывший Имре Варге. Помнишь? Там сейчас закусывает твой кум Чеканюк. — Скибан открыл дверцы кабины: — Бувайте!

— А если его там нет? — усомнился Граб. Скибан посмотрел на часы:

— Там, не беспокойся. Он каждый вечер в это время блаженствует за кружкой пива.

Граб вышел из машины, нерешительно протянул руку. Кларк живо подхватил ее:

— Будь здоров, друже! Дня через три встретимся. Я сам разыщу тебя. Сам! Слышишь? Спокойной ночи.

Переваливаясь, тяжело ставя на брусчатку свои косолапые ноги в грубых башмаках, Граб удалялся в глубину темной и безлюдной улицы. Глядя ему вслед, Кларк сказал:

— Скибан, завтра донесешь на него.

— Я? — Донести?… — испугался Скибан.

— Да, ты.

— Зачем вы так шутите, пан?

— Шутить мне некогда. Я говорю совершенно серьезно: ты должен его выдать. Мастер Чеканюк твой сосед?

— Да.

— Вот и хорошо. Ты случайно увидел, как Чеканюк привел к себе какого-то подозрительного человека, и так далее. Ясно?

— Хоть убейте, пан… товарищ Белограй, ничего не понимаю!

— Граб лишний в нашей компании. За ним тянется след, по которому… Теперь ясно?

— Но… если они заберут Граба, то он может и нас потянуть за собой.

— Не потянет, будь уверен. Об этом успели позаботиться.

— Слушаюсь! — ответил Скибан и про себя добавил: «Может быть, и я когда-нибудь окажусь лишним?… — Он усмехнулся. — Ас кем же они останутся?»

— Поехали! Да не торопись: подгадай так, чтобы к вокзалу подкатить тютелька в тютельку.

Высадив Кларка в тихом переулке, неподалеку от Яворского вокзала, Скибан уехал. Ни фары, ни задний свет он не включал до тех пор, пока не повернул за угол. «Молодец! Знает свое дело!» — подумал Кларк, старательно разглаживая на груди и плечах поношенную шинель.

Улица, густо обсаженная декоративными японскими вишнями, вывела Кларка к железным ступенькам крутой лестницы. Впервые в своей жизни видел Кларк эту лестницу, но он уверенно, будто делал это в тысячу первый раз, поднялся наверх и очутился на высоком переходном мосту, перекинутом через многочисленные железнодорожные пути.

Шел он, беспечно раскуривая толстую самокрутку, гремя подковами по дощатому настилу. Звенели ордена и медали. Свежий затисский ветерок трепал полы шинели. Пылевидный дождь кропил пряди волос, выбившиеся из-под фуражки.

Кларк прошел мост, спустился по лестнице, и как раз в это время мимо него промчался длинный состав пассажирских вагонов московского поезда. Кларк глянул на часы: аккуратно! Все, решительно все выходит так, как планировал!

«Демобилизованный старшина» незаметно возник из привокзальной темноты и легко затерялся на шумном, многолюдном перроне, среди солдат-отпускников, следующих в свои части, расквартированные за границей. Вместе с ними он вошел в ярко освещенный вокзал. Оглядываясь вокруг, проговорил:

— Вот и край советской земли. Еще час, два — и опять чужая сторона. Эх, доля ты, доля солдатская…

Как и рассчитывал Кларк, его слова задели душевные струны идущих рядом с ним молодых людей. Один из них, круглолицый, краснощекий, тоже старшина, с артиллерийской эмблемой на погонах, сказал:

— Молчи, друг, не расстраивай…

— Понимаю… — Кларк подмигнул. — От молодой жены уехал?

— Как в воду смотрел. А ты почему без погон? — спросил старшина, когда они расположились на скамьях зала ожидания.

— Относил я свои погоны честь по чести, хватит. Теперь я де-мо-би-лизованный… Завидуешь, а?

Артиллерист вздохнул:

— Мне бы еще хоть недельку побыть в отпуске!

— И месяца бы тебе, браток, не хватило. Счастливые дни не считают. Как она, твоя молодая сударыня, величается?

— Клавой до сих пор звали, — застенчиво улыбнулся артиллерист.

— А тебя?

— Грицьком. Григорий Воловик.

— Гриша, значит. А меня — Иваном. Иван Белограй. — Кларк достал плоскую голубую пачку «Верховины»: — Кури, Григорий батькович, верное средство от тоски.

Артиллерист взял своими толстыми, круглыми пальцами сигарету, аккуратно размял ее, прикурил и, глубоко затянувшись, сквозь дым дружелюбно посмотрел на собеседника:

— И давно ты демобилизовался?

— Недавно. В этом месяце.

— А где служил?

— Та-ам. — Кларк кивнул на запад. — В оккупационных войсках.

— И куда же теперь?

Кларк смущенно опустил голову, надвинул на глаза фуражку.

— Путь мой прямой, а вот не знаю, что выйдет, — ответил он уклончиво. — В общем, слепой сказал: побачимо.

— А все ж таки куда устремился? — любопытствовал артиллерист.

— Да так, есть на земле один заветный уголок. — Кларк поднял голову, подмигнул. — Нацелился я, браток, на колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую улицу, на дом девяносто два, где живет Терезия Симак. Слыхал? Те-ре-зия!..

Хмурое лицо старшины-артиллериста постепенно прояснилось.

— И чем же тебе она доводится, эта самая Терезия? — спросил он не без лукавства. — Теткой? Бабушкой?

— Еще и сам не знаю, если правду тебе сказать. Пока мечты большие.

— Чего ж ты сидишь тут, а не бежишь к ней? — удивился артиллерист.

«Демобилизованный старшина» с тоской посмотрел на темное ночное окно:

— Рад бы в рай, да грехи не пускают… — Он помолчал и серьезно добавил: — Куда пойдешь на ночь глядя? Места малознакомые, еще того этого… на границу наткнешься. Подожду лучше до утра. — Он постучал ногтем по стеклу часов. — Время-то как медленно тянется! Выпить чайку, что ли? Составишь компанию, друг?

Артиллерист вывернул карманы шаровар:

— Неподходящий я для тебя компаньон.

— Ничего, пойдем.

Кларк схватил за руку старшину и потащил его за собой.

Поднимаясь по крутой открытой лестнице на второй этаж, где помещался ресторан, он пытливо и осторожно, не оборачиваясь, косил глазами: не привлек ли он к себе внимания? Нет, как будто никто не следил за ним.

В просторном зале ресторана было многолюдно. Они сели за свободный столик, заказали водки, пива, закуску.

Пили и ели медленно: «демобилизованный» все рассказывал, какая у него Терезия, как и когда он ее полюбил, как решил ехать к ней, а старшина-артиллерист только слушал, одобрительно поддакивая и грустно улыбаясь.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Кларк говорил с таким самозабвенным увлечением, так пожирал глазами своего собеседника, что, как казалось со стороны, ничего не видел и не слышал вокруг себя. В самом же деле он ни на одно мгновение не терял власти над собой, беспрестанно контролировал каждого человека, находившегося в обширном зале: не заинтересовался ли кто-нибудь им? Другим Кларк и не мог быть на советской земле. Постоянная настороженность — теперь это его обычное состояние. Он, как человек тайной жизни, все время должен быть уверенным, что отлично исполняет свою роль, что находится вне подозрений.

За соседним освободившимся столиком появился новый посетитель — молодой человек в черной форменной тужурке, с белым металлическим паровозиком на свежей, отлично сделанной и тщательно вычищенной фуражке. Кларк наметанным глазом успел заметить и другие важные приметы парня: русый кудрявый чуб, выбивающийся из-под лакированного козырька, яркий ожог румянца на щеках, выбритый подбородок, сияющий взор. Всякий человек, попадающий в орбиту внимания Кларка, сразу же вызывал у него первостепенной важности вопрос: кто ты и что ты? Бояться тебя надо, заискивать перед тобой или добиваться дружбы? Если объект не вызывал опасений, Кларк сейчас же, по привычке, прикидывал: «А нельзя ли, голубчик, извлечь из тебя какую-нибудь пользу?»

Потягивая густое мартовское пиво и не прекращая разговора с артиллеристом, Кларк думал о молодом железнодорожнике. По наблюдению Кларка, парень недавно, может быть неделю назад, если даже не вчера, получил право на самостоятельное вождение паровоза. Этим и объясняется его парадный вид и появление в ресторане. Празднует. Официантка называет его по имени — значит, он местный, яворянин.

«Счастливые люди великодушны, — усмехнулся про себя Кларк, — они доверчивы и рады кого-нибудь пригреть своим добрым крылом. Что ж, начнем атаку». Кларк поднял голову и как бы невзначай встретился взглядом с молодым железнодорожником. Через минуту он сделал то же самое, но на этот раз уже улыбнулся глазами. Еще через минуту он подмигнул соседу по столу и сказал хмельным голосом:

— За тех, кто вышел на самостоятельную дорогу! За тебя, механик! — прибавил Кларк и поднял кружку.

Молодой железнодорожник, не ожидавший такого ясновидения от незнакомого человека, жарко, до слез покраснел, но свою кружку с пивом он все-таки тоже вознес и осушил ее до дна.

Кларк в душе ликовал. Как быстро заложил он фундамент дружбы с этим так необходимым ему парнем! Он погрозил ему пальцем и сказал, как старому приятелю:

— Сам виноват, браток, что я твои секреты разгадал: они сверкают в каждой твоей пуговице. Завидую: лет на пять моложе меня, а уже имеешь такую специальность!

— Тебе ли завидовать! — Железнодорожник посмотрел на ордена и медали демобилизованного старшины.

— «Не гляди, что на груди, а гляди, что впереди», — предупреждал Вася Теркин. Впереди у меня — увесистый ключ, зубило, домкрат и третий разряд паровозного слесаря или кочегара. Учеником твоим, может быть, буду.

— Что, кончил службу?

— Угу. Здесь, в Яворе, собираюсь заякориться. Можно? Разрешаешь?

— Можно, — засмеялся паровозник. — Разрешаю.

Кларк решил, что дальше сближаться можно уже смелее.

— Как тебя мама называет, механик?

Железнодорожник, еще смеясь, ответил:

— Василем.

— А люди? Товарищ…

— Гойда, — подсказал Василь.

Кларк смерил юношу с ног до головы оценивающим взглядом:

— Все тебе, брат, к лицу: фамилия, имя, профессия. А у меня подкузьмила и фамилия и имя. Иван! Белограй!

Заметив пограничный наряд, вошедший в ресторан, Кларк осторожно скомкал так удачно налаженный разговор с Василем Гойдой и опять повернулся к уже успевшему заскучать старшине-артиллеристу:

— Выпьем, дружба, еще по стакашке за твою Клаву!

Выпивая и продолжая с артиллеристом разговор, Кларк ни разу не посмотрел в сторону пограничников, проверяющих у пассажиров-военнослужащих документы.

К столу подошел пограничный наряд — молодой лейтенант и два солдата с автоматами. Офицер попросил предъявить документы. Кларк допил пиво, вытер губы ладонью и не спеша полез в карман. Пока он, позванивая орденами и медалями, доставал толстый бумажник, старшина-артиллерист успел протянуть лейтенанту маленькую книжечку в коричневой обложке и аккуратно сложенную вчетверо бумагу — отпускной билет. Офицер внимательно просматривал документы.

Кларк тем временем вытащил кожаный, видавший виды бумажник, положил его на край стола и раскрыл так небрежно, что все его содержимое посыпалось на пол. Чего только не хранил в своей необъятной утробе этот солдатский бумажник: вырезки из газет времен Отечественной войны, выписки из приказов главнокомандующего об объявлении благодарности за отличия, письма, какие-то справки, почтовые квитанции, гребенку с зеркальцем, деньги, орденскую книжку, фотографию красивой девушки в украинском костюме, с лентами в толстых русых косах. Подбирая с пола содержимое бумажника, Кларк улыбался:

— Извиняюсь, товарищи! Это я на радостях все свое барахлишко вывернул… Один момент!

— Почему без погон? — строго спросил пограничник. — Прошу предъявить документы.

— Документы? Пожалуйста!

Кларк нагнулся, взял с пола пачку бумаг, протянул лейтенанту:

— Читайте, там сказано, почему старшина Иван Белограй без погон. Отвоевался! Отслужил честно и благородно, дай бог всякому.

— Когда вы получили пропуск в пограничную зону? — спросил лейтенант.

— Когда?… Так там же все ясно, по-русски написано. Читайте! Пятого марта сего года.

— Кончается срок действия вашего пропуска. У вас в запасе всего одна неделя.

— Не беспокойтесь, товарищ лейтенант! Продлим, если… если нам не дадут поворот от ворот.

Пограничник положил на край стола бумаги:

— Каким поездом приехали?

— Да этим самым, московским.

— Билет сохранился?

— Билет? Можно и билет. Вот. — Кларк вытряхнул из платка кусочек картона. — Москва — Явор. Годность — трое суток. Стоимость…

— Советую, товарищ, пойти в гостиницу и лечь спать, — сказал на прощанье лейтенант охмелевшему, не в меру разговорчивому демобилизованному старшине.

— Гостиница… А где она?

— Здесь, на вокзале. На третьем этаже.

Лейтенант откозырял и удалился.

Всякий человек, вольно или невольно наблюдавший за Белограем и Воловиком, не мог не подумать, что они вместе ехали в поезде, подружились в дороге и вот теперь ужинают перед разлукой. Именно на это и рассчитывал Кларк.

Диктор объявил по радио, что через полчаса начнется посадка на поезда, следующие в Будапешт и Вену, в Братиславу и Прагу. Старшина-артиллерист с грустью посмотрел на часы, вздохнул:

— Жалко.

— Чего тебе жалко? — спросил Кларк, не подозревая о том, какой опасный последует ответ, во многом решивший его судьбу.

— Только познакомились, а уже надо разлучаться. Вот и жалко. Удивляюсь, Иван: всего один час знаю тебя, а нравишься так — вроде мы с тобой всю жизнь дружили. Чем приворожил?

— Э, есть такое заветное средство. Только не скажу какое. И не выпытывай. Давай лучше выпьем. Последнюю!

Кларк налил в кружку пива, разбавил его слегка водкой, чокнулся со старшиной. Проделывая все это, он незаметно косил глазами в сторону сидящего за соседним столиком железнодорожника — слышал ли тот неуместное признание старшины, не вызвало ли оно у него настороженности.

Молодой машинист беспечно пил пиво, дымил сигаретой. «Ничего не слышал», — успокоил себя Кларк.

Диктор напомнил о том, что скоро начнется посадка на поезда, следующие за границу, и сообщил о прибытии пригородного поезда Мукачево — Явор — Ужгород.

Старшина-артиллерист неохотно поднялся из-за стола:

— Ну, Иван, раскошеливайся… расплачивайся, одним словом, а я пойду. Пора.

— Постой, так ты, брат, не уйдешь! — Кларк грубовато притянул к себе Воловика, потрепал его за волосы, потом поцеловал в щеку. — Будь здоров, Грицько!

Проводив очарованного старшину к двери досмотрового зала, он поспешил вернуться в ресторан, но Василя Гойды там уже не было. Не нашел Кларк так нужного ему машиниста и в зале ожидания, и в парикмахерской, и на почте, и в камере хранения. «Уехал пригородным в Мукачево», — сообразил Кларк. Он с досадой пожевал губами и направился на третий этаж, в вокзальную гостиницу. Час назад он не думал, что там придется ночевать. Рассчитывал на домашнюю постель нового друга, на его хлеб и соль. «Ничего, голубчик, и до тебя доберусь! Ты мне нужен, очень нужен».

9

Поздно вечером Громада вернулся с границы и по дороге в штаб решил заехать домой. Поднимаясь по лестнице, на площадке второго этажа он увидел широкие плечи и знакомый курчавый затылок Зубавина.

— Евгений Николаевич, вы? — окликнул он майора своим мощным басом. — Чего по ночам бродите?

— Не спится, Кузьма Петрович. Вот я и решил в гости к вам напроситься.

Зубавин часто бывал у Громады дома, он хорошо знал его жену, Ольгу Константиновну, его девочек Майю и Светлану, дружил с ними. Но Кузьма Петрович понимал, что сегодняшний неожиданный ночной приход Зубавина вызван какими-то особыми обстоятельствами.

Ольга Константиновна, открыв дверь, обрадовалась, увидев Зубавина:

— А, Женя! Здравствуй, пропащий! — Высокая, в легком белом платье в синюю крапинку, с непокорными темными волосами, перехваченными голубенькой выцветшей лентой, она легко и быстро подошла к нему, схватила за ухо своими пухлыми и теплыми пальцами: — Вот тебе, вот…

— За что мне такое наказание, Ольга Константиновна?

Она с веселым негодованием посмотрела на мужа, который направлялся в ванную:

— Слыхал, Кузя? Он, такой-сякой, даже не чувствует своей вины! — Ольга Константиновна смерила Зубавина с ног до головы презрительным взглядом. — Кто глаз не кажет третью неделю? За пять кварталов обходит наш дом! Девочки тебя уже начисто забыли…

— Мама, кто пришел?

Ольга Константиновна озабоченно посмотрела на дверь детской, откуда донесся голос старшей, пятнадцатилетней Майки.

— Это папа.

— Какой же это папа, если у него голос Евгения Николаевича!

— Тебе показалось. Спи!

— Да разве мы глухие, мама! — запротестовала меньшая, Светлана.

— Прекратите разговоры!

Ольга Константиновна плотно прикрыла дверь детской, дважды повернула ключ и кивнула Зубавину, чтобы тот проходил в комнаты.

— Вот, слыхал! — сказала она, входя вслед за ним в столовую. — Его ждут не дождутся, а он…

— Некогда было, Ольга Константиновна. Такие у нас сейчас дела… А вообще простите, виноват.

Ольга Константиновна засмеялась:

— Покладистый муж у Ирины. Даже завидно. За двадцать лет не было еще такого случая, чтобы мой муж сказал: «Я виноват, Оля». Все жена виновата: девочки получили по тройке — мама недосмотрела; у девочек аппетита нет — мама не умеет кормить; девочки зачастили в кино — мама их разбаловала; девочки поздно ложатся спать — мама поощряет; девочки заболели — мама не уберегла. Одним словом, всегда виновата.

На пороге столовой показался Громада, с влажными волосами, с натертым докрасна лицом.

— Объективная действительность, ничего не поделаешь, — посмеиваясь глазами, сказал он.

— Я уже говорила: праведник, а не муж! — Ольга Константиновна материнским жестом, словно перед ней стоял не великан Громада, а мальчишка, пригладила на его голове волосы, поправила воротник рубашки.

— Всю жизнь будешь виновата, Олечка: кому много дано, с того много и спрашивается! — Воинственно щурясь, Кузьма Петрович посмотрел на тарелки с ветчиной, маслом, сыром, колбасой и свежей редиской. — А где же коньяк, Оля? Вот еще одна твоя вина!

Ольга Константиновна достала из буфета бутылку с пятью звездочками.

— Отлично. Пусть все это нас дожидается. — Громада открыл дверь соседней комнаты и пропустил Зубавина вперед.

Они сели в кресла друг против друга.

— Итак, Евгений Николаевич, что нового? Сообщение Зубавина не явилось неожиданностью для Громады. По новым данным, полученным одновременно из двух источников, незадержанный нарушитель, как и предполагал Громада, затаился в Яворе. В укрывательстве шпиона уличен мастер железнодорожного депо Стефан Чеканюк. В прошлом, при буржуазном режиме, он был «сичевиком», с оружием в руках служил «черному патеру» — Августину Волошину. Громада спросил, кто и как уличил Чеканюка. Зубавин назвал имена местных жителей. Один из них, Федор Степняк, слесарь железнодорожного депо Явор, возвращаясь домой с ночного дежурства, увидел в конце своей тихой, залитой лунным светом улицы двух прохожих. Они шли быстрым шагом, держась в тени черешен, растущих вдоль кирпичного тротуара. Внезапное появление слесаря испугало прохожих. Они свернули в ближайший переулок и там исчезли. Федор Степняк насторожился. Кто они? Если честные люди, то зачем им прятаться? Если чужие, то что им надо на этой улице, где нет ни закусочной, ни аптеки, ни телефона-автомата? Федор Степняк перебрал в памяти всех, кто жил по правой и левой стороне Первомайской, и не нашел ни одного мужчины, кто мог бы в столь позднее время возвращаться домой или идти на работу.

На вопрос, в какой дом, по его предположению, могли бы войти эти подозрительные прохожие, если бы им не помешали, Федор Степняк не дал определенного ответа. Повидимому, он не хотел бросать тень ни на одного жителя Первомайской улицы.

Данные, полученные от шофера грузовой машины Скибана, живущего по соседству с мастером Чеканюком, как бы продолжали и проясняли рассказ слесаря Степняка.

Скибан сказал, что в прошлую ночь ему плохо спалось: мучили головная боль и удушливый кашель. Под утро, накинув пальто, он вышел в садик подышать свежим предрассветным воздухом. Скоро он почувствовал себя лучше и пошел в дом досыпать. Не успел он сделать и двух шагов, как увидел на задах своего сада, в малиннике, две мужские фигуры. Одна была незнакомая. В другой, приглядевшись, Скибан узнал долговязого мастера Чеканюка.

«Сосед, ты?» — окликнул Скибан.

Люди тревожно метнулись к забору, но сейчас же остановились. Послышался сдавленный смех мастера:

«Шо, Стефан, злякався? Заспокойся, голубе, твои куры та индюки в полной сохранности».

Скибан тоже засмеялся и хотел подойти ближе, но сосед перемахнул через заборчик. Уже с крыльца своего дома он проговорил:

«Извиняй, сосед, шо мы с кумом, идучи навпростець, трошки потоптали твий малинник. Завтра ликвидую шкоду. Бувай здоров».

Утром мастер Чеканюк зашел в дом к Скибану и, угощая его сигаретой, еще раз попросил извинения за ночное беспокойство и доверительно сказал:

«Сам знаешь, сосед, скоро Христово воскресенье. Так вот, на праздник дорогой гость пожаловал, мой стародавний кум. И не с пустыми карманами — в каждом по литру самоделковой горилки. Потому мы и плутали садами. — Чеканюк крякнул, облизал губы: — Первач… Приходи, Стефан, разговляться. Да смотри, друже, не проговорись кому-нибудь про самогон. Бувай здоров».

Все это вместе взятое показалось Скибану подозрительным, а особенно — просьба не проговориться…

Прочтя эти обстоятельные показания, Громада положил на подлокотники кресла туго сжатые кулаки и вопросительно посмотрел на Зубавина:

— Он шофер, этот Скибан? Работал в тот день?

Зубавин кивнул головой:

— Да. Вернулся в Явор поздно вечером. Но лесоматериалов он не возил.

— Какие меры приняты? — спросил Громада.

— Пока почти никаких. Нарушитель, как мы установили, скрывается в сенном сарае. Арестуем через день-другой, когда окончательно проясним его связи.

— А вы уверены, что это тот, четвертый нарушитель?

— Не имеем права сомневаться, товарищ генерал! — Зубавин улыбнулся. — Проконтролировали по отпечатку, оставленному на границе.

Попрощавшись, Зубавин ушел.

В каждой большой пограничной операции есть одна важная особенность. Поиск начинается на огромной площади. По мере того как в штаб поступают все более и более достоверные данные о местопребывании разыскиваемого, периметр поиска сокращается, силы стягиваются, уплотняется кольцо вокруг врага.

Данные, представленные Зубавиным, заставили генерала Громаду задуматься: не пора ли начать стягивание сил? Велико было искушение уплотнить кольцо, но Громада преодолел это искушение. Еще не все ясно. Большой опыт борьбы с врагами научил Громаду быть осторожным, осмотрительным, принимать решения на основе абсолютно достоверных данных. И потому он твердо сказал себе: еще рано.

И, даже проверив данные Зубавина и убедившись в их достоверности, Громада не изменил своего решения. Он прекратит поиск лишь в том случае, когда станет ясно, что схвачен именно шеф Карела Грончака. Кажется, это уже только вопрос времени. Враг обречен. Зубавин, выжидая, поступает правильно. Сегодня еще рано подвести черту. Кто знает, не скрывается ли за одним нарушителем целая шпионская шайка? Не следует торопиться. Но и опаздывать нельзя.

С такими мыслями Громада и заснул, впервые после нескольких бессонных ночей. Его разбудил настойчивый звонок телефона. Громада узнал голос Зубавина.

— Есть важнейшие новости, товарищ генерал.

Зубавин хотел, чтобы генерал немедленно прибыл к нему в горотдел.

Громада вызвал машину, оделся и через полчаса был в кабинете Зубавина. При появлении генерала человек в форме железнодорожника, сидевший в кресле у стола майора, вскочил и виновато заморгал светлыми ресницами.

Зубавин поднялся:

— Познакомьтесь, товарищ генерал: мастер Чеканюк, Петр Петрович.

— Здравствуйте! — Громада наклонил голову. Его смуглое лицо было непроницаемо спокойно.

После того, что генерал знал о мастере, это «познакомьтесь» прозвучало странно и вызвало у Громады недоумение. Но он быстро догадался, что в отношении Зубавина к Чеканюку произошла перемена.

Зубавин протянул генералу несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком. Протокол обстоятельно объяснял Громаде причину появления мастера в кабинете Зубавина. Он пришел, как сказано было в первой же строке, выполнить свой долг советского гражданина. Дальше излагалась суть дела. Прошлой ночью, вернее — поздно вечером, Чеканюк возвращался из кинотеатра. По дороге домой он зашел в пивной бар по Ужгородской улице, принадлежавший ранее Имре Варге. Там он попросил у знакомой официантки, как это часто делал в течение нескольких лет, бутылку пива, сто граммов водки, бутерброд с красной икрой и стал ужинать. Через несколько минут к нему подошел человек в серой куртке. Спросив, не занят ли соседний стул, он расположился рядом и тоже потребовал себе пива. Наполнив кружку, он чуть пристукнул ее донышком по столу и вполголоса произнес:

«Ваше здоровье, Петро Петрович!»

«Спасибо!» — сейчас же откликнулся мастер.

Он поинтересовался, откуда незнакомый человек знает его имя и фамилию. Тот пристально посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

«Не узнаешь, кум?»

Чеканюк долго вглядывался в рыхлое, с лохматыми бровями, чужое лицо. И постепенно проступили на нем давно забытые черты: крупная родинка на щеке, большие зубы, оспинки на кончике широкого носа, упрямый подбородок, разделенный ложбинкой. Кум Ярослав! Ярослав Граб, надевший в годы войны форму эсэсовца.

Почувствовав себя узнанным, Граб нахмурил брови: тише, мол, ничего не спрашивай — сейчас, дескать, не время и не место рассказывать, откуда и как я появился.

Они еще выпили, закусили и, расплатившись, вышли на улицу. Тут Граб заявил, что ему негде ночевать и его должен приютить, по старой дружбе, мастер Чеканюк. Пришли на Первомайскую. Пробирались не улицей, а огородами и садами. Почему? Мастер уже догадывался, каким ветром его забытого кума занесло в Закарпатье. Когда вошли в дом, то Граб подтвердил догадки Чеканюка. Он прямо сказал, что перешел границу, и потребовал от мастера спрятать его на два-три дня, не больше. Гостеприимство он щедро оплачивал: бросил на стол тугую пачку сторублевок. Вот она здесь, в деле, крест-накрест заклеенная белыми полосками бумаги. Мастер Чеканюк принял деньги, спрятал в сенном сарае своего кума. Вот и всё.

Генерал Громада внимательно прочитал показания Чеканюка. Потом еще раз и еще.

— Почему кум пришел именно к вам? — спросил он, быстро взглянув на мастера.

— Вот об этом, товарищ генерал, я и сам все время думаю: почему? — Он потупился, глядя на свои жилистые темные руки. — Я при старом режиме… при Августине Волошине был сичевиком. Про меня теперь всякое можно подумать.

— Мы судим о человеке по его делам.

— Лучший мастер в депо Явор, — сказал Зубавин.

Громада протянул Чеканюку руку:

— Примите, Петро Петрович, благодарность от пограничников… Ваш кум вооружен?

— Вроде как бы нет, а там кто ж его знает!

— Планами делился?

— Пока не успел. Да я и не показывал виду, что меня это интересует.

— Надо сделать так, чтобы при аресте Граба не причинить никакого беспокойства ни Петру Петровичу, ни его домашним, — посоветовал Громада майору Зубавину.

— Граб думает, что вы сейчас на работе? — спросил Зубавин у Чеканюка.

— Да. Утром я проведал его и сказал, что иду в депо.

— Скажите, Петро Петрович, а когда вы пили с Грабом, самогон не развязал ему язык?

— Какой же самогон в пивном баре! — удивился мастер.

— В баре самогона не было, но, может быть, у кума нашелся? — с улыбкой спросил Зубавин, перелистывая страницы допроса шофера Скибана.

— Нет, дома мы ничего не пили.

— Как вы с Грабом прошли в дом? — последовал новый вопрос после продолжительного молчания.

— Мы в дом не заходили. Прямо в сарай. Задами пробирались.

— А когда вы входили, вас никто не видел? Из соседей, например?

— Вроде бы нет.

Зубавин переглянулся с Громадой, закрыл папку и отпустил Чеканюка.

— Ну, каков ваш вывод, товарищ майор? — Громада, нахмурившись, набивал трубку.

— Пока не арестован этот нарушитель, я не имею права считать достоверными ни показания Чеканюка, ни Скибана.

— Да. — Генерал густо задымил и закрыл глаза. — Если прав шофер Скибан, — в раздумье проговорил Громада, — тогда почему пришел к вам мастер Чеканюк? Вторая версия: Чеканюк искренен, он рискует жизнью. Но тогда зачем понадобилось шоферу Скибану клеветать на него?

— Возможно, он заинтересован в том, чтобы направить розыск по ложному пути, — ответил Зубавин. — Не нравится мне этот Скибан. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что он неспроста приходил к нам. У меня есть подозрение, что он как-то причастен к делу.

— На чем основано это подозрение?

— Пока, товарищ генерал, не имею никаких объективных данных. Буду собирать факты.


Вечером того же дня под проливным весенним дождем Зубавин и сопровождавшие его лица подъехали к верхнему концу Первомайской улицы. Оставив здесь машину и выслав оцепление, они двинулись к дому мастера Чеканюка. И как только они переступили порог калитки, из-под темного навеса крылечка неслышно вышел Петро Петрович. Он, повидимому, давно поджидал гостей. Зубавин посмотрел в дальний конец двора, где влажно блестела оцинкованная крыша сарая:

— Постучите. Скажите, что принесли ужин.

Осторожно шагая и с опаской оглядываясь, мастер двинулся к темному сараю. Зубавин неслышно шел рядом, засунув руки в карманы дождевика и обходя лужи.

Подошли к двери вчетвером: посередине — Чеканюк, справа — Зубавин, слева — два вооруженных офицера.

Мастер не в силах был сделать последнего, решающего движения — постучать в дверь сарая. Это вынужден был сделать Зубавин.

— Кум, это я… вечеряти… — зашептал Чеканюк, прижимаясь губами к щели между шершавых, набрякших влагой досок.

Ответа не последовало. Ни малейшего шороха не доносилось изнутри сарая. Зубавин постучал еще и, немного переждав, постучал в третий раз. Сарай молчал. Зубавин оглянулся через плечо, в темноту, взмахнул рукой. Несколько человек выросли за его спиной. Два из них молча, в четыре руки схватились за деревянную скобу, набитую на дверь, с силой рванули ее. Вспыхнул карманный фонарь. Острие его луча осветило Ярослава Граба как раз в тот момент, когда на его зубах хрустела ампула с ядом.

Еще один труп нарушителя. Тяжелое и сырое лицо алкоголика, серые, будто осыпанные пеплом волосы, суконная куртка с барашковым воротником, сбитые на носках, зашнурованные сыромятными ремешками ботинки на толстой подошве…

Зубавин взял мастера Чеканюка под руку и, отведя его в сторону, под навес крыльца дома, спокойно, будто ничего не случилось, спросил:

— Петро Петрович, у вас есть родственники? Не здесь, в Яворе, а в каком-нибудь дальнем городе?

— Есть. Сестра. В Ужгороде. А… а что?

— У вас с ней добрые отношения?

— Да, очень хорошие.

— Давно вы с ней не видались?

— Больше года… А почему вас это интересует? — Мастер с недоумением и тревогой смотрел на майора.

— Почему? — Зубавин помолчал. — Я хотел бы, чтобы вы поехали к сестре в гости. На целую неделю, не меньше. Сегодня же. Прямо вот сейчас. На моей машине.

— Я не понимаю, но…

— Пожалуйста, поезжайте. И постарайтесь не показываться на улицах Ужгорода.

Чеканюк схватил руку майора:

— Все уразумел!

— Вот и хорошо.


Шофер Скибан пришел на работу, как обычно, ранним утром. Председатель артели Дзюба встретил его по-хозяйски строго:

— Машина готова к дальнему рейсу?

— В порядке.

— Проверим!

Придирчиво осматривая грузовик, Дзюба ворчливо выговаривал шоферу за то, что кузов грязный, плохо накачаны баллоны. Выждав, когда поблизости никого не оказалось, Дзюба спросил:

— Как поживает твой сосед?

— Сегодня ночью у него были гости.

— Ну? — Дзюба перестал дышать, в морщинах заблестели капли пота.

Скибан укоризненно покачал головой:

— Разве можно так волноваться? Зря. Гости были не очень беспокойные. Они тихо и незаметно забрали «кума» и уехали.

— Живым?

— Что вы, пан голова! Все получилось так, как и предусмотрено. Вместе со своим кумом исчез и Чеканюк.

Дзюба вытер лоб большим бордовым платком:

— Фу! Значит, они тебе поверили. А я, признаться, боялся. — Он резко повысил голос: — Безобразие! Не позволю выезжать на грязной машине! Сейчас же привести в порядок!

10

Ночевал Кларк в вокзальной гостинице. Утром он помылся в гостиничной душевой, позавтракал и отправился в город устраивать свои дела.

Первым, кого решил атаковать Кларк, был яворский военком, майор Пирожниченко. С его помощью он собирался пустить корни в яворскую почву. Поскольку Кларк в школе специализировался по диверсиям на горных железных дорогах, его интересовал яворский узел. Он был уверен, что создаст здесь мощный кулак, способный в случае войны вывести из строя важнейшие сооружения — тоннели, мосты.

Некоторые коллеги Кларка, менее чем он подготовленные к тайной жизни, не уверенные в себе, попадая в Советский Союз, ползли проторенной дорожкой: искали себе убежища у людей, чье прошлое или настоящее внушало или могло внушить подозрение советским властям. Этим самым недальновидные люди обрекали себя на закономерный провал в будущем. Нет, Кларк избрал другой путь. Имея возможность скрыться после перехода границы на квартире какого-нибудь старого агента американской разведки, вроде Дзюбы, он предпочел пойти на вокзал, контролируемый пограничными патрулями и железнодорожной охраной. С такими документами, как у него, полагал Кларк, с такими внешними данными и с такой выучкой ему не следует прятаться по закоулкам. Чем смелее он будет действовать, тем меньше вызовет подозрений. Кларк отлично знал, что его появление в пограничной зоне связано с определенным риском. Какие бы меры предосторожности он ни принял, все равно те, кому это положено знать, установят достоверно, с точностью до одного часа, когда ты прибыл сюда, откуда, с какой целью и т. д. Значит, надо не прятаться, а действовать решительно, дерзко.

Предстоящая встреча с военкомом Пирожниченко была первой ступенью той большой лестницы, на которую собирался взобраться Кларк.

Майор Пирожниченко, конечно, и не подозревал, какую роль должен сыграть он в судьбе Кларка. Он, разумеется, вознегодовал бы, узнав о намерениях Кларка. Майор Пирожниченко за всю свою жизнь не сделал ничего такого, что запятнало бы его честь, дало бы повод иностранным разведчикам прицепиться к нему, шантажировать. Короче говоря, майор до сих пор, до появления на его пути Кларка, жил спокойно, безмятежно, без всяких угрызений совести, не нарушая долга ни перед родиной, ни перед семьей и друзьями. И так он собирался прожить до конца дней своих.

Не зная биографии того, к кому направлялся, его характера, его привычек и наклонностей, Кларк тем не менее твердо рассчитывал на успех.

Живя в первые годы второй мировой войны в СССР, он тщательно изучал образ жизни, характеры и национальные особенности русских людей. Целыми днями, скромно одетый, тихий и незаметный, он толкался по продовольственным магазинам, в фойе кинотеатров, по рынкам, стоял в очередях, гулял в парках культуры и отдыха, не пропускал ни одного футбольного матча, читал и перечитывал все новые романы и повести. На правах представителя союзной державы ему приходилось общаться с военными людьми, деятелями науки, культуры и искусства. Впоследствии, основываясь на этих своих наблюдениях, он написал сочинение, озаглавив его: «Тайные ключи к сердцам советских людей». Начальство Кларка одобрило его исследование и поставило ему задачу: подкрепить свою теорию практикой.

В исследовании «Тайные ключи к сердцам советских людей» двести миллионов советских граждан разделялись на несколько больших групп: рабочие, колхозники, военные, интеллигенция техническая и художественная, то есть представители искусств и литературы, домохозяйки, молодые девушки, юноши, руководящие партработники и т. д. Характеризуя ту или иную группу, Кларк пытался давать рецепты, какими средствами разведчик может завоевать в этой среде доверие.

Вот что писал Кларк о советских людях, объединенных им в группу военных:

«Это наиболее твердокаменные, одетые в непробиваемую броню бдительности объекты. Они осторожны в своих отношениях с новым для них человеком. Они прячут все свои тайны за семью замками. Они в подавляющей массе безупречно честны, преданны, и прочее и прочее. Они любят свое оружие, гордятся им, берегут его как зеницу ока. Они перед всем миром продемонстрировали на полях сражений свою храбрость, свое презрение к смерти, свою талантливость.

Дурак тот, кто пробует атаковать эту группу в лоб. Этих людей надо пытаться завоевывать обходным маневром.

Уязвимые места советских военных можно нащупать, только серьезно изучив их достоинства. Это парадоксально, но это факт.

Военный любит свое оружие — играй на этой струне. Он дорожит своим боевым прошлым, заслугами, орденами — попробуй эту законную гордость замутить лестью. Как ни высоко с официальной точки зрения оценены фронтовые заслуги того или иного военного, ему может польстить и твое признание.

Помни твердо: фронтовик любит вспоминать свое военное прошлое. Если ты хочешь расположить его к себе, внимательно, с восторгом слушай его рассказы. Беспрестанно подливай масла в огонь. Меняй в некоторых местах восхищение на зависть. Вздыхай с сожалением в знак того, что ты человек незаметный по сравнению с рассказчиком. Боже тебя упаси от соблазна воспользоваться установившейся близостью и начать задавать вопросы. Довольствуйся тем, что тебе расскажут, и не вытягивай никаких сведений с помощью вопросов. Тебе разрешаются только такие реплики, которые бы побуждали твоего собеседника продолжать рассказ…»

«Я, Иван Белограй, прошедший от Сталинграда до Берлина, я, поливший своею кровью и потом этот великий путь, я, Иван Белограй, военный до мозга костей, я, дурак этакий, демобилизовался, в чем теперь горько раскаиваюсь…»

С такими мыслями, ясно отражавшимися на лице, постучал Кларк в кабинет военкома, нажал ручку двери, осторожно, но вместе с тем и без излишней скромности распахнул ее и отчетливо, во всю звонкую силу своего голоса, не переступая порога, гаркнул:

— Разрешите, товарищ майор?

Военком сидел в своем кресле, у письменного стола с выдвинутым ящиком, который ему служил буфетной стойкой, и завтракал. Кларк, умеющий видеть многое, что недоступно простому глазу, сразу оценил драматизм своего положения. Во-первых, он понял, что появился в то самое мгновение, когда майор, отрезав пластинку домашнего сала, положив его на хлеб и накрыв половинкой огурца, собирался завтракать. Во-вторых, он понял, что майор раздосадован его, Кларка, несвоевременным появлением. В-третьих, ему стало ясно, что он должен немедленно и под самым благовидным предлогом отступить.

— Приятного аппетита! — Кларк позволил себе сдержанно улыбнуться, разумеется без малейшей тени угодничества. — Виноват, товарищ майор, помешал. Разрешите удалиться? — И, не дожидаясь ответа, он приложил руку к козырьку фуражки и лихо повернулся кругом.

— Постой! — раздался ему вслед властный, но не лишенный покровительственного оттенка голос майора.

Майор Пирожниченко еще хмурился, еще не исчезла с его лица досада, но глаза смотрели доброжелательно. Они, эти глаза, спрашивали: «Откуда ты взялся, такой пригожий да хороший? Почему ты, военный с ног до головы, без погон?»

— Я вас слушаю, товарищ майор! — проговорил Кларк, вернувшись в кабинет (дверь он не забыл закрыть) и остановившись на почтительном расстоянии от военкома.

У военкома была массивная, круглая, начисто голая голова, шишковатый лоб и широкий, мясистый нос. На новеньком, отутюженном и с аккуратно подшитым воротничком мундире — ордена, расположенные в строгой симметрии, с положенным просветом, и начищенные мелом, будто час тому назад отчеканенные, медали.

Над головой майора висела карта Закарпатья. На ней, как догадался Кларк, был изображен путь подразделения Пирожниченко, проделанный в период освобождения Закарпатья: маленькими алыми флажками была утыкана почти вся горная долина Тиссы.

Несколько секунд понадобилось Кларку для того, чтобы он дал себе полный отчет в том, что перед ним сидит старый служака, прошедший нелегкий путь от солдата до майора. Оттого так дороги ему его майорские звезды, оттого столько радости доставила ему робкая почтительность демобилизованного старшины.

— Ну, чего ты испугался? — спросил майор и добродушно усмехнулся: — Разве я совершаю что-нибудь непотребное? Видишь, завтракаю. — Он щелкнул ногтем по стаканчику: — И молочко пью… Фронтовик? — пережевывая кусок, спросил майор.

— Так точно! — Кларк весело и преданно посмотрел на военкома. — Сталинградец. Гвардеец Иван Федорович Белограй. Демобилизованный. Старшина. Служил в Берлине.

Он шагнул к столу, выложил военный билет, пропуск в пограничную зону. Военком внимательно просмотрел все документы.

— Почему демобилизовался?

Бывший старшина опустил голову и, глядя себе под ноги, сказал:

— Срок службы кончился, товарищ майор. И потом… сердечная причина.

— Понятно. Влюбился? На семейную жизнь потянуло?

— Так точно, товарищ майор.

— Твоя невеста, конечно, проживает на территории моего округа?

Демобилизованный старшина радостно закивал.

Военкому все больше и больше нравилась навязанная ему роль отгадчика, и он продолжал:

— Если не ошибаюсь, ты хочешь поселиться на закарпатской земле и пустить в нее свои корни?

— Так точно, товарищ майор, — опять по-военному четко, сдержанно, почтительно ответил Белограй. — В Отечественной сроднился я с этой землей, кровь за нее пролил.

— Ты воевал в Закарпатье? В каких частях?

— В гвардейском корпусе генерала Гастиловича.

— Ну? — радостно воскликнул майор.

— Да. — Кларк кивнул на карту, утыканную флажками. — Весь этот путь проделал: где ползком, где на карачках, где бегом. От Яблоницкого перевала до Марморошской котловины. — Он назвал полк, в котором служил Белограй.

— Вот так встреча! Мы ж с тобой земляки, однополчане. Я командовал батальоном. — Майор уже совсем ласково посмотрел на бывшего старшину. — Ну, для земляка, как говорится, и сережку из ушка. Вне всякой очереди дадим квартиру, в Яворе пропишем и устроим на работу. Куда хочешь пойти — на мелькомбинат, мебельную фабрику, дортранс, в железнодорожное депо?

«Белограй» пожал плечами и развел руками:

— Знаете, товарищ майор, мне все равно: везде буду работать так, чтобы оправдать рекомендацию.

— Советую выбрать депо. Поступишь кочегаром или слесарем, а через год-два будешь машинистом паровоза.

— Есть, товарищ майор, выбрать железнодорожное депо! — Кларк козырнул и благодарно улыбнулся.

Чтобы полностью убедить товарища по оружию в своем к нему сердечном расположении, военком спросил:

— Невеста подходящая? Не стыдно будет с ней на улицу показаться?

Это был долгожданный вопрос, и Кларк, втайне радуясь своей выдержке и логической последовательности поведения, достал бумажник, извлек из него все газетные и журнальные фотографии Терезии, любовно наклеенные на картон.

— Постой, голубе… — остановил его военком. — Так это же наша Терезия! Терезия Симак, Герой Социалистического Труда. Хороша дивчина! Ну, брат, высоко ты залетел!

Кларк вздохнул, покачал головой:

— В мечтах, товарищ майор, я, конечно, высоко взлетел, а вот… неизвестно где сесть придется, может быть в самую лужу.

— Значит, еще не сговорились?

— Нет, товарищ майор. Она еще даже не знает, что я…

— Что ты жениться на ней хочешь? — подхватил военком и захохотал: — Вот так жених!

— Опоздал я, товарищ майор, женихаться. Если б назад вернуться лет этак на пять… Эх, каким я был в сорок четвертом! Вот!..

Кларк достал аккуратно сложенный, пожелтевший от времени, потертый на изгибах газетный листок размером с обычную многотиражку. Военком увидел хорошо ему известную армейскую газету, которую каждый день читал на фронте.

На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя». Тут же был помещен и снимок героя: белозубая улыбка, из-под шапки выбивается тяжелый чуб, на шее ремень автомата, грудь в орденах и медалях.

Эта фальшивка была в свое время изготовлена в американской типографии и вручена Кларку как особо охранная грамота.

— Вот, товарищ майор, каким я был когда-то, в дни своей молодости. Да! — Кларк вздохнул. — Что было, то сплыло.

— Хорррош гвардеец! — Майор, близоруко щурясь, рассматривал изображение Кларка. — Да и теперь не хуже. Можешь не вздыхать.

— Что вы, товарищ майор! — Демобилизованный старшина скромно потупился. — Укатали сивку крутые горки.

— Ну, ну, не прибедняйся… не зря же ты Терезии приглянулся!

— Так уж и приглянулся!

Кларк положил на край стола кисть правой руки. Военкому сразу же бросилась в глаза вытатуированная на тыльной стороне его ладони надпись: «Терезия».

— Как же это так, голубе: не сговорившись с Терезией, клеймишь себя навек ее именем?

— Да это так, товарищ майор, по глупости. — Кларк, делая вид, что смутился, закрыл татуировку рукавом.

Майор Пирожниченко, посмеявшись, позвонил начальнику яворского железнодорожного депо инженеру Мазепе, своему приятелю и постоянному спутнику в охотничьих походах, и попросил его «быстренько и аккуратно, на что ты великий мастер, устроить на работу паровозным слесарем героя Отечественной войны Ивана Федоровича Белограя».

Тут же, в присутствии демобилизованного старшины, Пирожниченко позвонил другому своему приятелю, начальнику яворской милиции, и попросил его прописать на постоянное жительство «товарища Белограя, демобилизованного старшину, моего однополчанина, заслуженного гвардейца, пролившего свою кровь за освобождение Закарпатья».

Третья услуга, охотно оказанная майором Пирожниченко Кларку, была скромнее, но все же существенная: военком написал записку в жилищный отдел Яворского горсовета и попросил без всякой волокиты предоставить жилплощадь «демобилизованному доблестному воину, неоднократно награжденному боевыми орденами и медалями, — Ивану Федоровичу Белограю».

Так в течение одного дня Кларк пустил корни в яворскую почву.

В тот день, когда Кларк оформлялся на работу в депо, на доске приказов и извещений он обратил внимание на выписку из приказа, скромно приклеенную среди прочих. В ней ясно, черным по белому, значилось следующее: «Зачислить слесаря Ивана Павловича Таруту в паровозоремонтную бригаду Хижняка». Кларк внешне ничем не выдал своего радостного волнения, душа его ликовала. Еще бы! Парашютист Карел Грончак, снабженный документами на имя Ивана Таруты, был его спутником по самолету в ту ночь, когда он прыгнул над Венгрией. Карел Грончак предназначен ему в подручные для свершения диверсий на горной дороге.

Где же он, слесарь Тарута? В поисках своего ассистента Кларк ничего ни у кого не спрашивал, он пользовался только тем, что случайно слышал. Место, где работает бригада Хижняка, установить было нетрудно. Расхаживая по депо, Кларк забрел на вторую, хижняковскую, канаву. Здесь он краем уха уловил обрывок разговора, из которого ему стало ясно, что Тарута лежит в больнице. Казалось, предосторожности теперь уже излишни. Но Кларк все-таки не пошел в больницу, решив, что встретится с Тарутой позже.


Карел Грончак не опознал своего яворского шефа и в четвертом нарушителе, принявшем яд. Перед Громадой встали новые, труднейшие вопросы: не захотел по каким-либо соображениям Карел Грончак узнать в Грабе своего яворского шефа или в самом деле это не он? Если же Граб не важная персона, то почему вражеская разведка проявила о нем такую большую заботу?

Изучая материалы, собранные Зубавиным, Громада пришел к выводу, что Граб не мог быть руководителем диверсионной группы на железной дороге, он выполнял какую-то подсобную роль. И только. Какую же именно?

Судя по показаниям мастера Чеканюка, Граб не собирался долго жить на советской земле. Стало быть, он, как местный житель, хорошо знающий пограничный район, послан за Тиссу в качестве связиста или проводника.

Установить с кем-нибудь связь, кроме Чеканюка, он не пытался. Значит — проводник. Кого же он проводил? Тех, троих, что убиты в Черном лесу? Или еще кого-то?

Ответы на все эти вопросы генерал Громада решил искать опять на границе, у истока событий, на пятой заставе.


…Берег Тиссы. Генерал Громада и капитан Шапошников, оба в глухих плащах, скрывающих их знаки различия, в одинаковых зеленых фуражках, медленно, вполголоса разговаривая, идут по тропинке, повторяющей все изгибы служебной полосы. Светлый день, на ясном небе ни единого облачка. Хорошо пригревает солнце. Слабый ветерок доносит свежий, терпкий воздух гор, но на лицах пограничников нет весенней радости. Они серьезны, напряжены.

Шапошников еще раз, стараясь не упустить ни малейшей детали, докладывает генералу, где и как была нарушена граница, как было организовано преследование на одном направлении и розыски на другом.

Генерал слушал с сосредоточенным вниманием, изредка задавая скупые вопросы. Судя по их характеру, начальник войск прибыл на заставу не для разбора операции, не для того, чтобы подвести итог событиям. Он искал ключ к какой-то новой, трудной задаче. И это особенно было интересно капитану Шапошникову, так как он, несмотря на все ясные доказательства успеха, тоже не считал операцию завершенной.

Шапошников был крайне сдержан в собственных суждениях, излагал только объективные данные и ждал удобной минуты, чтобы поделиться с генералом своими предположениями, хотя и не проверенными, но имеющими, на взгляд Шапошникова, важное значение.

Выйдя к флангу участка заставы, Громада сел на нижнюю ступеньку наблюдательной вышки, достал трубку, осторожно постучал о перила лестницы, выколачивая пепел. Закурив, он некоторое время молча смотрел на Тиссу. Она быстро катила свои мутные весенние воды почти вровень с берегами. Полосатая водомерная рейка то скрывалась, то показывалась поверх тяжелых, свинцовых волн.

— Кажется, не на шутку разбушевалась Тисса, — сказал Громада. — Еще один хороший ливень — и наводнение неминуемо. — Он резко повернулся к начальнику заставы и неожиданно спросил: — Ну, капитан, когда собираетесь праздновать по случаю такого удачного завершения операции?

— Пока не собираюсь, товарищ генерал. Считаю, что праздновать рано.

— Почему вы так считаете? — Суровый голос Громады смягчился, строгие глаза потеплели. — У вас есть основания?

— Оснований пока мало, товарищ генерал. Больше подозрения. Если разрешите, то я их выскажу. Не нравятся нам следы этого четвертого нарушителя — мне и старшине Смолярчуку. Зачем он покрывал служебную полосу резиновым амортизационным ковриком? Скрыть свои следы? Но почему он не скрывал их потом, дальше, на виноградниках? А потому, что на твердой земле пограничники уже не могли ясно прочитать по его следам, налегке он прошел или с каким-нибудь грузом. Короче говоря, товарищ генерал, я и Смолярчук подозреваем, что Граб перешел границу не один.

Громада слушал начальника заставы и радовался тому, что тот, в содружестве со следопытом Смолярчуком, своей дорогой пробился к тому же выводу, что и штаб округа.

— Где он сейчас, старшина Смолярчук?

— Всё изучает следы Граба. Разрешите вызвать? Громада кивнул.

Через некоторое время знаменитый следопыт, запыхавшись, с каким-то свертком в руках, с разгоряченным лицом, щедро умытым потом, подбежал к вышке:

— Товарищ генерал, старшина Смолярчук прибыл по вашему приказанию!

— Ну, докладывайте, что нового вам удалось выяснить?

— Обнаружен интересный след… — неторопливо начал Смолярчук.

— Где? О каком следе вы говорите?

— Там, в тылу. — Смолярчук махнул рукой в сторону виноградников колхоза «Заря над Тиссой». — В отдельном сарае.

— Что это за след?

— Да все тот же: двадцать шесть сантиметров… Того нарушителя, который отравился.

— Ах, Граб? Ну, так что же?

— Так вот, сразу на него не обратили внимания, а в нем большой смысл. Смотрите!

Смолярчук деловито развернул один сверток и разложил на земле гипсовые отливки: кисти рук параллельно друг другу, а ступни ног позади них.

— Вот, товарищ генерал, видите: четвертый нарушитель стоял на карачках, отдыхал.

— Ну и что же? — Нетерпение Громады росло.

— В другом месте, через сто девяносто два метра, — продолжал Смолярчук, — я обнаружил еще один след: опять нарушитель стоял на карачках, отдыхал. Третий отпечаток сохранился через двести десять метров. Но тут, в сарае, рядом с прежними следами, уже появились отпечатки обуви другого человека. Этот стоял на месте. Потом он присел, облокотился на руку. Почва там влажная, рука четко отпечаталась. Вот!.. Спрашивается: откуда взялись эти отпечатки? Я так думаю, товарищ генерал: Граб перенес на себе какого-то человека.

Старшина развернул второй сверток, и Громада увидел еще три гипсовые отливки.

— Отпечатки ног и кисти руки того, пятого нарушителя, который сидел на спине Граба. Полдороги как человек-невидимка прошел, а в одном месте все-таки не уберегся и оставил след.

Громада, недовольно хмурясь, рассматривал отливки.

— Так это же отпечатки армейских сапог! — наконец сказал он не без разочарования.

— Правильно. Пятый нарушитель был обут в армейские сапоги.

— А где доказательства того, что это не следы какого-нибудь пограничника?

— Есть, товарищ генерал, и такие доказательства. Инструктор службы собак, начальник заставы и все пограничники, кто был в ту ночь в сарае, обуты в поношенные сапоги, а он, пятый, — в новенькие. Видите, какие четкие вмятины от каблуков? Каждый гвоздь отпечатался.

— Спасибо, товарищ Смолярчук! — Громада протянул старшине руку. «Да, теперь действительно объявился „тот“…» — подумал он.

11

В тот же день Кларк раздобыл велосипед, купил на рынке охапку сирени, прикрепил цветы к рулю и помчался за город, держа курс на юго-восток, к Тиссе.

В поле, глядя на синеющие слева и справа Карпаты, на зеленый разлив хлебов, он запел: «Летят перелетные птицы…»

На велосипеде сидел Иван Белограй, радовался весеннему утру тоже Иван Белограй, и пел Иван Белограй в предчувствии встречи с Терезией, а Кларк ревниво наблюдал за ним со стороны и, посмеиваясь, одобрял: «Хорошо, хорошо, молодец!»

Земли колхоза «Заря над Тиссой» раскинулись вдоль венгеро-советской границы. Виноградники взбегали по южным склонам Соняшной горы. Белые колхозные хаты расположились по самому краю обрыва Тиссы, окнами к границе. В центре сельской площади стоял новый Дом культуры. Окна колхозного дворца тоже смотрели на Тиссу и дальше, на Большую Венгерскую равнину. На крутой двускатной красной крыше резко выделялись белые звенья черепицы. Ими размашисто, во всю крышу, выложено: «Заря над Тиссой». Белоснежная эта надпись видна и венгерскому населению левобережья.

У подножия дамбы, прикрывающей Тиссу там, где ее обрывистый берег значительно понижается, лежали бросовые, неплодородные земли, с незапамятных времен названные Чортовым гнездом. Чуть выше этих земель, на волнистом взгорье, поднимался облитый молоком весеннего цветения терновник. По его краю росли осокори, уже выбросившие крошечные флажки нежноизумрудных листьев. Там, где кончалась шатровая тень могучих деревьев, на дне травянистой и прохладной лощины, — проселочная дорога. По этой дороге и въехал Кларк в село.

Он отлично знал, где живет Терезия Симак, но счел необходимым спросить об этом у первого же встречного.

Первым встречным оказался высокий сутулый человек с желто-седой бородой и с палкой в руках. Несмотря на теплый весенний день, на нем был меховой жилет.

— Эй, вуйко! — соскочив на землю, окликнул Кларк прохожего. — Здоровеньки булы!

Дядько с трудом повернул голову, посмотрел на Кларка слезящимися глазами, негнущейся рукой сделал попытку снять шапку, глухо буркнул:

— Здорово.

— Вуйко, скажите, будь ласка, где проживают Симаки?

— А? — Старик приложил ладонь к уху. — Голоснише, не чую!

— Я спрашиваю, где проживают Симаки, — повысил голос Кларк: — Мария Васильевна и ее дочь Терезия?

— Как же, знаю! — внезапно оживился дядько. — Гогольска, будинок число девяносто два. Только их нет дома — ни дочки, ни мамки. На работе. Замкнута хата.

— А где они работают, не скажете? — Кларк подошел ближе к глуховатому старику, чтобы не кричать на всю улицу и не привлекать к себе внимания.

— Скажу. — Старик ухмыльнулся. — Всяка православна людина скаже вам, где обитает Мария Симак. Продала она свою душу нечистой силе. — Он гневно стукнул по дороге палкой. — В Чортово гнездо пускает свои корни Мария Симак. На той горькой и соленой земле не сеяли с тех пор, как себя помню. И при австрияках, и при мадьярах, и при чехах там булы пасовища,*["5] а вона, глупая Мария, порушила ту неродючу, незерновую землю и собирается кукурузу сажать.

— А Терезия тоже там, в Чортовом гнезде?

Дядько махнул в сторону ближайшей горы:

— Не, она на виноградниках, на Соняшной.

— Спасибо! — Кларк вскочил на велосипед и, разгоняя кур, помчался к виноградникам колхоза «Заря над Тиссой».

Узкая каменистая дорога опоясывала крутые и зеленые, хорошо обогретые склоны Соняшной горы. Как ни много было сил у Кларка, но и их не хватило на то, что-бы преодолеть весь подъем. На третьем, самом крутом колене он слез с велосипеда и, толкая его впереди себя, пошел пешком.

И опять шел Белограй, а Кларк наблюдал за ним со стороны.

Горячие потоки солнечных лучей падали на землю, струился прозрачный дымок — весеннее дыхание воскресших виноградников. Откуда-то доносился напряженный трудовой гул пчелиного роя. Прибрежный тисский ветерок нес на своих крыльях хмельной дух цветущих садов и речной свежести. Между высоким, чистым небом и зелено-черной землей металась, то замирая, то возвышаясь, не находя себе пристанища, девичья песня.

Белограй остановился, прислушиваясь. Пели где-то наверху, в виноградниках, должно быть на делянке Терезии. Да, конечно, там. Слов песни Белограй не разбирал. Да и не в них дело. Никакие слова не могли бы сказать ему больше мелодии, полной глубокого раздумья, чуть-чуть горькой и бесконечно задушевной. Белограй слушал песню всем существом, и так было ясно ему, о чем говорила она, к чему взывала и куда дела. «Ах, Иван, Иван, — говорила песня, — где ты? Почему не стоишь сейчас рядом с девчатами и не смотришь с вершины горы на Тиссу, на сады, на поля? Приходи скорее, и ты не пожалеешь».

Кларк усмехнулся: «Молодец! Сыграно великолепно.

Вот что значит войти в роль!»

Он вскочил на велосипед и, несмотря на крутой подъем, покатил в гору, навстречу девичьей песне.

Девушки замолчали, как только увидели велосипедиста, внезапно выскочившего из-под горы. Их было пять — все в темных юбках, с босыми и уже загорелыми ногами, в белых расшитых кофтах; в руках у них были увесистые рогачи, которыми они взрыхляли виноградник. Терезии среди них не было. Где же она?

Бросив на дороге велосипед, тяжело дыша, с раскрасневшимся и мокрым лицом, словно только что окунулся в Тиссе, Иван Белограй подошел к девчатам.

— Здоровеньки булы, сладкоголосые ангелята! Честь труду! — Он снял фуражку и поклонился девчатам, всех одинаково приветливо обласкав веселым взглядом.

Девушки оживленно поздоровались.

— Ручаюсь головой, не ошибся адресом, — сказал Белограй. — Девчата, это Соняшна гора?

— Соняшна! — ответили виноградарши.

— Бригада Терезии Симак?

— Правильно.

— А вы… — Он скользнул взглядом по лицам всех девчат и продолжал скороговоркой: — Угадал я вас всех, дорогие подружки. Про каждую писала Терезия. Ганна! Василина!.. Вера… Евдокия… Марина… Ну, а я… — Кларк аккуратно, по всей форме, надвинул на голову фуражку, одернул гимнастерку, туго затянутую ремнем, молодецки повел грудью, позванивая орденами и медалями: — Позвольте представиться: демобилизованный старшина, сын матушки-пехоты Иван Федорович Белограй.

— Иван!.. Белограй!.. — всплеснула ладонями одна из виноградарш — смуглая, веселоглазая дивчина. — Так мы тоже вас знаем, приветы в каждом вашем письме получали!

— Да, он самый, Иван Белограй, пропыленный и просоленный насквозь пехотинец… тот, про которого в песне сказано: «Любят летчиков у нас. Конники в почете. Обратитесь, просим вас, к матушке-пехоте… Обойдите всех подряд — лучше не найдете: обратите нежный взгляд, девушки, к пехоте…»

Девушки, опираясь на свои рогачи, стояли полукругом и все как одна улыбались демобилизованному старшине, смотрели на него доверчиво и приветливо.

— Где же Терезия? Почему она не работает? Неужели барствует с тех пор, как на груди геройская звезда засияла?

— Терезия в дальнюю дорогу собирается, — ответила смуглолицая девушка. — В Венгрию едет с делегацией, на первомайский праздник и передавать свой геройский опыт заграничным колхозникам.

— Вот как! — Лицо Кларка стало озабоченным. — И когда же она уезжает?

— Скоро. Послезавтра. — Веселый, лукавый взгляд смуглолицей добавил: спеши Иван, а то опоздаешь.

— Н-да… — раздумчиво, как бы сам с собой, проговорил Кларк. — Значит, опоздал. Как спешил, как рвался — и все-таки… — Он вдруг крякнул, плюнул в ладони, шумно потер их одна о другую: — Ну-ка, девчата, вооружите изголодавшегося труженика своим орудием производства!

Одна из девушек протянула ему рогач. Кларк схватил его и высоко, как молотобоец, поднял над головой. У-ух! Он с силой вонзил тяжелую, с белым лезвием стальную плаху в каменистую землю.

Легко взлетал и стремительно падал, сверкая на солнце, его рогач. Скрежетала сталь, высекающая из камней искры. Отливала черным бархатом свежевзрыхленная земля. Налево и направо на межи сыпались небольшие валуны, вывороченные из старых своих гнезд.

Кларк точно рассчитал, чем мог окончательно покорить подруг Терезии. Показной трудовой сеанс, продолжавшийся всего двадцать минут, приблизил его к цели значительно больше, чем все слова, взгляды и улыбки. Когда он разогнулся и, вытирая потное лицо, виновато и смущенно посмотрел на молодых виноградарш, как бы прося извинения за свое трудовое увлечение, он уже был для них окончательно своим, простецким парнем, человеком их трудового круга, их дум и чувств. Теперь, думал Кларк, каждая из девчат прожужжит уши своей подруге: ах, какой твой Иван, Терезия!..

Вот ради этого Кларк и потратил столько времени и сил на горе Соняшной. Делать здесь больше нечего. Можно следовать дальше.

Мягкая проселочная дорога вывела Кларка в прибрежные сады. Миновав их, он поехал по зеленой дамбе вдоль Тиссы, с любопытством вглядываясь в тот, венгерский, берег. Там, у колодца, стояла группа женщин в разноцветной одежде. Это был колодец, мимо которого Кларк проходил в ту страшную туманную ночь. Рыбаки растягивали на кольях большую сеть. Красноколесный трактор, вертясь почти на одном месте, распахивал неудобную ложбинку — ту самую, где лежал Кларк, пробираясь к Тиссе.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

— Гражданин, остановитесь.

Из-за кустов вышли два пограничника: старшина (это был Смолярчук) и рядовой. Кларк резко затормозил и соскочил на землю. Балагуря, он достал документы:

— Вас, конечно, товарищи, интересует не моя личность, а мои бумаги. Будь ласка. Вот военный билет, вот пропуск в пограничную зону.

Старшина долго и внимательно изучал документы.

— Куда вы направляетесь? — спросил наконец он, перелистывая странички военного билета.

— А вот сюда, в колхоз «Заря над Тиссой», на Гоголевскую, дом девяносто два, к Терезии Симак. Не слыхали про такую добру дивчину?

Смолярчук не ответил, продолжая изучать документы. Все они были в полном порядке, однако он не торопился отпускать демобилизованного старшину. Кларк терпеливо ждал.

— Может быть, вам что-нибудь непонятно? — мягко улыбаясь, спросил он, когда медлительность пограничника стала невыносимой.

Смолярчук опять не ответил, подумал: «Почему он нервничает?» И еще внимательнее продолжал просматривать военный билет.

— Ну и служба у вас, зеленые шапки! — насмешливо проговорил Кларк. — Если даже с родной мамой встретишься — не верь, что она твоя мама, пока не удостоверит свою личность. — Он достал кисет с махоркой, свернул толстую цыгарку. — Курите! Не желаете? Воля ваша… Слухай, хлопцы! — потеряв терпение, воскликнул он. — Прошу зря не задерживать парубка, не сокращать его счастья.

По всем самым тонким расчетам Кларка, он должен был сказать то, что сказал. Пусть пограничники почувствуют, что он с ними на одной ноге, что он абсолютно независим.

— Про какое вы счастье говорите? — спросил пограничник, поднимая глаза на Кларка. Он еще раз осмотрел его с ног до головы, особое внимание уделил сапогам армейского образца.

— Да про то самое, о каком в песнях поется. — Кларк раскрыл бумажник, достал из него цветную журнальную фотографию Терезии, наклеенную на картон с золотым обрезом: — Вот, смотрите. Разве это не счастье!

Смолярчук ничего ему не ответил и вернул документы.

Кларк на прощанье протянул руку пограничнику и попытался заглянуть ему в душу, узнать, чем было вызвано его пристальное внимание к безукоризненным документам. Лицо старшины не выражало никакого беспокойства. «Все в порядке!» — решил Кларк.

Он окончательно успокоился, когда Смолярчук довольно дружелюбно ответил на его рукопожатие и даже улыбнулся.

Кларк спустился с дамбы на тропинку, ведущую в село, и через несколько минут был на Гоголевской, перед трехоконным домом номер 92, густо оплетенным зеленью.

Он нарочито загремел железной скобой калитки, в надежде, что будет услышан. Так же шумно взбежал он на крылечко, загремел черной дверной скобой:

— Разрешите войти!

В открытом окне показалась Терезия — голова в венце русых кос, в одной руке синее шелковое платье, в другой утюг. На свежих щеках девушки пылал яркий румянец, а глаза с удивлением, с любопытством смотрели на нежданного и негаданного гостя.

— Здравствуй, Терезия! — Кларк снял фуражку и небрежно провел по кудрявым волосам.

— День добрый, здравствуйте, — смущенно ответила девушка.

— Не узнаешь? — Кларк откровенно любовался Терезией.

Она отрицательно покачала головой.

— Посмотри, еще посмотри… может быть, узнаешь.

Терезия не сводила глаз с гостя. Нет, никогда с ним не встречалась. Если бы хоть раз где-нибудь увидела, обязательно вспомнила бы. Такого бравого вояку не скоро забудешь.

Кларк отлично понимал, какое впечатление произвел на девушку, — не меньшее, чем рассчитывал. А что будет, когда польются его медовые, соловьиные речи!..

В своем тайном исследовании Кларк писал:

«Если тебе по ходу дела нужно завоевать сердце юноши или девушки, не разменивайся па мелочи. Проигрывает тот, кто стыдливо и нудно просит оказать ту или иную услугу, подробно объясняя, зачем это понадобилось. Чем больше объяснений, чем больше подробностей, тем меньше веры. Действуй с эмоциональной непоследовательностью. Играй на самом святом, чем живет облюбованный тобой объект. Короче говоря, излучай доверчивость, дыши любовью — и ты станешь неотразим».

Такова была «отмычка», которую Кларк собирался применить в данном случае к сердцу Терезии.

— Разрешите представиться, — Кларк сдержанно отрапортовал: — демобилизованный гвардии старшина Иван Федорович Белограй.

Терезия поставила утюг на подоконник, который сейчас же задымился, бросила платье и прижала руки к груди:

— Иванэ! Иван Белограй! Ты?…

Кларк бережно смахнул с подоконника обугленную краску, поставил горячий утюг на каменную ступеньку крылечка и только после этого, опустив глаза, тихо сказал:

— Да, он самый, Иван Белограй.

Терезия выскочила через окно на крыльцо, протянула к нему свои загорелые руки. Кларк схватил их, крепко сжал. Он мог бы сейчас без всякого риска — в этом он твердо был уверен — обнять и поцеловать Терезию. Воздержался. Не надо форсировать события. Пусть все идет своим чередом.

Кларк взъерошил кудри и, оглядываясь вокруг, вздохнул всей грудью:

— Хорошо тут у вас!..

Круглое красное солнце высоко катилось над Венгерской равниной. Длинные прохладные тени гор дотянулись до самой реки. Из ущелий, где белел снег, веяло утренней прохладой. В яблоневых садах щелкали соловьи. Над крышами домов по эту и по ту сторону Тиссы вырастали прямые светлые столбы дымов.

— Как ты сюда попал, Иван? — спохватилась Терезия. — Ты ж в Берлине, отбываешь службу!

— Отбывал в Берлине, а теперь… — он поднял голову, многозначительно посмотрел на Терезию, — теперь сюда приехал служить («Тебе служить», — добавил его взгляд). Чего ж в хату не приглашаешь, дивчина хороша?

— Ой, лышенько! — Она подбежала к двери, распахнула ее: — Заходьте, будь ласка.

Он торжественно перешагнул порог, держа перед собой в вытянутых руках букет сирени:

— Сколько раз в думках своих я переступал этот порог… Мир и счастье дому сему! — Кларк оглянулся через плечо на Терезию. — А может, у вас и своего счастья девать некуда, а?

— Не откажемся и от вашего, — засмеялась Терезия. — Значит, демобилизовался?

— Демобилизовался. Солдат, раненный в сердце, уже не солдат.

Намек был достаточно прозрачен, но Терезия чистыми глазами смотрела на Кларка и радостно улыбалась.

— Ты сегодня ел, пил, Иван? Молока хочешь?

«Эге, голубушка, — подумал Кларк, — да ты совсем простушка!»

— Молоко? Из твоих рук? С радостью!

Терезия убежала и вскоре вернулась с темным, густо запотевшим на теплом воздухе кувшином.

— Значит, в Венгрию едешь? — спросил Кларк, кивнув на раскрытый, приготовленный в дорогу чемодан. — Читал. И завидовал… Венгрия! Всю ее прошел, от мутной Тиссы до голубого Дуная. — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул. — Друга я похоронил в Тиссаваре. — Он махнул рукой, как бы отгоняя тяжелые воспоминания. — Значит, уезжаешь… — сказал он и с грустью посмотрел на девушку.

— Скоро вернусь. Через две недели. — Терезия говорила, словно оправдываясь в чем-то.

Кларк немедленно уловил это.

Он пристроил букет сирени на столике перед зеркалом, украшенным богато расшитым холщовым полотенцем.

— Ну вот, посмотрел на тебя, а теперь… — помолчал, зажмурился, — теперь можно и уезжать.

Кларку были переданы не только выкраденные документы Белограя, но и письма Терезии. Он тщательно изучил их и пришел к выводу, что девушка даже на расстоянии была недалека от любви к Ивану Белограю.

На первое письмо Ивана она откликнулась скупой открыткой. Но постепенно, после многих его писем, перестала быть сдержанной. Иван писал ей как любимой сестре или давнему другу. Ей было это приятно, и она ему отвечала тем же — как сестра и друг. Иван Белограй ей понравился. Человек, который переступил порог ее дома, был точь-в-точь такой, каким она представляла себе Ивана по его письмам.

— Зачем же вам… тебе так скоро уезжать? — с волнением и беспокойством спросила Терезия. — Поживи у нас, дождись черешен, ягод…

— Да я б не только до черешен здесь пожил — до винограда, до тех пор, пока из жолудя дуб вырастет, — говорил Кларк, восторженно глядя на девушку. — Зависит от тебя, Терезия, уеду я отсюда через два дня или останусь жить навсегда. — Он замолчал, опустив голову и тщательно поправляя гимнастерку под новеньким, скрипучим ремнем.

Как отнесется девушка к его признанию, не беспокоило Кларка. Примет она его любовь — хорошо. Не примет — тоже не плохо. И в первом и во втором случае по всей округе распространится слух, что герой Отечественной войны Иван Белограй приехал в Закарпатье и обосновался в Яворе ради нее, Терезии. Этого, собственно, пока и добивался Кларк.

Он взял ее за руку.

— Неужели ты не понимаешь, ради чего я примчался сюда из Берлина? Не понимаешь, да? — допытывался Кларк, сжимая руку девушки и глядя на нее умоляющими глазами.

Она молчала, теребя поясок платья.

— Скажи же, оставаться мне здесь или уезжать? — Губы Кларка дрожали, голос срывался.

Терезия освободила руку, отступила к открытому окну, засмеялась:

— Что ты выдумываешь, Иван! Нравится жить на нашей земле — оставайся.

— Нравится, — подхватил он. — Очень нравится.

— Ну и живи себе хоть сто лет. Пойдем, познакомишься с мамой.

Надо это ему или не надо, сейчас же спросил себя Кларк. Нет, решил он, пока в этом нет нужды. И потом, кто его знает, какими глазами посмотрит на него мать Терезии. Лучше подождать.

— В другой раз, Терезия, познакомлюсь с твоей мамой. Сегодня спешу. Надо оформляться на работу в железнодорожное депо. Слесарем. Через год буду машинистом, вот увидишь. Теперь… — он ласково посмотрел на Терезию, — имею право жить и трудиться на закарпатской земле. — Он взял руку девушки, быстро приложил ее ладонь к своей щеке: — До завтра!

Терезия вышла из дома вместе с ним.

— Не провожай, не надо, — запротестовал Кларк.

— Да я не с тобой… мне надо к маме.

— А, на Чортово гнездо идешь? — засмеялся Кларк. — Могу укоротить тебе дорогу. Седлай моего скакуна, живо!

Не ожидая согласия Терезии, он подхватил ее, усадил на велосипедную раму, вскочил в седло, оттолкнулся от земли и помчался по крутому спуску к Тиссе.

Ветер хлестал Терезии в лицо, из глаз струились слезы. Правильные ряды виноградников сливались в сплошной зеленый массив.

— Тише, Иван! — закричала Терезия. — Останови!

Там, где скрещивались дороги, ведущие на брошенные земли, к Чортову гнезду, и на город Явор, Кларк резко затормозил, соскочил на землю и, подхватив ошеломленную Терезию на руки, прижал к себе и поцеловал в губы. Через секунду, оставив Терезию одну на перекрестке, он уже мчался по направлению к Явору.

Терезия провожала глазами Ивана до тех пор, пока он не скрылся за деревьями. Вздохнула, покачала головой, улыбнулась и пошла к Тиссе.

Никогда еще закарпатский край не казался Терезии таким прекрасным, как сегодня. В долинах, на обрывистых берегах Тиссы, на лугах, на обочинах дорог, в полях, даже в расщелинах каменных деревенских изгородей — всюду пылает зеленое пламя весны.

Черешни, яблони, груши сбегают по южным склонам холмов, по просторным террасам. Они стоят по колено в воде на той, заливной стороне Тиссы. Они разбрелись по задам колхозных усадеб. Они толпятся под окнами домов. Стражами застыли по обеим сторонам автомобильной магистрали. И все деревья, молодые и уже дряхлеющие, словно окутаны белым дымом.

Поле, на котором работала бригада матери, раскинулось у самой Тиссы. Над ним стоял веселый гул гусеничного трактора, тянувшего за собой длинную цепочку железных борон.

Терезия издали разглядела хорошо приметную фигуру матери. Статная, в длинной черной юбке и просторной кофте, она стояла среди других колхозниц на вершине дамбы и, приложив руку к глазам, смотрела на Тиссу. Терезия неслышно подкралась к матери, обхватила плечи и смеющимися глазами приказала колхознице молчать. Мать повела глазами налево и направо, увидела крепкие, ладные девичьи руки, лежавшие на темном, в белую горошинку сатине.

— Терезия!.. — проговорила она, жмурясь и морща губы в улыбке.

Терезия прильнула грудью к спине матери, положила на ее плечи русоволосую, в тугих косах голову:

— Как же это вы меня узнали, мамо? В Тиссу, как в зеркало, смотрели, а?

Мать освободилась из объятий дочери, поправила на черных, с синеватым отливом волосах сбившийся на ухо полушалок, строго посмотрела на Терезию:

— Как узнала?… Вот когда народишь Ивана да Петра, Стефанию да Ганку, тогда и сама научишься отгадывать с закрытыми глазами дух своих детей.

Колхозницы засмеялись. Смеялась и Терезия.

Мать внимательно посмотрела на розовощекую, с сияющими глазами дочь.

— Ну, какая еще у тебя радость? — спросила она.

Терезия молчала. Сказать или не сказать, что приехал Иван Белограй? Нет, при всех нельзя. Потом скажет, вечером, когда мать вернется домой.

Из терновника вышли два пограничника. Один из них был старшина Смолярчук, другой — солдат Степанов. Они поднялись на дамбу, поздоровались.

Смолярчук был частым гостем в селе. Колхозницы давно уже привыкли к тому, что шахтерскому сыну, Андрею Смолярчуку, интересны все их колхозные дела, большие и малые.

— Поглядываем вот, — объяснила колхозница, — на своих заграничных соседей и радуемся.

Всюду, куда только доставал глаз, лежали удивительно плоские, словно выглаженные гигантским утюгом, затисские земли — восточный краешек Большой Венгерской низменности. На этой зеленой скатерти, в ее правом углу, у самой Тиссы, поднимались кущи садов и алели черепичные крыши белых домиков; ряд осокорей, таких же шатровых, рвущихся в небо, как и на этой стороне, выстроился у подножия дамбы. Все остальное — равнина, равнина без конца, без края: нежнозеленые озимые поля, буро-пепельная обветренная и подсушенная солнцем зябь, шелковисто-черная весенняя вспашка, густотравные цветные луга, болотный кустарник, мох, молодая поросль осоки, цветущий терновник, маленькие озера паводковой воды. И всюду, далеко и близко, — красноколесные, попыхивающие синим дымом тракторы, плуги, сеялки, возы с семенной кладью, большерогие волы.

Венгры, которые работали ближе к Тиссе, давно заметили советских колхозников, стоявших на дамбе. Поравнявшись с ними на своем тракторе или на паре коней, впряженных в плуг, они снимали шляпы, махали платками.

— Значит, опять соревнование, Мария Васильевна? — улыбнулся Смолярчук.

— Выходит, что так. — Мария Васильевна уголком темного платка вытерла обветренные губы. — Только им догонять придется. Поздновато спохватились. Мы еще осенью свою часть Чортова гнезда вспахали, а они только начинают…

— Вы не жалейте своих соседей, мамо, — сказала Терезия, — догонят!

— Я не жалею их, дочка, а радуюсь, на них глядя… Девчата, по местам!

Покинув дамбу, рассыпавшись по всему полю, колхозницы лопатами, железными граблями, увесистыми рогачами выравнивали те впадины, выемки, канавы и старые ложа водостоков, которые не одолела тракторная борона.

Смолярчук не отходил от Терезии.

— Пойдем, — позвал он девушку.

— Куда? — удивилась она. — Нам с тобой не по дороге.

Старшина покачал головой и тихо сказал:

— Нет, Терезия, сегодня нам с тобой по дороге. Тебя хочет видеть начальник заставы.

— Иди, раз приглашают, — сказала мать. — Зря пограничники не побеспокоят.

— Ты не знаешь, зачем я понадобилась вашему начальнику? — Терезия беспечно, веселыми глазами смотрела на Смолярчука.

— Знаю. Были у тебя сегодня гости?

— Были. Только не гости, а гость.

— Кто он такой?

Терезия, шагавшая в ногу со Смолярчуком, остановилась.

— Иван Белограй! — ответила она и с недоумением спросила: — А что?

— Да так… Он нас интересует…

— Пусть мой гость вас не беспокоит. Гвардеец! Приехал из Берлина. Вся грудь в орденах и медалях.

Смолярчук слушал, глядя в землю.

— Давно ты его знаешь, Терезия?

— Порядочно. Больше года.

— А где ты с ним встретилась?

— Амы до сегодняшнего дня пока не встречались.

— Не встречались? — удивился Смолярчук. — Как же вы познакомились?

— По письмам.

— И много вы писем послали друг другу?

Терезия засмеялась: она поняла наконец, почему старшина заинтересовался Иваном Белограем.

— Много будешь знать, хлопче, скоро состаришься, — сказала Терезия, стараясь свести весь разговор к шутке.

Смолярчук взял девушку за руку.

— А ты уверена, — серьезно спросил он, — что твоего гостя зовут Иваном Белограем?

— Ну, а как же? Иван. Иван Федорович Белограй.

— Это он так говорит…

Не ответив на вопрос Смолярчука, Терезия встревоженно посмотрела на старшину и вдруг вспомнила убийство неизвестного человека у подножия Ночь-горы и свою мартовскую беседу с майором Зубавиным.

Сотни людей встретил Смолярчук на своем пути с тех пор, как ему стало известно, что пятый нарушитель прорвался через границу и безнаказанно разгуливает на свободе. В каждого незнакомого человека Смолярчук пристально вглядывался, но почему-то только один Иван Белограй вызвал к себе настоящее подозрение, хотя, проверив документы демобилизованного старшины, Смолярчук не нашел в них ничего подозрительного. И сапоги на Белограе были вовсе не похожи на те, что оставили отпечатки в сарае: не новые армейские, керзовые, а хромовые, порядочно поношенные. Однако Смолярчук, зная, как ловко маскируются враги, пытливо приглядывался к незнакомцу и наконец увидел то, что искал. Как ни весело улыбался гость Терезии, но он не мог скрыть от зоркого глаза пограничника судорожной напряженности своего лица. «В чем дело, — подумал Смолярчук, — почему он нервничает?» Смолярчук улавливал и в голосе гвардейца какую-то напряженность и скованность. Глаза Белограя, хоть он старался смотреть спокойно и весело, все же выражали тревогу и страх. Да и руки, сжимавшие руль велосипеда и разворачивавшие бумажник с документами, чуть-чуть вздрагивали.

Все эти подозрения Смолярчука укреплялись тем, что он, когда обыскивал местность в районе Ночь-горы, где был убит неизвестный человек, нашел с помощью Витязя полузатоптанную в снег журнальную фотографию Терезии. Она была наклеена на глянцевитый, с золотым обрезом картон. Точно такой картон с фотографией Терезии увидел теперь Смолярчук и в руках демобилизованного старшины Ивана Белограя. Как надо понимать это странное совпадение? Смолярчук решил, что фотография, найденная в горах, неподалеку от места происшествия, и эта, увиденная им в руках Ивана Белограя, принадлежали одному человеку. Но кому именно? Демобилизованному старшине или тому, безвестному? Признание Терезии в том, что она знакома с Иваном Белограем только по переписке с ним, помогло решить этот трудный вопрос. Ясно, что все фотографии девушки принадлежали Белограю. Да, это так. Но каким образом фотография Терезии очутилась в Карпатах, около убитого, когда Ивана Белограя тогда там и близко не было? А может быть, и был? Если так, значит он причастен к тому темному делу. Да и он ли это — Иван Белограй?

На тыльной стороне ладони человека, убитого у подножия Ночь-горы, была вытатуирована какая-то надпись. От нее осталась только одна буква «Е». Дни и недели, с тех пор как увидел ее Смолярчук, стояла эта буква перед его глазами. Заметив на руке Ивана Белограя вытатуированную надпись «Терезия», он вдруг догадался, что и на руке неизвестного была такая же надпись — «Терезия». Может быть, этот присвоил документы убитого, скопировал татуировку? Может быть, тот, убитый, и был настоящий Иван Белограй, а этот, замаскировавшийся под демобилизованного старшину, и есть вражеский лазутчик, исчезнувший пятый нарушитель?

Но все это пока было предположениями. Если бы Смолярчук был твердо уверен в том, что перед ним враг, то он немедленно задержал бы этого человека.

12

В ближайшую среду, ровно в двенадцать, в день и час, заранее обусловленные с Дзюбой, Кларк зашел в парикмахерскую на углу Ужгородской и Киевской. В маленькой передней, за круглым столиком, заваленным старыми журналами, сидели клиенты, дожидавшиеся своей очереди стричься и бриться. Среди них был и ближайший помощник Кларка, председатель артели по производству мебели. Он равнодушно, поверх роговых очков, взглянул на нового посетителя, зевнул и снова уткнулся в журнал, рассматривая картинки. Как ни искусно притворялся Дзюба, но Кларк сумел прочитать на его лице и во взгляде истинное выражение. Оно было тревожным. Что могло произойти?

Кларк сел на свободный стул рядом с Дзюбой, свернул козью ножку и попросил у соседа прикурить. Вместе с коробкой спичек Дзюба передал записку. Закрывшись журналом, Кларк прочитал ее и тут же скомкал и незаметно проглотил. Дзюба сообщил, что органы безопасности заинтересовались грузовой машиной артели.

— Шофер что-нибудь знает? — шопотом спросил Кларк, когда они остались у стола вдвоем.

— Пока ничего Скибану не известно.

— Хорошо… — Кларк нахмурился. Крепкие ногти его узловатых пальцев забарабанили по краю стола. Сдавленное дыхание с трудом пробивалось через глубоко вырезанные побелевшие ноздри.

Молчал и Дзюба, терпеливо ожидая решающего слова шефа. Он предвидел, какое последует приказание, и готов был немедленно его выполнить. Дзюба даже успел разработать определенный план устранения Скибана.

— Не разговорится, если?… — спросил шеф.

Дзюба пожал плечами, и на лице его выразилось удивление: зачем рисковать, когда можно сделать все гораздо надежнее и проще!

— Я и за себя не смог бы поручиться… — сказал он.

— Можно сегодня или завтра перебросить его за Тиссу?

— Сейчас нельзя.

— Жаль терять такого парня, но… что делать, придется. — Кларк пытливо посмотрел на своего помощника.

Дзюба поспешно склонил тяжелую бритую голову.

— Следующий! — распахивая штору над дверью, гаркнул черноусенький, с выщипанными бровями, завитой парикмахер.

Дзюба вскочил и, округло взмахнув рукой, слегка поклонился в сторону Кларка:

— Будь ласка, товарищ гвардеец, охотно уступаю свою очередь.

— Не отказываюсь, потому что очень спешу. Спасибо! — Исполненный достоинства, позванивая медалями и орденами (это получалось будто бы само собой), демобилизованный старшина направился в соседнюю комнату.

Пора изложить хотя бы вкратце историю жизни Скибана и Дзюбы.

Путь Скибана к американской разведке был долгим, извилистым.

Скибан стал шофером в послевоенные годы. До этого он был резчиком по дереву и жил в маленьком, в одну улицу, закарпатском городке, втиснутом в узкую горную долину, на стыке трех границ: Румынии, Венгрии, Чехословакии. Окна его дома выходили прямо на границу. За каменной оградой двора, в двух шагах от колодца, был врыт кордонный столб с изображением льва, вставшего на задние лапы. Вскапывая огород или доставая воду из колодца, Скибан переговаривался с румынами и венграми — его голос легко достигал венгерской и румынской земель. Говоря о погоде, о видах на урожай, о базарных ценах на шерсть и брынзу, домотканное полотно и виноградное вино, Скибан без труда ухитрялся сообщить условным шифром своим чужестранным соседям, когда и с каким контрабандным товаром они должны ждать его и что именно ему желательно получить взамен. Глухими, туманными ночами он пробирался через границу. К утру был дома. Кое-какие кордонные стражники знали о ночных похождениях Скибана, но молчали, так как резчик по дереву хорошо платил за это.

Каждое воскресенье Скибан, спрятав на дне фуры контрабанду, ехал в Явор продавать сделанные в течение недели шкатулки, туристские палки в виде гуцульского топорика игрушечного размера, прижженные каленым железом винные бочонки, тарелки и блюда, вырезанные из выдержанного бука и дуба. Свои изделия Скибан продавал яворскому филиалу пражской мебельной фирмы «Корона», директором которого был Стефан Янович Дзюба. Ему же он сбывал контрабанду.

Тайная дружба Скибана и Дзюбы была прервана войной. Хортистское правительство, которое к этому времени благодаря милости Гитлера распространило власть и на большую часть Закарпатья, мобилизовало Скибана. Несколько лет он прослужил в полевой жандармерии, в мадьярской армии, проливавшей кровь за Гитлера на просторах советской земли. Резчик по дереву, контрабандист переквалифицировался на шофера. После разгрома хортистских дивизий под Воронежем и Сталинградом Скибан дезертировал. Убив следовавшего в отпуск по болезни немецкого офицера и забрав его документы, Скибан убежал с фронта и прибыл в Явор. Стефан Янович Дзюба не обманул надежд Скибана: он приютил друга, обеспечив ему безопасное и сносное существование до полного разгрома Гитлера и Хорти.

В октябре 1944 года Закарпатье было освобождено советскими войсками. Скибан мог возвращаться к себе домой. Но покровитель удержал его в Яворе.

«Ты мне здесь вот как понадобишься!» — Дзюба ребром ладони резанул себя по горлу.

Скибан долго не раздумывал. Дома теперь не разгуляешься — изменились времена. Границу охраняли не сговорчивые стражники, работающие заодно с контрабандистами, не жандармы, продающие паспорта и пропуска перебежчикам, а неподкупные советские пограничники.

Скибан поселился в Яворе, стал работать шофером в артели по производству мебели, организованной предусмотрительным Стефаном Яновичем Дзюбой. Вскоре выяснилось, зачем Скибан понадобился Дзюбе. Разъезжая по области, Скибан хорошо знал, что и где производится, где и какие расположены войска, какие грузы перевозят поезда, где и какие строятся мосты и склады. Дзюба попросил Скибана хорошо запоминать все, что видит и слышит, и подробно рассказывать ему. Скибан сразу понял, чем интересуется его друг и в чей адрес поступают сведения. Позже, когда Скибан заслужил доверие, Дзюба откровенно сообщил ему, на кого они работают. К тому времени, когда было получено задание раздобыть «железные» документы для Кларка, Скибан был уже испытанным помощником Дзюбы.

И все же, несмотря на это, Дзюба без колебаний и твердо решил избавиться от Скибана: он слишком много знал.

Дзюбе пошел пятьдесят третий год. Большую половину своей жизни, в течение тридцати пяти лет, он служил американской разведке.

Закарпатье никогда не являлось составной частью Соединенных Штатов Америки. Тем не менее было время, когда Вашингтон хозяйничал в Мукачеве и Ужгороде, в Сваляве и Берегове, на Верховине и в Марморошской котловине.

В закарпатском областном государственном архиве имеются документы, свидетельствующие о том, что именно привлекло правительство США и его президента Вудро Вильсона к «проблеме Прикарпатской Руси в 1918–1920 годах».

Первая империалистическая война, как известно, закончилась поражением Германии и ее союзника Австро-Венгрии. Естественно, что народы, насильно загнанные в рамки лоскутной австро-венгерской империи, при первой же возможности, используя слабость своих вековых угнетателей, решили самоопределиться. В Венгрии вспыхнула революция, власть перешла к народу. Зашумели красные знамена в Ужгороде, Сваляве, Мукачеве, Берегове, Хусте, на Верховине, в горах Раховщины, в долине Тиссы. Закарпатские украинцы потянулись к молодой Советской республике, к своим единокровным русским и украинским братьям. «Мы хотим объединиться с Советами на Украине, — торжественно объявлялось в манифесте Свалявской народной рады, состоявшей из лесорубов, горных пастухов и земледельцев. — Хотим объединиться с целой Украиной — Русью, где наш русский язык и где бедный народ получает землю и волю».

Президент США Вудро Вильсон 21 октября 1918 года заявил, что стремления закарпатских украинцев «непрактичны и не встретят согласия со стороны союзных государств».

Нажимая на военные штабы своих союзников, Вашингтон в то же время использовал и местные американские возможности. В разных городах Америки жило много закарпатцев, бежавших со своей земли от свирепствовавших там нищеты, голода и холода. Вот среди них на первых порах и начала действовать американская разведка. Она заслала к закарпатским эмигрантам свою надежную агентуру — униатских священников, и те сколотили покорные себе во всем организации: «Объединение греко-католических русских братьев в США» и «Объединение греко-католических церковных братьев». В недрах этого двуликого поповского братства обильно фабриковалась чудовищная клевета на Советскую Россию, распространялась затем по Америке и экспортировалась в далекое Закарпатье.

Параллельно с американскими шпиками, облаченными в рясы, действовали светские шпики, в обычной одежде.

Журналист Лагута и некто Жаткович, юрисконсульт фирмы «Дженераль моторе», создали «Американскую народную раду русинов». Ее председателем они сделали Ю. Гардоша, фабриканта. Этот «совет» развернул бешеную агитацию против присоединения Закарпатья к Советской России и за то, чтобы присоединить Прикарпатскую Русь к буржуазной Чехословакии, послушной воле США.

12 ноября 1918 года в американском городе Скронтоне состоялся конгресс русинов. Его организатор Жаткович добился принятия делегатами конгресса такого решения, которое было продиктовано ему в Вашингтоне. Верный прислужник Уолл-стрита незамедлительно похвастался своей победой президенту Вудро Вильсону. Белый дом откликнулся нежной телеграммой: «Уважаемый господин Жаткович! Благодарю вас за письмо от 15 ноября. Вопросы, о которых оно извещает, очень меня интересуют. Радуюсь с вами успеху, которого вы достигли на пути к лучшему будущему. Искренне вам благодарный Вудро Вильсон».

Именно он, президент США, благословил Жатковича и Гардоша на поездку в Париж, на мирную конференцию. Агенты американской разведки выступали в феврале 1919 года в Версальском дворце как представители Прикарпатской Руси.

Вашингтон и его военная разведка, пытаясь разрешить «закарпатскую проблему», разумеется не ограничивали деятельность своих агентов пределами США. В Закарпатье была послана военная миссия, возглавляемая старым, испытанным мастером тайных дел полковником Бенджамином Паркером. По времени это совпадало с открытой интервенцией Америки против России. Заокеанские наемные войска вели бои с молодой Красной Армией на Севере, на Дальнем Востоке, в Закавказье. Полковник Паркер и его военная миссия атаковали Страну Советов с запада, через Карпатские горы.

Обосновавшись при штабе французского генерала Эн-ноке, при главнокомандующем белой карпато-русской армии, которая вела беспощадную борьбу с закарпатскими партизанами и красногвардейскими отрядами, Бенджамин Паркер закладывал прочные, рассчитанные на долгое существование диверсионные и шпионские базы, создавал агентуру и засылал ее в Россию, поучал военных интервентов, белорумын, белочехов и белофранцузов, как они должны усмирять и покорять красное Закарпатье, готовил кадры националистических террористов и подбирал кандидатуры министров марионеточного правительства.

Между прочим, в составе миссии полковника Паркера находился капитан Франклин Кларк, отец Ральфа Кларка.

Военную миссию Паркера в течение всего времени пребывания его в Закарпатье поддерживала американская черносотенная «духовная миссия», снаряженная всесветными иезуитами. Ее возглавляли личный посол папы римского Нярадий и американец Гордон. «Духовная миссия» насаждала в церквах свою агентуру, навербованную из числа превелебного униатского духовенства, клеветала на народную власть, угрожала непокорным карами небесными, готовила почву для оккупантов.

Интервенты разгромили народное движение за присоединение Закарпатья к Советской Украине.

Победив сегодня, Паркер позаботился и о завтрашнем дне. В мае 1919 года он основал в Ужгороде филиал американской разведки, прикрытый фиговым листком «Американского комитета гражданской информации».

Стефан Янович Дзюба, в то время коммивояжер фирмы «Корона», был одним из первых «корреспондентов» этого комитета. Он, как и все завербованные, доставлял американцам нужную им информацию со всех концов Закарпатья и выполнял отдельные поручения полковника Паркера. На долю Дзюбы выпало высокое доверие «Американского комитета гражданской информации»: организация снабжения оружием и деньгами петлюровцев, бесчинствующих на территории Советской Украины.

Служил Дзюба, по мере потребности, американцам и при режиме президента Массарика, и регента Хорти, и фюрера Гитлера. После присоединения Закарпатья к Советской Украине американская разведка, опасаясь потерять опытного агента, держала Дзюбу в особом резерве и пользовалась его услугами в отдельных, исключительных случаях.

13

Посадив на заднее сиденье «победы» двух автоматчиков, майор Зубавин направился в горы — на север, в самое сердце Карпат.

Сразу за городом начинались черные, вспаханные, забороненные и уже чуть зеленеющие квадраты полей. В горах кое-где еще лежал сырой, ноздреватый снег, но у подножия гор, вдоль дороги, в канавах гудели весенние ручьи и сквозь ржавый лиственный панцырь пробивались подснежники.

Горный апрель! Все его радости принимала душа Зубавина, несмотря на то что ехал он в Карпаты не на прогулку, а за шофером Скибаном в леспромхоз «Оленье урочище».

— Северный полюс! — сказал водитель, доставая из кармана куртки перчатки, подбитые белым мехом.

Десятки автомобилей спускались с заснеженной Верхо-вины. Услышав гудок грузовика за очередным поворотом, шофер притормаживал машину, сворачивая на обочину, а Зубавин в это время пристально всматривался, надеясь увидеть за стеклом кабины лицо Скибана.

Получив дополнительные данные от пограничников о пятом нарушителе, Зубавин полностью — теперь он был в этом уверен — восстановил картину событий на границе участка пятой заставы в памятную туманную мартовскую ночь. Он графически, условными знаками, на большом листе чертежной бумаги изобразил путь шефа Карела Грончака от берега Тиссы до пивного бара. Дальнейший его маршрут восстанавливался с трудом, по отрывочным фактическим данным и предположительно.

В тот день, когда была нарушена граница на участке пятой заставы, Скибан, как значилось в путевке, порожняком вернулся из Львова, куда доставлял очередную партию мебели. Зубавин километр за километром изучал маршрут Скибана и точно установил, где тот был и что делал. Выяснилось, что порожняя трехтонная грузовая машина 23–13 стояла около минерального источника Студе-нец: шофер мыл кузов. Два часа спустя эта же машина, уже груженная буковыми досками (их выдал без накладной кладовщик второго лесозавода), была замечена при въезде в село Ключари. Вернулся Скибан к себе в гараж поздно вечером, без досок.

Установлено, что Скибан, прежде чем вернуться из Львова в Явор, побывал в пограничном районе. Именно его, Скибана, трехтонка простояла несколько часов недалеко от дома путевого обходчика, якобы по случаю ремонта ската, а на самом деле в ожидании «гостей» с того берега.

Машину с номером 23–13 видели в ту ночь в районе вокзала. Без света, без сигнальных огней она промчалась по Железнодорожной улице и чуть не сбила переходящую дорогу телефонистку городского телеграфа.

Случайно ли попала машина 23–13 в район вокзала или с определенной целью? Уехал второй пассажир Скибана в какой-нибудь другой город или остался в Яворе? На все эти вопросы может дать исчерпывающий ответ только шофер Скибан.

И последнее звено в цепи фактов: автоинспектор, специально занимавшийся осмотром машины Скибана, установил, что все пять покрышек целы. Теперь Зубавину было понятно, во имя чего был оклеветан мастер Чеканюк. Было принято решение об аресте Скибана. Но осуществить это не удалось, так как шофер с машиной был командирован артелью в дальний карпатский леспромхоз. Ждали его день, два — Скибан не возвращался. Тогда Зубавин сам выехал в Карпаты… Водитель повернул голову к Зубавину:

— Вот и Оленье урочище! За той церковкой — контора леспромхоза.

— Заедем в гараж, — сказал Зубавин.

В гараже машины 23–13 не оказалось. Председатель яворской артели Дзюба, который находился выше, в горах, у каменицких лесорубов, вызвал сегодня утром Скибана к себе.

На Каменицкий участок вела узкая, заснеженная, плохо накатанная и очень извилистая дорога. «Победа» шла над обрывом, на самой малой скорости.

За крутым поворотом дорога резко падала вниз, повторяя все причудливые изгибы глубокого ущелья. На снегу хорошо были видны свежие рубчатые следы широких двойных шин. Они долго тянулись строго по колее, параллельно ущелью. На ледяном отрезке дороги, перед мостом, след вдруг вырвался из колеи и устремился резко вправо, к пропасти.

— Стоп!

Шофер осторожно притормозил и остановился на мосту. Зубавин распахнул дверцу автомобиля и, не выходя из него, посмотрел вниз.

— Опоздали!

На дне черной, незамерзшей речушки лежала грузовая машина, перевернутая кверху колесами. Еще не видя ее номера, Зубавин готов был поручиться, что это тот самый, скибановский грузовик. Еще не зная причины катастрофы, Зубавин был убежден, что она не случайна, что она организована тем, для кого арест Скибана мог оказаться смертельно опасным. Да, крепко берегли пятого нарушителя!


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Спускаясь к речушке, сердито шумящей на мшистых камнях и окутанной прозрачным дымком, Зубавин размышлял над новой, вставшей перед ним задачей. Не ожидал он такого крутого поворота событий. Ловко все подстроено. Может быть, комиссия автоинспекции, которая через час или два будет расследовать причины аварии, сделает вывод, что катастрофа произошла вследствие неосторожного торможения сильно пьяного водителя. Может быть, вскрытие погибшего при аварии Скибана покажет, что он управлял машиной почти в невменяемом состоянии.

Да, с внешней стороны, возможно, все это будет именно так, а по сути дела…

Приобщив копию акта, составленного комиссией, к делу Скибана, Зубавин нацелит всех своих работников на то, чтобы выяснить действительные причины аварии. Кто толкнул Скибана в пропасть? Только неосторожность и водка или его предусмотрительный сообщник? Разрешить эту задачу — значит распутать весь узел, так искусно завязанный пятым нарушителем. В распоряжении Зубавина имеется богатый материал, характеризующий водителя разбитой машины. Да, ему не впервые отправляться в далекий рейс в состоянии опьянения. Скибан, конечно, любил пить, но делал он это всегда умело. Шоферы, работавшие с ним, рассказывали, что он способен проглотить в один прием литр водки и после этого как ни в чем не бывало вести машину по горной дороге. Нет никаких сомнений в том, что гибель Скибана организована. Надо искать того, кто это сделал.

Зубавин выбился из сил, спускаясь по крутому скалистому откосу ущелья. Он присел на камень, тяжело дыша и вытирая залитое потом лицо. Отдохнув, закурил и, разгоняя дым рукой, озабоченно посмотрел вверх, на дорогу и мост, стараясь представить себе, как была инсценирована авария. Очевидно, тот, кто сидел в кабине рядом со Скибаном, на подходах к мосту попросил водителя остановиться и затем оглушил его ударом по голове или даже сразу убил. Что сделал убийца Скибана потом, овладев машиной? Перейдя на левое крыло, он круто повернул руль в сторону пропасти, выдернул до отказа рычажок ручного газа, переключил рычаг скоростей на первую передачу и, отпустив выжатую педаль сцепления, направил грузовик на мост, а сам соскочил на землю… Сбив перила моста, машина с мертвым водителем рухнула в пропасть. Пока долетела до воды, она, наверно, раз пять перевернулась в воздухе.

Зубавин бросил недокуренную папиросу и продолжал спуск. Через несколько минут он стоял по колено в ледяной воде перед грудой смятого, искореженного железа и, хмурясь, кусая губы, смотрел на мертвого водителя, зажатого между расщепленной передней стенкой кузова и пружинной спинкой шоферского сиденья. Большая, голая, с проломом на затылке голова. Седые брови над выпуклыми остекленевшими глазами…

Убит был не шофер Скибан, а председатель правления яворской артели по производству мебели Стефан Янович Дзюба, которого хорошо знал Зубавин. Шофера Скибана не оказалось под обломками грузовика. Не были обнаружены его следы и на берегу речушки, на снежной целине. Отпечатки его сапог были найдены наверху, на дороге. Собака, пущенная по следу, привела к автостраде и дальше оказалась бессильной…


Кларк поселился на южной окраине Явора, на Степной. Эта тихая, малолюдная улица, по ночам не освещаемая, без мостовой и тротуаров, имела одну особенность: все ее старинные одноэтажные домики до самых труб скрывались в зелени виноградных лоз, черешен и яблонь, тополей и лип, цветущей сирени и вишен.

Прежде чем попасть в любой дом Степной улицы, надо обязательно пройти через сад, виноградник или палисадник.

…Кларк поздним вечером возвращался домой. Вся Степная из конца в конец была погружена во мрак. Ни одного освещенного окна. В молодых листьях лип и тополей шуршал мелкий, тихий, обычный для Закарпатья дождик. В темноте скупо блестели свежие лужи.

Кларк медленно с непокрытой головой, жадно вдыхая ночной весенний воздух, шел вдоль живой изгороди. Кисти сирени и ветви японских вишен, тяжелые от воды, ласково хлестали его по щекам, путались в волосах, освежали своей прохладой. Кларк отдыхал. Ах, какое это блаженство — не озираться в поисках подозрительного взгляда, не напрягать до предела нервы, не изощряться перед всеми и каждым, исполняя тяжкую роль веселого, довольного жизнью, заслуженного человека, хорошо знающего себе цену фронтовика и в то же время простого и скромного русского парня Ивана Белограя…

Подойдя к своему дому, Кларк открыл калитку и, перешагнув порог, остановился. Нет, он не пойдет в эту душную, с одним окном, с одним стулом, с твердой и узкой кроватью комнату, похожую на келью или тюремную камеру. Всю ночь, до соловьиных песен, проведет он в весеннем саду.

Он ощупью нашел в темноте скамейку, сел и, опираясь спиной о ствол липы, поднял лицо к небу, закрыл глаза и улыбнулся. Хорошо!

Глуховатый осторожный голос неожиданно прервал блаженство Кларка:

— Добрый вечер, товарищ Белограй!

— Кто… кто там? — Только огромным усилием воли Кларк заставил себя не вскочить со скамейки.

— Это я, Скибан. Шофер… Не бойтесь. Живой Скибан, а не привидение.

Из-за куста сирени вышел сутулый человек в непромокаемом пальто и шляпе. Он сел на скамейку рядом с Кларком. От него разило водкой.

— Извиняюсь, конечно, за беспокойство, пан Белограй, но у меня есть большая нужда в разговоре с вами.

Говорил он вполголоса, почти шопотом, спокойно перекидывая с ладони на ладонь раскрытый нож, длинный и узкий, режущий Кларку глаза своим нестерпимым блеском.

— Я рад, дорогой друг, что ты пришел. Как дела? — спросил Кларк, делая вид, что не удивлен появлением Скибана, и будто не замечая опасной игрушки в его руках.

— Рады вы или не рады, а я вот взял да и пришел. И не уйду, пока обо всем не договоримся.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоился Кларк.

— Не притворяйтесь, пан Белограй. Со мной это лишнее. — Он придвинулся и толкнул Кларка локтем. — Не рой, как говорится, другому яму, сам в нее попадешь. Подумайте, это быдло Дзюба, царство ему небесное, хотел меня на тот свет отправить. Не на такого напал! — Он усмехнулся и еще раз толкнул Кларка. — Вам теперь ясно, пан Белограй, с кем имеете дело? — И, не дожидаясь ответа, уже трезво и деловито, тоном приказа сказал: — Слушайте меня внимательно. Послезавтра в свой первый заграничный рейс отправляется комсомольский паровоз Василя Гойды. Ночью, поближе к утру, я заберусь под этот самый паровоз. У меня будет двойной асбестовый мешок, в который вы меня упакуете и замаскируете под колосниковой решеткой паровозной топки, в поддувале. — Скибан помолчал, пробуя лезвие ножа ногтем и блестящими глазами глядя на Кларка. — Вопросы будут?

Кларк сказал:

— Все ясно. Я снабжу вас долларами и явкой.

— Вот и хорошо, договорились! Люблю догадливых людей. Спокойной ночи! — Скибан поднялся, протянул Кларку руку и стиснул его пальцы так, что они захрустели. — Не просчитайтесь еще раз, пан Белограй!


— Выиграл!.. Выиграл!..

С такими словами слесарь Белограй выскочил в обеденный перерыв из красного уголка паровозного депо. Он размахивал над головой брошюрой в белой обложке.

— Сколько? — с завистью спросил слесарь Степняк, у которого Белограй работал подручным.

Белограй схватился за голову:

— Ой, столько, брат, что и говорить страшно!

— Тысячу?

— Больше.

— Две?

Белограй блаженно прижмурился:

— Хватай выше!

— Пять?

— Еще выше.

— Десять?

— Еще столько прибавь — и то не угадаешь.

— Больше двадцати? — с изумлением спросил Степняк.

Иван Белограй виновато улыбнулся:

— Да, брат, что поделаешь, подвезло. Четвертная. Понимаешь, два-дцать пять!

На молодого слесаря со всех сторон замахали руками:

— Хвастаешь!

— Не верите? Вот чудаки! Посмотрите в таблицу. — Он совал всем в руки брошюру. — Не в этом тираже смотрите, а в прошлогоднем. На десятой странице. Третья строчка. Нашли? Это моя серия и мой номер. Весь выигрыш мой. Первый раз в жизни выпало на долю Белограя такое счастье! Сколько было облигаций — ни одна не выиграла, а эта… двадцать пять!

В глазах Белограя блестели слезы — так он был рад, так потрясен нежданно и негаданно свалившимся на него выигрышем.

Степняк все еще сомневался:

— В таблице все правильно напечатано, а вот как там?… Где она, эта выигрышная облигация?

— Здесь! — Белограй раскинул в стороны руки, до локтя вымазанные маслом. — Доставай. В левом. Тащи сразу всю пачку.

Действительно, среди облигаций Степняк нашел «счастливую», на которую выпал крупный выигрыш. Он обратил внимание на то, что тираж этого займа состоялся чуть ли не год назад.

— Так ты ж давно капиталист, Иван, еще с прошлого года!

— Да, имел такой капитал и сам о том не подозревал. — Белограй сорвал с головы форменную фуражку, бросил ее наземь: — Ну, братцы, обязательно куплю машину «Победу»! Всех буду катать. Всех вас приглашаю в ресторан. Эх, погуляем!.. — Он притянул к себе своего учителя, слесаря Степняка, шепнул ему на ухо: — И тебе отвалю тысячи три, не меньше.

Захлебываясь от восторга, Кларк между тем зорко вглядывался в паровозников, как они восприняли его крупный выигрыш: не вызвал ли он каких-либо подозрений, настороженности, сомнения? Нет, как будто все в порядке.

После работы Иван Белограй явился в сберкассу. Выигрыш ему не выдали. Обещали выплатить после проверки облигации.

— Пожалуйста, проверяйте, дело ваше.

Кларк и в самом деле не боялся никакой, самой тщательной проверки. Его облигация была подлинной. Он получил ее вместе со всеми документами от Джона Файна. Тот, в свою очередь, получил ее из Москвы, от своего агента, подпольного специалиста по части займов. Тайно скупая облигации на рынках, этот «специалист» время от времени выуживал из массы облигаций выигрышные и снабжал ими своих хозяев — американскую разведку.

Теперь никто не задумается над тем, откуда у демобилизованного старшины Белограя так много денег. Всем известно, что он выиграл крупную сумму. Двадцать пять тысяч! Маскируясь этим выигрышем, он смело может потратить еще не менее ста тысяч. Куда? О, Кларку много нужно денег. Тысячи и тысячи ему понадобятся лишь для угощения тех, с кем решил подружиться, расположить к себе. Немало тысяч уйдет и на подкармливание, тайное и явное, тех, кто впоследствии, когда это потребуется, взорвет тоннели на горной дороге, поднимет на воздух мосты.

И автомашина Кларку необходима не для увеселительных прогулок, а для его тайных дел. Прекрасные дороги прорезали Закарпатье во всех направлениях. Три-четыре часа хорошей езды — и можно быть в самом дальнем уголке области. Под видом прогулки можно помчаться в горы, развернуть на какой-нибудь полянке рацию и отстукать шифром своим хозяевам все важнейшие сведения.

14

На подъездных путях, в дальнем углу территории депо, под транспортером угольного склада, стоял на экипировке паровоз, который через час должен был вести за границу состав платформ с харьковскими гусеничными тракторами. Паровоз недавно вышел из ремонта и сиял медью, никелем, алой и белой нитроэмалью. Ветки сирени были прикреплены к дымогарной коробке, ко всем окнам паровозной будки. Огромный букет сирени стоял и на железном столике машиниста.

В эти дни Явор утопал в сирени. Тяжелые махровые ее кисти гнули ветки в городском парке, в скверах, на бульваре. Сирень поднимала свои цветы выше изгородей, нависала над тротуарами, осеняла прохожих. Куда ни посмотришь — всюду она, белая, дымчато-розовая, светло-сиреневая, темносиреневая: в верхнем кармане пиджака юноши, в волосах девушки, на ветровом стекле автомобиля, на руле велосипедиста, в окне парикмахерской, на письменном столе профессора и на стеллаже инструментальщика.

Естественно, что паровоз, украшенный сиренью, в Яворском депо никому не бросался в глаза.

С цыгаркой в углу рта, в фуражке, лихо сдвинутой на затылок, в новом, но уже замазанном комбинезоне, с черными разводами на щеках, сияя глазами, шумный и веселый, каждому друг и товарищ, Кларк подошел к паровозу, постучал алюминиевым портсигаром о железные перила лестницы.

В окне паровозной будки показался кудрявый, смуглолицый машинист Василь Гойда:

— А, демобилизованная гвардия! Заходи.

Кларк поднялся по крутой лестничке на паровоз, протянул руку механику:

— Так, говоришь, к тебе можно без доклада входить и слесарю третьего разряда? Молодец, не обюрократился. Здорово, Петро!

— Хоть я и не Петро, — откликнулся машинист, — а все ж таки здоров. Василем я до сих пор прозывался. Забыл?

Кларк умышленно называл Василя Гойду Петром. Вообще он ничего не делал так, по простому душевному движению, все у него было рассчитано, заранее продумано.

В самые последние часы Кларк неожиданно узнал, что его случайный вокзальный знакомый, молодой машинист Василь Гойда, является достопримечательной фигурой Явора. До своего совершеннолетия он уже прошел большой путь — несколько лет партизанил. Главное же, что вызвало беспокойство Кларка, — участие Василя Гойды в боях за карпатские хребты в составе той части, где служил Белограй.

Осенью 1944 года советские войска штурмовали укрепленный горный хребет Яблоницкий и вступили в пределы Закарпатской области. Сотни проводников из местных жителей и партизан нацеливали роты, батальоны и полки на фашистские узлы сопротивления. Василь Гойда, тогда еще подросток, был в числе проводников. Темной ночью он пробрался с советскими саперами к Ясинским воротам, запиравшим вход в долину Тиссы, и перерезал подземные кабели, подведенные под огромную скалу, куда было заложено фашистами несколько тонн взрывчатых веществ. Замаскировав следы повреждения, Василь Гойда и его товарищи скрылись.

На другую ночь разведчики вернулись в городок Ясиня во главе штурмовых батальонов. Та самая скала, которая должна была взорваться при появлении русских в ущелье, не сбросила на голову наступающих ни единого камня. Партизан Василь Гойда хорошо знал Ясинский укрепленный район, все четыре десятка двухамбразурных дотов, их точное расположение, секторы обстрела и подступы к ним. По тайным тропам штурмовые группы обошли минные поля, электрифицированные проволочные заграждения и ворвались непосредственно в укрепленный район. Забрасывали амбразуры гранатами, закупоривали камнями, землей.

Вот в этих закарпатских боях, по всей вероятности, полагал Кларк, могли встретиться Василь Гойда с Иваном Белограем. Но если это и случилось, то вряд ли в той сложной обстановке они имели возможность хорошо запомнить друг друга. Значит, рассуждал Кларк, надо не прятаться от Гойды, а смело атаковать его. Задача облегчалась тем, что Василю Гойде было немногим больше двадцати.

В своем тайном исследовании Кларк писал о советской молодежи: «Молодость всегда остается молодостью, при любых социальных потрясениях. Никакие доктрины и проповеди, никакие заклинания не могут сделать пылкого юношу зрелым мужем, вооруженным суровой мудростью. Молодость щедра по природе и прекраснодушна: дарит свои цветы всякому, кто протягивает к ней руку.

Сама еще в зеленом пуху, она любит покровительствовать. Доверчивость — ее естественное состояние. Она чаще всего принимает человека таким, каким он хочет показать себя. Преданная добру, молодость не может себе представить, что рядом с ней кто-то живет по иным законам. Счастье и борьба нередко кажутся ей полярными понятиями. Она любит песни со счастливыми концами».

Эта «отмычка», которую Кларк уже применил к сердцу Терезии, казалась ему подходящей и в данном случае.

— Товарищ Гойда, а мы ведь старые знакомые! — Глаза Кларка улыбались. — Может быть, припомнишь, где мы встречались?

— Так я же сразу тебя узнал. Разве можно забыть такого боевого гвардейца… На вокзале мы с тобой встретились. Еще и выпивали за здоровье друг друга.

— Нет, мы гораздо раньше с тобой встречались.

— Где? Когда?

— Неужели забыл? Эх, а казалось, всю жизнь будешь помнить… А я тебя вот действительно сразу узнал. Здорово ты изменился… Вырос. Возмужал… Ну, а я?… Смотри получше и вспоминай, товарищ Гойда.

Кларк дважды перевернулся на каблуках, показывая себя со всех сторон.

— Ну, вспомнил? — Он схватил Гойду за руку, повыше локтя, крепко сжал. — Яблоницкий хребет… Ясинский укрепленный район… Штурм линии Арпада… Венок из роз… Сержант Иван Белограй… Ага! По глазам вижу, что начинаешь вспоминать. Друже, отчаянная твоя голова, перед тобой стоит тот самый Иван Белограй, который вместе с тобой штурмовал железобетонные доты в Ясине, который карабкался на Полонины. Да, да! Все это я тебе хотел сказать еще там, на вокзале, но ты взял и сбежал.

— Иван?… Белограй?…

«Воевал я с ним или не воевал? — спросил себя Василь Гойда и твердо сказал себе: — Нет, не воевал».

Кларк извлек из кармана пачку бумаг, бережно разгладил их:

— Знакомые подписи? Командир корпуса генерал Гастилович! Начальник штаба корпуса полковник Шуба! Командир полка Герой Советского Союза Угрюмов!..

Затем Кларк достал аккуратно сложенную, пожелтевшую от времени многотиражку. На первой странице была напечатана большая статья, озаглавленная: «Подвиг гвардейца Ивана Белограя».

Василь Гойда казался Кларку серьезным препятствием, преодолеть его нелегко. Ну и что же! Его план использования в своих целях Василя Гойды очень рискован, но разве это более рискованно, чем все, что сделал Кларк? Если атака на Гойду окажется удачной, то он намного сократит свой путь к победе. Гойда, наверно, в конце концов поймет, с кем подружился, какие услуги оказывал врагу, но будет уже поздно — Кларк к тому времени исчезнет.

Но как ни высоко ставил своего противника Кларк, а все же недооценил его.

Василь Гойда, несмотря на свои двадцать два года, отлично разбирался в людях. Если уж он вверял свою душу, то всю без остатка, но не легко он ее вверял и не всякому. Обладая горячим сердцем, он, однако, всегда знал, за что именно любит того или иного человека, чем скреплена его дружба с ним.

Закарпатские партизаны не доверяли бы ему серьезные дела, если бы он десятки раз не доказал, что умеет быть храбрым и осторожным, умным и бдительным. Рискуя жизнью, он выполнял важные поручения командира партизанского соединения. То под видом верховинского пастушонка, то школьника, едущего на каникулы, то бродячего музыканта он проникал в Мукачево, Ужгород, Явор и даже в румынский Сигет, стоящий на рубеже Закарпатья и Трансильвании. Возвращался в партизанский штаб всегда благополучно, с богатыми сведениями: сколько и где расквартировано карательных эсэсовских полков; сколько эшелонов с войсками прошло на восточный фронт; какие новые приказы обрушили на голову закарпатцев марионеточные бургомистры; какое добро, приготовленное для отправки в Германию, лежит в яворских пакгаузах. Действовал, где маскируясь возрастом и наивной улыбкой, где прикидываясь деревенским простачком, а где и с помощью верных партизанских друзей.

Чуть ли не три года вел разведку Василь Гойда в глубоком тылу врага и всегда оправдывал доверие командования. Если бы он не умел разбираться в людях, если бы не понимал и не чувствовал, кому имеет право довериться, а кого подозревать, если бы не научился читать мелкие приметы неправды, не продержаться бы ему так долго в подполье.

К счастью, Кларк ничего не знал об этой стороне жизни Гойды.

Панибратский тон и напористость Ивана Белограя не понравились Василю Гойде. Размахивает приказами, навязывается во фронтовые друзья… Что ему надо? Вот так, наверно, он навязывался в друзья и тому артиллеристу-старшине, с которым пировал на яворском вокзале. Гойда во всех подробностях восстановил разговор, который он нечаянно подслушал, сидя за соседним столиком. Особый смысл теперь приобрели для него слова старшины: «Удивляюсь, Иван: всего один час знаю тебя, а нравишься так — вроде мы с тобой всю жизнь дружили».

— Белограй!.. Вспомнил! — воскликнул Гойда. — Ты был ранен в Ясине, когда штурмовали укрепленный район. Так?

— Вот и забыл! — снисходительно улыбнулся Кларк. — Не в Ясине, а за Раховым. В Ясине я еще на всю зажигалку давал прикурить фрицу.

— Правильно. Всё вспомнил. Тебя хотели отправить на попутном танке в госпиталь, а ты сопротивлялся: «Моя рана пустяковая, оставьте меня на фронте». Было такое дело?

Кларк был слишком хитер, чтобы сразу же схватиться за этот спасательный круг, который ему подбросил Гойда.

— Не знаю, что я кричал, не знаю, на чем меня увезли в Рахов. Очухался я уже в госпитале. — Кларк еще раз обвел взглядом Гойду, с ног до головы. — Ну и вытянулся же ты — тополь за тобой не угонится! И я тоже, скажи по совести, здорово изменился, а?

— Не знаю. Плохо помню, каким ты был в ту пору.

— Был, Петро, таким, что все верховинские девчата заглядывались.

— Кури! — Гойда протянул голубую пачку сигарет «Верховина».

— Не для меня такая панская нежность, я употребляю громобойную махорочку. — Кларк стал крутить толстую козью ножку. — Ну, как машина? — спросил он минуту спустя, нежно похлопав по горячему кожуху котла.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Глаза молодого машиниста, как и ожидал Кларк, заблестели.

— Замечательная. Отремонтировали на славу.

— Таскать тебе, Петро, не перетаскать поезда: в Венгрию и Чехословакию, в Румынию и на Карпаты.

— Я же тебе сказал: не Петро я, а Василь, — терпеливо, не обижаясь, проговорил Гойда.

— Сегодня куда собрался? — Кларк задымил самокруткой.

— Через Тиссу, в Венгрию.

— Венгрия!.. Всю я ее прошел, от Тиссы до самого Дуная… — Кларк закрыл глаза, скорбно поджал губы и вздохнул: — Друга я похоронил в Тиссаваре.

— В Тиссаваре? В братской могиле?… Как его фамилия? Я всех знаю, кто там лежит.

— Сержант Иванчук Петро Сергеевич, — ответил Кларк. — Парень был — кровь с молоком. Голубые глаза. Русый чуб… — Кларк помолчал. — От самого Сталинграда вместе воевали. Ближе брата он мне был. Поверишь, каждого человека, кто нравится, Петром с тех пор зову.

Кларк усмехнулся. Теперь, конечно, Василь понял, почему он так упорно называл его Петром. Кларк раздавил окурок каблуком. Не поднимая головы, сказал глуховатым, печальным голосом:

— Поклонись, Петро, той братской могиле и положи на нее ветку сирени.

Кларк вскинул голову и будто впервые увидел кувшин с букетом белой махровой сирени. Сурово прищурясь, он долго смотрел на него. Потом молча снял со своей груди орден Славы, отделил от него муаровую ленточку, приколол ее булавкой к цветам.

— Вот, так и положи! — сказал он внушительно. — Больше всех своих орденов любил мой Петро простой солдатский орден Славы.

…Павшие в боях лежали на орудийных лафетах, укрытые красными знаменами и засыпанные темноалыми розами. Они погибли здесь, на тиссаварском плацдарме, на левом берегу Тиссы, в боях за первую пядь венгерской земли.

Их хоронили в суровый день октября 1944 года. Шел мелкий и густой, теплый и бесконечный дождь, какие бывают только в Закарпатье. Черные, с белыми зубцами тучи наползали с гор и закрывали равнину. Один за другим падали в тяжелые, сырые сумерки удары колокола тиссаварской церкви. Траурная процессия медленно двигалась по городу. Тысячи венгров, склонив голову, с зажженными факелами в руках, следовали за строем советских бойцов и офицеров.

Братья по оружию — сержант и полковник, капитан и ефрейтор, рядовой и лейтенант, пехотинец и артиллерист, сапер и танкист — легли рядом, плечо к плечу, как и воевали, в одну братскую могилу на центральной площади города Тиссавара.

Серебристые ели, юные карпатские смереки — сосны — выстроились вокруг литой бронзовой ограды. У подножия обелиска зеленел никогда не увядающий горный мох. Чуть ли не круглый год цветут здесь розы: белые и алые, розовые и оранжевые, с берегов Дуная и озера Балатон, горные и равнинные — все виды роз, какие только есть в Венгрии. Венгры кладут на мрамор надгробной плиты горные фиалки, подснежники, тюльпаны, незабудки, сирень, ветки японской вишни с гроздьями цветов, венки из махровой гвоздики, многоцветные маки.

Днем и ночью под толстым матовым стеклом, на котором начертаны имена погибших, струится неоновое пламя. И рядом с этим вечным огнем часто загорается скромная восковая свеча, поставленная крестьянкой из земледельческого кооператива имени Матиаса Ракоши или какой-нибудь труженицей города Тиссавара.

Пионерская колонна, проходя мимо могилы советских воинов, дружно вскинет руки над головой и провозгласит:

— Элоре, пайташок! Вперед, друзья!

Венгерский солдат не пройдет мимо, чтобы не отдать честь праху бойцов великой армии, которая помогла миллионам людей отвоевать волю и мир.

Всякий, кто едет из Вены в Будапешт, в Советский Союз или из Москвы в Будапешт и Вену, считает сердечным своим долгом склонить голову перед гранитным обелиском.


Готовясь к переходу советской границы, Кларк поставил в известность своих тиссаварских сообщников, что он при благоприятном исходе «командировки» использует придуманный им прием связи: перешлет на тиссаварскую могилу советских героев букет сирени с приколотой к нему муаровой ленточкой.

Завтра, а может быть, уже сегодня сообщник Кларка получит орденскую ленточку, на которой шифром будет написано первое донесение нового яворского агента: «Закрепился, как предусмотрено. „Старик“ погиб. Возникла опасность провала. Принял меры. На русском паровозе № 50–49 в следующий какой-нибудь рейс будет переправлен в поддувале, в асбестовом мешке, „Бездомный“. Укройте в надежном месте. Подробности — позже».

…Иван Белограй звонко шлепнул себя по лбу:

— Да, Петро, чуть было не забыл! Слыхал, какое мне счастье привалило? Выиграл по займу. Да еще как! Двадцать пять тыщонок с неба упало… Куплю «победу». — Он подмигнул Василю Гойде. — Приходи после работы — кутнем так, что в Карпатах аукнется! Адрес запомни: Степная, шестнадцать, дом бабки Марии. Пока!

15

Василь Гойда вернулся из поездки в Венгрию на следующий день, в воскресенье. Едва он успел помыться и переодеться в праздничный костюм, как в дом ввалился шумный и веселый, уже охмелевший Иван Белограй.

— Купил! Без всякой очереди, — объявил он. — Новенькая. Всего сто километров на спидометре. Пойдем!

Он схватил Гойду за руку, потащил на улицу.

Перед домом, окруженная босоногими мальчишками, сверкая на солнце никелем и свежей полированной нитроэмалью, сдержанно урчала хорошо отрегулированным мотором песочного цвета «победа». Брезентовый верх ее был сдвинут гармошкой назад. Из-под лобового стекла рвалась в небо гибкая выдвижная антенна. На заднем сиденье валялась целая гора свертков и пакетов с фирменными штампами «Гастронома», «Арарата» и «Главкондитера».

— Поехали, Вася, на обкатку!

Кларк втолкнул Гойду на переднее сиденье, захлопнул за ним дверцу, сел за руль.

— Дяденька, покатайте! — хором закричали мальчишки.

«Как бы поступил сейчас Иван Белограй?» Такие вопросы теперь Кларк задавал себе тысячу раз на день. Он изо всех сил старался забыть, что носит кличку «Колумбус», что зарегистрирован в американской разведке «Си-Ай-Си» под номером 655/19. Наставники Кларка в бытность его в тайной школе поучали своих воспитанников: как бы искусно ни действовал разведчик при помощи внешних приемов, все равно он рано или поздно провалится на какой-нибудь непредвиденной мелочи. Если же он сумеет внушить себе на какое-то время, что он не американец, не воспитанник тайного колледжа, не диверсант, если он сумеет в нужный момент внутренне перевоплощаться в советского человека, ему суждена долгая жизнь.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

— Давай садись, живо! — Кларк подхватил замурзанного, лохматоголового мальчишку и бросил на заднее сиденье. — Все садись!

Ватага ребятишек, толкая друг друга, с восторженными криками устремилась в машину.

Белограй дал протяжный сигнал, лихо рванул с места и помчался по Железнодорожной улице, к центру Явора.

— Ну как? — спросил Белограй и подмигнул Василю Гойде.

— Здорово!

Молодой машинист был потрясен, казалось Кларку, и великолепием машины и тем, как ловко ведет ее бывший пехотинец.

По главным бульварным улицам города проехали медленно, шурша туго накачанными шинами и распространяя острый запах искусственной кожи, резины и невыветрившейся краски. Сотни людей прохлаждались на бульварах, в тени каштанов и лип, и все удивленно-радостными глазами встречали и провожали открытую «победу», полную ликующих мальчишек.

Василь Гойда жадно, с гордостью, казалось Кларку, перехватывал эти взгляды, будто сам был хозяином машины.

«Гордись, дурак! — подумал Кларк. — Специально для тебя все это разыграно».

— Слушай, Иван, а почему ты не спрашиваешь, положил я цветы на могилу твоего друга или не положил?

Кларк притормозил машину и с удивлением обернулся к Гойде. Его густые черные брови взметнулись на лоб.

— Васек, а зачем я буду про это спрашивать, если твердо знаю, что ты… Моя просьба святая, ее нельзя не выполнить.

Кларк трижды проехал центральную часть города. Пусть яворяне увидят, как демобилизованный старшина Иван Белограй, будущий муж Терезии Симак, любит детей, как он сдружился с яворской знаменитостью Василем Гойдой.

— Ну, а теперь куда? — спросил Кларк, когда вернулись на Железнодорожную улицу и высадили детвору.

— Куда хочешь, — покорно ответил Василь Гойда, — хоть на край света. Люблю машину! — Он нежно погладил белоснежный руль. — Кажется, не по той дорожке пошел. Придется переквалифицироваться на шофера.

Белограй хлопнул Гойду по коленке:

— Васек, давай махнем по Закарпатью!

— Поехали!

Направились на север, по центральной дороге. Отцветающие яблони и груши вплотную жались к автостраде. Струя ветра, завихренная стремительным движением машины, срывала с деревьев бело-розовый цвет и устилала им асфальт и обочины.

— Видишь, Васек, как шествуем! — подмигнул Кларк.

Гойда молча, с блаженной улыбкой на губах кивнул головой.

Перед большим железнодорожным тоннелем у кирпичной будки путевого обходчика Кларк остановил машину, озабоченно посмотрел на приборы:

— Перекур: мотор чуток поднагрелся. Выжимал на радостях лишние километры. Остынет вода, и поедем дальше. Хотя зачем ждать! Давай лучше переменим воду. Вон и колодец на наше счастье.

Кларк и Гойда направились к домику, обнесенному невысоким частоколом, с черешнями под окнами. Дорожка, выложенная речной галькой, засыпанная свежим песком, соединяла автостраду с владением путевого обходчика.

Это была та самая железнодорожная будка, которая служила Кларку ориентиром в туманную ночь, когда он переходил границу. Остановился он здесь не случайно. Еще в те дни, когда готовился к переходу границы, спланировал завербовать Певчука и постепенно подготовить из него своего ближайшего помощника. Дело казалось Кларку верным. Тарас Кузьмич Певчук был родным братом Дениса Певчука, американца закарпатского происхождения, двадцать лет живущего в Нью-Йорке, имеющего жену-американку, детей и звание лейтенанта американской портовой полиции. Предусмотрительный Джон Файн, снаряжавший Кларка в Явор, снабдил своего подчиненного письмом, собственноручно написанным Денисом Певчу-ком. Брат путевого обходчика в первых строках, как водится, передавал приветы, потом описывал свое житье в далекой Америке и просил Тараса не забывать его, и писать ему почаще «через подателя сего письма».

Само собой разумеется, Кларк не собирался теперь же, при первой встрече, вручить Тарасу Певчуку послание брата. Не раскроется он перед ним и в другой раз, может быть и в третий. Агент, получивший задание работать с дальним прицелом, имеет возможность не спешить.

Цель сегодняшнего посещения Певчука была весьма скромная: обстоятельно познакомиться с путевым обходчиком, завоевать его расположение к себе с помощью Василя Гойды и выигранных по облигации денег. Вот пока и всё.

Купленный за деньги, рискующий жизнью ради денег, готовый убивать и разрушать ради денег, Кларк считал деньги сильнейшим своим оружием, универсальным средством, одинаково годным для вербовки механика Гойды и путевого обходчика Певчука. Кларк был уверен, что все покупается, все продается. Надо только уметь это сделать.

Кларк подошел к ограде, постучал каблуком сапога о калитку. На каменное крылечко вышел хозяин.

— Эй, вуйко, ведро водички не пожалей для пролетарских туристов!

Хозяин не спешил с ответом. Кряжистый, лобастый, широко расставив ноги, он стоял под тенистым навесом. Лицо его было скуластым, загорелым до черноты. Шея толстая, мускулистая, кисти рук богатырские. Это и был Певчук, путевой обходчик. Он молча, приставив ладонь к глазам, вглядывался в людей, стоявших у калитки.

— Здоровеньки булы, Тарас Кузьмич! — Гойда снял фуражку, поклонился.

— А, это ты, Васыль! — Сотни мельчайших морщинок побежали по твердому, будто высеченному из гранита, лицу Песчука: он улыбнулся. — Здорово, механик!

Гойда и Певчук были знакомы. Каждый раз, поднимаясь с поездом в горы, Василь видел могучую фигуру обходчика или у шлагбаума переезда с желтым флажком в поднятой руке, или с фонарем перед входом в большой тоннель, или на краю пропасти, у моста через горную реку Латорицу.

Железнодорожники обменялись рукопожатием. Гойда кивнул в сторону Кларка:

— Это мой друг, демобилизованный старшина, собственник вот этой роскошной машины.

Кларк приложил руку к козырьку фуражки, скромно добавил:

— И слесарь яворского депо. Третий разряд. — Он засмеялся и энергично встряхнул тяжелую, мозолистую руку Певчука.

— Слесарь? — с деланным разочарованием проговорил Певчук. — Только и всего? А я думал, вы министры.

Не меньше.

— Будущие министры, папаша. Мы живем, сами знаете, в такое время, когда и черная кухарка должна уметь управлять государством. — Кларк оглянулся через плечо на машину. — Так как на счет водички, Тарас Кузьмич? Наша красавица пить захотела. Одолжите ведерко.

— Напоим вашу красавицу, не турбуйтесь. Куда же это вы прямуете, будущие министры?

— Да так, никуда. Катаемся. Совершаем туристское турне по Закарпатью. По случаю счастливого выигрыша.

— Какого такого выигрыша?

— Васек, расскажи папаше о пользе государственных займов, а я пока свое шоферское дело сделаю.

Кларк выпустил из мотора горячую воду, вытащил из колодца ведро холодной, заправил машину, закрыл капот и вернулся на крылечко под черепичным навесом. В его руках была белая булка, кольцо колбасы и бутылка водки.

— Ну, теперь в курсе нашего счастья, папаша? Вот тебе натуроплата за воду. Выпей за здоровье Ивана и Васыля и пожелай, чтобы еще одна наша облигация выиграла.

— Куда вам еще! — искренне позавидовал Певчук. — Двадцать пять тысяч!.. Да если бы на мою долю такое счастье хоть раз в жизни выпало, я бы…

— Интересно, — подхватил Кларк, — что бы вы сделали с таким капиталом?

— О, я бы по-хозяйски им распорядился!

— Ну-ну, как?

Тарас Кузьмич загнул большой палец:

— Перво-наперво я бы сменил старую корову. — Он загнул второй палец: — Потом бы одел во все новое, с ног до головы, первый раз в жизни, всю свою певческую голоштанную команду: Ивана та Петра, Марью та Галину, Явдоху та Степана, Миколу та Веру.

— Что это за певческая команда?

— Сыновья и дочери, бо-дай им. Их у меня восьмеро. И девятый не за горами.

— Вот это да! — с восхищением произнес Кларк. — Так вы, значит, не обыкновенный папаша, а папаша-герой!.. Ну, рассказывайте дальше, как бы вы распорядились капиталом?

— Купил бы приданое для девятого.

— Еще? — допытывался Кларк, и лукавая улыбка все больше и больше морщила его румяные губы.

— Справил бы свадьбу Галины.

— Еще?

— Всё! Нет, постой, не всё. Еще одну думку маю… — Тарас Кузьмич поскреб затылок. — Заказал бы я себе фамильные часы, такие точные, шоб у меня все машинисты проверяли время. И такие живучие, шоб они в наследство сынам достались. — Певчук перевел дыхание, застенчиво улыбнулся. — Вот, теперь всё.

— Н-да… — Кларк посмотрел на Василя Гойду и вдруг озорно подмигнул ему, шумно ударил себя по карману: — Эх, папаша, быть по-твоему, пусть все случится, как в той сказке! — Он вытащил пачку новеньких сторублевок и бросил ее на крылечко, к ногам путевого обходчика: — Смени корову. Сыграй свадьбу Галины. Одень с ног до головы свою певческую команду. Закажи фамильные часы. Будь здоров, капиталист! Да не болтай про наш подарок, а то нам, богачам на час, не отбиться от просителей.

Кларк похлопал по плечу ошалелого Певчука, схватил за руку Василя Гойду и, увлекая его за собой, побежал к машине. Через минуту «победа» скрылась за выступом скалы. Но звучный сигнал ее еще долго доносился сверху, где дорога петляла по склону гор.


Весь день рыскал Кларк по горному Закарпатью. Побывал на обдуваемом северным ветром плато Бескид. Обедал на перевале, в Воловце. Пил «квасну воду» из свалявских минеральных источников. Любовался разливом Тис-сы с высот, господствующих над городом Хуст. Погулял по главной улице верховинского Рахова. И всюду с ним неразлучно был Василь Гойда. Поздно вечером «пролетарские туристы», вконец измученные, вернулись в Явор. «Победа» остановилась на Железнодорожной. Молодой механик вышел из машины шатаясь.

— Нет, брат, я раздумал переквалифицироваться, — сказал он, прощаясь с Кларком. — На паровозе куда спокойнее.

Войдя в дом, Василь Гойда сбросил с себя притворную и настоящую усталость, сел за стол, раскрыл толстую тетрадь и подробно описал свое воскресное путешествие: где побывал со слесарем Белограем, чем тот интересовался, с кем и на какую тему разговаривал.

Рано утром, направляясь на работу в депо, Гойда зашел в городской отдел Министерства внутренних дел и попросил дежурного доложить о себе начальнику.

…Василь Гойда и Евгений Николаевич Зубавин давно, еще с партизанских времен, знали друг друга.

Летом 1944 года немцы блокировали в труднодоступном горном районе партизанский отряд, которым командовал Зубавин. Район лесистых Карпат Зубавин тогда только еще осваивал, и ему до крайности нужен был хороший проводник, чтобы вырваться из смертельного кольца. И как раз в тот день дозорные привели в ущелье, где скрывались партизаны, белобрысого подпаска, одетого в рваный кожушок и обутого в прохудившиеся горные постолы из сыромятной кожи. В руках у него была пастушья дудка — свирель. Когда у него стали допытываться, зачем он пробрался в расположение партизан, он сказал:

«А так, чтобы вы послушали мою дудку. Всё могу: и „Камаринскую“, и „Верховино, свитку ты наш“, и „Выходила на берег Катюша“, и „Кто ж его знает, чего он моргает“, и „Каховку“, и даже… „Интернационал“…»

Партизаны с удовольствием выслушали весь репертуар паренька и снова взялись за допрос. И когда этот разговор принял характер, далекий от шуток, пастушок солидным басом спросил:

«Кто у вас тут старший?»

Партизан в черной бурке и заячьем треухе выступил вперед:

«Говори».

Паренек смерил его с ног до головы недоверчивым взглядом и покачал головой:

«Нет! Я хочу говорить с самым старшим».

Его привели в шалаш, сделанный из еловых веток. Огромный вуйко, дядя, обросший страшной бородой Черномора, сидел на пеньке, держа карту на коленях. У его ног лежала овчарка.

Черномор разгладил пышную свою бороду, подмигнул автоматчикам.

«Что это вы за песенника привели, а? Откуда он взялся?… Ты кто такой?» — строго спросил командир.

«Я от Степана Грозного, — ответил пастух. — А вы Батя, да?»

Не дожидаясь ответа, он сел на землю и деловито начал вспарывать шов дерюжных штанов.

«Вот!» — Он протянул командиру тонкий рулончик бумаги.

Батя читал записку долго, внимательно, хотя там суть дела, как знал Василь, была изложена кратко и ясно рукою не менее знаменитого партизана, чем сам Батя: «Посылаю вам проводника. Выведет вас куда угодно, хоть на вершину Говерло».

«Так… — проговорил Черномор. — Ну-ка, хлопчик, приплынь до мене».

Василь вплотную приблизился к черной, пропахшей дымом костра бороде. Прямо, не мигая, смотрел он в глаза Бате и с улыбкой ждал, что будет дальше.

«Стоять ривно! — скомандовал командир. — Не колыхаться, як та хворостина в чистому поли. Вот как!» Он поцеловал оборванного партизанского посла. Мальчик смутился до слез, весь заалел.

«Значит, обещаешь полную безопасность?»

Василь закивал головой.

«А какую дашь гарантию?»

Обветренное, с пошершавившими губами лицо Гойды стало серьезным, строгим:

«Пусть я победы не дождусь, если не выведу вас на простор!»

«Вот теперь никаких сомнений не имею! — Зубавин засмеялся. — Что хочешь в награду? Обещаю исполнить любое твое желание».

Так встретились Василь Гойда и Евгений Николаевич Зубавин. Еще целый год воевали они в Карпатах, в Трансильвании и в Альпах. Довелось им побывать и в Берлине.

После войны их дороги разошлись, но не прошла даром дружба с Зубавиным. Партизанская отвага и смелость, настойчивость и уменье разбираться в людях, готовность преодолеть любые трудности пригодились Василю Гойде и в мирные дни, в труде. Он гораздо быстрее, чем другие, в течение трех лет, заработал право на управление паровозом.


…Майор Зубавин поднялся из-за стола и, раскинув руки, пошел навстречу Гойде:

— А, Дудошник! (Это была партизанская кличка Гойды.) Здорово, Василий Иваныч! Ты что же так долго не показываешься? Месяца три не видались. Зазнался, что ли?

— Как не зазнаться, Евгений Николаевич! — улыбнулся Гойда. — Механик!.. Третью неделю самостоятельно таскаю поезда в Карпаты и за границу.

— Слыхал, слыхал… Поздравляю!.. Садись и рассказывай, как живешь.

— В другой раз, Евгений Николаевич, расскажу, а сейчас…

Расстегнув шинель, Гойда достал из-под полы чуть привянувший, распространяющий острый аромат увядания букет сирени с приколотой к нему орденской ленточкой. Потом в его руках появилась толстая тетрадь в клеенчатой обложке.

— Дружок у меня появился, Евгений Николаевич. Рубаха-парень. Гвардеец. Орденов — на десятерых. Веселый. Песенный. Щедрый. Девчата на него засматриваются, а я… Подозрительный он тип. Конечно, может быть я ошибаюсь… Вот, посмотрите.

Гойда положил на стол букет сирени и развернул тетрадь на той странице, где подробно рассказывалось, как, когда и при каких обстоятельствах он впервые встретился с Иваном Белограем.

Майор Зубавин молча, ни разу не взглянув на Гойду, прочитал его записки. Василь не сводил глаз с лица Зубавина, стараясь угадать, ошибся он или не ошибся. Но прочитана уже последняя страница, а лицо Зубавина по-прежнему невозмутимо спокойно.

— Ну? — наконец, не выдержав тягостного молчания майора, спросил Гойда.

Зубавин не ответил. Выдвинув ящик письменного стола, он достал лупу, тщательно протер ее замшей и склонился над букетом. Не найдя ничего достойного внимания в ветках сирени, он отодвинул их и стал пристально изучать орденскую ленточку.

— Я так и думал! — воскликнул он и посмотрел на Гойду добрыми и благодарными глазами. — Молодец, Вася!

— Что, Евгений Николаевич?

— Сейчас всё выясним. Потерпи.

Зубавин долго вертел ленточку в руках, потом окунул ее в какую-то жидкость, налитую в стакан.

— Почта! Шифрованная! — объявил он, рассматривая через лупу цифры, искусно нанесенные на ткань.

Зубавин позвонил. Вошел пожилой человек с погонами капитана. Зубавин бережно, пинцетом взял ленточку, завернул ее в лист чистой бумаги:

— Срочно расшифруйте.

Капитан сдержанно кивнул седеющей головой, молча вышел.

— Значит, твой дружок больше всего интересовался тоннелями и железнодорожными мостами? — поворачиваясь к Гойде, спросил Зубавин.

— Да. Интересовался осторожно, под разными предлогами, но от меня не скроешься.

— Зачем же ему это надо, как ты думаешь?

— Думаю, пока присматривается — что и как. Выбирает подходящие позиции и помощников. Дудки! Ни одного не найдет.

— А этот… путевой обходчик, Певчук?

— Просчитается и с этим. Вернет Тарас Кузьмич деньги, вот увидите. Или вам доставит. Головой за него ручаюсь.

— Есть чем поручиться! — Зубавин потрепал тугие пшеничные кудри механика. — Спасибо, Василий Иванович. Умница! Каким был, таким и остался.


…В один из обыкновенных рабочих дней майор Зубавин подъехал к яворскому депо в сопровождении Грончака. Не привлекая к себе внимания, они прошли в кабинет начальника депо.

Из окна кабинета хорошо были видны все канавы, на которых ремонтировались паровозы. На первой канаве работал слесарь Белограй. В синей спецовке, белокурый и веселый, беспечно насвистывая, он сидел на крыше паровозной будки, монтировал сияющий медью сигнал. Зубавин не мог оторвать от него взгляда. Кажется, все ясно, а он все смотрел и смотрел, как бы разглядывая еще какую-то тайну лазутчика.

Долго и через сложные препятствия пробивался Зубавин к этому белокурому песиголовцу.

С гибелью Дзюбы и исчезновением шофера Скибана майор Зубавин потерял нить, прямо ведущую к главному нарушителю. Теперь все поиски надо было начинать сначала, от истоков событий.

Зубавин решил установить личность каждого, кто прибыл в Явор после того дня, когда была нарушена граница. Людей набралось порядочно. Зубавина в первую очередь заинтересовали семь человек — те, кто определился на работу в депо и на железную дорогу: два паровозных слесаря, кочегар, стрелочник, составитель, телеграфист; под маской советского человека, возможно, и скрывается шеф Карела Грончака. Конечно, Зубавин был готов и к неожиданностям. Тот факт, что шеф Грончака должен был действовать на железной дороге, не означал еще, что он обязательно будет служить здесь же. Он мог устроиться и в городе, работать парикмахером, счетоводом, продавцом.

Враг был опытен и осторожен — он не попался в ловушку, не пришел в больницу к своему подручному.

Из семи человек, на которых Зубавин пока сосредоточил свое внимание, ничем не выделялся паровозный слесарь, демобилизованный старшина Иван Федорович Белограй. Документы его были в полном порядке. Убедительными казались и мотивы, по которым он приехал в Явор. Работал Белограй не хуже всякого другого слесаря, с усердием и умело.

Но одна деталь привлекла внимание Зубавина. Выясняя, как Белограй попал в депо, он узнал, что того рекомендовал военком Пирожниченко как своего фронтового друга. Зубавин направился к военкому, чтобы проверить свое хорошее впечатление о Белограе и оставить его в покое. Но майор Пирожниченко ничего не подтвердил — наоборот, он посеял в душе Зубавина сомнение. Оказывается, они вовсе не были фронтовыми друзьями. Даже не встречались до Явора. Почему же военком рекомендовал Белограя? Пирожниченко не смутился: а почему и не порекомендовать, если понравился человек! Ведь он заслуженный фронтовик, геройски отличился в боях за освобождение Закарпатья.

Зубавин терпеливо продолжал наблюдение за депо и станцией. Слесаря Белограя изучал особо. Он знал, что враг так илииначе, рано или поздно, но должен попытаться связаться со своими сообщниками, и ждал этой попытки. И вот — умные догадки пограничника Смолярчука, берлинские письма к Терезии Ивана Белограя и несколько веток сирени, к которым приколота орденская ленточка с прочитанной шифровкой.

Смолярчук оказался прав. Положив рядом письма, присланные Терезии из Берлина, и личное заявление демобилизованного старшины Ивана Белограя с просьбой, обращенной к начальнику депо, о принятии на работу, Зубавин без труда увидел существенную разницу в почерках. Свое впечатление он проверил специальной экспертизой и свидетельством Терозии Симак.

Вызвав девушку к себе для второй беседы, Зубавин показал ей заявление лже-Белограя и спросил:

— Знакомый почерк? Белограевский?

Она покачала головой и закрыла лицо руками.

Не ошибся и Василь Гойда, придя к Зубавину. Орденская ленточка с шифрованным посланием, описание воскресного путешествия по Закарпатью на «победе» и деньги, «подаренные» путевому обходчику Певчуку, тоже приобщены к делу как весьма существенные доказательства деятельности и замыслов пятого нарушителя.

В те же дни из нового, неожиданного источника к Зубавину поступили данные, окончательно прояснившие трагическую судьбу человека, убитого в Карпатах. Однажды Зубавину позвонил генерал Громада и сообщил, что пражским поездом в Явор прибыла известная Вера Гавриловна Мельникова, мать Героев Советского Союза Виктора и Андрея, погибших в боях с гитлеровцами за освобождение Чехословакии. На контрольно-пропускном пункте она попросила пограничников помочь ей добраться в колхоз «Заря над Тиссой», чтобы повидаться с демобилизованным старшиной, с которым она познакомилась месяц назад в поезде.

Майор Зубавин немедленно выехал на вокзал. Поговорив с Верой Гавриловной и дополнив ее рассказ имеющимися в деле документами, он установил, как, когда, кем и с какой целью был убит Иван Белограй, кто присвоил его имя.


Зубавин подвел парашютиста к окну, осторожно приоткрыл штору, спросил:

— Он?

Да, это был спутник по самолету. Карел Грончак сразу узнал его, несмотря на то что шеф был в другой одежде. Но с ответом Грончак не спешил. Мучительно хотелось сказать: «Нет». Увы, насмешливое выражение лица русского ясно предупреждало, что теперь уже не имеет значения для дела, скажет он «да» или «нет».

Парашютист молча опустил голову.


Темная, тихая Степная улица вывела Кларка на Железнодорожную. Держась ее левой стороны, где густо чернели низкорослые декоративные вишни, он вышел на подъездные пути станции Явор и направился к депо. Ни одной звезды не было видно в низком, закрытом тучами небе. Шел мелкий холодный дождь, начавшийся еще с вечера. По карпатским предгорьям ползли темные, с белыми зимними краями облака. Сквозь сетку дождя смутно прорезались прожекторы, установленные на стальных башнях. Подъездные пути Кларк прошел благополучно, не встретив ни одного человека.

Паровоз 50–49 стоял в дальнем, глухом углу территории депо, за поворотным кругом. Кларк узнал его по комсомольскому значку на дымогарной коробке и по нарядным медным поясам на котле. Два часа назад машина Гойды вернулась из трудной поездки в Карпаты и теперь, перед новым рейсом, отстаивается в горячем резерве, под малым давлением пара. На рассвете на паровоз 50–49 явится Василь Гойда, поднимет пар до нормального давления и поведет поезд через Тиссу, в Венгрию.

Кларк глянул на светящийся циферблат часов. Времени в его распоряжении оставалось мало, надо спешить.

Огонь в топке комсомольского локомотива поддерживал дежурный кочегар. На его попечении было несколько резервных машин, и ему приходилось кочевать с одной на другую. Так как время было предрассветное, то кочегар подолгу задерживался на каждом паровозе: дремал, привалившись к горячему кожуху котла.

Пользуясь этим, Кларк незамеченным проник под локомотив. Скибан давно затаился между колесными парами, под тендером. Кларк сжал его плечо и шопотом, неслышным уже на расстоянии метра, сказал:

— Пора! Все готово?

— Да. — Скибан прижался горячими, сухими губами к уху Кларка и коротко проинструктировал, что и как тот должен был делать.

— Ну, счастливо! Вот тебе деньги и явка…

Кларк пожал руку Скибану и затем ловко и быстро, будто делал все это в тысячу первый раз, справился со своими обязанностями: упаковал Скибана в двойной асбестовый мешок с продухом, закрытым густой марлей, и, подхватив беспомощную, судорожно окаменевшую куклу, всунул ее в поддувало головой вперед, лицом вниз, к решетке, через которую в топку паровоза поступал свежий воздух. Потом он пробрался на паровоз и при закрытых наглухо дверях основательно поворошил содержимое топки. Раскаленный шлак и несгораемая до конца угольная мелочь обильно просыпались через колосниковую решетку в поддувало и замаскировали асбестовое чучело.

На этом миссия Кларка была закончена, можно было и уходить, но он не торопился. Многочисленные удачи, сопутствующие Кларку на каждом шагу, как ему казалось, сделали его самоуверенным. Сидя на корточках под тендером, потягивая сигаретку, зажатую в кулак, он отдыхал и любовался делом рук своих. «Здорово придумал, собака! Воспользуюсь скибановским способом, когда придет время отдавать концы», — решил он.

Покурив, выполз наглухую сторону паровоза, под высокий бетонный забор, и, оглядываясь, сжимая рукоятку автоматического многозарядного пистолета, двинулся в обратный путь. Дождь все еще обильно кропил землю.

Ни один человек не встретился Кларку до самой Степной улицы. И позади, за целый квартал, никого не было видно. Все же он счел благоразумным даже теперь быть осторожным. Прошел мимо Степной, свернул на Виноградную и, пройдя ее почти насквозь, пропал на пустыре, заросшем высоким бурьяном. Затаившись около кирпичных развалин разрушенного во время войны дома, он напряженно вглядывался и вслушивался, не идет ли кто-нибудь по его следам. Было тихо.

За все время своего пребывания на советской земле Кларк не жил спокойно ни одного часа. Все как будто шло хорошо, тем не менее он всегда был настороже, всегда готов был к встрече лицом к лицу со своим смертельным противником. Чей-нибудь пристальный взгляд, чье-нибудь, может быть, и безобидное присутствие за его спиной сейчас же заставляли крепче сжимать рукоятку пистолета. Возвращаясь домой, он неизменно ждал засады.

Иначе и не могло быть. Несмотря на свои удачи в Яворе, Кларк не самообольщался: рано или поздно он будет расшифрован. Как показывал опыт провалов его предшественников, это чаще всего случается неожиданно, вдруг. Значит, надо быть всегда готовым к этому «вдруг».

Поселившись на Степной, Кларк тщательно искал и нашел несколько необычных входов на эту улицу и никому не известных выходов, которыми часто стал пользоваться. Кроме того, он изыскал надежный способ незаметно исчезнуть из дома в случае нужды: через отверстие, вырезанное в потолке чулана, и через большой подвал, имеющий два выхода — в кухню и в сад.

Кларк давно, еще будучи за границей, во всех деталях изучил город Явор и его окрестности. Большое внимание он уделил также району, прилегающему непосредственно к государственной границе. На случай бегства он выработал отличный маршрут: скроется в глухих высокогорных лесах, по соседству с румынскими Альпами, с тем Чтобы в одну какую-нибудь особенно туманную ночь прорваться через кордон.

Такая большая забота Кларка о своем отступлении нисколько не противоречила его сущности, ибо он столь же тщательно обучался отступать, сколь и наступать. За годы пребывания в школе американской разведки, систематически и упорно тренируясь, Кларк добился того, что лазил по скалам не хуже первоклассного альпиниста, мог перепрыгнуть реку, воспользовавшись канатом, привязанным к дереву, великолепно управлял мотоциклом, автомобилями всех систем, плавал, как рыба, нырял, неустанно бегал на десятки километров, стрелял без промаха, подражал голосам многих птиц и зверей.

Даже самый умный, смелый, отчаянный, глубоко замаскировавшийся агент, жизнь которого протекает в условиях, далеких от первобытных, должен быть, говорили школьные инструктора Кларка, универсальным спортсменом-рекордистом, готовым в случае необходимости воспользоваться в полной мере своей физической силой, ловкостью и сноровкой. А жизнь тайного агента чревата всякими неожиданностями. Засыпая, будь готов к нападению. Просыпаясь, жди удара из-за угла. Встречая всеобщее радушие, зорко ищи вокруг себя недоброжелателя, завистника, злопыхателя и т. д. Никогда не иди прямо, если можно сделать зигзаг. Скромно и беспечно улыбайся, но будь всегда тигром в душе. Опереди всякого, кто попытается надеть на тебя наручники.

Таковы были писаные и неписаные наставления школьных инструкторов Кларка. Он строго придерживался их в своей тайной жизни…

Кларк выбрался из старых кирпичных развалин, пересек пустырь и осторожно вышел в тыл Степной, как раз напротив дома номер 16. В молодых листьях яблонь шуршал дождь. Скупо блестели лужи на твердой садовой тропинке. Туманным пятном выделялась на фоне черного неба белая оцинкованная крыша дома бабки Марии.

Наметанный, привычный к темноте глаз Кларка придирчиво осмотрел поленницу дров, навес, все затененные углы двора — не ждет ли его где-нибудь засада? Не обнаружив ничего подозрительного, он бесшумно перелез через каменный заборчик, отделявший сад от пустыря, уверенно направился к дому. Стараясь не шуметь, вставил ключ в замок, дважды повернул его, нажал коленом на отсыревшую от дождя дверь и тихонько, чтобы не заскрипела, распахнул ее. Но переступить порог он не спешил. Что-то остановило его. Старый деревянный дом, давно отживший свой век, дохнул на Кларка заматерелой затхлостью и еще чем-то неожиданно новым, кажется табачным дымом. Кларк усиленно потянул носом. Да, определенно — папиросный дым, не ошибся. Откуда же он взялся, если бабка Мария не курит? А кроме нее, ведь никого не должно быть в доме.

Склонив голову к плечу и держа пистолет в правой руке, а небольшой выключенный электрический фонарик в левой, Кларк стоял на крылечке и мысленно пробирался по коридору, заставленному всякой рухлядью: сломанными стульями, полуистлевшими корзинами, черными бутылями, расколотыми горшками. Вот узкая дверь, ведущая в чулан. Вероятнее всего, за нею притаился тот, кто должен первым схватить Кларка. Дальше, за печным выступом, может быть стоит еще один человек. В кухне — третий. Вот они-то, ожидая его несколько часов в темном, глухом коридоре, и накурили так, что и не передохнешь.

Кларк, не двигаясь с места, оглянулся через плечо — не отрезан ли уже и путь отступления. На крылечке и вблизи никого не было. Тихо и во всех концах двора и сада. Ни единого звука не доносилось также из темной прокуренной утробы дома. Кларк перевел дыхание, вытер ледяную испарину на лбу и решительно, с сильно бьющимся сердцем перешагнул порог, включил электрический фонарик, чтобы проверить свои опасения. И в тот же момент кто-то ловкий, стремительный бросился на Кларка из-за входной двери, пытаясь схватить его за руки и сбить с ног. Но Кларк, в совершенстве владеющий всеми костоломными способами рукопашной борьбы, с неожиданной силой и отчаянием зверя, почуявшего капкан, перебросил нападавшего через себя, на каменные ступеньки крыльца, и устремился в сад. Лавируя между деревьями, сбивая головой росу с веток, вырвался на Виноградную. Вслед было послано несколько очередей из автоматов, но ни одна пуля не причинила ему вреда.

С Виноградной улицы Кларк проходным двором благополучно пробился на Днепровскую улицу. Дальше, придерживаясь заранее выработанного маршрута, он должен был пробраться Каменным переулком к пересохшему руслу Южного канала и, следуя по его твердому дну, выйти в лес, а потом и в горы. Непредвиденное обстоятельство значительно упростило трудную задачу.

На безлюдной, тихой Днепровской улице Кларк увидел небольшой хлебовоз, стоявший перед булочной. Мотор его тихонько урчал. На месте водителя никого не было. Кларк открыл дверцу кабины, сел за руль, выжал сцепление, включил первую скорость и осторожно, на самом малом газу, повел машину. Заворачивая за угол, он оглянулся к увидел выскочившего из булочной шофера. Размахивая руками, что-то крича, тот бросился догонять свою машину. Но как же догнать ее, такую быстроходную, послушную! Себе на беду, водитель недавно отремонтировал мотор, отрегулировал его, как часы. До ста километров из него теперь можно выжать. И Кларк выжимал. Он промчался по Киевской, свернул на Ужгородскую, потом на Красную и бульвар Тараса Шевченко. Заметая следы, выключил фары, с риском врезаться в какой-нибудь каменный столб или в забор, прогрохотал по темным, узким переулкам Нагорной стороны и выскочил к железной дороге. Напрямик, по рельсам и шпалам, пересек насыпь, спустился в Цыганскую слободку, расположившуюся по обе стороны шоссе своими глинобитными домиками, крытыми камышом и соломой. Тут, уже не маскируясь, включив большой свет, Кларк дал полный газ и полетел в горы. Асфальтовая лента, обмытая дождем, с белоснежными оградительными столбиками по обочинам, была безлюдной: ни одной машины, ни одной подводы навстречу, ни одного прохожего.

До рассвета оставалось много времени — более двух часов. В избытке имелся и бензин в баке машины. Отлично работал мотор. Так что можно было мчаться и мчаться на северо-восток, в горы, к Карпатским перевалам, к большим дорогам страны. Но Кларк остановился на сороковом километре, на дальних подступах к крупному населенному пункту Дубровка. Здесь его уже могли перехватить, встретить огнем.

Не выключая мотора, Кларк отпустил ручной тормоз, вышел из машины. Хлебовоз легко покатился под уклон, быстро набирая скорость. Следуя по прямой, он с каждым оборотом колеса сбивался с наезженной колеи вправо, на обочину, к пропасти. На крутом повороте дороги машина срезала передним буфером оградительные столбики и, ломая кустарник и небольшие деревца, рухнула вниз, в ущелье, полное предрассветного тумана…

Утром одна из групп, выброшенных пограничниками и органами МВД по всем направлениям вероятного движения Кларка, обнаружила в пропасти разбитый хлебовоз, угнанный из Явора. Но след беглеца, усиленно обработанный химикалиями, не могла взять даже лучшая во всем Закарпатье розыскная собака.


К утру Кларк вышел в такой горный район, где обрывались колесные дороги. Отсюда начинались трудные летние тропинки, испокон веку проложенные пастухами. Вели они на раздольные альпийские луга, на поднебесное плоскогорье Восточных полонин, на главные карпатские хребты. По одной из этих тропинок Кларк мог быстро, кратчайшим путем, с наименьшей затратой сил выйти к границе. Преимущества скотопрогонных тропинок перед бездорожьем лесной чащи были как будто бесспорны, но Кларк долго раздумывал, прежде чем принять решение. Дело в том, что на проторенной пастухами тропе он мог неожиданно встретиться с людьми. Кто бы ни был этот человек, с кем столкнется Клара, все равно он чрезвычайно опасен для него. Теперь Кларк никому не верил. Теперь в каждом человеке он видел своего смертельного врага. Беззубый старик или девочка с косичкой попадется на его пути, подросток с песней на губах или молчаливый лесоруб с топором за поясом — любого не пропустит мимо себя. Никто не должен знать, куда пойдет Кларк.

Он шел одержимо, час за часом, боясь потратить на отдых хотя бы одну минуту. Сваленные бурей толстоствольные буки, обросшие мхом, истлевшие до черноты или только-только тронутые гнилью, лежали там и сям по обе стороны тропинки. И все как один кронами вниз, к долине. Почти на каждом камне ярко зеленел толстый плюшевый нарост мха, щедро напитанный влагой. Отпечатки ног людей и зверей, оставленные на мягких местах тропы, были полны мутной дождевой воды. Ржавые родники выбивались из бурых скалистых расщелин.

Подниматься по крутой, размытой дождем тропинке в обыкновенных, без шипов и железных кошек, сапогах было очень тяжело. К полдню, несмотря на огромный запас сил и сознание, что преследование неминуемо, Кларк резко снизил темп. Потом без особого сопротивления позволил себе остановиться. Отдыхал целых полчаса. Сидя под большой темной елкой, чуть ли не до самого корня покрытой длинными мохнатыми ветками, он подсчитал, сколько ему еще понадобится времени, чтобы добраться к вершине горы Поп Иван, к румыно-советской границе. Если идти так, как сегодня, если никто не помешает сбиться с курса, если совсем не спать и отдыхать недолго, урывками, если удастся забыть, что ты голоден, то даже в этом случае понадобится ночь, день и еще половина следующей, третьей бессонной ночи. Не много ли? Не перекроют ли к этому времени пограничники все самые недоступные, глухие тропинки?

Кларк вскочил и, кусая губы, двинулся в гору.

Лес скоро начал редеть. Часто появлялись полянки, усыпанные камнями, травянистые, с островками белой ромашки. Проходя одну из таких полянок, Кларк вдруг услышал фырканье коня и гулкий звон кованых копыт по каменистой тропе. Отступать было поздно: весь он на виду как на ладони. Случилось то, чего так опасался Кларк. Навстречу ему, рядом с низкорослой, пегой, навьюченной до отказа лошадью, шел человек в широкополой черной шляпе, в кожушке, вывернутом шерстью наружу, в сыромятных постолах, с палкой в руках.

Кларк, не сбавляя шага, сближался с человеком, которого он, не зная ни его фамилии, ни имени, ни откуда родом, обрек на смерть.

Верховинский пастух, столкнувшись лицом к лицу с Кларком, остановился, сдернул шляпу и приветливо, как хорошо знакомому, поклонился:

— Вот и вы! Здравствуйте. Мы вас уже два дня выглядывали. Вы из Ужгорода, да? Ветеринар? Где же ваш поводырь?

Кларк молчал, с любопытством разглядывая человека, которому осталось жить одну или две минуты. Волосы у него пепельно-бурые, с густой проседью на висках. Высокий лоб изрыт глубокими поперечными морщинами. Под темными бровями светились большие серые глаза. Крупный нос, щеки и подбородок грубо обветрены. В крепких зубах темнела большая щербатина.

Угрюмое молчание Кларка, его упорный, не предвещающий ничего доброго взгляд испугали пастуха. Он перестал улыбаться и попятился назад к лошади, как бы ища у нее защиты.

Кларк выстрелил, не вынимая руки из кармана плаща. Сильно разреженный воздух приглушил звук выстрела — он был слышен не далее двухсот метров.

В переметных сумках не оказалось ничего съестного и полезного для Кларка. Он оттащил труп за ближние кусты, увел лошадь в лес, привязал к дереву, чтобы ее не было видно с тропинки, и направился дальше. Но теперь он шел в стороне от пастушьей дороги. Непроглядной чащей. По компасу. Открытых мест совсем избегал. Только с наступлением темноты он снова выбрался на пастушью тропу. Надвинулась ночь, а Кларк все шел. Перед рассветом немного отдохнул. Спал на еловых ветках, под открытым небом. Ранним утром, с первым проблеском дня, снова шагал.

Высокогорная граница приближалась, но и силы Кларка были на исходе. Мелкий густой дождь, начавшийся еще позавчера, не затихал. С севера, от перевалов, одна за другой наползали тяжелые, рыхлые тучи, несущие в теплое Закарпатье немайский холод и сырость. В ущельях от зари до зари не редели сумерки. Хвойные леса, до отказа напитанные влагой, мрачно чернели на горных склонах сквозь дым тумана. Ручьи, потоки и речушки шумно клокотали на мшистых валунах и бешено мчались вниз, к Тиссе.

Насквозь промокший, предельно истощавший, выбившийся из сил, Кларк вынужден был в конце концов покинуть непроходимые чащи Оленьего урочища и выйти на опасные полонины. Был большой риск встретиться с людьми, но было еще большее и непреодолимое желание обсушиться у жаркого костра, поесть пастушьего хлеба, выпить овечьего молока и покурить.

Тоненький ручеек, сочащийся сквозь изумрудно-ржавые мхи, вывел Кларка на травянистую поляну, зажатую с трех сторон крутыми скалистыми склонами горных вершин, составляющими верхний пояс альпийских лугов. Три пастушьих рубленых шалаша — колыбы — стояли у родника. Неподалеку от них — открытые загородки для скота. Небольшое стадо овец и коров паслось на поляне. Слабый ветерок, подувший в сторону Кларка, принес головокружительный аромат кислой шерсти и парного молока. Как ни велик был соблазн, но у Кларка все же хватило выдержки просидеть до темноты в ельнике и высмотреть все, что ему было надо. Пастухов на полонине оказалось мало — только два. Им помогали лохматые овчарки — волкодавы.

Подоив овец и коров, пастухи слили молоко из деревянных ведер в бочку, накрыли ее белой холстиной, унесли в погребок, вырытый тут же, под горой, и отправились на отдых. Скоро над крайней колыбой, над ее широким отверстием, вырезанным в крыше, поднялся высокий и густой, светящийся искрами столб дыма. Пастухи приступили к ужину.

Прежде всего Кларк решил вволю поесть. В погребе, как он догадывался, было не только молоко, но и брынза. Но как туда пробраться, не потревожив собак? Он обошел поляну верхом, по горному склону, и затем спустился к погребу с подветренной стороны. Собаки лежали на пороге колыбы у жаркого костра. Поглощенные ожиданием остатков пастушьего ужина, они не почуяли чужого.

Насытившись и прихватив с собой порядочный брусок брынзы, Кларк покинул погреб. Но не успел он сделать и несколько шагов, как услышал позади себя ожесточенный лай собак. Остановился, соображая, как выгоднее поступить в его положении: отбиваться от волкодавов палкой, перестрелять их одну за другой, молча удирать, маскируясь под волка («не уйдешь, загрызут»), или, наконец, позвать на помощь пастухов. Выбрал последнее: уж очень отсырел и продрог Кларк, отяжелел, уж очень хотелось ему просушиться и поспать хоть часок у костра, выкурить цыгарку, уж очень понадеялся он на то, что не вызовет у пастухов подозрения.

Бросив брынзу приближавшимся собакам, Кларк взобрался на невысокую кривую сосну и закричал:

— Ого-го-го!..

На пороге колыбы, закрывая собой яркий огонь костра, зачернели фигуры пастухов.

— Кто там? — строго спросил молодой, сильный голос.

Собаки остервенело лаяли, рвали когтями и зубами кору с дерева.

— Спасайте, люди добрые, загрызут!

Тот же молодой, сильный голос что-то крикнул собакам, и они замолчали, неохотно побрели в колыбу, оглядываясь и злобно ворча.

Кларк спустился на землю. Подошли пастухи. Подняв над головой керосиновые фонари, они молча, настороженно смотрели на чужого человека.

Кларк снял фуражку, пригладил ладонью влажные кудри и, стараясь быть больше испуганным, чем приветливым, протянул руку:

— Добрый вечер! Пастухи сдержанно ответили.

— Фу, и напугали же меня ваши зверюки! На всю жизнь.

Предупреждая неизбежные вопросы, Кларк отрекомендовался областным ветеринаром, командированным на отгонные пастбища с научной целью.

— Кочую вот с полонины на полонину, вызываю неудовольствие собак… — Он вдруг подмигнул, засмеялся. — Да и люди косо на мою персону поглядывают: а кто ж тебя знает, ветеринар ты или бандюга с большой дороги! Правильно я говорю? Угадал твои думки? Угадал, по глазам вижу!

Кларк дружески похлопал по плечу молодого пастуха, который смотрел на него с хмурой подозрительностью.

Белобрысый, с облупленным носом паренек смущенно улыбнулся, опустил фонарь. Одет он был в черную ватную стеганку, клетчатую рубашку, в серые грубошерстные, с начесом шаровары. На ногах ладно прилажены крепкие, на толстой подошве, с железными подковками ботинки. На голове — старая солдатская шапка с алой звездочкой. В руках — тульская одностволка и фонарь «летучая мышь».

— Вашему парнишке, наверно, в каждом новом человеке шпион чудится? — насмешливо спросил Кларк, переводя взгляд на старого пастуха.

Седоусый верховинец в старой черной шляпе и кожушке навыворот, мокрой шерстью кверху, с обкуренной трубкой в желтых, наполовину съеденных зубах кивнул.

— Товарищ ветеринар, заходьте до нашой колыбы, — размахивая фонарем, засуетился старик. — Прошу!

В рубленом шалаше, добротно проконопаченном мхом, с широкими буковыми лавками вдоль стен было удивительно тепло, даже жарко. Кларк снял плащ, придвинулся поближе к костру. От его мокрой одежды повалил пар.

— Хорошо! Райская жизнь! — блаженно щурясь, стонал он, поворачиваясь к огню то спиной, то грудью, то боком.

— Нашего молочка отведайте, товарищ ветеринар. — Сивоусый верховинец поставил перед Кларком большой глиняный кувшин.

— Постой, отец, дай согреться! Я хоть и сибиряк, но люблю попарить молодые косточки. — Он раскинул руки, словно обнимая костер. — Красота!

Блаженствуя около огня, Кларк ни на одну минуту не переставал украдкой наблюдать за молодым пастухом: окончательно ли тот успокоился, не выдаст ли он свою подозрительность каким-нибудь невольно откровенным взглядом. Белобрысый подпасок, сняв ботинки, стеганку и шапку, сидя на полу около двери колыбы, мастерил маленьким гуцульским топориком новое ярмо. Время от времени он отрывался от работы, робко поглядывал на гостя. Встречаясь с ним взглядом, Кларк всякий раз приветливо улыбался.

Обсохнув и выпив молока, Кларк снял сапоги, подложил под голову охапку пахучей хвои, с наслаждением вытянулся на лавке и закурил самокрутку:

— Прямо как у тещи на печке. Спасибо вам, братцы, выручили. И отблагодарю же я вас! На других полонинах полчаса читаю лекцию, а вам двухчасовую выдам.

Подпасок поднял голову, внимательно посмотрел на Кларка. Тот засмеялся:

— Вижу, что в науку рвешься. Потерпи до завтра. Утро вечера мудренее. — Кларк зевнул, закрыл глаза. — Спать! Спать… спа…

Недокуренная цыгарка упала на землю, послышался богатырский храп. Но Кларк не спал. Мучительно борясь со сном, он ждал, что предпримут пастухи. Если они не поверили, что он ветеринар из области, если угадали, почувствовали в нем заграничного гостя, то прыткий подпасок, разумеется, немедленно устремится к пограничникам и сообщит им о появлении на полонинах подозрительного человека…

Прошло пять, десять минут, четыре часа, а из колыбы никто не выходил. Кларк чуть-чуть приоткрыл глаза. Сивоусый верховинец уже мирно дремал, по-стариковски привалившись к бревенчатой стене и не выпуская изо рта своей трубки. Белобрысый его помощник старательно скоблил лезвием топорика ярмо. Костер догорал. По берестяной крыше глухо барабанил дождь. Где-то, наверно внизу, в ближайшем ущелье, выли волки.

Веки Кларка отяжелели, он зажмурился, потерял над собой контроль и заснул.

Проспал он, может быть, час, два или три — неизвестно. Проснувшись, увидел над собой черный, закопченный потолок колыбы с круглым вырезом посередине, в который струилось к ночному небу пламя костра. Он хотел повернуться со спины на бок, чтобы посмотреть, на своих ли местах пастухи, но не мог этого сделать. Однако он не хотел верить тому, что случилось. Напряг все силы, рванулся, пытаясь встать. Веревки, которыми Кларк был привязан к буковой плахе, оказались крепкими и узлы надежными.

Кларк выругался, застонал, завыл. Из дальнего угла колыбы донесся насмешливый голос седоусого верховинца:

— Отдыхай, отдыхай, песиголовец! Утро вечера мудренее. Утром на полонину прибыли верховые пограничники. Они посадили связанного Кларка на запасную лошадь и увезли вниз, в Явор. В тот же день он был передан майору Зубавину.

Скибан на первом же допросе охотно рассказал все о себе, о Дзюбе и о своем последнем шефе — «пане Белограе».

Майор Зубавин передал Скибана следователю, а сам занялся пятым нарушителем. «Пан Белограй», введенный в кабинет конвойными, с угрюмым и злым любопытством с ног до головы оглядел Зубавина.


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Кларк за то короткое время, пока находился в пути от полонины до горотдела МВД, успел выработать план самоспасения. Он сразу понял, что взят и Скибан, что произошел полный провал. Глупо теперь отнекиваться, разыгрывать из себя невинно оскорбленного слесаря Ивана Белограя. Скибан, конечно, уже рассказал, как и кем был убит демобилизованный старшина. Значит, надо действовать, исходя из реальных условий.

— Так это благодаря вам я имею честь попасть в такое положение? — спросил он высокопарно, с наигранным превосходством.

Зубавин приготовился к тяжелому, многодневному разговору, чреватому, как ему казалось, всякими неожиданными крутыми поворотами. И потому, сберегая силы, обрек себя на сдержанность, терпение и невозмутимость.

— Да, не отказываюсь, — серьезно ответил Зубавин, — и я позаботился в меру своих сил, чтобы вы попали в такое вот положение: в положение пойманного диверсанта, террориста и шпиона.

Кларк поморщился:

— Поберегите, майор, эти душераздирающие эпитеты для слабонервных.

Он сел на ближайший стул, перекинул ногу на ногу и, высокомерно улыбаясь, ждал продолжения допроса.

«Я опытнее вас, майор, — как бы говорил он всем своим видом. — Умнее. Хитрее. Дальше вижу. И, кроме того, не забудьте, что я уже успел примириться со своей участью, мне нечего терять, не о чем жалеть и, значит, некого и нечего бояться. Как нетрудно догадаться, майор, работа вам предстоит адски трудная».

Зубавин закурил. «Пан Белограй», не дожидаясь приглашения, бесцеремонно протянул руку к папиросам. Зубавин достал новую коробку «Казбека», положил перед арестованным. Оба некоторое время молча дымили, откровенно, в упор рассматривая друг друга и готовясь к поединку.

Как ни бравировал этот пятый нарушитель, но он бессилен был скрыть от Зубавина истинное свое состояние.

Печать животного страха, печать обреченности, помимо его воли, ясно проступала на высокомерно-наглом лице. Под глубоко ввалившимися, лихорадочно воспаленными глазами нависли свинцовые мешки. Губы мертвенно побелели, утончились, высохли. Кончик носа заострился, побелел, словно отморожен. Горло стало острым, с выпирающим кадыком — по нему перекатывается какой-то шарик. Кларк беспрестанно глотал слюну.

Зубавин придвинул к себе стопку бумаги, обмакнул перо в чернила и задал тот обязательный первый вопрос, которым начинается всякое следствие:

— Фамилия?

Арестованный помолчал усмехаясь.

— Иван Федорович Белограй, — сказал он. — Если это вас не устраивает, тогда — Сидоров. Или Петров. Согласен и на Иванова.

— Меня больше всего устраивает ваша настоящая фамилия.

— О, майор, вы чересчур многого хотите. Такие вещи, как настоящая фамилия, мы не обязаны хранить в памяти. Мы их прочно забываем. Навсегда!

— А вы все-таки попытайтесь вспомнить.

— И рад бы, но…

— Помочь?

«Пан Белограй» с живым, неподдельным интересом посмотрел на майора. «Что-нибудь он знает или берет на пушку? Ничего ему не может быть известно. Даже в Америке лишь немногие посвящены в мое прошлое».

Вслух он сказал:

— Майор, вы напрасно употребляете свои усилия — память моя несговорчивая.

— И все-таки мы попробуем. — Зубавин тем же ровным, спокойным голосом, каким говорил до сих пор, сказал: — Кларк. Ральф Кларк. «Колумбус».

Мертвенная бледность, затаившаяся на губах «пана Белограя», хлынула на его щеки, на лоб, на подбородок.

Минуту, если не две продолжалось молчание. Наконец Кларк скривил рот в улыбке:

— Поздравляю, майор! — Он закурил новую папиросу. — Вам, разумеется, уже заготовлены погоны подполковника, повышение в должности и так далее.

Зубавин, подождав, пока Кларк выговорится, подошел к задней стенке кабинета, медленно потянул шнур, раздвинул шторки:

— Освежите свою несговорчивую память, «Колумбус», еще и вот этими данными, полученными нами от одного фотолюбителя, вашего постоянного спутника в прогулках по Москве. Как вам известно, он провалился, пойман с поличным.

Кларк увидел большой фанерный щит. К нему были прикреплены увеличенные фотографии, на которых был запечатлен он, Ральф Кларк, в тот период своей жизни, когда жил в Советском Союзе на легальном положении, в качестве члена миссии «союзной державы». Вот групповой, военного периода снимок, сделанный в Москве. Человек двадцать молодых людей, одетых в новую, еще не обношенную офицерскую форму, выпускники артиллерийского училища, толпятся перед закрытым окошком театральной кассы. Чуть в сторонке от них, в скромном пальто, в кепке с длинным козырьком, стоит Кларк. В его руках заветные бумажки, дающие право посмотреть спектакль. Десятки офицерских глаз с вожделением устремлены на «лишние билеты». Кларк улыбается в знак того, что рад бы, мол, всех офицеров осчастливить, но, к сожалению… он показывает два пальца: дескать, только два билета может уступить.

Вот еще фотография, на которой Кларк изображен на вокзале. Он сидит на скамье в многолюдном зале ожидания и, полузакрыв глаза, якобы дремля, прислушивается к тому, о чем говорят пассажиры, прибывшие в столицу из разных концов Советской страны. Третья фотография запечатлела Кларка в тот момент, когда он, сидя за рулем, что-то фотографирует через автомобильное стекло.

Четвертая, пятая, шестая, седьмая, десятая и двенадцатая фотографии тоже уличали Кларка в деятельности, ничего общего не имеющей с тем, чем должен заниматься представитель дружественной союзной державы.

— Ну как, не забыли все эти картины?

Да, Кларк хорошо помнил, что все эти снимки были тайно сделаны в свое время его коллегой по посольству, младшим клерком Джексоном. Действительно, он был его постоянным спутником в прогулках по Москве. В уединенные минуты отдыха, за виски или коньяком, изрядно подвыпивший Джексон не раз донимал своего приятеля, демонстрируя ему фотографии, о существовании которых долго не подозревал многоопытный, осторожный Кларк.

Зубавин задернул шторки на щите с фотографиями:

— Итак, Ральф Кларк, «Колумбус», воспитанник тайного колледжа…


Антология советского детектива-12. Компиляция. Книги 1-13

Кларк поспешно кивнул головой. На его лице уже не было ни высокомерной усмешки, ни превосходства. Оно выражало откровенное отчаяние. Но через несколько секунд это выражение сменилось другим — надеждой. Зубавин, с любопытством наблюдавший за Кларком, усмехнулся про себя: «Для него еще не все потеряно. Ему померещился выход из безвыходного положения. Интересно, на что же он надеется?»

Кларк выпрямился, вскинул голову, сказал с торжественными интонациями в голосе:

— Майор, я решил быть до конца откровенным. Но я хотел бы, чтобы все мною сказанное было зафиксировано полностью. Прошу пригласить стенографистку.

Зубавин снял телефонную трубку, набрал номер и кратко приказал:

— Зайдите ко мне.

Вошел молодой лейтенант в светлых роговых очках, с разлинованной пачкой бумаги в руках. Он молча занял, повидимому, свое привычное место, за маленьким столиком, в углу кабинета.

— Я вас слушаю. — Зубавин посмотрел на Кларка.

— Так вот… — «Колумбус» растопыренными пальцами расчесал спутанные волосы, потом провел ладонью, как бы умываясь, по лицу. — Мне недавно исполнилось двадцать восемь лет. Из них я почти полтора десятка безупречно служил американской разведке. На меня всегда возлагались большие надежды: в тайном колледже, в годы стажирования, в период самостоятельной деятельности. Мне доверяли. Меня готовили для больших дел. Мне пророчили важные посты…

Зубавин внимательно слушал Кларка, стараясь понять, догадаться, ради чего тот так охотно решил «быть до конца откровенным», какую цель преследует.

Кларк продолжал свою исповедь уверенной скороговоркой, гладко округленными, явно заготовленными фразами. Он подробно рассказал, когда, где и что успел сделать для американской разведки, назвал всех своих шефов, их клички, обрисовал черты их характера, привычки, перечислил всех, с кем был связан в свое время, вспомнил, многие старые явки, не забыл и новые, рассказал во всех подробностях, кто способствовал ему в переходе границы и с какими намерениями обосновался в Яворе.

Кларк перевел дыхание, выпил стакан воды.

— Видите, какую я представляю для вас ценность. Как вы догадываетесь, я откровенен потому, что не имею никакого желания получить «высшую меру наказания». Хочу жить! Любой ценой. Да и вам невыгодно отправлять меня на тот свет. Короче говоря, я предлагаю вам свои услуги, майор. Мой опыт, мои способности, мои связи — все в вашем распоряжении. Я могу принести вам огромную пользу там, за границей…

Зубавин едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Он внимательно, с невозмутимым видом слушал Кларка. Пусть исповедуется. Не все ли равно, в какой форме он раскроет тайное тайных американской разведки!

— Упакуйте меня в асбестовый мешок и переправьте через границу, — продолжал Кларк не без воодушевления. — Я вернусь к Файну и скажу, что вынужден был бежать, так как чуть не провалился из-за Скибана и Дзюбы. Мне сразу поверят, не беспокойтесь. Дальше я устрою, через того же Файна, все так, чтобы меня переслали в Западную Германию, в одну из разведывательных школ. Гарантирую: меня назначат старшим инструктором. Я буду знать каждого, кого «Си-Ай-Си» планирует перебросить в вашу страну. Вы получите полный список всех диверсантов и террористов задолго до того, как они будут готовы действовать. Через год или два я продвинусь по службе, меня назначат в более высокое ведомство, и я начну вам пересылать…

Зубавин откинулся в кресло, закрыл глаза.

— Вы меня не слушаете, майор? — упавшим голосом спросил Кларк.

Зубавин зевнул, вскинул руки над головой, с удовольствием потянулся.

— Пора кончать. — Он повернулся к улыбающемуся лейтенанту: — Уведите!

— Господин майор!.. — рванулся Кларк к Зубавину.

— Все предельно ясно, «Колумбус». Дело теперь за Военным трибуналом.

Кларк поднялся и, сутулясь, комкая в руках украденную армейскую фуражку, направился к двери.

Александр Остапович Авдеенко

Горная весна

Над Тиссой 2

Глава первая

В конце апреля 1952 года на рассвете из ворот филиала иностранной фирмы, основавшей еще в начале века в Будапеште концессионное предприятие, вышел мощный светлого цвета «Линкольн». Управлял им Джон Файн, инженер, генеральный секретарь филиала фирмы.

Джон Файн был в синем свитере. Рыжеволосая его голова была покрыта шлемом автомобильного гонщика. Несмотря на то что Файн покидал Будапешт в субботу - в день, когда обычно выезжал на далекие прогулки, он был не в праздничном настроении. Теперь Файн мчался на своем «Линкольне» не на озеро Балатон, не к устью Тиссы, впадающей в пограничный с Югославией Дунай, не в знаменитый своими винами Токай. Он спешил на запад, в оккупированную Южную Германию. Там, в Баварском лесу, в старинном охотничьем замке, затерянном в горной глуши, Джона Файна ждал «Бизон» - начальник разведцентра «Юг», в систему которого входило закарпатское направление «Тисса».

Джона Файна вызвали шифрованной телеграммой. Над ним, как он догадывался, готовилась расправа за провал «Колумбуса» и за все, что было связано с этим скандальным делом, казавшимся когда-то таким верным. Рухнуло все, что так долго обдумывалось, на что были потрачены огромные средства и усилия. Никакого сигнала не приняла из Закарпатья тайная радиостанция филиала фирмы и в течение другой недели. Эта был крайний срок, это уже означало катастрофу. Как и по чьей вине провалился Кларк, уцелели его помощники или тоже провалились, - все это пока не было известно Файну. Но факт остается фактом. «Колумбус», такой крупный, вышколенный разведчик, потерян. Успел ли он, прежде чем его арестовали, раздавить ампулу с ядом? А если его взяли живым, то сумеет ли он молчать? К сожалению, ему многое известно.

«Что же мне будет за провал «Колумбуса?» - размышлял Джон Файн. - Если не подоспеет крепкая помощь, дадут по шее, выставят из разведки».

Автострада еще не просохла после ночного дождя, дорога была скользкой, опасной. Но Файн гнал и гнал машину, не сбавляя скорости ни на мостах, ни на спусках, ни даже на поворотах. Слева и справа тянулась бескрайная степь - вековая земля венгерских пастухов. Далеко, на юго-востоке синела тяжелая, словно дождевая туча, громада Трансильванских Альп. Впереди, с севера надвигались предгорья Белых Карпат.

После трех часов бешеной гонки Файн подъехал к чехословацкой границе и впервые выключил мотор. Откинувшись на спинку сиденья, он отдыхал, пока проверяли документы и осматривали багаж и машину. Полчаса спустя он въехал в столицу Словакии - Братиславу. Позавтракав в первом подвернувшемся под руку кафе, он погнал машину вдоль Дуная по автостраде Братислава - Вена. В полдень он был в Верхней Австрии, в городе Линце, пересек австро-германскую границу и по горной дороге направился в Баварский лес, в отдаленный замок, на расправу к руководителю разведцентра «Юг» недоступному генералу Артуру Крапсу.

Щебеночное шоссе, идущее по склонам горного хребта, все круче и круче поднималось кверху, все чаще петляло. Вечерело. Над зубчатыми горами взошла круглая яркая луна. Воздух становился прозрачнее и прохладнее. Над дорогой одна за другой вырастали мшистые скалы. Наконец, за очередным поворотом лучи автомобильных фар уперлись в высокую ограду, сложенную из циклопических камней и полускрытую вьющимися растениями. Джон Файн несколько раз переключил свет и остановился перед глухими железными воротами, на которых была прикреплена черная дощечка с золотыми буквами: «Высшая школа звероводства Баварии». На световой и звуковой сигналы из сторожевой будки выскочил вооруженный привратник в зеленой полувоенной форме.

- Кто? В чем дело? - спросил он по-немецки с солдатской суровостью.

- Подойдите поближе, - вполголоса, тоже по-немецки, откликнулся Файн.

Привратник осторожно, не снимая рук с автомата, подошел к машине. Файн назвал пароль и нетерпеливо приказал:

- Открывай! Живо!

- Яволь! - Часовой приложил руку к козырьку фуражки, побежал к воротам.

Медленно раздвинулись стальные створки, прозвенел электрический звонок, оповещающий сторожевые посты о том, что на территорию замка вступает гость.

Мягко урча мотором, «Линкольн» прошел по зеленому туннелю, под вековыми пихтами, и неожиданно выскочил на огромную, залитую лунным светом альпийскую лужайку. За дальней границей лужайки возвышался мрачный замок. Стены его были сложены из каменных глыб, потемневших от времени и увитых кое-где плющом. Островерхая черепичная крыша, когда-то малиновая, стала мшисто-пепельной.

Сыростью подземелья повеяло на Джона Файна. Он надел пиджак, снял шлем и направился в замок.

По гранитным ступеням лестницы парадного входа спускался человек в охотничьей куртке, в зеленой шляпе с пером, пышноусый и пучеглазый. Подойдя к приезжему, он почтительно, с угодливой улыбкой сказал по-английски с сильным немецким акцентом:

- Сэр? Шеф назначил вам свидание не в офисе, а в русской биллиардной. Прошу следовать за мной.

Человек с пышными усами проводил Файна в замок боковым, черным входом. Деликатно постучав костяшками пальцев в дубовую филенку высокой резной двери, немец почтительно замер прислушиваясь.

- Да, да. Входите!

Служитель распахнул дверь и молча исчез. Джон Файн перешагнул порог и очутился в так называемой «русской биллиардной» - огромной угловой комнате, обшитой дубовой панелью. Диана, богиня охоты, вырезанная из дерева и подвешенная на толстых бронзовых цепях к темным потолочным балкам, держала в руках большой, светлого дерева обруч, в который по всей его окружности были ввинчены электрические лампочки, льющие на зеленое сукно биллиардного стола матовый свет. На всех четырех стенах висели чучела медвежьих и волчьих голов, оленьи рога. Под ними стояли шкафы с книгами в кожаных переплетах, с бутылками и набором стаканов, рюмок, бокалов, с биллиардными киями и шарами. Бросался в глаза особый шкаф, известный обитателям и частым посетителям замка как «шкаф скорой помощи». В нем хранилось все необходимое «Бизону» для того, чтобы он не скончался скоропостижно, чтобы его износившиеся сердце, мозг, легкие, желудок и почки работали более или менее нормально: кислородный ингалятор, резиновые подушки, наполненные кислородом, склянки с нитроглицерином, со всякого рода аппетитными, слабительными и снотворными жидкостями, патентованные ампулы, таблетки, порошки…

В дальнем углу биллиардной пламенел огромный, похожий на грот камин. Огонь отражался на резном и полированном дереве кресла - излюбленном месте отдыха Артура Крапса. Кресло было пусто.

Шеф играл в биллиард без партнера. Он с недавних пор любил выигрывать только у себя и проигрывать только себе. Как ни тяжко было на душе у Джона Файна, он все-таки с любопытством уставился на «Бизона», недоступного для глаз простого смертного. В последние годы «Бизон» вел затворнический образ жизни. Свою резиденцию он покидал лишь в тех редких случаях, когда его вызывало начальство с докладами или за особо важными указаниями. Артур Крапс забыл те дни и годы, когда жил так же, как миллионы людей. Все, что ни делал он теперь, было окружено строжайшей тайной.

Крапс не был ни приказчиком Уолл-стрита, ни рьяным чинодралом генштаба. Он сам был крупнейшим капиталистом, миллионером, облаченным в генеральский мундир. У него были сталелитейные и деревообделочные заводы, он состоял в правлениях богатейших компаний «Одежда» и «Обувь», был совладельцем банков в Бразилии и Перу, на Аляске, в Анкаре. Было что делать «Бизону» на собственных предприятиях, однако он предпочел удалиться от бизнесменства. Заводами, банками и компаниями управляли, умножая капитал, особо доверенные лица Крапса, а сам он всецело отдался Европейскому разведывательному управлению, этому важнейшему форпосту космополитов-миллионеров. Здесь, на переднем крае борьбы с коммунизмом, «Бизон» действовал, не щадя ни сил, ни времени.

Его коллеги, облаченные в официальные мундиры, выступая против свободолюбивых стран, свою ненависть к нашему образу жизни прикрывали фиговыми листками защиты демократии, оглушительно били в барабаны, трубили в громогласные трубы так называемого «свободного мира». «Бизон» не нуждался в этой маскировке. Его слова никогда не расходились с делом. Он делал то, о чем говорил, говорил о том, что делал.

«Бизон» был одним из тех людей, которые подготовили законопроект, выпрашивающий у законодательных органов неисчислимые суммы денег и право на самую широкую и самую подлую тайную войну против Советского Союза и его друзей. У него была одна цель, одна задача - любыми, самыми коварными способами подрывать нашу мощь, ослаблять нас всюду, где только можно, чтобы обеспечить условия военного разгрома, нашей полной капитуляции перед мировым империализмом.

Все усилия «Бизона» и его тайной армии были направлены на то, чтобы, проникнув на советскую землю, наносить нам удары в самые жизненные места: взрывать мосты и плотины, поджигать заводы и фабрики, пускать под откос поезда, добывать секретные документы, распространять провокационные слухи и клеветать на честных людей.

«Бизон» имел в своем почти безотчетном ведении сотни тысяч долларов, фунтов, франков, марок, лир, пезо, его секретные донесения читались в банковских офисах в разведштабах. В силу «Бизона», в его планы верили все, кто ненавидел нашу страну, кто тайно и явно готовил войну против нас.

«Бизон», разумеется, не родился ни генералом, ни миллионером, ни начальником разведцентра «Юг». Начинал он свою деятельность с малого. Когда был помоложе, ему долгое время не везло. Пять лет носил он лейтенантские погоны, десять лет ходил в звании старшего лейтенанта. Но все эти годы затянувшейся служебной летаргии, как определил их сам Крапс, его не оставляла мысль быстро, одним рывком продвинуться по крутой служебной лестнице. Следующий чин после старшего лейтенанта его уже не прельщал: стоило столько лет ждать, терпеть, выслуживаться, чтобы получить капитанские погоны! Нет, он мечтал только о генеральских звездах. Капитан, майор, полковник - на всех этих промежуточных инстанциях надо задержаться как можно меньше. Скорее, скорее в генералы! Но как это сделать старшему лейтенанту, сыну небогатого фермера из неурожайных прерий, но обеспеченному деньгами, солидными связями и не обладающему выдающейся внешностью? Таланты? Да, по мнению Артура Крапса, у него их было более чем достаточно. Он обладал редчайшей памятью: прочитав страницу какой-либо книги, закрывал ее и, глядя в потолок, повторял всю, от первой до последней сроки, дословно. Побыв в какой-либо комнате несколько минут, фотографировал глазами все находящиеся в ней предметы. Ничего не упускал, даже названия духов, стоящих на туалетном столике. Никто во всем военном колледже, где Крапс был инструктором, не умел так ловко подделывать подписи своих товарищей. Никто лучше его не играл в бридж. На чемпионатах «неуязвимых брехунов», то есть людей, умеющих врать так, чтобы их нельзя было уличать, он часто бывал первым призером. Однако если бы не счастливый случай, то и поныне не быть ему генералом. Однажды за карточной игрой Артур Крапс встретился с вельможным полковником, командированным в военное училище, куда к тому времени перевели Крапса. Богатый, молодой, всю жизнь преуспеваюций полковник играл в бридж неважно, но азартно, не боясь рисковать крупными суммами. Артур Крапс, прихлебывая виски и рассказывая анекдоты, за один вечер обыграл высокого гостя. Обыграл так легко и весело, что тот даже не огорчился. Наоборот, в конце игры, когда в карманах не оставалось уже ни одной медяшки, полковник хлопнул по столу ладонью и засмеялся:

- Благодарю за науку, Крапс! Здорово это у вас получается. Обладая такими данным, вы до сих пор не генерал?

Артур Крапс, набивая чужими деньгами бумажник, сказал как бы шутя:

- Я передам вам свой секрет, а вы мне свой - как стать генералом. Хорошо?

- Идет! - подхватил полковник.

Этот шутливый разговор за картами, которому Артур Крапс в тот вечер не придал особого значения, имел большие последствия. В скором времени Крапс был вызван в столицу получил солидное назначение в тот самый отдел военного министерства, начальником которого был преуспевающий полковник, карточный знакомый Крапса, С тех пор и началось его бурное восхождение. Через три года Артур Крапс стал полковником, еще через два - получил генеральские звезды и высокую должность. Потом он женился на миллионерше…

Внешне «Бизон» ничем не напоминал благородного американского быка. Начальник разведцентра «Юг» был низкого роста, коротконогий, веснушчатый толстяк. Биллиардный кий, который он держал у ноги, был чуть ли не в два раза длиннее его. Жирные плечи обтягивала белая рубаха с засученными до локтей рукавами и толстая, ручной вязки фуфайка австралийской шерсти. Легкие эластичные помочи поддерживали узкие гладкосерые брюки. Если бы Джон Файн не знал «Бизона», он ни за что не сказал бы, что перед ним заправила тайных дел, Его можно было принять за корабельного повара, немца по национальности, а не за всемогущего генерала, чистокровного англосакса, предки которого прибыли в Америку на историческом корабле «Мэйфлауэр», доставившем из Англии первых переселенцев. Волосы Артура Крапса, мягкие, рыжеватые, с золотым отливом, чуть-чуть курчавились. Глаза маленькие. Веки почти без ресниц. Брови короткие, толстые, яркорыжие. «Бизон» обладал и голосом, совсем не похожим на грозный рев обитателя американских прерий. Тихий, намеренно приглушенный голос человека, страдающего одышкой.

- Хеллоу, Файн! - Шеф не без усилия поднял над головой короткую, тяжелую руку, приветливо улыбнулся: - Хорошо ли доехали? Как самочувствие?

Джон Файн отлично понимал, что приветливость шефа, его дружелюбная улыбка означали лишь то, что он был притворщиком, не больше. Маска простоты и непринужденности, маска «равного среди равных» редко сходит с лица таких изощренных актеров, каким был «Бизон».

- Хеллоу, шеф! - откликнулся Файн. - Благодарю. Доехал хорошо, а чувствую себя… чувствую, как вы понимаете и догадываетесь, чертовски плохо!

«Бизон» добродушно засмеялся и ударил кием по шару. Костяной шар покатился, мелькая черными цифрами, по зеленому сукну и, ударившись о другой шар, с треском влетел в лузу.

- Сыграем партию? - спросил шеф.

Файн ненавидел «русский биллиард», он устал, ему хотелось сидеть у камина, вытянув ноги к огню, и, закрыв глаза, наслаждаться египетской сигаретой. Но он благоразумно скрыл свои желания.

- С удовольствием, сэр! - поспешно сказал он.

Притворился и генерал Крапс. Появление цветущего Джона Файна в биллиардной не могло улучшить настроение «Бизона». Артур Крапс презирал этого сверхспортивного молодчика. Молодой разведчик своим видом как бы говорил Крапсу: «Вы, Крапс, упиваетесь властью, а я - своей буйной молодостью. Вы жуете свой диетический салат и лакаете простоквашу. Вас по ночам терзает бессонница. Ваша песенка спета, а я свою только начинаю».

Артур Крапс не любил Файна еще и потому, что тот почти не чувствовал своей зависимости от него, не нуждался в его покровительстве, так как имел более высокого покровителя в центральном разведштабе.

На зеленом биллиардном сукне не осталось шаров. Партию выиграл «Бизон». Он положил кий поперек стола и, дружески улыбаясь, сказал:

- Спасибо, Файн, за упорное сопротивление.

Файн в свою очередь приятно улыбнулся, склонил голову:

- Благодарю за блестящую атаку, сэр.

- Ну, поговорим о «Колумбусе», - сказал «Бизон», направляясь в угол биллиардной, где пылал камин.

Приступая к тому делу, которому была посвящена вся его жизнь, генерал преобразился. Маленькие тусклые глаза заблестели, на дряблых щеках появился румянец, и в голосе прозвучала откровенная барская властность.

Устроившись в кресле правой щекой к огню, дымя вонючей сигарой, «Бизон» сказал:

- Докладывайте!

- Мой доклад, сэр, на этот раз будет очень коротким. Нам до сих пор, к сожалению, не удалось выяснить, что случилось с «Колумбусом».

«Бизон» с удивлением посмотрел на Файна и презрительно усмехнулся:

- Как это понимать? Вы, кажется, все еще не хотите верить в то, что операция «Колумбуса» провалена?

- Простите, сэр, я хотел только сказать, что мне не удалось выяснить причины провала операции «Колумбуса». Мы потеряли связь с Явором и поэтому ничего, решительно ничего не знаем. Есть основание предполагать, что провалился и Стефан Дзюба, наш резидент в Яворе.

- Как вы поддерживали с ним связь?

- С помощью проводника вагона из поезда Явор - Будапешт. Это через него мы получили документы Белограя, добытые нашим резидентом. Но проводника недавно перевели на другую линию, внутри страны.

- А рация? Имел ее яворский резидент?

- Да, имел, но пользовался ею лишь в тех случаях, когда нельзя было связаться со мной иным путем.

- Где хранился радиопередатчик?

- Дзюба имел абсолютно надежный тайник. В безлюдном горном лесу.

«Бизон» задумчиво посмотрел на огонь камина, погрел над ним руки.

- Так вы полагаете, - сказал он после паузы, - что вместе с Кларком провалились резидент Дзюба и агент Скибан?

- Да, сэр.

- А какие у вас основания для этого?

- Полное молчание Дзюбы. Потеряв возможность информировать меня через проводника поезда Явор - Будапешт, Дзюба должен был немедленно связаться со мной по радио. Он этого не сделал. Значит - провал!

- Не обязательно, - возразил «Бизон». - Вы, надеюсь регулярно читаете «Закарпатскую правду»?

- Да, сэр.

- А почему номер от двадцать пятого апреля не читали?

- Еще не раздобыл. А что там?

«Бизон» потянулся к каминной мраморной доске, взял портфель, вытащил из него свежий номер «Закарпатской правды».

- Обратите внимание на заметку, напечатанную на четвертой странице, в отделе происшествий.

Нахмурившись, предчувствуя недоброе, Файн прочитал следующее:

«Недавно на горной дороге в Оленьем урочище свалилась в пропасть грузовая машина, принадлежащая яворской артели «Мебель». При катастрофе погибли председатель правления Дзюба и шофер Скибан, Районная автомобильная инспекция установила причины аварии, Дзюба, не имея водительских прав, отстранил от управления машиной Скибана и сел за руль. Находясь в нетрезвом состоянии, разгулявшийся администратор преступно использовал свою власть, что стоило жизни ему и шоферу, а правлению артели - машины».

Джон Файн вернул газету «Бизону», шумно вздохнул;

- Фу, отлегло от сердца! Признаться, я ожидал худшего. Значит, Дзюба и Скибан не провалились вместе с Кларком. О, это резко меняет все мои предположения.

- Рано радуетесь, Файн, - поморщился «Бизон». - По-моему, не исключен все-таки провал и Дзюбы.

- А как же газетная хроника?

- Эту хронику могла сочинить советская контрразведка с целью ввести нас в заблуждение.

- Но «Закарпатскую правду» читаем не только мы с вами. В Оленьем урочище живут тысячи людей. Их не введешь в заблуждение. Нет, сэр, заметка наверняка соответствует действительности.

- Допустим, что это событие имело место. Но какова его истинная причина? В самом ли деле Дзюба был пьян? Не направил ли он грузовик в пропасть сознательно? Если так, то почему? Не потому ли, что почувствовал на шее петлю этого, как его…

- Зубавина, - подсказал Файн.

- Вот именно. Поняв безвыходность своего положения, он и покончил с собой.

- Опять невозможно, сэр.

- Почему?

Файн указал глазами на «Закарпатскую правду»:

- В этом случае газета не напечатала бы такой заметки.

- Все возможно, Файн. У советских разведчиков хорошая фантазия и много резервных, самых неожиданных приемов. Не будем забывать об этом… Дзюба мог напиться до безрассудного состояния?

- Нет. Он пил много, но умело.

- Вот видите! - обрадовался «Бизон». - Значит, версия газеты подозрительна.

Файн не согласился с шефом.

- Сэр, ничего подозрительного в этом нет. Дзюба мог отобрать руль у Скибана, мог перед этим изрядно выпить, мог нечаянно загнать машину в пропасть.

- Не верю! Что поделаешь, Файн, если нюх у меня такой, что любая ищейка позавидует! - «Бизон» любовно пощелкал себя по рыхлому, мясистому носу. - Чую: не так что-то, не по правде… Однако вернемся к «Колумбусу». Что вы сделали для выяснения его положения? Почему не послали в Явор специального человека?

- Мне казалось, что после случившегося я не имел права на такой риск. Я ждал ваших указаний.

- Какая запоздалая осторожность! - насмешливо воскликнул «Бизон». - Об этом надо было подумать еще тогда, когда затевали операцию.

Джон Файн с мягким упреком посмотрел на шефа:

- Кто же думал, что все так обернется! Дело казалось абсолютно верным.

- Не всем так казалось. Вспомните, почтенный Файн, мои сомнения и предупреждения. Вы пытались убедить меня, что они напрасны, беспочвенны.

«Бизон» бросил в камин недокуренную сигару и достал из коробки новую.

- А вообще, незачем было посылать в Явор «Колумбуса». У вас там был опытный, многолетний резидент Дзюба с неплохими помощниками.

- Дзюба снабжал нас информацией. Группа «Колумбуса» предназначалась исключительно для диверсий на железной дороге.

- А разве Дзюба не мог бы заняться и этим? Разве вам не известно, что наибольшую ценность для нас представляют агенты из коренного населения?

- Я полагал, что Кларк, как один из наших лучших разведчиков, сможет в короткий срок добиться…

«Бизон» не дал Файну закончить фразу:

- Все ваши предположения оказались блефом азартного игрока! И как я, дурак, поддался тогда на ваши уговоры! Не прощу себе этого никогда! Засылка Кларка в Явор - ваш грубейший промах. Вы нарушили наше железное правило: вести всю черновую разведывательную и диверсионную работу не собственными руками. За это мы теперь дорого расплачиваемся. Потерять Кларка!.. Потерять Дзюбу!.. Не иметь с таким важным районом, как Закарпатье, никакой связи!.. Вы представляете, что это значит?

Джон Файн сдержанно, с видимостью достоинства кивнул головой.

- Нет, почтеннейший, вы ни черта не представляете! Закарпатье граничит с четырьмя государствами: Польшей, Венгрией, Румынией, Чехословакией. Закарпатье - сухопутные ворота на Балканы. Там, у Карпатских гор, в случае войны будут подготовлены трамплины для русских дивизий и корпусов. Значит, мы должны знать этот важнейший пограничный район русских: все линии железных дорог, их пропускную способность, автострады, шоссе, мосты, фактическую и возможную дислокацию войск. Все должны знать!

- Я понимаю. Именно в этом направлении я и действовал! - горячо подхватил Файн. - Сэр, ничего еще не потеряно! У нас есть возможность восстановить положение.

«Бизон» поднял на Файна глаза - маленькие, водянистые, полные злобной недоверчивости.

- Каким образом? Чем вы сейчас располагаете в Яворе?

- Тремя рядовыми агентами. Два из них - активно действующие. Третий - резервист, изредка выполнявший важные поручения Дзюбы.

При упоминании о Дзюбе «Бизон» изобразил на своем лице страдание:

- Такого человека потеряли! Тридцать лет действовал! Со времен Бенджамина Паркера. И все это благодаря вам, почтеннейший!

«Решил выставить меня из разведки», - подумал Файн и приуныл.

- Как мог провалиться осторожный, умнейший Кларк? Кто его выдал? - продолжал с озлоблением «Бизон». - Пока всего этого не узнаем, мы не можем считать нашу яворскую агентуру в безопасности. Действовать надо чрезвычайно осторожно и только в двух направлениях: искать причину провала и вербовать новых агентов.

Файн повеселел: «Нет, все-таки, кажется, не выгонит».

- Я все это понимаю, сэр, - почтительно сказал он. - Я уже давно бы действовал, если бы у меня был резидент в Яворе. Предлагаю на ваше утверждение кандидатуру…

- Какое легальное положение у ваших яворских агентов? - перебил «Бизон».

- «Гомер» - слепой нищий, «Кармен» - жительница цыганской слободки, гадальщица, «Крест» - резервист, заведует…

- Вы сказали «Крест»? Крыж? Любомир Крыж?

- Да, сэр. Во времена Масарика Крыж был учителем немецкого, французского и русского языков. Теперь он продает книги в магазине Укркультторга, а также известен как мастер-любитель, резчик по дереву.

- Помню, помню! Знаю «Креста» лет двадцать, с тех пор когда я еще был адъютантом военного атташе при правительстве Масарика. Между прочим, и свою кличку он получил лично от меня.

Джон Файн понял «Бизона» по-своему и угодливо подсказал:

- «Крест» - отличная замена Дзюбы. Сделаем его резидентом. Дадим ему…

«Бизон» пренебрежительно махнул на Файна рукой:

- Ваши люди сейчас не котируются. Я пошлю в Явор людей из своего резерва. Националистов-боевиков. Уроженцев Закарпатья. Ближайших соратников Бандеры. Помните Дубашевича и Хорунжего?

- Как же, отлично помню! Парни - первый сорт! Как они пойдут, по земле или по воздуху? Через меня или…

«Бизон» снова перебил Файна:

- Это уже не ваше дело, майор. Вам осталось сейчас только раздумывать над тем, что произошло в Яворе. На большее вы не имеете права. Смотрите сюда!

«Бизон» придвинул к себе легкий, на роликах столик с крупномасштабной картой Яворского района, стопкой чистых листов бумаги и мраморным стаканом, полным цветных, остро отточенных карандашей.

- В ночь на четвертое апреля Кларк должен был перебраться через границу верхом на проводнике Грабе, не оставив на пограничной земле своего следа. Так? - спросил «Бизон».

- Да, сэр.

- Как по-вашему, удалось это Кларку?

- Разумеется. Мой человек наблюдал за переправой, Дублеры, перешедшие границу в ту же ночь, надолго отвлекли внимание пограничников от Кларка, прикрыли его на добрых три часа. За это время он успел выбраться на шоссе, где его ждала…

«Бизон» остановил Файна.

- Вы неисправимый оптимист. Почему вы так уверены, что Кларк не оставил на пограничной земле следов?

- Это же было его главной задачей. Когда мы с Кларком вырабатывали план перехода границы, мы оба считали, что успех будет обеспечен лишь в том случае, если Кларк не оставит своих следов ни на служебной полосе, ни на виноградниках. Нам важно было внушить пограничникам, что границу перешел один Граб и что его как важную персону прикрыли с фланга. И пограничники наверняка преследовали Граба как главного нарушителя, Они его, разумеется, схватили, но… он оказался мертв.

- План правильный. Я его знаю во всех деталях, А как он осуществился? Допустим, что Кларк перешел границу благополучно. На шоссе его и Граба поджидал грузовик Скибана. Так?

Файн кивнул головой.

- Сколько времени машина стояла на дороге? Вероятно, не менее двух часов, если не больше. Значит, на нее могли обратить внимание все, кто проезжал и проходил по этой дороге от восьми до десяти вечера: пастуха колхозники, путевой обходчик, живущий вот в этой будке, пограничный наряд, несущий службу в тылу заставы, так? Конечно, так. Дальше. Кларк, явившись к этой героине с Золотой Звездой, недостаточно искусно разыграл роль влюбленного демобилизованного старшины Ивана Белограя. Дальше. Он мог внушить подозрение крупным выигрышем по прошлогодней облигации и приобретением автомобиля. Дальше. Он мог быть предан своим проводником Грабом, уличен как подставное лицо кем-нибудь из тех, что лично знал Ивана Белограя. И, наконец, советская разведка могла опознать в Иване Белограе того младшего клерка, который служил в период войны в посольстве. Как видите, Файн, уязвимых мест в вашем «прекрасном» плане больше чем достаточно. «Колумбус» провалился, в этом не может быть никаких сомнений. Кстати, как вы думаете, хватило у него воли раздавить ампулу?

Файн пожал плечами:

- Сэр, мне не хочется даже думать о противном. Я уверен…

- Грош цена вашей уверенности после такого провала! - «Бизон» смерил своего собеседника с ног до головы презрительным взглядом. - Вы хоть понимаете, как низко теперь упали ваши резидентские акции?

Файн опустил голову.

- Да, сэр, - наконец сказал он.

- Нет, не понимаете. Ваши акции упали так низко, что они уже вообще не котируются. - «Бизон» встал, взял щипцы и начал подкладывать в камни сухие, звонкие чурки. Атласная кора березы вспыхнула ярким пламенем.

Файн в это время думал: «Все кончено, пропал».

- Вы не поедете больше в Будапешт, - сказал «Бизон», возвратясь в свое кресло. - Вы скомпрометировали себя и как резидент потеряли для нас всякую ценность.

Притворяться дальше было бесполезно. Файн гордо вскинул подбородок, надменно спросил:

- Это ваше самоличное решение?

«Бизон» понял, за что цеплялся утопающий Файн, и насмешливо подхватил:

- Да, это мое решение. И оно уже утверждено там, наверху. Так что, дорогой майор, вам надеяться не на что. Ваши влиятельные друзья из главного штаба на этот раз оказались бессильными.

Файн молчал. Пятнистая желтизна выступила на его обветренном, густо загорелом лице. Губы, уши и кончик носа бывшего будапештского резидента стали бескровными, лишенными жизни. Глаза потухли. Он долго сидел молча и неподвижно, оглушенный приговором шефа. Распрощаться навсегда с разведкой! Со всесильной разведкой, которая так высоко вознесена, где так хорошо платят, где можно сделать такую блестящую карьеру! Нет, это было бы ужасно, это хуже смерти! Ему глубоко противны обыкновенные профессии, доступные всякому смертному. Он любит только одно: шпионаж. То, что делал он до сих пор, было счастливым уделом лишь избранных, благословенных свыше на особую, тайную жизнь. Изощренная хитрость, жестокость палача, актерство, умение выуживать из людей секретные сведения, убивать и травить неугодных, поливать их грязью лжи и клеветы - вот его грозное оружие, так верно и долго служившее ему. И теперь он вынужден бросить его, уйти от того, к чему призван, без чего не сможет жить. Мыслимое ли это дело?

«Бизон» спокойно сидел у камина и, дымя сигарой, терпеливо ждал, пока его подчиненный выпьет свою горькую чашу до дна.

- Сэр, неужели вот так, бесповоротно, и решена моя судьба? Разве я уже не могу принести вам никакой пользы? - глухим голосом спросил Файн.

- Этого я не утверждал, - ответил «Бизон» и поднялся.

Скрестив за спиной свои короткие, обросшие волосами руки, озабоченно морща лоб, он возбужденно зашагал по комнате. Ступни его ног, упрятанные в сафьяновые на толстой фетровой подошве ботинки, мягко, осторожно, по-кошачьи неслышно прикасались к ковровой дорожке. Обрубленная, безголовая тень его фигуры быстро скользила по светлому паркету. Наконец, он остановился перед Файном и мягко, сочувственно сказал:

- Майор, у вас есть блестящий выход из создавшегося положения.

Файн вопросительно, с надеждой посмотрел на шефа.

- Да, именно блестящий выход, - повторил «Бизон». - Какой? Вы должны прорваться в Явор вместе с Дубашевичем и Хорунжим, надежно закрепиться там и в самый короткий срок сделать то, что не удалось Кларку и Дзюбе. Вы будете действовать по плану, выработанному лично мной, и под моим постоянным руководством. - «Бизон» усмехнулся: - Вы, конечно, удивлены; когда я успел выработать план? Давно, сразу же после того, как вы направили «Колумбуса» в Явор. Я был уверен, что он провалится. Я добивался запрещения вашей операции, но… ваши влиятельные друзья настояли, потребовали, чтобы я вам не мешал. После провала Кларка я внес в свои планы существенные коррективы. Вот и все. если согласны, приступим прямо к делу..

Файн понял, что еще не все потеряно. После некоторого раздумья он сказал:

- Я мог бы согласиться, если бы… - Файн остановился, поджал губы, настороженно прищурился.

- Договаривайте, - ласково поощрил его «Бизон». - Выкладывайте все начистоту.

Файн посмотрел на своего шефа в упор, холодно и вызывающе.

- Я не понимаю, почему вы посылаете меня именно в Явор и после всего, что там случилось? Из любви ко мне? Из особого доверия? Насколько мне известно, до сегодняшнего дня вы не испытывали ко мне ни того, ни другого. Чем же объяснить ваше решение?

«Бизон» рассмеялся - шумно, весело, от души. Смеясь, он раздумывал над своим ответом. Файну можно было сказать все, кроме правды. Эта правда, будь она высказана, прозвучала бы примерно так: «Дорогой мой! Вы живучее и умнее, чем я думал. За откровенность плачу откровенностью. Посылаю вас в Явор из самого простого расчета. Я уверен, что вы точно, аккуратно выполните все мои планы и инструкции. Другому человеку эта миссия не по плечу, а вам… вам сейчас море по колено. Сейчас, после провала Кларка, вы будете действовать архиосторожно и вместе с тем одержимо. Вы наплюете на любые опасности и умненько обойдете ловушки советских пограничников и контрразведки. И все оттого, что вами будет двигать могучий стимул - желание искупить свою вину за провал Кларка».

«Бизон» никогда не бывал искренним с подчиненными., Отправляя своих агентов за границу, крупных и мелких, он всех убеждал одним и тем же универсальным, всегда верно действующим средством: деньгами, личной выгодой, хорошим бизнесом. К этому испытанному средству он прибегнул и теперь.

- Дорогой Файн, - сказал Крапс и дружески положил руку на плечо майора, - вы потеряны для нас как будапештский резидент, но не как разведчик. Посылаю вас в Явор потому, что только вы сможете выполнить мой план. Условия, правда, трудные, но игра стоит свеч. - «Бизон» достал из портфеля чековую книжку. - Я уже позаботился о вас, майор, я выписал на ваше имя такое крупное вознаграждение, какого еще никто не получал в нашем замке. - Он вырвал из книжки чек, бережно, словно чек был хрустальный, положил его на колени Файну. - Это королевский куш, мой мальчик. В ваши годы я не имел и тысячной доли такого гонорара, Но это еще не все. По возвращении из Явора вы получите звание полковника и орден. Одним словом, я предоставлю вам возможность отлично заработать.

Файн аккуратно свернул чек, положил его во внутренний карман пиджака, решительно сказал:

- Я согласен, Приступим к делу, сэр.

- Приступим. - «Бизон» положил перед Файном папку. На густосинем, почти черном фоне обложки белел небольшой квадратик картона с надписью: «Горная весна». - Посмотрите. В моем плане предусмотрено все, что вы должны сделать и как. Изучайте. А я пока отдохну.

Мурлыча себе под нос какую-то песенку, «Бизон» направился к столу, над которым раскачивалась на цепях деревянная Диана, несущая гирлянду электрических лампочек.


Глава вторая


Кларк как особо важный преступник после предварительного допроса в Яворе был отправлен в Москву. Дело его поручили полковнику Шатрову. Следствие было непродолжительным, так как Кларк, признав себя виновным, подробно рассказал о полученном им задании, а также сообщил кое-какие важные сведения о деятельности вражеской разведки на юге.

Оформив, как положено, дело Кларка для передачи его в военный трибунал, полковник Шатров апрельским рассветом вылетел в Закарпатье. Через пять часов самолет приземлился на западной окраине Ужгорода, на аэродроме, расположенном у самой чехословацкой границы, на правом берегу реки Уж. Было жаркое, по-настоящему весеннее утро. Плоские берега каменистого Ужа ярко зеленели первой травой. Вершина горы, покрытая лесом,, поднималась к небу гигантским изумрудным шатром. Цвели сады. На той, зарубежной, стороне были в разгаре полевые работы. Крестьяне в черных жилетках поверх белых рубах и в стареньких шляпах пахали, боронили, и сжигали кукурузные будылья и корни подсолнухов. На аэродроме полковника встретил Зубавин. Майор был одет по-весеннему: светлый габардиновый китель, фуражка, брюки навыпуск. И лицо его тоже было весеннее: загорелое, обветренное.

- О, да у вас весна в разгаре! А у нас еще снежок и морозец! - веселым певучим баском проговорил полковник как бы в оправдание того, что на его плечах была шинель.

Он разделся, перекинул шинель на руку и направился вслед за майором к машине.

- Прошу! - Зубавин распахнул правую переднюю дверцу «Победы».

- Вы без шофера?

- Как видите, товарищ полковник.

- Что, заболел?

- Да нет, просто так, люблю..,

- Любите встречать начальство без свидетелей? - подхватил Шатров и улыбнулся.

- Да.

Зубавин расположился за рулем. Он завел мотор, выжал сцепление, включил рычаг передачи и внимательно, очень внимательно посмотрел на гостя.

- Куда прикажете, товарищ полковник: в областное управление или к нам, в Явор?

Шатров медлил с ответом. Чуть сощурившись, сдержанно усмехаясь, он молча разглядывал Зубавина; Светлорусые мягкие волосы майора выбивались из-под фуражки. Выражение его лица было озабоченным.

- Чем вы так взволнованы, товарищ майор?

- Я? Взволнован?

Зубавин засмеялся.

- От вас, видно, не скроешься, товарищ полковник. Да, признаюсь, ваш неожиданный приезд взволновал меня. Вы, конечно, по делу «Колумбуса»?

Шатров кивнул головой, и по его широкому, скуластому, с высоким лбом лицу резво и весело побежали лукавые и добрые морщинки.

По возрасту полковник годился Евгению Зубавину в отцы. Он действительно был отцом трех взрослых, давно женатых сыновей и дедом десяти внучат - мальчиков и девочек. В органах государственной безопасности Шатров начал работать еще в то время, когда босоногий веснушчатый Женька Зубавин гонял голубей. Зубавин тогда не думал и не гадал, как сложится его жизненная судьба, а Шатров уже обеими ногами твердо стоял на большой столбовой дороге жизни и хорошо знал, что и как ему надлежало делать.

Никита Самойлович Шатров, потомственный шахтер родившийся и выросший на горловской шахте «Кочегарка», саночник и коногон, крепильщик и забойщик, имея от роду неполных двадцать лет, по партийной мобилизации в первые же месяцы советской власти был послан на борьбу с контрреволюцией. Он переступил порог ЧК, не зная, как надо бороться с врагами победившей, но еще не окрепшей революции. Однако в его сердце было то, чем не могли похвастаться самые изощренные, хорошо обученные воротилы буржуазных разведок, - богатырская сила завоевавшего свободу рабочего человека, великая вера в правоту дела, за которое, не щадя жизни, боролся раскрепощенный народ, ясность благородной цели и главное - любовь к таким же, как он, простым труженикам. Он чувствовал себя хозяином новой, единственно справедливой жизни. И это чувство на первых порах было его главным оружием. Опыт разведчика накапливался постепенно, в процессе борьбы агентуры контрреволюционной националистической Центральной рады, против белогвардейских лазутчиков, банд генерала Каледина, против вторгшихся на Украину полчищ кайзеровских оккупантов.

После открытой военной интервенции, закончившейся поражением, враги начали тайную атаку на молодое государство рабочих и крестьян. Чуть ли не все разведки мира засылали своих агентов в Донбасс, пытаясь разведать, как и где восстанавливаются и реконструируются заводы, какие шахты добывают уголь и какие еще строятся, какую сталь выплавляют мартеновские печи и куда она идет, Шатров искал и находил врагов - то под личиной иностранных инженеров, то среди немецких колонистов, то «бежавших от безработицы» эмигрантов. Разоблачал он и кулаков, подделавшихся под рабочих. Доля его труда была и в раскрытии вредительской «Промпартии», продавшейся иностранным державам, и в десятках и сотнях дел меньшего масштаба. На своем веку Шатров повидал много человеконенавистников всех мастей, изменников Родины; Много раз заглядывал он в самые темные глубины их грязных, подлых, коварных душонок. И все же его глаза оставались всегда чистыми, а сердце светлым, умеющим любить, верить и надеяться. Всю свою энергию, весь свой ум он направлял на то, чтобы во-время и без ущерба для государства пресечь тайную деятельность врагов народа. И всегда он помнил, чувствовал, сознавал, что работает на тяжелом, но благородном участке строительства новой жизни, является рядовым пролетарской армии, призванной утвердить на земле истинно человеческие отношения.

Жизненный путь Шатрова был известен Зубавину, он неоднократно встречался с полковником по служебным делам и успел достаточно хорошо оценить его способности в борьбе с вражеской агентурой. Оттого-то и был взволнован майор, оттого-то он и встревожился. Не зря… нет, не зря приехал в Явор Шатров! Неужели дело «Колумбуса» приняло неожиданный поворот? А как будто было все предельно ясно, как будто он, Зубавин, сделал все, что надо. Конечно, в операции были и досадные промахи, непростительные просчеты - например, с арестом Кларка, по главное ведь сделано. Кларк разоблачен. Он же сознался. Пойманы с поличным его ближайшие сообщники Скибан и Грончак, убит в перестрелке парашютист, навсегда выведен из: строя изворотливый резидент Дзюба. Что же еще?

- В Явор, - сказал Шатров.

Зубавин молча кивнул и развернул машину.

Проехали зеленый, оживленный воскресный Ужгород, миновали мост через реку и вырвались на простор закарпатской земли. Ужгородские лесистые высоты, крыло Карпатских гор, быстро удалялись. Впереди, куда только доставал глаз, - равнина, залитая шелковистым разливом озимых хлебов, и холмы, покрытые виноградниками. И все это лежит под высоким голубым небом и щедро освещено теплым весенним солнцем. Там и сям сбоку дороги, между ясным небом и зеленой землей, трепетали на своих крыльях-парашютах жаворонки. По обочине с рюкзаками за плечами мчались велосипедисты - юноши в белых и голубых рубашках, девушки с цветами, вплетенными в взлохмаченные ветром волосы. Над разогретым уже летним асфальтом струилось густое марево. Рубчатые шины «.Победы» звонко гудели на дороге.

Шатров снял со своей седой головы фуражку, бросил ее на заднее сиденье и, покосившись веселыми, озорными глазами на сосредоточенного Зубавина, звучно, со смаком, будто отведал чего-то необыкновенно вкусного, ароматного, чуть-чуть хмельного, сказал:

- Весна!

Зубавин кивнул в ответ сдержанно, не отрывая взгляда от дороги.

- Да, весна! - с силой повторил Шатров. - Сколько уже этих весен перевидал я на своем веку, а всякий раз радуюсь новой, жду от нее какого-то великого подарка. А вы, майор?

- Я тоже, товарищ полковник. - Зубавин скупо улыбнулся.

- Не верю. Не весеннее у вас настроение. - Шатров опять - видимо, это было его привычкой - насмешливо прищурился. - Что, «Колумбус» не позволяет радоваться?

- Он, товарищ полковник!

- Это вы зря, Евгений Николаевич. «Колумбус» и у меня в печенках сидит, а я, видите, не унываю, нахожу время и весной насладиться. А как же иначе! Да если бы я каждый раз, когда в мои руки попадало сложное дело, унывал, то и жизни бы мне не видать! Все тридцать семь лет моей работы в органах меня допекал какой-нибудь «Колумбус». И все-таки я не забывал смотреть и на солнышко, цветочки нюхал, влюбился, женился, детей вырастил. Почти под каждое воскресенье мчался на какую-нибудь глухую речушку, рыбачил, варил уху, жег костер, выпивал чарку, пел песни… Вот так!.. - Шатров вдруг откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и густым, сочным басом затянул:

Реве та и стогне Днипр широкий,

Сердитый ветер завыва…

Оборвав песню, он открыл глаза и повернул к майору смеющееся, тронутое морщинами, доброе и умное лицо:

- Вот какие мы, старики, а вы…

- Значит, дело «Колумбуса» оказалось более сложным, - возвращая полковника к прежнему разговору, серьезно сказал Зубавин. - А я-то думал, что все сложности остались позади, особенно после ареста Кларка и его признания.

- Далеко не все, Евгений Николаевич! - Шатров выпрямился, сел поудобнее. Лицо его стало строгим, а взгляд сосредоточенным. - Разве хозяева Кларка примирятся с тем, что он потерян? Разве шеф «Юга» оставит Закарпатье без своей резидентуры? Он наверняка уже принял самые энергичные меры, чтобы вернуть утраченные позиции и завоевать новые.

- Это я понимаю, товарищ полковник. В деле «Колумбуса» меня беспокоит в основном то, чего мы не додумали, упустили.

Машина мчалась по солнечному пустынному шоссе на полной скорости. Несмотря на то что Зубавин вел с Шатровым важный разговор, он без труда, по давней привычке, автоматически справлялся со своими шоферскими обязанностями.

- Да, в деле «Колумбуса» у вас немало упущений, - говорил Шатров. - Этот мерзавец Дзюба не должен был свалиться в пропасть. Вы, конечно, не знали, что Дзюба является резидентом, но разве это может служить оправданием? Мы с вами должны были в свое время узнать его истинное лицо. Преждевременная смерть Дзюбы - наша серьезная оплошность, промах номер один. Мы упустили возможность выявить всех агентов, которые работали на резидента. Скибан, конечно, был не единственным помощником Дзюбы. И как мы ни будем трясти это дерево, на землю не упадет с него ни один плод. Рядовой агент не мог знать, кто еще работает на резидента. Значит, остальные агенты гуляют на свободе, ждут нового хозяина.

Шатров говорил спокойно, как бы размышлял вслух. Ни в его взгляде, ни в выражении лица, ни в голосе не было и намека на свое превосходство. С майором Зубавиным разговаривал не начальник из центра, не учитель, экзаменующий ученика, а его соратник, имеющий большой опыт и располагающий более полными, чем Зубавин, данными.

- Ну, а какой второй наш промах? - спросил Шатров.

- Неудавшийся арест Кларка на Железнодорожной улице, - сказал Зубавин.

- Еще? Промах номер три?

- Мы не установили, через кого были пересланы за границу документы убитого Ивана Белограя.

- Эту вину вы берете на себя напрасно. Ведь Дзюба погиб прежде, чем мы поняли его роль.

- И эту тайну он унес с собой. Значит, кто-нибудь из яворских агентов может в любой день получить из своего разведцентра директиву выполнять функции резидента.

- Неужели Кларк не знал, как были пересланы ему документы Белограя?

- Клянется, что не знал, получил их из рук Джона Файна.

- Врет!

- Возможно. Ну, а еще какой же ваш промах? - И, не дожидаясь ответа, Шатров сказал: - Орденскую ленточку с шифровкой, которую Кларк вручил машинисту Гойде, все-таки надо было послать сообщникам Кларка, предварительно подменив и написав на ней свое донесение: «Закрепился, мол, как предусмотрено. Приступил к работе…» и так далее. Взяли бы эту ленточку тиссаварские сообщники Кларка с надгробной плиты, и мы имели бы возможность однажды пополнить компанию «Колумбуса» еще каким-нибудь наймитом Джона Файна, узнать дальнейшие планы «руководителя закарпатского направления». В общем, недоделок много, товарищ Зубавин. Но… - Шатров неожиданно улыбнулся, и по его лицу, как и в первые минуты разговора, побежали веселые, добрые, «отцовские» морщины, - несмотря на все это, ваши действия в основном одобрены. Что же касается недоделок, мы их ликвидируем сообща. Я приехал надолго. Буду здесь до тех пор, пока не завершим дело «Колумбуса» и не определим круг тех лиц, кто попытается осуществлять новый план Артура Крапса.

- Новый план Крапса? - Зубавин резко повернул голову к полковнику.

- Да, Евгений Николаевич. Наш супротивник ударился в яростную амбицию и решил хорошенько проучить нас. Артур Крапс собственноручно построил некий хитроумный план завоевания Явора своей агентурой и назвал его.ни больше ни меньше, как «Горная весна». - Шатров засмеялся. - Он хоть и «Бизон», но разбирается, когда цветут цветочки, а когда желтеют и опадают листья.

- «Горная весна»?.. Что же это за план и когда его будут осуществлять?

- Многого хотите, майор! Скажите спасибо и за то, что вам стало известно. Ничего, решительно ничего мы не знаем больше… Что, генерал Громада дома?

- Был вчера в Яворе, а сегодня - не знаю.

- Если генерал дома, попросим его к себе и помудрствуем втроем. Ну, а теперь прибавьте скорость, Евгений Николаевич. Еще немного, еще! Вот так, хорошо.


Вечером на тихой Киевской улице, в просторном кабинете начальника райотдела МГБ, собрались генерал Громада, полковник Шатров и майор Зубавин. Они разместились за длинным, покрытым зеленым сукном столом. Чуть наклонившись в сторону начальника погранвойск, Шатров заговорил певучим своим баском:

- Товарищ генерал, у меня есть к вам ряд вопросов.

Громада вплотную придвинул к столу дубовое кресло, в котором с трудом помещалось его богатырское тело, сердито пососал жарко раскуренную трубку и, разогнав рукой табачный дым, внимательно взглянул на полковника.

- Не зафиксированы ли в последнее время случаи наблюдения за каким-либо участком границы? Я имею в виду агентов Крапса. Возможно, они уже занялись изучением местности, разведкой дорог и переправ?

- Нет, ничего такого не замечено.

- В последние дни, насколько мне известно, случаев перехода границы тоже не было? Полная тишина, мир и благодать?

- Да, пока тихо.

Бугристые надбровные дуги полковника Шатрова побагровели.

- Оперативная пауза. Затишье перед бурей. Согласны?

- Возможно.

- Выходит, нет решительно никаких признаков того, что противник готовит крупную операцию?

- Да, никаких. Кстати, товарищ Шатров, вы можете еще что-нибудь сказать об этой новой затее Крапса - «Горная весна»?

- Я уже вам докладывал, товарищ генерал, нам известно только то, что такая операция готовится. А какими средствами, какими людьми она будет выполняться, каково ее направление, какова цель, - это пока неизвестно.

- А Кларк? Прощупывали вы его?

- Кларк исписал листов сто бумаги, но ни одной его строчке верить нельзя. Врет, конечно, строит правдоподобные прогнозы. Надеется заслужить прощение, оттянуть время, избежать военного трибунала.

- И ни за один из его «прогнозов» нельзя зацепиться?

Полковник Шатров на мгновение задумался.

- Есть один, достойный внимания, - сказал он. - Кларк утверждает, что и эта новая операция будет осуществляться на территории яворского узла. Впрочем, в этом я и сам был уверен. Яворское направление для бизоновской разведки не случайное. Сколько будет существовать капиталистический мир, столько будет продолжаться и тайная атака на Явор. Согласны?

- Да, - ответил Громада. - Яворский участок мы усиленно охраняем. Бизоновцы не раз могли почувствовать это на собственной шкуре. И все же сомнительно, что именно теперь, после провала Кларка,, они могут опять сунуться на яворском направлении.

- Вот-вот! - оживился Шатров. - Планируя свою операцию, Артур Крапс был уверен, что мы в ближайшее время не ждем прорыва на Явор. - Шатров круто повернулся к Зубавину, который, наклонив голову, что-то усердно рисовал на большом листе бумаги.. - А почему вы молчите, товарищ майор? Какое ваше мнение?

- Я согласен с вами, товарищ полковник, но «Бизон» может избрать и другое направление.

- Вот так мнение! Что-нибудь более определенное вы можете сказать?

- Не имею пока оснований.

- Хорошо. На чем же мы все-таки остановимся? Явор или какой-нибудь другой пункт?

Громада с шумом отодвинул кресло от стола, легко поднялся и, оставляя за собой густые облака табачного дыма, зашагал по кабинету из угла в угол. Шатров и Зубавин молча ждали. Громада остановился перед картой Закарпатья, хлопнул ладонью по ее верхнему правому углу, решительно объявил:

- Я все-таки за Явор. Но мы будем ждать гостей и в другом месте.

- Итак, большинство за Явор, - объявил Шатров. - Пойдем дальше. Что же это за операция с таким пышным названием? С чего начнет Крапс свою «Горную весну»? Конечно, прежде всего он попытается восстановить яворский центр и своего резидента. Согласны?

Ни у Громады, ни у Зубавина не оказалось возражений.

- Итак, первый шаг Крапса - новый резидент взамен выбывшего из игры Дзюбы. Кто же он? Придет из-за кордона? Да, возможен и такой вариант. Но скорее всего Крапс назначит резидентом своего агента из числа тех, кто сохранился в Яворе. - Сказав это, Шатров посмотрел на майора Зубавина: - Как вы думаете, известно Крапсу и его подручному Файну, при каких обстоятельствах провалился Кларк?

- Нет, это исключено, - ответил Зубавин. - С разведцентром имел связь только резидент. Он погиб. Если кто-нибудь из агентов Дзюбы и узнал о провале Кларка, то у него нет возможности сообщить об этом своим хозяевам. После ареста Кларка не зафиксировано ни одной попытки ухода за границу. В течение последних недель в нашем районе не зафиксирована также работа тайной радиостанции.

- А дипломатические каналы? Разве какой-нибудь легальный иностранец, проезжающий через Явор в Будапешт или Прагу, в Белград или Вену, в Рим или Афины, не мог изловчиться доставить «Бизону» шифровку, посланную особенно рьяным яворским агентом?

- Нет, не мог, товарищ полковник. Во-первых, такой рьяный агент рисковал бы и собой и дипломатом. Во-вторых, простой агент не знает, куда и кому посылать шифровку.

- Ему подскажут. Был бы агент, а подсказчик и адрес найдутся. Евгений Николаевич, имейте в виду: Крапс как можно дольше не должен знать, что случилось с «Колумбусом». Пошлите ему с благовидной оказией «уведомление» Кларка: опасаюсь, мол, провала, бежал в тыл, вглубь страны. Буду пробиваться к иранской границе, Ждите, мол, и прочее.

- Понял, товарищ полковник.

- Только не переусердствуйте. Я насчет Кларка. Не рассчитывайте на-то, что это у вас большой козырь. Ограничьтесь только тем, что я посоветовал. Получится - хорошо, не получится - убытка не потерпим. Крапс - не дурак. Если он уже почуял, что «Колумбус» вышел в тираж, то он исключил из игры все, что известно Кларку.

- Кстати, о Кларке. Неужели он не знает о том, что в Яворе существуют не только Дзюба и Скибан, но и другие агенты? - спросил Громада.

- Существенный вопрос, товарищ генерал. Во время следствия я потратил немало времени и усилий, чтобы прояснить его. К сожалению, ничего не добился. Кларк утверждает, что он знал о существовании в Яворе разветвленной агентуры, но не уточнил ее персонально, так как, мол, решил в целях самозащиты ограничиться Дзюбой и Скибаном. Надеясь исключительно на себя, на свою выучку, изворотливость и на документы Белограя, он действовал самостоятельно. Что ж, это правдоподобно.

Полковник Шатров перелистал записную книжку, в которую в течение всего совещания часто заглядывал.

- А что же дальше? Как именно будет развертываться операция «Горная весна»? - озабоченно спросил Шатров и нахмурился. - Не знаю. И не хочу, не имею права гадать на кофейной гуще. Разведцентр «Юг» и его шеф Крапс достаточно прожженные разведчики, чтобы составить такой ребус, который мы не могли бы расшифровать умозрительно. Есть ли у нас какая-нибудь, хотя бы тончайшая ниточка, с помощью которой можно была бы попытаться размотать клубок «Горной весны»?

Майор Зубавин понял Шатрова.

- В Яворе, - сказал майор, - живет человек, которого мы подозреваем как агента. Его фамилия Батура. Игнат Степанович Батура. Одинокий старик. Полуслепой. Нищий. Стоит перед протестантской церковью и на углу Кировской и Ужгородской, напротив Дома офицеров и штаба авиационного соединения.

- И давно он занимает свой пост у Дома офицеров?.

- Месяца три.

- Имеет хороший доход?

- Порядочный. Почти все офицеры, проходящие мимо, бросают ему в шапку серебро.

- Какие же у вас основания подозревать Батуру?

- В прошлом Батура лет двадцать подряд жил в Америке, в Австралии. Работал в шахтах мастером. Там, говорят, во время пожара повредил себе глаза. Вернулся домой в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Мы установили, что у него на квартире бывал Дзюба.

- Все? - спросил Шатров. - А сама позиция Батуры на углу Кировской и Ужгородской, напротив Дома офицеров и штаба авиасоединения, не вызвала у вас интереса?

- Интересовались и этим. С того места, где он стоит, не видно ни одного штабного окна.

- А может быть, что-нибудь другое видно? Или слышно? Проверьте! Если Батура - агент, то он не зря стоит напротив Дома офицеров и штаба летчиков. Но это попутно. Главное же не упустите момент, когда он наладит контакт через какого-нибудь связника с разведцентром «Юг». Выберите для наблюдения за Батурой хорошего работника, молодого, энергичного, смекалистого, одним словом, такого, на которого вы могли бы положиться, как на каменную гору. Есть у вас такой?

- Есть, товарищ полковник. Лейтенант Гойда.

- А, тот самый? - улыбнулся Шатров. - Вот и хорошо. - Шатров посмотрел на часы. - Ну что ж, на этом сегодня и закончим. Соберемся еще раз завтра. Не возражаете, товарищ генерал?


Глава третья


На другой день майор Зубавин раньше обычного поднялся с постели и приступил к работе. Войдя к себе в кабинет, он снял телефонную трубку, набрал номер оперативного дежурного и приказал срочно вызвать лейтенанта Гойду.

Гойда? Василь Гойда? Тот самый, что разгадал сущность Кларка? Бывший пастушонок, извлекавший из своей дудки мелодии «Верховино, свитку ты наш», «Выходила на берег Катюша», «Каховку», «Интернационал»? Бывший партизанский разведчик, три года доставлявший в штаб Бати ценнейшие сведения о карательных эсэсовских полках, о количестве военных эшелонов, прошедших на Восточный фронт? Знаменитый на все Закарпатье машинист Василь Гойда? Да, это он. В органы государственной безопасности пришел кадровый рабочий, доброволец-разведчик, бескорыстный защитник интересов своего народа, умеющий ненавидеть врага и побеждать его в борьбе умом, хитростью, выдержкой, терпением, бесстрашием. Такого не подкупит самый изощренный враг, не обманет, не втянет в ловушку, не запугает, не соблазнит не поселит в его чистом сердце неверия в честных людей.

Как же паровозный машинист Василь Гойда стал лейтенантом госбезопасности?

Вскоре после разоблачения Кларка, скрывавшегося под обликом демобилизованного Ивана Белограя, Василя Гойду вызвали к майору Зубавину. Евгений Николаевич, как всегда, встретил его дружеской улыбкой, доброй, но в то же время чуть-чуть иронической, подзадоривающей.

- Ну, «дудошник», все свои штатские песни пропел?

Василь сразу понял, куда клонит его партизанский друг и командир, но решил выждать, не ошибся ли.

- На всю жизнь мне хватит штатских песен, Евгений Николаевич, - уклончиво сказал он.

- Пора тебе приниматься за военные, Вася! Пушки молчат, но тайная война не прекращается ни на одно мгновение. Мы, разведчики, и сейчас воюем…

Василь засмеялся:

- Евгений Николаевич, переходите прямо к делу.

- Догадливый! Предлагаю идти к нам на службу. Согласен?

- Что вы! Так вот, сразу?

- В нашем деле все так - решительно и быстро!

- Не все, конечно. И в вашем деле бывают малые скорости… Нет, Евгений Николаевич, я должен подумать, посоветоваться.

- Подумать, конечно, можно, а вот насчет совета… С кем же ты хочешь советоваться? Разве я не лучший твой советник в таком деле?

- Я ведь собирался осенью в техникум поступить. Два года готовился, вы же знаете.

- Поступай, не возражаю. Хоть в институт. Время у тебя будет.

- Зачем же мне тогда железнодорожный техникум?

- Как - зачем? Чтобы стать специалистом.

- А!.. Значит, вы меня используете по железнодорожной линии?

- И по этой и по другой. Ты везде будешь на месте.

Василь откинулся на спинку дивана, задумался. Зубавин смотрел на юношу, и его сердце наполнялось нежностью к этому красивому верховинцу, сыну лесоруба, храброму солдату и скромному труженику.

- А что скажет райком? - спросил Василь.

- Райком принял мое предложение.

Василь с серьезным удивлением посмотрел на Зубавина.

- Так почему же вы мне сразу не сказали?

Зубавин усмехнулся.

- Жду твоего слова. Согласен или не согласен?

Гойда вскочил, приложил руку к козырьку фуражки:

- Согласен, товарищ майор!

Через несколько дней он сдал паровоз и вместо форменного обмундирования железнодорожника надел обыкновенный штатский костюм.

…Оперативный дежурный разыскал Гойду.

Он явился к Зубавину еще не совсем проснувшийся, с припухшими веками, с влажным после умыванья и не совсем ладно причесанным чубом, но с радостно-тревожным блеском в глазах.

- Товарищ майор, лейтенант Гойда прибыл по вашему приказанию! - доложил он глуховатым голосом.

Зубавин молча разложил на столе план Явора, острием карандаша прикоснулся к неширокой магистрали в северной части города:

- Какая это улица, товарищ лейтенант?

- Кировская, - с некоторым недоумением ответил Гойда.

- Ты часто здесь бываешь?

- Да, почти каждый день.

- Значит, хорошо знаешь ее?

- Да вроде бы неплохо…

- Чем же примечательна эта улица? Что тебе особенно запомнилось?

- Там живет мой лучший друг Олекса Сокач, машинист паровоза. На Кировской - прекрасный сквер и цветник, здание бывшего жандармского управления мадьярских фашистов, особняки удравших капиталистов…

- Еще?

- На Кировской Дом офицеров, штаб летчиков, Военторг…

- Все?

- По Кировской разрешается только одностороннее движение транспорта. Проезд грузовиков запрещен. Тротуар выложен каменными плитами. В солнечный день на Кировской особенно много детских колясок… - Не переводя дыхания, Гойда продолжал: - На пересечении Кировской и Ужгородской, на углу, под каштаном, стоит слепой старик с шапкой в руках.

- Слепой? - быстро спросил Зубавин. - С шапкой?

И по этому его вопросу, по интонации и выражению лица Василь Гойда понял, чем именно интересуется его друг и начальник.

- Полуслепой, - поправился Гойда. - В руках - шляпа. Он без поводыря приходит на Кировскую и самостоятельно уходит домой.

- Где он живет?

- В другом конце Явора. Кажется, на Горной улице.

- Все. Испытание закончено, товарищ лейтенант! У нас есть основания подозревать, что этот нищий, по фамилии Батура, служит вражеской разведке. Наше подозрение надо подкрепить неопровержимыми фактами. Это дело поручено вам, лейтенант Гойда. Наблюдайте за ним, изучайте, с кем и как он связан. От всех других обязанностей вас освобождаю. Отвечайте только за Батуру. Вопросы будут?

- Все ясно, товарищ майор.

- Так уж и все? Доложите, как будете действовать.

- На углу Кировской в одноэтажном домике живет Олекса Сокач. Два его окна находятся как раз…

- Все понятно. - Зубавин пожал руку лейтенанта. - О результатах докладывайте ежедневно.

- Слушаюсь.

Выйдя от Зубавина, Василь Гойда сразу же направился на Кировскую.

Он это сделал без всякого риска привлечь к себе внимание Батуры. Тот привык видеть его здесь и отлично знает, что сюда его привлекает дружба с Сокачем.

Полуслепой старик со старенькой шляпой в руках стоял, как обычно, на углу, в тени уже голого каштана, опираясь сутулой спиной о его массивный ствол. Пепельно-седые волосы были аккуратно подстрижены, тщательно причесаны, щеки и подбородок выскоблены до синевы. Жилистую темную шею оттенял старомодный, твердый, чуть пожелтевший воротничок, повязанный галстуком. На плечах Батуры было черное, изрядно вытертое демисезонное пальто, из-под которого выглядывали отживающие свой век, с обтрепанным низом брюки. Грубые стоптанные башмаки завершали маскарад «интеллигентного» нищего.

Гойда поравнялся с Батурой. Старик молча выразительно пошевелил шляпой: подайте, мол, что можете. Василь порылся в кармане, достал серебро, бросил его в черную шляпу и прошел мимо. Раньше Василь не очень-то внимательно приглядывался к нищему. Сегодня старик показался ему особенным. Лишь две или три секунды Гойда позволил себе постоять перед полуслепым, ко хорошо успел рассмотреть его. Узкий, плоский, без единой морщины, словно костяной, лоб обтягивала тонкая пергаментно-желтая кожа. На вдавленных висках проступали голубые жилки. Глаза прикрыты набухшими, безресничными веками. Нос сухой, хрящеватый, с глубоко вырезанными ноздрями. В углах бескровного, старчески запавшего рта темнели глубокие складки.

Василь Гойда завернул за угол и скрылся в подъезде одноэтажного кирпичного домика, увитого плющем. В маленькой прихожей он лицом к лицу столкнулся с матерью Олексы Сокача Анной Степановной, сухонькой, седоволосой, преждевременно состарившейся женщиной. В ее руках была большая корзина. Анна Степановна, повидимому, отправлялась на рынок или в магазин.

- Здравствуйте, тетя Аня!

- Здравствуй, Василько!

- Как ваше здоровье, тетя Аня?

- Спасибо! Скриплю. А ты как поживаешь?

- А как поживает легинь? - Гойда молодецки постучал в свою грудь кулаком. - Лучше всех!

- Не все легини поживают так счастливо, как ты… - Анна Степановна вздохнула, и в ее черных, глубоко запавших глазах появилось грустное выражение. Помолчала, перебирая тонкими сухими пальцами. бахрому полушалка, накинутого на седые волосы. - Мой Олекса - тоже легинь, а живет, как несчастный вдовец, работает да хлеб жует, спит да читает. В кино перестал бывать, не гуляет. Даже смеяться разучился. Все думает, думает… Скажи хоть ты мне, Василь: что с ним случилось?

Гойда посмотрел на дверь, ведущую в комнату.

- Дома Олекса?

- В командировке. Позавчера уехал в Львов. Новый паровоз получает!

- Что ж, тетя Аня, могу рассказать. - Гойда снова посмотрел на закрытую дверь. - Неудобно вот так, стоя на лестничной площадке, разговаривать. Может, в квартиру пригласите?

- Пойдем.

Анна Степановна открыла дверь, пропустила гостя вперед, бросила корзину и, сняв с головы полушалок, села на стул.

- Ну, рассказывай! Рассказывай, Василько, - попросила Анна Степановна.

Голос у нее был тихий, чуть глуховатый.

Гойда подошел к Анна Степановне, сел с ней рядом, бережно погладил ее густые белые волосы, собранные на затылке в тугую корону.

- Не беспокойтесь, тетя Аня. Все уладится.

- Рассказывай!

- Вы, конечно, знаете, - начал Гойда, - что Олекса и Терезия большие друзья?

Анна Степановна кивнула. Морщинистые ее губы поджались, а вокруг глаз резче обозначились морщины. Гойда продолжал:

- Любят они друг друга, Олекса и Терезия. Я это хорошо знаю. Очень хорошо. Потому так и говорю. Потому и не верю разным слухам и сплетням.

- Если любит Олексу, почему выходит замуж за этого… демобилизованного гвардейца? Его машиной «Победа» прельстилась? Ордена ослепили?

- Что вы, тетя Аня! Терезия не из таких. Все это неправда. Выдумка. Терезия - хорошая, настоящая дивчина. Никто ей не нужен, кроме Олексы. Вернется он из Львова, сразу все уладится. Вот увидите. Не верьте никаким сплетням.

- Да как же мне не верить, когда Олекса поверил?!

- Дурак, своего счастья не чувствует… - Гойда взял легкую руку Анны Степановны. - Тетя Аня, все уладится, даю вам слово! Не беспокойтесь. И не будем больше говорить об этом… Вы куда собрались? В магазин? На базар? Идите, я подожду вас. - Он посмотрел на шкаф с книгами, на широкий, удобный диван. - Почитаю, отдохну. Люблю я вашу квартиру, тетя Аня. Дневал и ночевал бы здесь, если бы позволили.

Суровое, опечаленное лицо Анны Степановны чуть посветлело.

- Хитрый ты, Василько, но… но меня не перехитришь. Что ты задумал? Зачем тебе понадобилась наша квартира? Говори прямо.

- Скажу! Для святого дела, тетя Аня. Больше ни о чем не спрашивайте. Идите!

Он помог Анне Степановне подняться, подал ей корзину, проводил к выходу.

- Если захочешь уйти, не забудь дверь захлопнуть, - сказала на прощанье Анна Степановна.

- Не забуду.

Вернувшись в комнату, окна которой выходили на Кировскую, он взял книгу и, заняв удобную позицию; стал наблюдать за «интеллигентным» нищим.

Почему именно здесь, на Кировской, напротив Дома офицеров и штаба летчиков, обосновался Батура? Этот вопрос Гойда решил выяснить прежде всех других.

Был теплый полдень запоздавшей капризной весны. На солнечной стороне играли дети. Тут же, на припеке, на удобных скамейках сидели их няни. В двери Дома офицеров беспрерывно входили и выходили военные.

Дети кричали, смеялись, шумно бегали по тротуару, перебрасывали друг другу большой резиновый мяч, пели песни, плакали, дрались, мирились - все это никак не интересовало старика, стоявшего под каштаном. Он ни разу и головы не повернул в ту сторону, где играли дети. Не обращал он внимания и на людей, идущих с рынка. Но когда мимо проходили офицеры-летчики, он преображался: поворачивался к ним лицом, как подсолнух к солнцу, шляпа в его руках шевелилась, прилизанная голова на длинной жилистой шее как бы выдвигалась кверху, а ноги, обутые в грубые башмаки, нетерпеливо переступали на каменных плитах тротуара. Гойде казалось, что даже уши старика тянулись за офицерами. «Что с ним творится.? Или запоминает голоса офицеров, вслушивается в то, о чем они говорят?»

Батура покинул свое место под каштанами вскоре после того, как кончился обеденный перерыв и на улице уже не показывались офицеры.

Постукивая по каменным плитам железным наконечником посоха, старик пошел вниз по Кировской, потом свернул на Садовую, к центру города. Первая же «забегаловка», повстречавшаяся ему на пути, привлекла его внимание.

Через некоторое время вошел в закусочную и Василь Гойда. Он взял пачку сигарет, кружку пива, бутерброд а сел за столик, самый дальний от того, за которым расположился Батура.

Старик попросил буфетчика Якова налить двести граммов водки и сразу же, в один прием, не закусывая выпил:

- Как, дядя Игнат, хороша водочка после трудов праведных? - спросил буфетчик.

Нищий скромно отмахнулся:

- Какие мои праведные труды, насмешник! Врагу своему не пожелаю заниматься таким промыслом. От круглого сиротства, от черной бедности решился на такое.

- Вот так бедняк! - засмеялся буфетчик. - Да ты мое заведение купишь, если захочешь, со всеми его потрохами!

- Эх ты, Яков, божья душа, кому завидуешь! - Старик сердито ударил себя по карману. - Бери мои капиталы, давай мне свои ясные очи и свои тридцать лет! Ну, хочешь поменяемся?

- Ладно уж, не хорохорься, кум! Насквозь я тебя вижу, душа любезная. - Буфетчик взял с прилавка неглубокую тарелку, поставил на стол перед стариком. - Выкладывай свой утренний улов да помалкивай, не прибедняйся.

Батура выгребал из кармана серебряную мелочь горсть за горстью. Тарелка наполнилась. Буфетчик подхватил ее, ловко и мягко бросил на весы.

- Два триста восемьдесять. Восемьдесят на усушку и утечку. Чистый вес - два триста. Получите взамен вашего благородного металла потрепанные бумажки. - Буфетчик, тоже хвативший добрую порцию горькой, положил в шляпу старика несколько десятирублевок и насмешливо погрозил ему пальцем: - Имей в виду, Игнат, я веду учет твоим доходам. Скоро миллионером станешь.

- Выдумывай, так тебе и поверили! - Батура подслеповатыми своими глазами окинул помещение закусочной. - Сегодня моим кормильцам жалованье выдавали, вот они и расщедрились. Завтра, может быть, и на хлеб не соберу.

Гойда допил пиво и решил, что дольше ему оставаться в закусочной нельзя. Он вышел на улицу, перебрался на другую сторону и зашел в аптеку, откуда хорошо была видна дверь закусочной.

Батура покинул пивную не скоро, в конце дня. Гойда ожидал, что подвыпивший старик пойдет домой.. Нет, он твердой походкой, прокладывая себе путь посохом, направился по Садовой, свернул на Кировскую и, к удивлению Гойды, занял свой пост на углу, под шатровым каштаном.

После восемнадцати часов из многоэтажного дома штаба авиасоединения и прилегающих к нему зданий стали выходить офицеры, закончившие рабочий день. Все они, по одному и группами, прошли мимо каштана, под которым стоял нищий. Серебро теперь лишь изредка падало в его черную шляпу, но он терпеливо стоял и ждал.

Через полчаса Батура исчез. Вернулся после семи, перед началом киносеанса в Доме офицеров. Поздно вечером он ушел с Кировской окончательно.

Гойда проводил Батуру домой и вернулся на Кировскую. Улица была безлюдна, плохо освещена. Василь поднял воротник пиджака, нахлобучил на лоб кепку и стал под каштаном. «Что он видит отсюда?» - размышлял Гойда.

На Ужгородской дробно и весело простучали каблуки женских туфель. Две девушки, в одинаковых шляпках, с одинаковыми косынками, овевая Гойду крепкими духами, выпорхнули из-за угла. Они так были увлечены разговором, что не заметили Гойду, и он невольно услышал их сердечные весенние тайны. Правда, тайны были небольшими, древними, из числа тех, какие сопровождают юность каждого человека: что он сказал ей и что она ответила ему, как он неожиданно поцеловал ее, и как она испугалась, хотела убежать да не смогла, ноги не послушались.

Девушки, смеясь, скрылись в темном сквере.

Гойда вышел из-под каштана. Сегодня ему здесь уже нечего было делать. Теперь он, кажется, понял, зачем Батура с утра до вечера стоял на углу Кировской и Ужгородской. Изо дня в день, из недели в неделю мимо него проходили офицеры, и старик, вслушиваясь в обрывки разговоров, мог выудить нужную ему информацию.

Гойда отправился на Киевскую, чтобы обо всем доложить Зубавину. Внимательно выслушав его, майор приказал продолжать наблюдение.

На другой день ранним утром Гойда опять явился на квартиру к своему другу. Анна Степановна встретила его лукавой усмешкой.

- Что, пришел делать святое дело? - Она кивнула на окно, выходившее на Кировскую. - Занимай свою позицию, мешать не буду. - Накинула на голову старенький теплый платок, взяла корзину и ушла.

Гойда распахнул створки окна, закурил и стал ждать появления Батуры. Ждал час, другой, а старика все не было. Неужели что-нибудь заметил, почувствовал?

В одиннадцатом часу хлопнула входная дверь. Вернулась Анна Степановна. Лицо ее было озабоченным, тревожным.

- Ну, как? - спросила она, тяжело дыша и вытирая с морщинистого лба пот. - Что ты высидел? Не здесь бы тебе надо быть. Твой Батура сегодня дежурит около мадьярской церкви.

- Мой Батура? Что вы, тетя Аня! - Гойда был смущен, растерян и не сумел этого скрыть.

- Ладно, не отнекивайся! Когда иностранец подал Батуре милостыню, я сразу поняла, зачем тебе понадобилась наша квартира.

- Какой иностранец? Какая милостыня?

Анна Степановна наглухо закрыла окно и, схватив Гойду за руку, оттащила его вглубь комнаты:

- Слушай!..

Говорила она горячо, сбивчиво, опуская подробности, но Гойда ясно понял смысл того, что произошло.

Магазин, куда зашла Анна Степановна, расположен напротив главного входа протестантской церкви. Покупая продукты, Анна Степановна увидела через витринное стекло Батуру. Он стоял на каменных плитах паперти с черной шляпой в руках. Люди, проходя мимо старика, молча, не останавливаясь, бросали ему мелочь. И только один человек, незнакомый Анне Степановне, наверняка не здешний, не яворский, поравнявшись с Батурой, осмотрел его с ног до головы, пожал плечами, что-то сказал и прошел в церковь. Человек этот очень похож на иностранца: высокий, в светлом коротком пальто, в роговых очках. Анна Степановна невольно заинтересовалась им. Она вышла из магазина и направилась в церковь. Незнакомец, сняв шляпу и прислонившись к дверному косяку, с любопытством оглядывал прихожан и убранство храма. Пробыл он здесь недолго. Когда покинул церковь, Анна Степановна пошла за ним. Ей было интересно, остановится ли он еще раз около Батуры, скажет ли ему что-нибудь. Да, опять остановился. Порывшись в карманах, достал десятирублевку, бросил ее в шляпу Батуры и сказал: «Мало, но больше не могу». Кроме Батуры, около церкви стояли еще двое нищих. Им иностранец тоже дал по десяти рублей. После этого он вышел на улицу, где его ждала открытая машина, принадлежащая яворской гостинице «Интурист». Когда иностранец уехал, Анна Степановна сосредоточила свое внимание на Батуре. Уверенный, что за ним никто не наблюдает, он достал полученную десятирублевку, бегло осмотрел ее и снова спрятал в карман.

Выслушав рассказ Анны Степановны, Гойда помчался к Зубавину. Через несколько минут он был на Киевской, у внутреннего подъезда райотдела МГБ. Взбежал по крутой лестнице на второй этаж и, тяжело дыша, остановился перед глухой дверью начальника отдела. Отдышавшись, поправил кепку, постучал в дверь.

В кабинете, кроме Зубавина, были незнакомый Гойде полковник и генерал Громада, которого в Яворе знали все.

По выражению лица лейтенанта Зубавин понял, что Гойда явился с исключительно важным докладом.

- Есть новости? - спросил он.

- Да, товарищ майор. Разрешите доложить?

Зубавин повернулся к полковнику:

- Это он самый… Василий Гойда. Познакомьтесь.

- Очень рад. Точно такой, каким я и представлял его. - Полковник Шатров крепко пожал руку лейтенанту.

Генерал Громада приветливо кивнул Гойде. Подняв очки на лоб, близоруко щурясь, он с нетерпением ждал новостей.

Василь рассказал, что произошло на паперти протестантской церкви. Закончив доклад, он отступил к двери, выжидательно замер. Молчали все. Громада сердито дымил трубкой и задумчиво, запрокинув голову, смотрел в потолок. Шатров озабоченно утюжил ладонями свои поседевшие виски. Зубавин нетерпеливо поглядывал то на часы, то на план города Явора, разложенный на столе. Все трое, повидимому, думали об одном и том же, решали одну и ту же задачу.

Первым нарушил молчание Зубавин.

- По-моему, это посол Крапса, связник, - сказал он.

- Да, похоже, - осторожно сказал генерал Громада.

- А ваше мнение, товарищ полковник?

- Не знаю, - раздумчиво ответил Шатров. - Если этот иностранец-связник, то почему он так рискованно среди бела дня, не боясь провалить себя и своего агента, пошел на встречу с Батурой?

- Почему же это рискованно, товарищ полковник? - возразил Зубавин. - Никакого риска. Ведь он уверен, что Батура вне наших подозрений. И потом это так естественно для иностранца: заинтересоваться церковью, подать милостыню нищему. Нет, товарищ генерал, это связник. Я уверен, что вместе с милостыней он опустил в шляпу Батуры и директиву «Бизона». Она изложена тайнописью на десятирублевке.

- Да, пока похоже на то, - согласился Громада.

Шатров сомневался:

- Не знаю. Ваши предположения слишком… как это вам сказать… - он неожиданно улыбнулся, - дюже прямолинейные. Я привык рассуждать поосторожнее. Мне думается, что Крапс умеет действовать хитрее и вернее. Впрочем, чей черт не шутит… Может быть, вы и правы. Давайте проверим мои сомнения и вашу убежденность.

- Как? Что вы предлагаете? - Громада посмотрел на полковника Шатрова.

- Евгений Николаевич, могли бы вы под каким-либо очень благовидным предлогом, в самом срочном порядке, через милицию задержать и обыскать этого нищего?

- Можно! Поехали, товарищ Гойда!

Игнат Батура и был тем самым агентом Джона Файна, который носил имя великого человека - «Гомер». Он выполнял только задания резидента Дзюбы и только перед ним отчитывался, не зная ни одного из агентов Дзюбы, и они его не знали. О том, что у Дзюбы тоже были начальники, он догадывался, конечно. Но понятия не имел, кто они и где находятся. Да он и не очень интересовался этим. Аккуратно снабжал Дзюбу собранной информацией, получал деньги - вот и все. Известие о гибели Дзюбы дошло до него в тот же день, когда в «Закарпатской правде», в отделе происшествий, была напечатана заметка. «Гомер» не растерялся. Он понимал, что со смертью Дзюбы не кончилась его шпионская карьера. Был уверен, что рано или поздно к нему на угол Кировской и Ужгородской или на паперть протестантской церкви явится наследник Дзюбы и все начнется сначала.

И вот он появился. Его слова «мало, но больше не могу» были условным сигналом. Бросая в шляпу Батуры десятирублевку, он успел произнести тем выразительным, недоступным для непосвященных шепотом, которому обучают в шпионских школах каждого разведчика: «Вы назначаетесь вместо «Старика». Инструкция на деньгах».

«Гомера» испугало такое возвышение. Он, Батура, резидент! Да мыслимое ли это дело? Не по его голове эта шапка. Он не знает толком, что именно должен делать резидент. Он умеет хорошо делать только одно - подслушивать, о чем говорят проходящие мимо него офицеры. Готов и дальше так служить, но резидентом… Батура пощупал хрустящую десятирублевку: интересно все-таки, что там написано!

«Гомер» с трудом выстоял на своем посту положенное время. После церковной службы, поколебавшись, куда идти - домой или к Якову, он отправился на Садовую и очутился в излюбленной своей закусочной у Якова. Выпил он сегодня не больше, чем всегда, не охмелел, молча сидел в своем углу и все-таки нарвался на скандал. Двое подвыпивших парней прицепились к нему, раздразнили. Спор закончился дракой. Появился милиционер. Всех троих увели в милицию. Отобрали документы и, допросив, сделали внушение, чтобы не скандалили больше в общественном месте, освободили. К вечеру «Гомер» был дома. На Кировскую по случаю чрезвычайных событий он решил сегодня не ходить. Наглухо закрыв окно, принялся обрабатывать полученную директиву. (В свое время Дзюба обучил его простейшей тайнописи, кодированию и расшифровке).

«С сегодняшнего дня, - гласил приказ, написанный на десятирублевке симпатическими чернилами, - вы должны выполнять функции погибшего «Старика». В ближайшее время связной доставит радиопередатчик и крупную сумму денег. Ждите помощника - «Пастуха». Обеспечьте нелегальный, прием в надежной квартире. Пароль: «Дедушка, как пройти на Садовую улицу?» - «А вы что, не здешний?» - «Нет, я из Рахова». Сбор информации продолжайте. Энергично ищите опору среди местного населения, особенно среди закарпатцев, побывавших вместе с вами в Южной Америке, в Австралии. С расходами не считайтесь. Более подробные указания передаст «Пастух».

Прочитав письмо, Батура тяжело вздохнул, почесал затылок выругался.

«Дураки! Идиоты! За кого вы меня принимаете? Не мое это дело!»


Заседание в кабинете майора Зубавина, прерванное и двенадцатом часу дня, возобновилось в четыре. Зубавин положил на стол перед генералом Громадой копию приказа, подписанного «Двадцать первым», то есть «Бизоном». Полковник Шатров прочитал его дважды.

- Да, - раздумчиво, смущенно сказал он, - ход неожиданный. Не думал и не гадал, что «Бизон» способен на такое. Что ж, давайте танцевать, как говорится, от этой печки, исходя из того факта, что Батура - резидент.

Кто же тот человек, который вручил «Гомеру» зашифрованный приказ разведцентра «Юг», как и откуда он прибыл в Явор и какую истинную цель преследует?


Глава четвертая


Венский экспресс прибыл в Явор, как всегда, ранним утром. На плоских крышах вагонов темнели большие сырые пятна, зеркальные стекла окон слезились, а на подножках чернела натасканная пассажирами грязь. Повидимому, там, откуда прибыл поезд, на берегах Дуная, в Вене и Будапеште, в венгерской степи Альфельд, шли проливные дожди.

Пока поезд высыхал под взошедшим солнцем, пограничные наряды контрольно-пропускного пункта проверяли документы у прибывших пассажиров. Их сегодня было много: советские офицеры и солдаты-отпускники, служившие в группе оккупационных войск в Австрии, юноши и девушки, возвращающиеся в Москву из Рима, где происходили всемирные соревнования гимнастов, большая делегация венгров, следующая в Китай через Советский Союз, парламентские деятели, торговые представители разных стран, дипломаты, предпочитающие поезд самолету, и, наконец, просто путешественники, транзитные туристы. К числу последних принадлежал и Фрэнк Билд - высокий, сухопарый пятидесятилетний здоровяк с тяжелыми роговыми очками на длинном костистом носу. Фрэнк Билд спокойно дымил сигаретой и скучающе поглядывал в окно, пока проверяли его документы. В течение всей этой процедуры он не сказал пограничникам ни «да», ни «нет», не посмотрел ни на одного из них. Они для него просто не существовали.

Исполнив все пограничные и таможенные формальности, Фрэнк Билд поднялся на третий этаж вокзала, где помещалась гостиница для заграничных путешественников, расположился в удобном номере, принял душ, побрился, переоделся. Свежий, с румянцем на впалых щеках, ни на кого не глядя и ничего не замечая, он прошел в ресторан. Ему подали яичницу с ветчиной, коньяк, сыр, кофе. Он ел и пил не спеша, не отрывая взгляда от тарелки. Расплачиваясь с официантом, он спросил по-английски, можно ли купить в Яворе англо-русский словарь. Официант знал по-английски только два слова: «не понимаю». Фрэнк Билд перешел на немецкий. Официант этот язык знал хорошо. Да, в Яворе есть замечательный магазин, где можно купить и англо-русский словарь и много других хороших книг. И находится он совсем недалеко, в двух минутах ходьбы от вокзала, на главной улице. Вот он, виден даже отсюда: две витрины, высокая дубовая дверь и над ней красная вывеска с большими буквами: «Книготорг».

Фрэнк Билд бросил рассеянный взгляд в окно, в ту сторону, где был книжный магазин, автоматически всунул сигарету в рот и медленно поднялся. Прежде чем уйти из ресторана, он задал еще один вопрос: где можно обменять иностранные деньги на советские? Официант дал иностранцу и эту справку.

Так же ни на кого не глядя, ничего не замечая, холодный и надменный, путешественник покинул ресторан, спустился вниз, пересек вестибюль и вышел на привокзальную площадь с ее молодым сквером, цветниками, зеленеющими газонами.

Обменный денежный пункт помещался тут же, на площади, в небольшом домике. Оставив там доллары и получив рубли, Фрэнк Билд направился к магазину с высокими дубовыми дверями и двумя витринами, заставленными книгами.

В большом помещении Книготорга на многочисленных полках стояло несколько тысяч книг.

- О! - воскликнул путешественник по-немецки. - Куда я попал? Ваш магазин чуть ли не Британская библиотека!

Человек в черном костюме, в белой свежей рубашке, повязанной скромным темным галстуком, приветливо поздоровавшись, сказал на хорошем немецком языке:

- Нам, конечно, далеко до Британской библиотеки. Но даже такое количество книг имеет для яворских трудящихся большее значение, чем миллионы томов Британской библиотеки для трудящихся Лондона.

- Вы не только продавец, но и агитатор! - улыбнулся Фрэнк Билд. Это была его первая улыбка с тех пор, как он попал на советскую землю. - Есть у вас англо-русский словарь последнего издания?

- Пожалуйста, прошу вас. - Человек в черном костюме достал с полки толстую книгу в темнокрасном переплете и положил ее перед покупателем.

- Да, это то, что мне требуется, - с удовлетворением сказал Фрэнк Билд.

Он опустил в объемистый карман своего макинтоша словарь, отсчитал положенное количество рублей, отнес их в кассу. Вручая продавцу чек, он пожал ему руку и сказал полушутя:

- Благодарю вас, господин агитатор. - И тут же произнес шепотом: - Привет от «Бизона».

«Бизон»?.. Человек, стоявший за прилавком, был потрясен. Сам Артур Крапс передает ему привет. Вспомнил, наконец! Сколько лет молчал. «Бизон» был крестным Крыжа. Будучи помощником военного атташе в Праге, Артур Крапс завербовал его в свои агенты. Шестнадцать лет назад Крыж был рядовым агентом и теперь рядовой. А Крапс круто полез в гору. Говорят, он стал важной персоной, чуть ли не первым лицом в штабе заграничной разведки. Не зря он вспомнил о Крыже. Есть какая-то значительная причина.

Любомир Крыж в первые же годы после того, как Закарпатье воссоединилось с Советской Украиной, оказал немало ценных услуг своим хозяевам. Все добытые сведения он передавал, резиденту Дзюбе, а тот пересылал их дальше. Крыж имел дело только с Дзюбой. Недавно ему стало известно из газеты, что Дзюба разбился в горах. Крыж был уверен, что резидент разбился не случайно: кому-то понадобилось, чтобы Дзюба разбился. В первые дни после гибели Крыж радовался неожиданно полученной свободе. Теперь ему нечего дрожать за свою жизнь - мертвый не выдаст. Но прошло несколько недель, и Крыж затосковал без Дзюбы, без его денег. Он привык за счет тайного заработка украшать свою жизнь. Не раз пожалел Крыж об утраченной статье дохода. И вот она опять замаячила перед ним в этом привете от «Бизона». Неужели только привет? Tax мало? Нет, должно быть еще кое-что,

Чуть побледнев, с капельками пота на аккуратно зачесанных седеющих висках, Любомир Крыж с надеждой и страхом смотрел в спину проезжего иностранца. Неужели он ничего больше не скажет ему?

Фрэнк Билд, перелистывая словарь, не спеша продвигался к выходу, не интересуясь переживаниями одного из доверенных ему агентов «Бизона». Он уже взялся за ручку двери, уже занес ногу, чтобы переступить порог магазина, и вдруг круто повернулся и пошел назад.

- Послушайте, - сказал он, бросая на прилавок словарь, - этот экземпляр имеет существенный брак: загнутые и плохо обрезанные страницы.

Извиняясь и растерянно суетясь, Крыж нашел другой экземпляр словаря, удовлетворивший привередливого покупателя.

Передавая бракованную книгу, Фрэнк шепнул: «Посмотрите 219». При этом он положил на прилавок лайковую перчатку, чем-то туго набитую, и многозначительно указал на нее продавцу глазами. Тот в одно мгновение отправил «посылку» под прилавок. Покупатель стоял спиной к кассирше, закрывая собой продавца, и она ничего не могла увидеть.

- Вот теперь дело другое, - сказал Фрэнк Билд, пряча словарь в карман макинтоша. - До свидания.

Проходя мимо кассирши, он приподнял шляпу, поклонился ей…

Часом позже Фрэнк Билд, выполнявший функции связника разведцентра «Юг», встретился и со вторым агентом - «Гомером». И первое и второе задание «Бизона» он выполнил одинаково старательно, принимая все меры предосторожности и маскировки. Он не знал того, что первый агент назначался яворским резидентом всерьез, а второй лишь фиктивно, для отвода глаз советской разведки. В операции «Горная весна» сомнительный агент «Гомер» так и значился: приманка. Ничего другого от него и не ждали. Пусть привлечет на какое-то время к себе пристальное внимание советской разведки. Впоследствии органы государственной безопасности, наверно, поймут свою ошибку, но уже будет поздно: операция «Горная весна» будет завершена.

Так рассуждал «Бизон».

…Едва закрылась за иностранцем дверь Книготорга, - кассирша выбежала из своей стеклянной будочки и приступила к атаке Крыжа. Он охотно удовлетворил ее любопытство, но рассказал ей, разумеется, далеко не все то, о чем говорил с покупателем.

Кассирша снова скрылась в стеклянной будке. Выждав немного, Крыж достал англо-русский словарь, подмененный связником, аккуратно, почти незаметно вырвал листок со страницей 219 и спрятал в карман.

Вечером, вернувшись домой, он задернул на окне плотную занавеску, выпотрошил содержимое перчатки, врученной ему посланцем «Бизона». Это были новенькие в крупных купюрах доллары. Крыж пересчитал их, спрятал. Потом он извлек из потайного места флакон с прозрачной жидкостью, бережно проявил то, что было начертано между печатными строками словарной страницы. Расшифрованная Крыжем инструкция была немногословной. Агенту № 47, имеющему кличку «Крест», предписывалось в самом срочном порядке возобновить прерванную работу, но уже не в качестве рядового агента, каким он был раньше, а яворского резидента. Тайное письмо заканчивалось следующими словами: «В ближайшее время к вам явится «Черногорец». Обеспечьте ему в вашем доме надежное убежище. Выполняйте все его указания, «Бизон».

Любомир Крыж еще и еще раз перечитывал инструкцию. Резидент! Столь значительное повышение взволновало его. Как это надо понимать? Почему его долго держали на задворках, почему теперь, когда меньше всего можно было рассчитывать на благосклонность «Бизона», он выдвигается в резиденты? Означает ли это, что его испытали, что нашли достойным такого доверия? Или на него пал выбор лишь потому, что нет сейчас в Яворе более подходящей кандидатуры? Любомир Крыж за время своего служения «Бизону» много раз удостоверился, что наивно ждать от хозяина высокой справедливости. Пока даешь ценные сведения, добытые с риском для жизни, ты нужен, получай деньги. Пока не попался, пока на твой след не стали советские разведчики, пока ты безопасен для существования резидента, тебя оберегают и опекают твои тайные друзья. И они же отправят тебя на тот свет, если опростоволосишься. Значит, здраво рассуждая, повышение в резиденты - не знак особого доверия к нему, Крыжу, а необходимость, вызванная гибелью Дзюбы.

Как бы там ни было, «Крест» все-таки был рад, что объявился «Бизон», что снова в его карман потекут тысячи. Новое положение сулило ему большие выгоды. Еще бы, резидент! Крыж как старый агент, особо приближенный Дзюбы, отлично знал круг обязанностей резидента. Только один резидент точно знает, кому служит и где находятся его хозяева. Только он получает инструкции, пересланные через границу специальным связником или по радио. Резидент вербует агентов, инструктирует их и по своему усмотрению оплачивает их услуги. Резидент заботится о том, чтобы они не знали друг друга, жили скромно, не навлекая на себя излишнего внимания и не вызывая подозрений органов безопасности. Резидент убирает со своей дороги тех, кто становится опасным для его, резидента, существования. Он, резидент, «натаскивает» завербованных, обучает их всему тому, чему в свое время обучили его: выуживать у болтунов интересные сведения, подслушивать секреты, воровать плохо лежащие документы. В тайниках резидента хранятся оружие, сильно действующие яды, радиопередатчик, крупные суммы денег, симпатические чернила, набор инструментов и материалов, с помощью которых можно состряпать в случае надобности паспорт, служебное удостоверение. Резидент создает тайную квартиру - приют для тех, кто будет переброшен из-за границы, и для тех, кого надо отправить назад, за кордон. Только резидент нацеливает своих агентов на тот или иной важный объект.

Наиболее трудная и опасная сторона «деятельности» резидента - вербовка агентуры. Провалишься на первом же человеке, если твой шеф в свое время не обучил тебя видеть слабости людей и не выковал из тебя «ловца человеческих душ». Атакуй избранных тобой наверняка, побеждай всякий раз. Полупобеда, неудавшаяся атака - твоя гибель.

Всю ночь Крыж мысленно привыкал к своему новому положению, всю ночь размышлял, рассчитывал, как, когда и с чего именно ему начинать.

Крыж прежде всего решил подвести прочный фундамент под свое резидентское существование. Он стал искать себе надежных помощников, способных принести существенную пользу «Бизону». Перебрав добрую сотню своих яворских знакомых, друзей и приятелей, новый резидент остановился пока на одной личности, широко известной коренным жителям Явора, - на Марте Стефановне Лысак.

Родилась Марта Стефановна на берегу Дуная, в Будапеште, в семье непоседливого коммерсанта. Раннее детство провела в одном из горных городов Северной Трансильвании. Училась в словацкой Братиславе. Замуж вышла за Юрия Лысака и родила ему сына Андрея в Яворе. Скитаясь на чужбине, подолгу общаясь с румынами и чехами, украинцами и немцами-колонистами, преимущественно торговцами, Марта Стефановна свободно говорила на их языках, усвоила их привычки, переняла вкусы. Появись она теперь в Румынии, ее легко приняли бы за румынку. В Будапеште или Дебрецене она тоже не растерялась бы. Неплохо прижилась она и в Яворе.

Марту Стефановну хорошо знали в городе все модницы, кто не хотел стоять в очереди за дефицитной галантереей, китайским шелком, венгерской или болгарской овчиной, выделанной под замшу. Марта Стефановна была портнихой и, кроме того, могла посодействовать в любой купле и продаже. Она аккумулировала все городские новости и сплетни. Она же излучала их по всем направлениям.

Вот эту Марту Стефановну и решил Крыж в самый кратчайший срок сделать своим агентом. Жадность к деньгам, лживость, лицемерие, любовь к разноцветным тряпкам, привычка вкусно есть и сладко пить за чужой счет, привычка жить, подобно кукушке в чужих гнездах: сегодня - в венгерском, завтра - в словацком, послезавтра - в немецком, изощренная ловкость спекулянта и авантюриста, готовность вцепиться в горло всякому, кто покушается и на ее личное благополучие, - все это, давно присущее Марте Стефановне, облегчало трудную задачу Крыжа. Для того чтобы сделать Марту Стефановну своим человеком., то есть заставить сознательно служить себе, а значит, «Бизону», резидент должен был сделать немного: подцепить ее какой-нибудь приманкой, насаженной на красивый с виду крючок.

В один из апрельских вечеров, закончив работу в книжном магазине, Любомир Васильевич Крыж отправился на Железнодорожную улицу, в самый ее конец, где жила Марта Стефановна. Как всегда, на нем были черный, тщательно отглаженный, без единого пятнышка костюм, безукоризненно белая рубашка, поношенная, но еще приличная велюровая шляпа и ботинки на толстой подошве, сделанные еще в старое время из грубой кожи аргентинского буйвола, не боящиеся ни воды, ни снега, ни солнца. В правой руке Крыж держал небольшой увесистый чемоданчик. Он шел по той стороне улицы, где особенно густо распустили свои ветки деревья и кустарники. Благополучно, не вызывая внимания к своей особе, добрался в конец Железнодорожной, к кирпичному, под красной крышей дому Марты Стефановны. Все его окна были наглухо закрыты ставнями, ни в одну щелку не пробивался свет. Крыж не смутился. Он подошел к калитке, надавил ее плечом. Заперта. Что же делать? Стучать в калитку не хочется: услышат соседи. Крыж перелез через штакетник, отгораживающий наружную, выходящую на улицу часть дома, и осторожно постучал в окно. Прошла минута, другая; никто не откликался. Крыж терпеливо ждал.

- Кто там? - послышался, наконец, вкрадчивый голос.

Он донесся не со стороны окна, а со двора.

Крыж обернулся. На черном фоне вечернего, с редкими звездами неба, поверх глухого зубчатого забора он увидел чью-то черную квадратную голову. Приглядевшись, узнал Марию, компаньонку и прислужницу Марты Стефановны, монашенку в недавнем прошлом: ее белое-белое, меловое лицо, ее темный полушалок, особым, монашеским образом наброшенный на голову. Она стояла по ту сторону забора на каком-то возвышении и пытливо рассматривала позднего гостя.

- Открывай, святая Мария, это я, - произнес вполголоса Крыж.

- Кто это?

- Тот, кто любит тебя.

- А, это вы? - Мария бесшумно пропала за забором.

Через мгновение калитка распахнулась, и на улицу выскочила легкая и черная, как тень, Мария.

- Добрый вечер, пан Любомир! Вы сегодня к той, кого любите, или к той, кого уважаете? - насмешливо спросила она.

- К обеим сразу. Дома Марта?

- Дома. Проходите.

- Одна или с заказчицами?

- Мы заказчиц только днем принимаем, а вечером больше заказчики к нам наведываются. - Мария засмеялась и убежала в темноту.

«Предупредить хозяйку!» - догадался Крыж. По знакомой тропке, выложенной ребристым кирпичом, он прошел двор, поднялся на деревянное с резными кружевами крылечко. Жмурясь от яркого света, Крыж открыл дверь в прихожую и лицом к лицу столкнулся с Мартой Стефановной.

Это была очень приметная женщина: крупная, дородная, смуглолицая, с огромными цыганскими глазами. На ее иссиня-черноволосой голове возвышалось разноцветное сооружение из длинного куска шерстяной материи, именуемое здесь, в Закарпатье, тюрбаном. Рот ее был обильно накрашен. Червонные серьги с черными подвесками раскачивались в ушах. Пальцы на руках унизаны кольцами. Указательный и большой на правой руке были желтыми - признак любви к сигаретам. Яркое платье - крупные вишни на синем поле, - красные туфельки и прозрачные чулки с черной пяткой довершали ее наряд.

- Добрый вечер, Марта! - Крыж аккуратно поставил чемоданчик в угол прихожей, размеренным шагом подошел к хозяйке и, неторопливо нагнув голову, приложился холодными губами к тыльной стороне ее ладони.

- А, Любомир! - густым, почти мужским басом протянула хозяйка, не заметив холодной сдержанности гостя. Красный рот ее растянулся до ушей, выщипанные брови поползли на лоб, а тяжелые серьги с подвесками радужно засверкали и закачались, как маятники. - Мария, где наше старое вино? Доставай, живо! И ужин готовь.

Через полчаса Крыж, тщательно прикрыв грудь большой накрахмаленной салфеткой, сидел за столом напротив Марты Стефановны и с богатырским аппетитом уничтожал домашнюю колбасу, наперченное венгерское сало, ярославский сыр, яичницу, пил лучшее закарпатское вино и непринужденно беседовал с раскрасневшейся хозяйкой. На правах старого привилегированного друга, перед которым всегда, в любое время дня и ночи, двери ее дома оставались открытыми, он позволял себе время от времени прикладываться к руке Марты Стефановны, после чего спокойно продолжал ужинать.

Время приближалось к полуночи. Мария убрала со стола посуду и молча отправилась спать в свой дальний угол.

Покончив с едой, Крыж сосредоточил все внимание на вине: беспрестанно подливал в свой бокал и в бокал Марты Стефановны. Она не отказывалась, пила наравне с ним. Подготовив ее таким образом, Крыж решил приступить к делу.

- Марта, у меня есть для тебя большой-пребольшой сюрприз, - объявил он.

- Вот как! - удивилась хозяйка: ее друг никогда до сих пор не припасал для нее никакого сюрприза, ни большого, ни маленького. - Интересно, какой же?

Чуть покачиваясь, Крыж отправился в прихожую. Вернулся с чемоданчиком. Положив его на край стола, похлопал ладонью по крышке:

- Сколько дашь, Марта, за содержимое этого ящика?

- А что там? Книги?

- Нет. Три тысячи дашь? Ну, не глядя?

Марта Стефановна взъерошила волосы на голове своего ночного гостя, похлопала его по разгоряченной вином румяной щеке:

- Зачем тебе тысячи, Любомир? Детей у тебя нет, жены не имеешь, подруга тебе гроша медного не стоит. Складываешь деньги в чулок, да?

- Марта, последний раз спрашиваю: дашь три тысячи? Давай, пока не поздно. Когда открою чемодан, больше потребую.

- Да что там такое? - Марта Стефановна, наконец, серьезно, встревоженно посмотрела на фибровый чемодан. Любопытство ее разгорелось до предела.

- Ну, не глядя, по рукам? Или открывать?

- Не глядя! - объявила Марта Стефановна.

Она любила рисковать. Да и как не рискнуть, как не поставить три тысячи на Любомира Крыжа, на милого ее сердцу человека? Вот бы за кого ей выйти замуж! Дюжины три женихов протоптали к ее дому дорожку - всем отказала. А Любомира сама зазывала, сама в жены ему набивалась - не берет, гордыня. Пробовала хитрить; не хочешь, мол, жениться, так и не ходи, не мути душу. Не испугался, перестал ходить. Большого труда стоило вернуть его назад! Вернулся, но стал бывать на.Железнодорожной все реже и реже. Но зато каким он был желанным, дорогим гостем, когда появлялся.

Марта Стефановна выдвинула ящик комола, достала три денежные пачки, лежавшие под постельным бельем, бросила их на стол. Крыж аккуратно, обрез к обрезу, сложил тридцать сотенных бумажек и спрятал в карман пиджака.

- Да открывай же свой проклятый чемодан, не томи! - потребовала Марта Стефановна.

Маленьким ключиком, который висел у Крыжа на длинной цепочке, он не спеша отпер чемоданные замки. Взявшись за крышку, посмотрел на свою подругу:

- Марта, не боишься ослепнуть? Закрой глаза.

- Да ну же!..

Марта Стефановна с силой отбросила крышку чемодана и увидела новенькие, рассыпанные, как игральные карты, красивые бумажки с темносерым литографированным изображением пожилого, со старомодной прической и баками мужчины. Это были деньги. И не какие-нибудь, а те самые, которые Марта Стефановна считала настоящими, те самые, которых жаждала. Это были доллары. Они лежали в чемодане поверх плотно уложенных книг, сплошь покрывая их, так что денег казалось много, много, полон чемодан.

Затаив дыхание, не мигая, бледная, смотрела Марта Стефановна на этакое богатство и не верила своим глазам.

- Доллары? Сколько? - задыхаясь, прошептала она, переводя испуганно-восторженный взгляд на Крыжа.

- Настоящие, но не столько, сколько ты думаешь. - Крыж собрал деньги в пачку. Тасуя долларовые бумажки, как игральные карты, он усмехнулся: - Видишь, не так уж много, но и не мало. Капитал! Бери да помни мою щедрость! Бери! И никому не говори, ни Марии, ни даже мне, где ты их спрячешь. Пусть лежат, ждут своего часа. На!

Марта Стефановна с нескрываемой радостью смотрела на чужие, заокеанские деньги, которые всунул в ее дрожащие руки Крыж. Они окрыляли ее. Они источали головокружительный аромат. Бумажные, они звенели для нее чистым золотом. Немые, бездушные, они напевали алчной душе Марты Стефановны нежнейшую песню. Невесомые, способные и тонуть и в огне гореть, они обещали стать для Марты Стефановны ноевым ковчегом, благополучно пронести ее через все жизненные невзгоды, через огонь и потоп новой войны, сквозь игольное ушко всех денежных реформ. Серенькие, скромные с виду, они обладали чудовищной силой: заглушали все страхи Марты Стефановны перед милицией, следователем и судом. Да, она сразу, как только увидела доллары, решила, что возьмет их. Нет, нет, она уже ни за что не расстанется с ними! Есть для них абсолютно надежное место: яма, вырытая в приусадебном винограднике. Они попадут в хорошую компанию своих заокеанских собратьев - пятидолларовиков, десятидолларовиков и даже четвертных. С каким трудом собрала Марта Стефановна на черной бирже в первые послевоенные годы все это долларовое богатство! И как легко попали в ее руки эти крыжовские доллары! Но разве от этого они ей будут менее дороги, чем другие? Нет! О родном своем сыне Андрее она будет думать меньше, чем об этих бумажках с портретом старомодного мужчины.

- Ну, чего же ты молчишь? Онемела от радости? - прихлебывая из бокала светлое вино, насмешливо спросил Крыж.

Марта Стефановна больше для порядка, чем по душевной потребности, сочла необходимым немного поломаться.

- Любомир, откуда у тебя доллары? - спросила она и с деланным страхом посмотрела на закрытые ставни.

- От старой жизни, - хладнокровно ответил он.

- Но ведь они совсем-совсем новые!

- Ну, значит, от новой жизни.

- Любомир, я серьезно спрашиваю.

Он встал, обошел стол, положил руку на плечо своей подруги, насмешливо прищурил один глаз:

- Марта, я тоже серьезно тебе говорю: бери и ничего не спрашивай.

- Да, но я…

- Марта, побойся бога! - повысил голос Крыж. - Вспомни, кто перед тобой стоит! Ведь я, прекрасная дама, вижу тебя насквозь. Мне давно известно, что ты скупала доллары, что ты их хранишь… как и я и все, похожие на нас с тобой… Хранишь для того дня, когда… одним словом, тебе все понятно. Спрячь их подальше и знай, что я никогда бы не расстался с ними, если бы не нужда в рублях. Вот какая нужда! - сказал он, ударив себя ребром ладони по острому кадыку, выпиравшему из-за белоснежного воротника рубашки. - Бери и прячь! Ну, а теперь давай спать, Марта. Сегодня изменяю своей многолетней привычке и остаюсь ночевать под крышей твоего дома. Покойной ночи!

Он на прощанье поцеловал руку хозяйке, широко зевнул, снял пиджак и не торопясь стал развязывать галстук.

Что оставалось делать Марте Стефановне? Она сочла, что ей выгоднее всего быть покорной. Она улыбнулась и добродушно упрекнула Крыжа.

- Какой ты скрытный, Любомир! Сколько лет дружим, и ты ни разу не проговорился, что имеешь такие ценности!

- «Ни разу»!.. В моем положении, дорогая, если хоть раз ошибешься, капут. Я о многом не имею права проговариваться. А ты, Марточка, всем хороша, но насчет языка…

- Не беспокойся, - утешила Крыжа хозяйка, - о твоем подарке никто не узнает.

- Будем надеяться. Постели мне там. - Он кивнул на дверь комнаты, соседней с той, где Марта Стефановна обычно принимала своих заказчиц.

Кирпичный, под красной черепицей дом, замыкавший Железнодорожную улицу, погрузился в глубокий сон. До утра здесь не произошло ничего, что было бы достойно внимания.

В числе яворских модниц, пользующихся услугами Марты Стефановны, были женщины двух категорий: так называемые «восточницы» (классификация Марты Стефановны), то есть те, что приехали сюда из восточных областей страны после воссоединения Закарпатья с Украиной, и «западницы» - коренные жители Явора. И те и другие были разнообразны по своему составу. Во второй категории, в категории «западниц», преобладали давние заказчицы Марты Стефановны - жены яворских врачей, профессоров, директоров и главных инженеров предприятий, актеров и музыкантов и жены тех не умирающих и в наши дни финансовых ловкачей, кто умеет делать деньги из воздуха.

Первая категория, категория так называемых «восточниц», состояла частично из жен некоторых отставных офицеров, обосновавшихся на старости под теплым яворским солнцем, и военнослужащих, расквартированных в Яворе и его окрестностях.

Марта Стефановна бессовестно обирала любительниц хорошо одеваться. Многие это отлично знали, но что поделаешь! Никто в Яворе не способен сделать платье так, как шьет Марта Стефановна! Никто не придумает такого фасона, какой легко рождается в ее неистощимой на выдумки голове! От заказчиц у Марты Стефановны не было отбоя. Бывшей монашенке Марии тоже пришлось завести специальную книгу, на страницах которой она «ставила на очередь» поклонниц портновского таланта Марты Стефановны. Некоторые заказчицы, те, кому хотелось как можно скорее пощеголять в нарядах, сделанных руками Марты Стефановны, вынуждены были не только дорого платить, но и прибегать уже сверх платы к разного рода ухищрениям: Марте Стефановне приносили в подарок редкой расцветки перчатки, ювелирные безделушки. Ей устраивали «по своей цене» отрез какой-нибудь необыкновенной шерсти, новейшей модели туфли, дефицитную цыгейку. И все это делалось в надежде заслужить особое расположение портнихи.

Утро следующего дня было воскресным и оттого очень трудным для Марты Стефановны. С восходом солнца в ее дом потекли заказчицы. Одна за другой они осаждали плохо выспавшуюся, еще не одетую и не причесанную, в халате и домашних туфлях, до одурения надушенную, можно сказать, вымоченную в «Белой сирени» портниху. И все заказчицы, подобострастно улыбаясь, робко и нежно спрашивали: «Готово?» Всем она отвечала одно: «К сожалению, еще не готово. У меня в последние дни так болит голова, что хоть на стену лезь». Заказчицы не обижались, не отчаивались, не гневались. Они делали вид, что верили портнихе. Сегодня не готово, так будет готово завтра. Можно потерпеть один день. Но хорошо, если только один день, а вдруг… Одна из заказчиц поспешила задобрить Марту Стефановну и выложила ей все субботние новости: какой доклад был в офицерском клубе, кто с кем танцевал на вчерашнем весеннем балу, кому повезло дважды кружиться в вальсе с симпатичным Волковым, генералом, приехавшим в командировку из штаба Военного округа, кто из летчиков получил благодарность в приказе за высотнотренировочный полет. Марта Стефановна, откровенно нетерпеливо дымя сигаретой, слушала словоохотливую заказчицу. Но вскоре ее болтовня надоела. Сказав, что платье будет обязательно готово завтра, Марта Стефановна бесцеремонно выпроводила майоршу на улицу.

Вернувшись в дом, Марта Стефановна приказала Марии запереть калитку и всем заказчицам отвечать, что хозяйки нет дома, будет после обеда, не раньше.

Заглянув по дороге в зеркало, уверенная, что в её распоряжении все воскресное утро, она со спокойной душой подошла к двери, за которой спал Крыж, легонько постучала и нараспев спросила своего дорогого редкого гостя, спит он или не спит и можно ли к нему войти. К удивлению и огорчению Марты Стефановны дверь распахнулась, и перед нею предстал ее гость в таком виде, на который она никак не рассчитывала. Он был уже в костюме, а в руках держал свой фибровый неказистый чемоданчик.

- Ты куда, Любомир? - встревожилась хозяйка.

- Дела, Марточка, дела!

- Какие же у тебя дела в воскресенье, ты же сегодня не работаешь в магазине?

- Есть дела и немагазинные.

- Хоть бы позавтракал… Останься, Любомир!

Крыж посмотрел на часы, подумал и сказал, что для завтрака у него еще найдется время.

За завтраком, пережевывая жареный в сливочном масле, аппетитно подсушенный ломтик белого хлеба, Крыж загадочно усмехнулся:

- Марточка, у меня есть для тебя еще один большой сюрприз.

- Опять? Какой? Чемоданный?

- Угадала.

На этот раз он не заставил долго себя упрашивать, вытащил из-под стола чемодан, заменяющий многим служащим такого скромного ранга, как Крыж, портфель и передвижную кладовую, и, поставив его себе на колени, торжественно раскрыл. Марта Стефановна увидела не книги, а портативный магнитофон. Крыж молча включил магнитофон, и послышался мощный бас Марты Стефановны, а потом и голос ее последней заказчицы, майорши, которая рассказывала ей все субботние новости военного городка. Боже мой, как серьезно она рассказывала и как смешно теперь слушать все это, воспроизведенное на пленку!

- Ну, чем не сюрприз? - закрывая крышку чемоданчика, улыбнулся Крыж…

- Замечательный! Молодец! Любомир, оставь чемодан. Я буду угощать своих заказчиц. Вот повеселимся!

- Э, нет, Марточка, не для тебя я старался! Не оставлю здесь своего чемодана. Он мне самому нужен.

- Зачем?

- Завтра расскажу. А ты, дорогая, пока никому не говори, что я тут нечаянно подслушал и записал… Ну, мое сердце, хорошей, не теряй аппетита. До завтра! Приду вечером. Жди.

Он ушел. Пришел, как и обещал, в понедельник вечером. Крыж был в том же черном костюме, в белоснежном воротничке, но лицо его теперь было серьезное, строгое, властное.

- Отправь монашенку в город по какому-нибудь делу, - приказал он.

Мария взяла черный зонт, продуктовую сумку, получила деньги и ушла. Лысачиха и Крыж остались одни. Марта Стефановна вопросительно, тревожно посмотрела на гостя.

- Слушай меня внимательно и не задавай никаких вопросов, - сказал он. - Вчера, как ты знаешь, я записал на пленку болтовню майорши. Сегодня я выгодно, очень выгодно продал эту пленку.

- Кому, Любомир? Зачем?

- Сердце мое, я уже предупредил, на вопросы имею право только я. Один я! Так будет сегодня в течение всего нашего разговора, так будет и впредь в течение всей нашей совместной работы.

- Какой работы, Любомир?

- Ты шьешь платья женам военнослужащих яворского гарнизона. У тебя есть возможность знать многое из того, что творится в военном городке. Выуживай все важные новости и записывай.

Крыж говорил не торопясь, с такой интонацией, будто разговор шел о вещах обыденных, давно надоевших. И вот это усталое спокойствие, с каким он произносил страшные для Марты Стефановны слова, больше всего ее потрясло. Она остановившимися глазами, раскрыв побледневший рот, с ужасом смотрела на своего давнего друга и не узнавала его.

- Все свои записи, - продолжал Крыж, нежно глядя на Марту Стефановну, - ты должна передавать мне. За это я буду ежемесячно, каждое первое число, приносить тебе доллары. Работай, Марточка, спокойно, без страха. Будь твердо уверена: я уберегу тебя от всяких опасностей. Никогда со мной не попадешься. Чуть ли не полжизни я служу своим друзьям и, как видишь, цел и здоров. Вот и все. - Крыж поцеловал Марту Стефановну в холодные, дрожащие губы. - Поздравляю, мое сердце! Теперь мы с тобой соединены навеки, крепче, чем муж и жена.

…Так Марта Стефановна стала агентом Крыжа. Он сразу же потребовал, чтобы она отказалась от некоторых укоренившихся привычек и склонностей. Прежде всего он запретил ей барышничать, покупать и продавать остродефицитные товары. «Я не хочу, - говорил Крыж, - чтобы твоей личностью заинтересовалась милиция. Ущерб я возмещу».

Став полным властелином Марты Стефановны, Крыж на этом не успокоился. Ему нужен был и ее сын, живущий не в Яворе, а за Карпатскими горами, во Львове. Завербовав мать, Крыж перенес свое внимание на ее сына, Андрея Лысака. Немало пришлось подумать резиденту, над тем, как приобщить к своей компании юношу, куда нацелить его, чтобы с наибольшей выгодой использовать впоследствии.

Андрей Лысак, направляясь домой в Явор, и не подозревал, какая судьба ему уготована. Как он далек был в ту свою двадцатую весну от того, чем занималась мать,, и как скоро догнал ее!


Глава пятая


Майской предрассветной порой с одного из аэродромов Южной Германии в придунайской зоне оккупации поднялся скоростной самолет «неизвестной принадлежности». Он имел на борту единственного пассажира. Это был Джон Файн, приступивший к осуществлении операции «Горная весна»,

Под кличкой «Черногорец» Файн направлялся в Явор самостоятельно, отдельно от Дубашевича и Хорунжего. Те в свою очередь должны были быть переброшены через границу каждый в отдельности.

Оставив позади Восточные Альпы, самолет без опознавательных знаков прошел между Италией и Югославией, над нейтральным голубым коридором Адриатики, пересек Ионическое море, часть греческой суши и приземлился дневать на одном из островов в северном углу Эгейского моря. С наступлением темноты «Черногорец» снова был в воздухе. Самолет с первой же минуты начал набирать высоту. Через час Файну пришлось надеть кислородный прибор. Летели над облаками, в стратосфере. В одно мгновение пронеслись над узкой прибрежной полоской греческой Македонии. С юга на север пересекли Болгарию. Далеко-далеко внизу, в просвете облаков, на черной земле, у подножия хребта Стара Планина, сверкнул светлой ниточкой пограничный с Румынией Дунай. Строго по прямой, оставив в стороне справа Бухарест, а слева Крайову и знаменитые Железные ворота на излучине Дуная, пошли вглубь Румынии. Перевалили Южные Карпаты и стали постепенно терять высоту, снижаться. Пять тысяч метров. Четыре. И, наконец, три. Это уже Трансильвания. Самолет чуть накренился на правое крыло, начал разворот.

Конец воздушного пути. Дальше придется пробираться по земле. Жаль! Еще несколько минут лета - и самолет был бы над высокогорным Закарпатьем, почти над Явором. Файн вздохнул. Близок локоть, да не укусишь! Нет, прямо в Закарпатье лететь нельзя. Это категорически запрещено «Бизоном». План Артура Крапса труднее и хитрее. Сбросив Файна в румынских Карпатах, самолет должен круто повернуть вправо и следовать к советской границе. Так, на подступах к Днестру, он продемонстрирует ложную попытку прорваться к нам в тыл. Инструкция «Бизона» обязывала экипаж немедленно изменить на 180 градусов, имитировать паническое бегство, только с советского аэродрома поднимутся ночные самолеты-перехватчики. Таким образом, пограничники, рассчитывал «Бизон», будут твердо убеждены, что «неизвестному» самолету не удалось прорваться в воздушное пространство Советского Союза и он повернул назад, не выполнив своего задания.

…Над кабиной пилота вспыхнула красная лампочка и в ту же секунду в дюралевом полу бесшумно, автоматически раздвинулся люк.

Квадратная дыра зияла почти у самых ног Файна. Поднимись он, сделай один шаг - и сорвался бы вниз, в глубочайшую воздушную пропасть, но Файн неподвижно сидел на дюралевой скамейке. Упругий холодный ветер, ветер горных высот, гудел в плоском вырезе парашютного люка. На черной ночной земле резко выделялись своей белизной заснеженные вершины румынских Карпат.

Красная лампочка над кабиной пилота погасла и опять вспыхнула, а Файн все никак не мог оторваться от скамейки, будто прирос к ней. Он не находил в себе решимости для прыжка; понимал, что должен прыгать, не может не прыгать, что у него нет другого выхода, понимал, чем рискует, не выполняя быстро и точно команды пилота, и все-таки медлил, никак не мог перебороть страх.

Пятнадцать лет кряду Джон Файн был одним из боссов бизоновской разведки. Правда, босс он был небольшой, но все-таки босс: задумывал операции, подбирал агентуру, снаряжал и инструктировал диверсантов, террористов, шпионов, маршрутных разведчиков, связников, поучал каждого из них быть беспредельно хитроумным и смелым, дерзким и целеустремленным, изворотливым и неуловимым. Как легко и хорошо умел говорить Файн, как горячо накачивал он храбростью своих агентов, отправляя их на выполнение заданий! И как тяжело ему теперь, когда он сам очутился в шкуре нарушителя границы, когда сам должен быть беспредельно смелым, изворотливым, неуловимым. Животный страх немилосердно терзал Файна. Он боялся черного, дышащего горным холодом парашютного люка, боялся воздушной пропасти, боялся чужой карпатской земли, боялся тех людей, с которыми ему предстояло вольно или невольно столкнуться. Да, прожженный разведчик Джон Файн трусил. Это чувство не было для него новым, он давно знал себе истинную цену, давно научился скрывать свою сущность даже от всевидящих и всезнающих шефов из главного разведывательного управления.

Джон Файн требовал от своих подчиненных безграничной выносливости, готовности стерпеть любые испытания, а сам не переносил ни малейшей физической боли, безнадежно уставал после трех-четырех часов работы, если можно считать работой то, чем занимался резидент. Он изо дня в день, из года в год копил доллары. Их было порядочно - десятки тысяч. Но не было на его счету ни одного доллара, ни одного цента, заработанного трудом. Все деньги Файна были «бешеными деньгами», на каждой бумажке лежал невидимый отпечаток грязи и крови, как и на всем, что делал Джон Файн. Вот деньги-то он любил по-настоящему, искренне, самоотверженно, ради них был готов, на многое. Скопидом и скряга, он часто отваживался играть в карты, рисковал большими суммами, надеясь увеличить свой капитал. Неженка и трус, он рискнул поставить на карту даже собственную жизнь, когда перед его лицом помахали «королевским кушем». И это естественно для такой породы людей.

Хлопнула дюралевая дверца кабины пилота, и в узком проеме показался долговязый сутулый штурман в собачьих унтах и комбинезоне. На прыщеватом молодом лице его было свирепое выражение. Потрясая кулаками, он закричал:

- Прыгайте, иначе я вышвырну вас, как паршивого кролика!

- Спокойно, мой мальчик! Все в порядке! - Джон Файн улыбнулся, показывая ослепительно белые зубы.

Потом он не спеша, подделываясь под бывалого хладнокровного парашютиста, поднялся со скамейки, кивком головы попрощался со штурманом и, не переставая улыбаться, шагнул к зыбкому краю люка. Закрыв глаза, стиснув зубы, он прыгнул. И когда уже полетел вниз, когда ветер засвистел в ушах, когда замирающее сердце подкатилось к горлу, у Файна вдруг промелькнула спасительная мысль: «Если попадусь в руки пограничникам, то не окажу им никакого сопротивления и не раздавлю ампулу с ядом. Подниму руки, сдамся живым. И на первом же допросе все расскажу. Русские, конечно, заинтересуются мной, предложат работать на них. Я немедленно соглашусь».

С такой думой летел Джон Файн к земле. Приземлился он, как и было предусмотрено, в безлюдных, еще заснеженных горах Северной Трансильвании. Все обошлось благополучно. Прыжок был удачным, хотя снаряжение было увесистым: радиостанция, способная принимать и передавать, горные лыжи, два бесшумных пистолета, гранаты, аптечка, пищевые концентраты, натуральный шоколад в плитках, пачки денег в советской и иностранной валюте.

Отстегнув парашют, Файн огляделся. Низкий голый кустарник. Снежная целина, глянцевитый при лунном свете наст. Каменные макушки гор, черные с южной стороны и белые с северной. Косые тени карликовых деревьев. И тишина, глубокая тишина поднебесных безлюдных Карпат. Как ни напрягал зрение Файн, он не увидел румынских пограничников. Он ждал, что они его схватят, а их нет. Сердце Файна усиленно билось, лоб и спина были покрыты холодным потом. Прошла минута, другая, а пограничники не подавали никаких признаков жизни. Увязая в снегу, Файн сделал несколько шагов вперед, Опять тихо. И только теперь он поверил, что ему пока ничего не угрожает.

Джон Файн двинулся на север. Шел он быстро, не отдыхая. Первая удача придала ему силы, уверенность. Страх пропал. Он уже забыл о том, что пришло ему в голову в момент прыжка, и спешил как можно скорее добраться до того места, где ему предстояла дневка.

Всю ночь он пробивался на север, ориентируясь по компасу и карте, оставляя далеко в стороне удобные шоссе, речные долины, проторенные лесные тропы и огни населенных пунктов. Выбирал самые глухие места - каменистое плоскогорье, полное бездорожье, звериное раздолье. Там, где было много снега, Файн становился на лыжи. Ни волка, ни рыси, ни медведя он не боялся. Страшнее зверя для него сейчас был человек. Раздумывая над судьбой своего друга Кларка, Файн пришел к твердому убеждению, что тот провалился по простой причине: слишком понадеялся на документы Ивана Белограя, на отличное знание русского языка и особенностей советского человека. Это была коренная, как теперь видно, непоправимая ошибка Кларка. И ее Файн не должен повторять. Он твердо решил, пробираясь в Явор, никому, кроме своих агентов, не доверяться. В Яворе он должен жить в глубоком подполье, не показываясь на глаза людям. Только в этом случае он может надеяться на успех своей трудной, опасной миссии, на то, что выберется из Закарпатья живым и невредимым.

К рассвету Файн добрался до района знаменитой горы Пиотрос, венчающей своей вершиной румынские Карпаты Здесь, в глухом прикордонном лесу, жил Михай Троянеску, зверолов и охотник, снабжавший бухарестский зоологический сад живыми зверями и птицами. Давным-давно он был завербован заграничной разведкой. Троянеску отлично знал Карпаты, изучил все тайные тропы через прикордонные хребты. Что дорого, тем редко пользуются. Желая сохранить Троянеску на длительное время, Файн прибегал к его услугам чрезвычайно редко.

Спрятав все свое снаряжение в лесу, Файн налегке, с пистолетом, гранатами и деньгами в кармане, подошел к дому, где жил его агент по кличке «Глухарь».

Деревянный сруб, крытый старой буковой щепой, высоко, в четыре линии, огорожен толстыми лежачими жердями. Под самыми окнами, под естественным каменным навесом, чернел родник, заменявший леснику колодец. Сбоку избушки, возвышаясь до самой крыши, стоял большой стог сена. Широкие охотничьи лыжи воткнуты в снежный сугроб - свидетельство того, что хозяин дома.

Файн был абсолютно уверен в своем агенте, однако он не решился вот так, сразу ворваться к нему. Вырыл в стоге сена нору, забился в нее и, замаскировавшись, мучительно борясь со сном, стал ждать появления «Глухаря».

Рассвело. Скрипнула в лесной сторожке дверь, и на белом снежном фоне двора зачернела высокая, в мерлушковой шапке, овчинном дубленом кожушке, фигура. Присохший на ночном морозе снежок захрустел под ногами мужчины. Он направлялся туда, где лежал Файн. В его руках была большая ивовая корзина - сеноноска, а в зубах дымилась трубка. «Он или не он?» Многих из своих агентов Файн не знал в лицо. Ему были известны лишь их приметы, фамилии, клички и номера. С «Глухарем» ему до сих пор не приходилось встречаться.

Человек в черном кожушке и высокой мерлушковой шапке, старчески кашляя, вплотную приблизился к стогу сена. Седые висячие усы. Глубокий сабельный или ножевой шрам на морщинистом лбу. «Он!»

- Добрый час, Михай! - вполголоса по-русски произнес Файн слова пароля. - Ты жив, здоров?

Охотник и зверолов, видимо, был не из трусливых - не отскочил от стога, не выронил корзины, не закричал. Он вынул трубку изо рта, откликнулся:

- Пока, слава богу, жив и здоров. Того и вам, добрый человек, желаю.

Обменявшись паролем, Файн выполз из своей норы, подал леснику руку.

- Здравствуйте, Михай, здравствуйте! Я - «Черногорец». Рад вас видеть.

- Вы «Черногорец»? - с откровенным изумлением спросил румын.

- Да, «Глухарь», это я. В доме нет посторонних?

- Нет. Я тоже рад, - спохватился хозяин лесной избушки, показывая крепкие, не съеденные временем зубы. - Пожалуйте, гостем будете.

- Ненадолго я к вам. Иду на ту сторону, - Файн махнул рукой на северо-запад. - Не забыл туда дорогу?

- Как можно?

- Ну, ладно, пойдем в дом, поговорим…

Через несколько дней под покровом вечерних сумерек Файн и его проводник, оба на лыжах, равномерно распределив снаряжение, двинулись в путь, взяв курс на Черный поток, лежащий по ту сторону прикордонного хребта, на советской земле. К ночи они вышли к водоразделу. До границы оставалось несколько сот метров.

- Хватит! - объявил проводник. - Привал!

Отдохнув, «Глухарь» достал из рюкзака четыре хорошо выделанные медвежьи лапы.

- Прошу, залезайте!

Файн натянул на руки и ноги медвежьи лапы.

- Так смотрите же! - напутствовал своего шефа «Глухарь», прикрепляя к его спине ремни рюкзака. - Соблюдайте все медвежьи повадки. Все!

- Не беспокойся, Михай. С этой минуты я уже не человек, а медведь. - Файн сдержанно усмехнулся.

Он сунул проводнику руку, упрятанную в медвежью лапу, попрощался и двинулся к границе, к Черному потоку.

Зверолов провожал Файна глазами, пока тот не скрылся в пограничном мелколесье.


Глава шестая


Тяжелым, полным неожиданностей оказался апрель для горного Закарпатья. В первую неделю месяца на равнинных берегах Тиссы светило яркое и теплое солнце, цвела сирень. Всю вторую неделю было пасмурно и мокро: небо затянулось тучами, дождило с утра до вечера. Потом дождь перешел в мокрый снег. Ближайшие к реке горы, уже по-весеннему зеленеющие, натянули на свои вершины зимние белые шапки. Ночные и утренние заморозки опалили ледяным дыханием цветущие сады, расположенные слишком высоко, на горных склонах.

Весна остановилась на полдороге. Почернели, посыпались на неуютную землю лепестки цветущей сирени. Увязли в грязи на недопаханном поле тракторы. Умолкли весенние птицы, прилетевшие из жарких стран. Люди, сбросившие с себя теплую одежду, снова облачились в пальто и дождевики. Садовники жгли по ночам многодымные костры, окутывающие деревья теплым, долго не тающим туманом. Неожиданно вернувшаяся зима прогнала с Полонин ранних пастухов-разведчиков и их небольшие отары, проникшие на высокогорные луга в обманчиво теплые дни.

В третью неделю апреля на равнине прекратились дожди, заметно спал холод, часто показывалось солнце. Но там, в горах, на Верховине, особенно у истоков Белой Тиссы, все еще было снежно и по ночам хорошо подмораживало.

В эти последние апрельские дни начальник пятой погранзаставы капитан Шапошников получил из штаба комендатуры приказание временно, на несколько дней, откомандировать инструктора службы собак старшину Смолярчука и его Витязя (он окончательно поправился после ранения) в распоряжение капитана Коршунова, начальника высокогорной заставы, расположенной в ущелье Черный поток, у подножия самых высоких гор Закарпатья, над верховьем Белой Тиссы.

Смолярчук с радостью отправился в дальние горы. Он любил весеннюю Верховину, неохотно сбрасывающую с себя зимнюю снежную шубу и упорно сопротивляющуюся весне. Через час после получения приказа Смолярчук надел полушубок, шапку-ушанку, положил в вещевой мешок белье и рукавицы на собачьем меху, надел на Витязя намордник, пристегнул к ошейнику поводок и отправился по назначению. К вечеру попутная машина доставила его к капитану Коршунову.

Смолярчук всегда охотно бывал на этой высокогорной заставе, самой дальней и самой, пожалуй, глухой на всем течении Тиссы. Ему, сибиряку, алтайцу, нравился этот нетронутый, дикий уголок карпатской земли: своей строгой красотой он напоминал родные места.

Чернопотокская застава расположена на высоте более тысячи метров, в узкой горной расщелине, на самом берегу стремительной речушки, несущей свои воды по неглубокой промоине, поверх каменных отшлифованных глыб. В ущелье было так тесно, что все строения заставы - казарма, дом, где жили офицеры, баня, конюшня, вещевой и продуктовый склад, собачий питомник - вытянулись в одну линию. Своей фасадной стороной они обращены к неумолчному, день и ночь журчащему потоку, а тыловой - врезаны в крутой, почти отвесный склон горы, поросший могучими пихтами и елями. Поднимаясь одна над другой, смыкаясь мохнатыми ветвями, вековые деревья непроглядной грозной кручей нависали над ущельем. Солнце заглядывало в Черный поток только в разгар лета и то на короткое время.

В хорошую погоду узкая, кривая полоска неба, ночью звездная, а днем нестерпимо голубая, приманчиво сияла над заставой. В ненастные осенние дни в ущелье сползал с гор тяжелый туман, от которого набухали влагой шинели-солдат, мокрыми становились их волосы, лица и оружие. Весной здесь не было в течение суток часа, чтобы не срывались дождь или ледяная крупа, но зато сюда никогда ни зимой, ни летом не залетал ветер, так свирепо бесчинствующий на Полонинах.

Капитан Коршунов, коренастый, смуглолицый и с таким размахом плеч, будто на них была накинута кавказская бурка, радушно, как дорогого гостя, встретил Смолярчука. Впрочем, он ко всем пограничным следопытам относился любовно. Он когда-то, в пограничной молодости, был инструктором службы собак.

- Ну, вот и еще раз мы встретились, товарищ старшина! - проговорил он, крепко пожимая Смолярчуку руку после того, как тот доложил о своем прибытии. - Вы, конечно, уже поняли, зачем мы затребовали вас и вашего Витязя? Наша розыскная собака выбыла из строя по болезни, а обстановка у нас тревожная.

- Когда прикажете идти в наряд? - спросил Смолярчук и посмотрел на часы.

- Пойдете на рассвете. Не забыли еще наш участок?

- Что вы, товарищ капитан! Кого прикажете взять в напарники?

- Есть у нас молодой, толковый солдат Тюльпанов. Только сегодня прибыл на заставу из учебного подразделения. Просится в следопыты, к собакам. Потренируйте его хотя бы для затравки. Ну, вот и все. Ужинайте, выбирайте свободную койку и отдыхайте до ранней зари, до пять ноль-ноль.

Устроив и накормив Витязя, Смолярчук отправился ужинать. В бревенчатой столовой никого не было: солдатский ужин закончился, и уже была произведена уборка: полы вымыты, оконные стекла протерты зубным порошком и газетной бумагой, клеенки на столах отмыты с мылом до глянца.

- Эй, есть здесь кто-нибудь? - уныло, в предчувствии того, что придется лечь спать голодным, окликнул Смолярчук.

Высокий, плечистый, стройный солдат в белом халате, стриженый, лобастый, большеглазый, с румянцем на щеках, показался в дверях кухни.

- Здравия желаю, товарищ старшина! - четко, с удовольствием, сочным юношеским баском проговорил он и улыбнулся.

Смолярчук с интересом посмотрел на незнакомого пограничника.

- Здравствуйте, - с той безобидной величавостью, какую так любят старшины продемонстрировать перед молодыми солдатами, откликнулся он.

То, что перед ним был новичок, зеленый пограничник, Смолярчук определил сразу же, с первого взгляда: свежие, еще не разносившиеся кирзовые сапоги, невыцветшая, не просоленная потом гимнастерка, неумело надетый, незастегнутый халат и еще не военное, штатское выражение лица. За три года службы Смолярчук безошибочно и легко научился читать на лицах те неизгладимые, не каждому заметные следы, которые высекает суровая солдатская пограничная жизнь.

- Покормите или отправите спать несолоно хлебавши? - спросил Смолярчук.

- Обязательно покормлю, товарищ старшина. И неплохо. Свинина жареная с гречневой кашей, пирожки с рисом, чай, и все горячее. Я целый час вас дожидался.

Солдат ловко повернулся на каблуках, скрылся в кухне. Через минуту, он вернулся в столовую, бесшумно, аккуратно поставил перед Смолярчуком ужин, хлеб, эмалированный чайник и кружку.

- Вот, пожалуйста. Ешьте на здоровье!

Смолярчук сел за стол, принялся за еду.

- А где же старый повар Кириллов? Демобилизовался или перевелся на другую заставу?

- Нет, он здесь. Отдыхает. - Молодой солдат вспыхнул так, что его щеки стали кроваво-пунцовыми. Даже уши его покраснели. - Вы что, товарищ старшина, приняли меня за повара? Ошиблись. Нет, я всего-навсего рабочий по кухне. Первый раз, между прочим, в наряде.

Несмотря на то, что солдат покраснел, он говорил без смущения, бойко и четко, держался с достоинством, взгляд его был смелый, независимый, а улыбка - непринужденная, искренне веселая.

«Хороший парень! Вот такого бы мне в помощники». - подумал Смолярчук. Он перестал есть, покачал головой, усмехнулся.

- Не похоже, что первый раз… Солдат с такой ухваткой долго в рядовых не застоится. Предсказываю вам большое пограничное будущее, товарищ… Как ваша фамилия?

Смолярчук пошутил, но солдат серьезно, без улыбки сказал:

- Спасибо. Тюльпанов моя фамилия.

- Тюльпанов? Так это с вами я пойду в наряд?

- Со мной. - Попрежнему смелыми глазами глядя на старшину, Тюльпанов спросил: - А вы тот самый Смолярчук, который был делегатом одиннадцатого съезда комсомола?

- Да, тот самый!

- Я ваш портрет видел в журнале, - говорил Тюльпанов взволнованно. - И статью про вас и вашего Витязя читал. И доклад о вашей следопытской работе слушал. С тех пор и мне захотелось стать инструктором службы собак. По правде сказать, я мечтал вас увидеть. А когда я узнал, что вы приезжаете на заставу, я очень обрадовался и просил капитана, чтобы он послал меня с вами на границу.

- Вводная понятна. Вопросов больше не имею, - пошутил Смолярчук. Он допил чай и добавил с преувеличенной серьезностью: - Что ж, товарищ Тюльпанов, готовьтесь пойти со мной на границу. Подъем в пять ноль-ноль. Спокойной ночи.

- А Витязь тоже пойдет с нами?

- Обязательно.

…На рассвете, когда небо над ущельем едва-едва посветлело, Смолярчук и Тюльпанов выслушали приказ начальника заставы капитана Коршунова и отправились на пограничный пост, где им надлежало нести службу. Если проложить линию напрямик, по воздуху, то до погранпоста всего лишь километра три. Если же идти обычной дорогой, горной тропой, по крутым каменистым склонам, через леса и Полонины, наберется втрое больше.

Смолярчуку не привыкать к горной ходьбе.

С тяжелым вещевым мешком за плечами, повесив автомат на шею и послав Витязя вперед, он неутомимо, словно по ровному месту, взбирался по крутой тропе. Тюльпанов молча шел позади, не отставая ни на шаг.

Совсем рассвело, когда добрались до новеньких буровых вышек геологоразведочной экспедиции, до хвойных шалашей и палаток геологов. Это последнее жилище в здешних местах. Дальше не будет ни одного дома лесника, ни одной пастушьей хижины, ни одной ватры - костра лесоруба. Только высоко-высоко в горах, на голом плато, обдуваемом со всех сторон злыми ветрами альпийской зоны, высится двухэтажное бревенчатое обветшалое здание, служившее когда-то приютом для любителей горного спорта. Под крышей бывшего «Орлиного крыла» и расположился пограничный пост.

К восходу солнца Смолярчук и Тюльпанов добрались до пограничного поста. Обсушившись у раскаленной докрасна печки, разогрев тушеные бобы с мясом, вскипятив чай, плотно позавтракав и отдохнув, они отправились на дозорную тропу.

Хорошо в Карпатах весной, ранним солнечным утром! Там, внизу, на рубеже Большой Венгерской равнины, на берегах Латорицы, Ужа, Теребли и Тиссы, опять цветут розы, кропит мелкий теплый дождь, а на Полонинах, на поднебесных вершинах и склонах гор, еще лежит мертвый снежный пласт, вокруг родников сверкают ледяные закраины и в глухих лесных зарослях держатся зимние тропы, пробитые кабанами, медведями и оленями.

Следы раздвоенных оленьих копыт были пропечатаны глубоко, на всю толщину снежного покрова, до самой земли. Кабаньи тропы выделялись грязной рыжиной: пробивая острыми копытами наст, проваливаясь, зверь волочил по снежной целине свое щетинистое брюхо, вымазанное свежей глинистой грязью теплого минерального источника.

Смолярчук надел лыжи и, засунув шапку в карман маскхалата, легко вскидывая бамбуковые палки, заскользил по хрупкой белизне снега, не тронутого ни единым темным пятнышком. Тюльпанов пошел по следу старшины. Витязь, отпущенный на длинный поводок, бежал впереди пограничников, чуть слышно цокая когтями по примороженной лыжне и не выделяясь на снежном фоне: на овчарке была белая попонка.

В низкорослом альпийском лесу там и сям переговаривались проснувшиеся птицы.

Засахаренные склоны гор, отражая свет солнца, источали яркое, нестерпимое для глаз сияние.

Кое-где из-под снежной толщи выглядывал безлистый стебель, увенчанный крупными цветами в виде изящных чашечек, белых изнутри и красноватых снаружи. Это вечнозеленый морозняк.

Родниковая Полонина, вся обращенная к югу, темнела пожухлой на морозе травой. Далеко внизу, на лесосеках, над еловыми колыбами - шалашами лесорубов, над неширокой щелью Черного потока поднимались прямые и высокие столбы дыма: лесные труженики жгли свои утренние ватры.

Отсюда, с каменных студеных хребтов гуцульской Верховины, ближе, чем откуда бы то ни было, до карпатского неба и дальше всего до равнинных берегов Тиссы. Несмотря на это, здешние места мало видят солнца. Даже в летние дни, когда на равнине жара, здесь дуют сквозные холодные ветры, моросит дождь или клубятся по земле дымные громады облаков. Чаще всего бывает облачно - и днем и ночью, и зимой и летом, и осенью и весной. Сегодняшний ясный солнечный день - редкое исключение.

- Ну как, товарищ Тюльпанов, чувствуете себя в горном климате? - спросил Смолярчук, притормаживая и оборачиваясь к напарнику.

- Хорошо! - откликнулся молодой солдат. Он достал платок и, сняв шапку, тщательно вытер влажную светловолосую голову. - Мне везде бывает хорошо, товарищ старшина, куда ни попаду.

- Это почему так?

- - А кто его знает! Наверно, живучий такой мой корень - в любой земле себе сок находит.

- Мичуринский, значит, у тебя корень? - сказал Смолярчук и подмигнул.

- Может быть, и так, - улыбнулся Тюльпанов. - Отец у меня был садовником.

Солнце поднималось все выше, пригревало сильнее. Пограничники шли навстречу ему, защищаясь от ярких лучей темными очками.

Справа от дозорной тропы, на чуть оттаявшем косогоре, излюбленном месте вечнозеленой камнеломки, Смолярчук увидел вытоптанный и взрытый оленьими копытами снег. Следы были свежими. Значит, оленье семейство добывало себе здесь корм совсем недавно, несколько часов назад. Интересно, слыхал ли что-нибудь этот «мичуринский корень» об оленях?

Смолярчук вскинул лыжную палку, указал на разрытый снег и видневшуюся из-под него траву.

- Что это, товарищ пограничник? Можете объяснить?

Тюльпанов, серьезно посмотрел туда, куда указывал старшина.

- Нет, пока не могу, - твердо сказал он и улыбнулся. Улыбка была не виноватой и не смущенной. - А вы знаете, товарищ старшина? Расскажите!

Смолярчук охотно пояснил:

- Олени здесь кормились. Видите, снег разгребали. Докапывались до камнеломки. Слыхали про такую траву?

- Нет, не слыхал.

- Вот она, смотрите!

Тюльпанов хотел было сойти с тропы, чтобы получше рассмотреть зеленый кустик, но Смолярчук остановил его:

- Нельзя этого делать. Идите только по лыжне. Местность вокруг тропы должна быть всегда не тронута человеком, не заслежена. Если появится новая лыжня, значит ее сделал чужак, нарушитель. И вообще вы должны знать участок заставы, как собственную ладонь: где подымается кустик, а где лежит камень; где бьет родник, а где вьется тропка, удобная для лазутчика. И все примечайте, все фотографируйте в своей памяти. Чуть где заметите перемену на границе - камень лежит не там, где лежал всегда, на кусте обломана ветка, примята трава вокруг родничка, появились темные пятна на влажной почве, а на промерзшей земле царапины, - сейчас же исследуйте каждое новое явление, докапывайтесь, чем оно вызвано.

Тюльпанов внимательно слушал.

- Тренировались вы на учебном пункте, умеете рассматривать местность? - спросил Смолярчук.

Молодой солдат кивнул головой и вздохнул.

- Тренировался.

- Почему же забыли школьную науку? Память плохая?

- На память я до сих пор не жаловался, товарищ старшина.

Ответ молодого солдата показался Смолярчуку дерзким. Старшина нахмурился. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь вступал с ним в пререкания. Он любил обучать молодежь пограничному искусству, охотно делился своим богатым опытом, но любил также, чтобы его слушали беспрекословно, затаив дыхание, чтобы верили каждому его слову, чтобы высоко ценили его славу и не скупились на восхищение его следопытским умением.

- Вы больше слушайте, товарищ Тюльпанов, - сказал старшина, - да на ус наматывайте и меньше разговаривайте.

Лицо Тюльпанова стало серьезным, ни одной насмешливой искорки в глазах. Он понял, что не должен ни при каких обстоятельствах ущемлять самолюбие и гордость своего учителя.

«Нет, парень он все-таки хороший! Зря я на него набросился», - подумал Смолярчук, разглядывая своего напарника. Густые черные, сросшиеся на переносице брови старшины разошлись, и разгладились морщины на лбу. Он улыбнулся и спросил:

- Вы откуда родом, товарищ Тюльпанов?

- Донецкий. Степняк. Не приходилось бывать в наших краях?

- Нет, не приходилось. А что вы делали до службы? Учились?

- Недоучился. Работал. Больную мать и сестренок кормил. С тринадцати лет хлеб зарабатываю, товарищ старшина. Слесарил. Был монтажником, верхолазом, монтером. Одним словом, все больше с железом и сталью дело имел.

Смолярчук опять внимательно посмотрел на своего помощника.

- Я тоже около железа с малых лет. Слесарь. Тракторист. Механик. Так что мы с вами, товарищ Тюльпанов, вроде как бы земляки. - Смолярчук встревоженно посмотрел вокруг. - Разговорились мы с вами чересчур, без нормы. Не положено! Пошли!

Он широко взмахнул палками, с силой оттолкнулся и легко, с веселым хрустом заскользил по хорошо накатанной высокогорной лыжне.

Снег на дозорной тропе, оттаявший вчера под горячими лучами горного солнца, за ночь покрылся глянцевитой ледяной коркой, и хорошо смазанные лыжи не проваливались и не оставляли заметного следа. Смолярчук двигался медленно, опустив голову, и пристально разглядывал снежный покров.

Дозорная тропа опоясывала вершины прикордонного хребта. Начинаясь на северо-востоке, у пограничного поста, она огибала горы Каменную, Верблюжью, Генеральскую, Безродную, Зеленую и потом круто поворачивала на запад, подрезая пограничный хребет до стыка с соседней заставой.

Смолярчук обогнул голую скалистую макушку горы и остановился. Он воткнул палку в снег, озабоченно поправил шапку, удобнее приладил висевший на ремне автомат, укоротил поводок насторожившегося Витязя. Лицо старшины стало необыкновенно серьезным, а глаза строгими. Тихо, почти шепотом, сказал:

- Дальше идти надо очень осторожно.

- Почему? - вырвалось у Тюльпанова.

- Снег, - скупо, загадочно ответил Смолярчук.

Тюльпанов понял его так: «Берегись снежного обвала!» И не ошибся.

За поворотом дозорная тропа извивалась узким карнизом по крутому, почти отвесному склону горы. Справа - глубокая пропасть, на дне которой росли уже настоящие, не карликовые, темнозеленые деревья. Слева, закрывая часть неба, высились снежные ребристые пирамиды, готовые рухнуть от одного прикосновения к ним или даже от сотрясения воздуха. Откуда здесь, над самой пропастью, такое скопление снега? И почему висит над тропой, почему не обваливается? Что удерживает эту высоченную снежную волну?

Внимательно вглядитесь в подножие гигантской пирамиды, воздвигнутой в течение долгой горной зимы метелями и снегопадами. Видите яркозеленый хвойный кустарник? Это высокогорная карликовая сосна. Дугообразные ее ветки, распростертые почти параллельно земле, сплетясь одна с другой образовали мощные заросли, преградившие путь снежной лавине.

Миновав опасное место, Тюльпанов оглянулся.

- В прошлом году здесь погиб пограничный наряд. Три дня откапывали, - сказал Смолярчук и двинулся дальше.

Тюльпанов пошел за ним.

Пройдя километра полтора, Смолярчук снова остановился. Облокотившись на палки, внимательно рассматривал он дозорную тропу.

- Что там, товарищ старшина? - приблизившись, спросил Тюльпанов.

- Смотри!

Пограничник опустился на корточки, стал разглядывать ноздреватый снежный панцырь. Хорошо были видны характерные следы зверя, проложенные поперек тропы. Зверь двигался со стороны границы иноходью, переставляя обе ноги - левую переднюю и левую заднюю - одновременно, с глубоким зажимом. Витязь ощетинился, потянул поводок.

- Чьи следы? - спросил Тюльпанов.

- Медвежьи, - ответил старшина. - Вот вмятины задних лап, а вот царапины когтей. Да, медвежьи, факт. Но мы все-таки проверим, в самом ли деле это медведь. Пошли!

Витязь рвался вниз, но Смолярчук направился по склону горы в сторону границы, откуда спускался медвежий след.

Карпатский бурый медведь обычно не уходит в берлогу, он бодрствует всю зиму. В хорошую погоду, как правило, скрывается в высокогорных глухих чащах, добывая пищу под снегом. В сильные морозы временно перекочевывает в нижний лесной пояс, в лиственную зону где значительно теплее. Передвигается он, как это хорошо знал Смолярчук, преимущественно напрямик, напролом, не боясь ни крутых каменных склонов, ни дремучих зарослей. Встречаясь на границе с проволочными заграждениями, медведь не обходит препятствия, пробирается в щель, как бы узка она ни была и как бы чувствительно ни обдирали ему бока металлические колючки.

Идя по медвежьему следу, Смолярчук тщательно проверял, не изменил ли зверь своим повадкам, нет ли на его пути примет того, что на звериных лапах шествовал натренированный лазутчик.

Нет, след говорил о том, что прошел настоящий медведь. Но Смолярчук и не думал возвращаться. Надо проверить изгородь, поставленную на самой линии границы. Там, на колючей проволоке, медведь обязательно оставит хоть клок шерсти. Вот и изгородь. Да, бурая, чуть свалявшаяся шерсть осталась на трех металлических шипах. Смолярчук снял с проволочного заграждения клок шерсти и, рассматривая, мял его в руках. Потом он перевел взгляд на Витязя и, хотя знал, что собака не может понять человеческого языка, все-таки, по давней привычке, не сдержался, чтобы не заговорить с ней.

- Чем пахнет, Витязь: зверем или нарушителем? - спросил старшина с улыбкой, поднося шерсть к носу овчарки.

Витязь покрутил головой и зарычал.

- В чем дело? - спросил старшина. - Почему не понравился тебе медвежий дух?

Опустив голову, обнюхивая след, овчарка рванулась назад, к тропе. Держа собаку на длинном поводке и притормаживая палками, Смолярчук сдвинул брови так, что они сошлись на переносице.

- Позвоните на заставу, что мы идем по медвежьему следу, - приказал он Тюльпанову и, опустив поводок, двинулся за овчаркой, проверяя каждый шаг косолапого.

Не раз и не десять раз ходил Смолярчук по медвежьим следам. Он отлично знал тропы зверей, их поступь, где и зачем останавливались. Как ни достоверен был след, Смолярчук всегда шел по нему до тех пор, пока не находил медвежий помет. Так решил он поступить и теперь.

Пройдя дозорную тропу поперек, медведь устремился по прямой в чащу, в еловую поросль, пробрался через нее, подмял молодые деревца и, пропахав лапами мягкий сугроб, скатился к роднику, окруженному брусникой. Полакомившись ягодами, двинулся дальше в лес, где почва была едва прикрыта снегом. Скоро снежная зона осталась позади. След медведя пошел по лесу, слегка трону, тому ночной изморозью. Встретив на своем пути упавший ствол сосны, медведь передвинул его, изрыл в нескольких местах непромерзшую землю, повидимому, в надежде найти какую-нибудь пищу. «Да, это действительно медведь!» - решил Смолярчук, но не остановился. Сдерживая Витязя, он продвигался вперед (лыжи бросил, как только кончился снег), попрежнему пристально изучая следы, Вот еще одно доказательство того, что тут пробирался хозяин здешних мест, - муравейник, разрытый медвежьими лапами. Смолярчук шел и шел. Он все еще испытывал чувство недоверия к следу. Почему зверь прошел не обычным глухим местом, по бурелому, не там, где любят ходить медведи, а недалеко от пограничного поста, поперек людской тропы? Почему слишком далеко забрался вниз, в теплую зону, не боясь близости обжитых лесосек, дыма костров, шума электрических пил и падающих деревьев?

Тюльпанов догнал старшину у верхнего входа в ущелье Черный поток, в лощине, заросшей ольхой. Сидя на корточках, Смолярчук осматривал медвежий помет.

- Значит, все в порядке? - спросил Тюльпанов, вытирая разгоряченное, умытое потом лицо.

- Да, теперь полный порядок, - с удовлетворением сказал Смолярчук. - Теперь можно возвращаться на границу. Только давайте раньше отдохнем, покурим.

Витязь тем временем рвался дальше, вглубь весеннего леса. Смолярчук укоротил поводок, скомандовал:

- Спокойно! Сидеть!

Овчарка сейчас же выполнила команду, села на задние лапы, но успокоиться не могла, тихонько скулила и не сводила настороженных глаз с зеленой чащи, где скрылся зверь. И лишь постепенно успокоилась.

Пограничники расположились на большом камне. Сняв шапки, расстегнув воротники гимнастерок, они с удовольствием закурили. Отдохнув, оглядевшись, они вдруг увидели, что их со всех сторон обступает чудесная закарпатская весна.

На гибких пушистых березовых побегах стланика, полускрытого мохом, раскачивались, трепеща крылышками, пестрые бабочки. Разогретая земля курилась легким дымком. Сквозь ржавые листья, сквозь опавшую хвою и мшистый покров пробивались синие созвездия фиалки и жемчужные гроздья ландыша.

Над розовыми и пахучими цветами волчьего лыка, над сырой ложбиной, где цвела черная ольха, деловито гудела армия лесных пчел, собирающая ранний мед.

Дальше, за ложбиной, на каменистом солнечном склоне, живой колючей изгородью поднимались заросли держи-дерева. Его растопыренные во все стороны ветви щедро облиты мелкими золотисто-желтыми цветами, похожими на колокольчики. Подует оттуда ветерок - и кажется, что хрустально звенит лес.

Кизиловое дерево не зеленело еще ни одним листочком, но зато оно пылало нежнолимонными цветами.

В каменистых расщелинах, в морщинах скал и утесов краснели ветки горной руты.

Омела уже вскарабкалась на второй и третий ярусы ветвей берез и сосен и распустила там, на большой высоте, чтобы всем было видно, свои ранние цветы.

Солнце не показывалось из-за леса, но лучи его все-таки проникли сюда, в дремучие заросли: они лежали на поверхности лужи, оставшейся от недавних дождей, они проборонили тонкими золотыми зубьями изумрудные, белые, черные, зеленокоричневые ветвистые и ковровые мхи, они перебегали с ветки на ветку, омывали своим преображающим светом старые камни, молодили угрюмые папоротники, прокладывали дорогу пчелам к их медовым источникам, пронизывали до дна родниковые чаши, украшали землю причудливым узором, какой и не снился самому великому чеканщику, золотых дел мастеру.

Смотришь на все это - и тебе, как и весне, хочется цвести своими делами, своей жизнью-, своими думами и надеждами.

…Тюльпанов докурил сигарету, поправил шапку и, солидно откашлявшись, будто собирался произносить речь, поднялся с камня, посмотрел на Смолярчука. Лицо молодого солдата было напряженным, торжественным.

- Товарищ старшина, разрешите обратиться по личному вопросу? - проговорил он твердо и четко.

Смолярчук посмотрел на него с удивлением:

- Что это вы так официально? Обращайтесь.

- Товарищ старшина, вы когда вернетесь на свою заставу?

- Как прикажут. Думаю, дня через три. Почему это вас интересует?

Тюльпанов помолчал, пристально рассматривая темную, с затвердевшими мозолями ладонь.

- А на пятой заставе у вас есть помощник? - спросил он, снова устремив взгляд на Смолярчука.

- Нету пока. Ранен мой помощник, лежит в госпитале. А что?

- Возьмите меня с собой на пятую. Я так буду у вас учиться, так буду вам помогать…

- Зря ты меня избрал своим учителем, товарищ Тюльпанов. - Смолярчук тяжело вздохнул. - Недолго мне осталось жить на границе. Кончается моя служба, Жду демобилизации.

- Демобилизуетесь? Вы? Зачем?

- Как это «зачем»? Что ж, по-твоему, я должен здесь до старости служить?

- А что вы будете делать, товарищ старшина, после демобилизации?

- Работы на мою долю хватит дома.

- Хватит, конечно, но такой, как здесь, не найдется.

- Найду, не тревожься. Человек рождается для мирной жизни, а не для военной. Женюсь, обзаведусь семьей. Между прочим, дома, в Сибири, меня ждут не дождутся. Тракторист я, механик, не забыл?

- Тракторист, конечно, профессия хорошая, но следопыт еще лучше. - Тюльпанов перевел грустный взгляд на Витязя. - Значит, осиротеет овчарка?

- К тому времени, пока мне демобилизоваться, я постараюсь, чтобы с нею кто-нибудь подружился. Сиротой не оставлю.

- Так подружите со мной, товарищ старшина! - воскликнул Тюльпанов.

Смолярчук для видимости, порядка ради, решил сдаваться не сразу.

- Не со всяким пограничником захочет дружить мои Витязь. Характер у него крутой.

- От меня он не откажется. Еще до вашей демобилизации подружимся. Успеем! В один день пять суток буду укладывать.

- Ну, хорошо. Так и быть, походатайствую, чтобы перевели тебя на пятую, - с деланной неохотой согласился Смолярчук. - Только не знаю, что из этого получится.

- Хорошее получится! - убежденно объявил Тюльпанов. - Командование всякое ваше ходатайство уважит.

- Ладно, не заглядывай вперед! Пошли на пост…

Пограничники не спеша начали подниматься в гору по благодатной весенней зоне Верховины. С каждым их шагом все больше и больше становилось расстояние между ними и тем, кто проложил след.


Глава седьмая


После того как Файн оставил на своем следу медвежий помет, он прошел на звериных лапах еще метров двести и под огромной елью, спустившей чуть ли не до самой земли разлапистые ветви, остановился. Дальше хитрить было бы бессмысленно и невыгодно. «Если пограничники и ринулись по следу, то, наткнувшись на свежий помет, они окончательно убедятся, что имеют дело со зверем, и прекратят преследование. Если же не поверят, тогда… Нет, обязательно поверят. Не тревожься напрасно, друг, - подбадривал себя Файн. - Стремительно продвигайся вперед, как можно скорее выходи из пограничной зоны, где возможны всякие случайности, не предвиденные даже «Бизоном».

Файн зубами расстегнул ремешки, закреплявшие на кистях рук медвежьи лапы, снял их. Потом освободил и ступни ног от камуфлированной обуви. Все это он спрятал в свою заплечную сумку.

Обувшись в добротные, окованные стальными пластинками юфтовые башмаки лесоруба, Файн сразу же, не позволив себе отдохнуть ни одной минуты, ринулся дальше по заданному курсу. Компас и крупномасштабная карта района Черного потока давали ему возможность точно знать, где он находится и куда ему следовало идти.

Глухой, нехоженный лес, заваленный отжившими свой век деревьями и устланный толстым слоем хвои, листьев и мхов, круто спускался по каменному откосу горы. Файн шел быстро и легко, почти бегом. Хрустели под ногами сухие сучья, срывались вниз плохо лежавшие камни, на земле оставались заметные следы, но Файна это уже не беспокоило. Никто не услышит его шагов, никто не пойдет по его следу: на добрых три километра вокруг нет ни одной живой души - ни пограничника, ни лесоруба, ни мельника, ни охотника.

В полночь он вышел, как и предусматривалось, к шумящему своими стремительными водами Черному потоку, к тому его месту, где узкое ущелье было наполовину завалено камнями и откуда хорошо просматривалась верхняя, идущая к высокогорной заставе дорога и нижняя, спускающаяся к Тиссе.

На чистом небе светила круглая луна. Одна сторона ущелья была затенена. Притаившись на вершине каменного завала, Файн просмотрел и прослушал ущелье. Пока безлюдно и тихо. Только бы не столкнуться с каким-нибудь лесорубом или охотником.

В каменном завале Файн спрятал гранаты. Тайник он прикрыл камнями. «Пусть лежат до поры до времени», - подумал Файн и усмехнулся: десять раз в день будут проезжать и проходить мимо этого места пограничники, лесники и лесорубы, и никому в голову не придет, что именно в этих камнях лежат гранаты.

По верхнему левому краю ущелья Черный поток шла зимняя тропа, проложенная и поддерживаемая в течение многих лет лесорубами и охотниками. Днем Файн обошел бы ее далеко стороной, но сейчас вступил на нее. Рискованно, но что делать: до рассвета надо быть на месте, в Яворе. Он не шел, а летел. Тропа уходила от ущелья под прямым углом, взбиралась на крутой склон горы и потом напрямик спускалась к Тиссе, к окраине крупного населенного пункта, расположенного на том берегу.

На подступах к реке, перед мостом, Файн покинул тропу и, обойдя деревню далеко стороной, вброд перебрался через мелководную здесь Тиссу. По ее правому берегу, между водой и лесистой горой, была пробита автомобильная дорога. Файн выбрал куст погуще и поближе к шоссе и, затаившись, стал ждать счастливого случая. В плане, выработанном «Бизоном», был предусмотрен и этот «счастливый случай».

В глухую полночь нельзя было твердо рассчитывать на то, что на дороге появится машина, идущая вниз по берегу Тиссы, в сторону Явора. И не всякой машиной мог воспользоваться Файн. Если она будет с людьми в кузове, с бревнами или досками - не годится. Его устраивал лишь такой грузовик, в котором он мог бы надежно спрятаться.

Файн расчетливо выбрал место на крутом повороте дороги, где шофер, чтобы не свалиться в пропасть или не врезаться в скалу, должен был максимально снизить скорость. Воспользовавшись этим, Файн прыгнет в машину так, что водитель ничего не заметит.

Ждал долго, а «счастливый случай» все не представлялся. Прошумели две «Победы». Осторожно проследовал грузовик, вместивший в кузове целую скирду сена. Протарахтели по щебенке железными шипами две гуцульские повозки. Промелькнул, сияя огнями, ночной автобус. Потом чуть ли не в течение целого часа шоссе было пустынным. Файн уже отчаялся. Его знобило. Он достал из кармана плоскую алюминиевую флягу, выпил коньяку. Зубы перестали стучать, и по всему телу разлилось благодатное тепло.

На бурлящие воды Тиссы, на ее каменистые берега медленно наплывал свет автомобильных фар. Машина шла с верхнего конца долины. Файн ждал. «Моя или не моя?» - гадал он. Что-то подсказывало ему: «Твоя». Файн спустился ниже к дороге, насколько позволило ему укрытие, и, найдя на каменистом склоне опору для правой ноги, приготовился к прыжку.

Машина подошла к повороту и медленно, на самой малой скорости, обогнула прибрежную скалу. Кузов грузовика был наращен на три доски, и в нем стояли, понуро свесив свои крупные рогатые головы, рослые быки. Перед ними лежал ворох сена.

Пропустив мимо себя кабину, в которой сидели шофер и женщина, закутанная шалью, Файн прыгнул на дорогу, стремительно схватился за борт грузовика и, оттолкнувшись, мягко, перенес свое натренированное тело в кузов. Быки испуганно шарахнулась. Файн успокоил их, ласково погладив по ребристым бокам. Потом он ползком перебрался в переднюю часть кузова, зарылся в сено и блаженно перевел дыхание. «Здорово же мне повезло!» Но через минуту он уже встревожился: довезет ли машина до Явора или придется высаживаться на полпути?

Грузовик проходил все новые и новые населенные пункты. В одном месте, перед шлагбаумом с прикрепленным к нему красным фонариком, машина остановилась.

- Пограничный наряд. Предъявите документы! - послышался строгий, с хрипотцой голос.

- Пожалуйста, - отозвался шофер.

- Откуда и куда следуете?

- Из Раховского района. В Явор.

- А ваши документы, гражданка?

- Какие там у нее документы! - засмеялся шофер. - Дивчина она еще несовершеннолетняя. Только на будущий год паспорт получит.

- Несовершеннолетняя, а по ночам разгуливает… Как тебя величают, дивчина?

- Ганнуся Бойко, - ответил за нее шофер.

- И в каком же качестве она при вас?

- Представитель колхоза «Карпатская звезда». Доярка. Первая в нашем районе.

- Вот тебе и несовершеннолетняя! - Пограничник вскочил на ступеньку, осветил карманным фонариком лицо девушки. - Э, да она спит! Спокойной ночи, Ганнуся… Ну, а в кузове чего там у вас?

- Быки и сено, товарищ сержант. Везем в Яворский племсовхоз, чтобы поменять этих двух старых холостяков на одного молодого кавалера.

- Ну, ну, смотрите не променяйте шило на мыло. - Пограничник осветил кузов и, вернувшись, сказал: - Поезжайте!

Заскрежетали шестеренки в коробке передач, переступили с ноги на ногу потерявшие равновесие быки, и машина прошла под красным фонариком шлагбаума.

Файн опустил в карман пистолет и, закрыв глаза, стал припоминать план города и его окрестностей. Племсовхоз находится на той, равнинной стороне Явора. Чтобы попасть туда, надо пересечь весь город. По каким же улицам поедет шофер? Шоссе вливается в Раховскую. Значит, Раховской улицы ему не миновать. Дальше Ужгородская, бульвар Шевченко. Ужгородская ближе всего к Гвардейской, где Файну приготовлена тайная квартира. Надо сойти именно там, на Ужгородской.

Перед рассветом грузовик въехал в Явор. Файн никогда не бывал в этом городе, но он хорошо изучил его по фотографиям, по агентурным данным, по старым журналам. Проехали Раховскую с ее небольшими домиками, разбросанными по горным склонам. Степная началась высокими кирпичными корпусами табачной фабрики. Миновали темную громаду городского парка. Перебрались через мост на правый берег Каменицы и очутились на Ужгородской. Файн осторожно пополз в заднюю часть кузова. Чуть приподнявшись, прикрываясь бычьим крупом, он осмотрел узкую улицу, освещенную фарами машины. Никого!

Перемахнув через борт грузовика, Файн очутился на яворской земле, в десяти минутах ходьбы от тайной квартиры. Машина колхоза «Карпатская звезда» удалилась в темную глубину Ужгородской.

- Браток, на спички не богат? - послышался вдруг голос ночного прохожего.

Файн вздрогнул. Человек в черной замасленной одежде, с железным сундучком в руках, с папиросой в зубах приближался к нему. При лунном свете хорошо было видно его лицо - бледное, - скуластое, с огромным лбом, черными усиками и очень блестящими глазами. Сердце Файна сжалось. Откуда он взялся? Минуту назад на улице никого не было. Файну казалось, что сейчас этот первый советский человек грозно посмотрит на него, вдохнет запах его одежды, пощупает рюкзак с радиостанцией и скажет: «Ага, голубчик, попался!»

Ночной прохожий подошел к Файну:

- На спички, говорю, не богат?

Файн покачал головой, похлопал себя по карману и заискивающе улыбнулся:

- Не курящий.

- Жаль. - Парень в замасленной спецовке вздохнул, посмотрел налево и направо и пошел вверх по Ужгородской.

Джон Файн некоторое время стоял неподвижно, вытирая мокрый лоб и мысленно проклиная свою глупую трусость. Луна скрылась за горным хребтом. Плотная предрассветная темнота наполняла город.

Прижимаясь к изгороди дворов, сбивая с деревьев росу, Файн вышел на тихую и узкую улицу - Гвардейскую. По обеим ее сторонам стояли стройные белолиственные тополя. Кирпичные, под красной черепицей домики раскинулись просторно, обнесенные садами и приусадебными виноградниками. Все дома и дворы были похожи один на другой. В каком же искать Любомира Крыжа? Где же дом под № 9?

Файн достал из кармана фонарь и узким, как лезвие ножа, лучом осветил эмалевую трафаретку ближайшего дома. Дом № 17. Следующий оказался № 15. Пропустив еще два - 13-й и 11-й - Файн нашел в штакетной изгороди калитку, открыл ее и решительно направился к дому № 9. Захрустел крупный речной песок под грубыми башмаками. Тяжелые гроздья мокрой сирени касались щек и головы Файна. «Недурно устроился «Крест». Лучшего убежища, пожалуй, не найти во всем Яворе. Очень хорошо».

Файн осторожно вплотную подошел к дому Крыжа и медленно поднял руку, чтобы постучать в окно. Сердце его усиленно билось, волна ледяного холода поднималась от ног к голове. «Черногорец» боялся переступить порог явки. Кто знает, какая судьба ему уготована под черепичной крышей этого дома, такого безобидного с виду, окутанного зеленью виноградных лоз… Что в сущности представлял собой этот новый резидент Крыж? Файн до сих пор, несмотря на то, что много лет знал Крыжа, не был твердо уверен, что можно до конца положиться на этого агента по кличке «Крест». Даже когда выяснилось, что он был завербован лично «Бизоном» чуть ли не четверть века назад, а теперь рекомендован в резиденты, - и это важное обстоятельство не заставило Файна пересмотреть свое настороженное отношение к Крыжу. Собственно, каких-либо веских причин для настороженности у Файна не было. Он верил Крыжу, исходя из своих теоретических предпосылок. Генеральная теория, на которой строилось повседневное и перспективное существование Файна, была весьма несложной. Ее можно изложить одной, примерно такой фразой: «Если ты не дурак, то не позволишь проглотить себя другому, сам проглотишь его».

Любомир Крыж не был дураком. Он учился в Пражском университете. Доучивался в Берлине. После завершения образования наводил на свою «ученость» лоск в Париже. Несколько лет, бесшабашно тратя наследство отца, путешествовал по Южной Америке, по африканскому побережью. Длительное время скитался по Мексике. Вернулся на родину тридцатилетним холостяком и, построив себе дом на улице Масарика (теперь Гвардейская), поселился в нем с сестрой и уже никогда больше не покидал пределов Прикарпатской Руси, как в те времена в старой Чехословакии называлось Закарпатье. В Яворе его знали как знатока европейских и американских языков, как фанатичного собирателя художественных изделий из дерева, как страстного книголюба и как скромного, без всяких претензий активиста культурного фронта. Добровольно, отвергая всякую плату, он читал лекции в яворском Доме культуры по истории Закарпатья, Чехии и Словакии, по древнему искусству Мексики. Он был инициатором выставки, организованной в Яворе: «Верховинские резчики по дереву». Все это знал почти каждый яворянин. И только одному Файну была открыта другая, тайная сторона жизни Любомира Крыжа. Восхваляя в своих лекциях «родное Советское Закарпатье», он ненавидел его и всей душой тянулся туда, где когда-то прожигал молодость, - в экзотические отели Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса, в Рим, кишащий всеми туристами мира, в жаркую Мексику, на праздничный Лазурный берег. Прикованный к Явору, он мысленно продолжал скитаться по дорогам Старого и Нового Света, коротая свои дни и ночи на верхних палубах пакетботов, в барах, в парках, на пляже, за игорным столом, в обществе испанских танцовщиц, влюблялся, транжирил деньги, утреннюю зарю встречал на тихоокеанском побережье, а вечернюю - на атлантическом. Делая вид, что вполне довольствуется жалованьем продавца книжного магазина, он втихомолку тратил на себя в десять раз больше, чем получал. Летом и зимой его видели в Яворе в одном и том же вытертом, глянцевитом от старости костюме, в грубых башмаках, в черной, устаревшего фасона, времен Масарика, шляпе, подержанном пальто. Но в аргентинских кофрах, сделанных из кожи буйвола и спрятанных в тайнике, Крыж держал про запас, в надежде на лучшие дни, новенькие, пересыпанные нафталином визитки, фланелевые пиджаки всех цветов, несколько дюжин белоснежных рубашек и большой набор обуви с подлинной маркой «Батя». Прослывший бессребренником, он имел не одну тысячу припрятанных американских долларов, английских фунтов и швейцарских франков - наиболее устойчивой валюты, которая обеспечивала ему «воскресение из мертвых» в тот же день, как Закарпатье перестанет быть советским, частью Украины. Превознося публично до небес «мир и советскую власть», он мечтал о войне, ждал прихода в Явор победителей-иностранцев. Внешне тихий, безобидный, неспособный как будто мухи обидеть, отменно обходительный, вежливый, доброжелательный с соседями и сослуживцами, он готов был за хорошую плату, если это могло остаться безнаказанным, повесить, застрелить, замучить любого человека. И родной сестры не пожалеет - дали бы только достаточное количество денег. Продажность наряду с хитростью и притворством - главные, все определяющие черты Крыжа. Он торговал всем, что можно было продавать: родным Закарпатьем, правдой, совестью. Файну было доподлинно известно богатое шпионское прошлое Крыжа. Впервые его завербовал один из деятелей Сюрте Женераль, прикомандированный к штабу Энике, командовавшему белыми армиями, созданными Антантой после первой мировой войны. Позже, в двадцатых годах, Крыж служил англичанам, не бросая, однако, своих первых хозяев. Потом его перекупил за более высокую плату «Бизон» - Крапс. А теперь?.. Где гарантии того, что хитрый, изворотливый, насквозь лживый Крыж не переметнется к новому хозяину за более высокую плату?

Подняв руку, чтобы постучать в окно, Джон Файн не мог не подумать о том, какому человеку вручает свою судьбу.

До сегодняшнего дня руководитель «Тиссы» ни разу не встречался со своим резервным агентом по кличке «Крест». Он руководил им только на расстоянии, через связников и погибшего резидента Дзюбу. Однако это не мешало ему хорошо знать Крыжа в лицо - по фотографиям. Встретив его на улице, даже в большой толпе, он сразу бы узнал своего агента № 47. Но Крыж, когда перед ним предстанет «податель сего», не догадается, кто он такой. «Крест» не знал своего шефа - ни его лица, ни подлинной фамилии, ни каких-либо особых примет. Он был известен ему через Дзюбу только как «Черногорец».

На южной, обращенной в густой сад стороне дома Крыжа чернело три окна. Файн некоторое время раздумывал, в какое постучать. Выбрал крайнее справа, поближе к глухой части сада. Постучал осторожно, чуть слышно. Едва цокнул ногтями по стеклу, как рама бесшумно распахнулась, и в темном ее просвете показалась мужская фигура в ночной рубахе, с белым колпаком на голове.

- Кто тут?

Файн прильнул к окну и по-русски шепотом произнес первую парольную фразу.

- Здесь живет Любомир Крыж?

- Здесь, - немедленно последовал ответ.

- Вам телеграмма. Молния. Распишитесь.

- Где же она? Давайте.

- Простите, потерял.

После этих слов ночного гостя хозяин дома № 9 скрылся в глубине комнаты. Через мгновение легко стукнули запоры двери, ведущей на веранду, и послышался глухой голос:

- Пять ночей жду. Входите! Я один.

Прошли просторную, застекленную веранду, в окнах которой уже чуть-чуть синел рассвет, и попали в темную комнату, полную запахами древесных опилок, свежих стружек и чуть прижженного каленым железом дерева.

Хозяин закрыл ставни и щелкнул выключателем. Под широким абажуром, низко спущенным на блоке, над токарным деревообделочным станком вспыхнула сильная матовая лампа.

Файн снял шапку, сбросил куртку, подал Крыжу руку:

- Здравствуйте, Любомир. Вот, наконец, и лично встретились. Я очень рад. Я ведь вас хорошо знаю… Откуда? Через Дзюбу.

- Так вы…

- Вы хотите спросить, кто я такой? - усмехнулся Файн.

- Что вы! Я ни о чем не буду вас спрашивать.

Болезненно щурясь от яркого света, закрывая голую грудь рукой, Крыж коротко и пытливо, с ног до головы, осмотрел гостя. И он все успел увидеть: и тяжелый рюкзак за спиной Файна, и его штаны, разорванные в лесу о сухие сучья, и башмаки, к которым прилипла черно-бурая карпатская земля, и куртку с въедливым высокогорным репейником на рукаве.

«Глазастый у меня помощник!» Файну понравилось, как встретил его хозяин. Такого не проведешь.

- Устали? - спросил Крыж и заботливо подвинул гостю табурет. - Садитесь. Снимайте поклажу. Отдыхайте!

Голос его был мягким, ласковым, но припухшие, окруженные мелкими морщинками глаза холодно-настороженно спрашивали: «Кто ты? Чего стоишь? Опасно с тобой связываться или выгодно? Чего потребуешь от меня? Чем вознаградишь?»

- Не беспокойтесь, Любомир, все будет в порядке! - Файн приветливо улыбнулся.

- Не сомневаюсь! Я понимаю, с кем имею честь разговаривать. - Крыж склонил голову, увенчанную ночным колпаком. Спохватившись, он виновато засуетился. - Простите мне мой вид. Я сейчас оденусь. - Пятясь, хозяин скрылся в соседней комнате.

«В самом деле он переодеваться ушел или… А что если здесь засада?» Файн опустил руки в карманы, крепко сжав рукоятки пистолетов, и повернулся к двери так, чтобы можно было сразу, одной очередью, уложить тех, кто появится на пороге. Сцепив зубы, чуть дыша, он ждал. Из комнаты, где скрылся Крыж, доносилось размеренное постукивание маятника больших настенных часов. Толстый, пушистый дымчато-серый кот, мурлыча, потягиваясь, держа хвост трубой, вышел из темного угла и бесстрашно направился к Файну. Тот отбросил его ногой, беззвучно посмеялся над своим напрасным страхом, вынул руки из карманов и начал спокойно оглядываться.

В углу комнаты - большой верстак. Вдоль стен - книжные шкафы и простые стеллажи, а на них всевозможные изделия из крепкого дерева, законченные и находящиеся в работе, огромные кружевные блюда, пастушьи посохи, гуцульские топорики, жезлы, тарелки, шкатулки, кремлевские башни, винные бочонки. Московский университет на Ленинских горах, точеные виноградные кисти, двугорбая вершина Эльбруса, подсвечники, солонки, резные подстаканники, полированные, с инкрустацией ножи.

Вернулся хозяин. Он был в черном костюме и белоснежной рубашке, повязанной свежим галстуком. Черные волосы, густо посоленные сединой, отутюжены щеткой. Широкие кустистые брови тоже приглажены, волосок к волоску. Продолговатое лицо его, тщательно протертое одеколоном, сияло. Радушно и как-то торжественно улыбаясь, хозяин явки подошел к гостю.

- Ну, вот вы и в Яворе. Ну, и как… - Крыж остановился, его глубоко запавшие настороженные глаза беспокойно забегали в темных орбитах. - Как дошли, доехали? - с трудом выговорил он.

Файн усмехнулся.

- Любомир, вы хотите спросить, как я прошел через границу и благополучно ли добрался сюда? Все обошлось без всяких происшествий, так что можете быть абсолютно спокойны: вашему существованию ничто не угрожает,

- Да разве я…

- Понимаю, понимаю! - Файн перестал усмехаться. Властно, тоном господина, отдающего распоряжение своему слуге, сказал: - Приготовьте ванну, Любомир! И ужин с коньяком.

Крыж вздрогнул, словно его по спине хлестнули бичом. Как ни многоопытен был «Крест» в искусстве притворства, он сейчас не смог скрыть от ночного гостя удивления его барским тоном, от которого давно отвык. Изумление продолжалось недолго, оно сменилось почтительностью холуя.

Раз так заговорил гость, значит птица высокого полета. Наверно, доверенное лицо «Бизона», опытный мастер разведывательных дел.

- Вы что, Любомир, не поняли меня? - холодно спросил Файн.

- Понял, пан… сэр. Как прикажете себя величать?

- Не пан и не сэр, а товарищ. Товарищ Червонюк. Степан Кириллович. Верховинец с той стороны Карпат. Деятель промысловой кооперации. Специалист по художественным изделиям из благородного дерева. Похож? - Файн сдержанно засмеялся.

Хозяин угодливо кивнул.

- Вполне, товарищ Червонюк. Сейчас я все приготовлю - и ванну и ужин. Раздевайтесь пока.

Приняв ванну, Файн побрился, надел свежую хозяйскую пижаму и, опустив пистолеты в карманы, вышел в столовую, где уже был накрыт стол. Пока поужинали, вернее - позавтракали, на дворе совсем рассвело и в саду защебетали птицы. Файн закурил сигарету.

- Я буду здесь жить, Любомир?

- Да. Это самая удобная квартира. В моем доме вас никто не потревожит.

- А кто же ваша прислужница?

- Сестра. Родная сестра, товарищ Червонюк. Я послал ее в Ужгород к тетке… Хватит вам месяца? - осторожно спросил Крыж.

- Не знаю. Если удастся выполнить намеченные планы через месяц - хорошо, если через два - тоже неплохо.

Файн поднял глаза на Крыжа - настороженные, испытующие. Он ждал, не скажет ли что-нибудь резидент. Тот спокойно молчал, с деловитостью домохозяйки перемывая тарелки в эмалированном тазу.

- Вы, кажется, еще что-то хотели спросить, Любомир?

- Я? Нет, вам только показалось.

- А может быть, все-таки спросите, с какими планами я прибыл сюда?

Крыж закончил мыть посуду, сполоснул под краном обнаженные до локтей руки и, подняв на гостя как будто невинные глаза, почтительно ответил:

- Сэр, я ничего не буду у вас спрашивать. Мое дело - выполнять ваши приказания, а не задавать вопросы.

- Задание вам пока одно-единственное, - сказал Файн.

- Слушаю. - Крыж осторожно присел на край стула, склонил голову, сделал серьезное лицо - весь внимание и почтение.

- Вы что-нибудь слыхали об Иване Федоровиче Белограе, демобилизованном старшине, слесаре из железнодорожного депо? Вся грудь в орденах. Выиграл по облигации двадцать пять тысяч и купил «Победу».

- Простите, не слыхал и видеть не приходилось.

- Вспомните! Иван Белограй. Высокий. Кудрявый. Гвардеец. Служил в Берлине. Приехал в Явор жениться. А невеста его - виноградарша из колхоза «Заря над Тиссой». Герой Социалистического Труда Терезия Симак.

- Терезию Симак я знаю, а жениха… ничего не слыхал о нем.

- Жаль! Ну, ладно. Необходимо срочно выяснить, где он, этот Иван Белограй, и не случилась ли с ним какая-нибудь беда. Действуйте быстро, но не опрометчиво. Иван Белограй - наш человек. Есть у вас возможность, не вызывая подозрений, поговорить с Терезией Симак?

Крыж, подумав, ответил:

- Есть. Через «Кармен», моего агента из Цыганской слободки. И еще через… - Крыж замолчал, не зная, как назвать второго своего агента женского пола. Он до сих пор не придумал ей клички.

- Еще через кого? - спросил Файн.

- Через «Венеру», - сказал Крыж и улыбнулся, радуясь своей находчивости.

- А кто эта «Венера»?

- Марта Стефановна Лысак, знаменитая яворская портниха, моя правая рука. Я уже получил от нее ценнейшую информацию. Хотите прослушать пленку?

- Потом. Значит, у вас есть твердая надежда выяснить судьбу Ивана Белограя через ваших помощниц?

- Да.

- Очень хорошо. Выясняйте немедленно. Ни вы, ни я не можем чувствовать себя в безопасности, пока не выясним судьбу нашего… Ивана Белограя.

- Я понимаю… Все сделаю быстро и аккуратно. Не беспокойтесь, товарищ Червонюк.

«Черногорец» покачал головой:

- С тех пор как я попал под крышу вашего дома, увидел и послушал вас, я перестал беспокоиться.

- Благодарю.

Джон Файн на этот раз говорил правду: он действительно перестал бояться за свою шкурку. Любомир Крыж ему понравился. С этим человеком многое можно сделать. Собственно, «делать» все должен один «Крест», а он, «Черногорец», будет лишь руководить им, не выходя из своего тайника ни днем, ни ночью. Джону Файну давно была привычна эта выгодная роль «руководителя». Он в течение всей своей службы в бизоновской разведке выезжал на чьем-либо горбу, всегда зарабатывая себе деньги, чин и славу с помощью таких вот, как этот «Крест».

- Вы не разучились работать на радиопередатчике? - спросил Файн и посмотрел в угол, где лежал его рюкзак с портативной радиостанцией.

- Нет, не разучился. Хоть сейчас могу отстучать любую телеграмму.

- Сейчас еще рано. Подождем дня два-три, пока… Пока прибудет подкрепление.

- Покрепление?

- Да. Видите, Любомир, как я доверяю, вам! Цените!

- Благодарю. Я оправдаю ваше доверие.

- И не только доверие, но и мои серьезные расходы. - Файн достал из кармана куртки две пачки сторублевок, бросил их на стол. - Расходуйте по своему усмотрению, без всякого отчета. Понадобится еще - получите немедленно. Ну, вот и все на сегодня. - Файн осторожно отодвинул край занавески, посмотрел на улицу, зевнул.

- Не грешно бы мне и поспать. Где моя постель, Любомир?

- Шесть дней она ждет вас. Только предупреждаю ни солнца, ни звезд, ни неба вы не увидите из своей комнаты. Пойдемте, товарищ Червонюк.

Крыж поместил гостя в темный, без окон и дверей, чуланчик, расположенный в задней части дома. Войти туда можно было только через потайную дверцу, замаскированную большим портретом Тараса Шевченко. В полу чулана, под деревянной койкой, был устроен лаз в подполье, из которого можно проникнуть в сарай, а оттуда - в сад и на улицу.

Все подземелье было забито сундуками, чемоданами и ящиками, в которых было упрятано самое ценное добро Крыжа, наследственное и купленное на шпионском поприще.

В те времена, когда дом строился, Крыж не думал и не гадал, что помещение прачечной и кладовой когда-нибудь будет приспособлено под тайный склад.

Освещая себе путь карманным фонариком, Крыж подошел к топчану, расположенному в дальнем углу тайника, похлопал ладонью по мягкой пуховой подушке.

- Отдыхайте, сэр. Доброй ночи.

- Посмотрите, Любомир, - Файн в упор направил слепящий луч своего фонарика в лицо хозяину. - Ну, «Крест», как будем работать?

- Как прикажете.

- Я приказываю работать чисто, без всяких задних мыслей.

- Сэр, я не понимаю… - Крыж высоко поднял брови.

- Не притворяйтесь. Бесполезно. Знаю вас давно вдоль и поперек. Так что имейте это в виду, Любомир, когда почувствуете соблазн соврать мне, схитрить предо мною или заработать на стороне, - налево, как говорят русские…

- Сэр! - обиженно зашипел Крыж. Лицо его налилось кровью.

- Я кончил. Надеюсь, свою точку зрения я изложил более чем ясно. Будем считать, что мы твердо договорились по этому генеральному пункту. Доброй ночи, Любомир!


Глава восьмая


Андрей Лысак, рослый и широкоплечий, веселый и красивый парень, слушатель львовской школы паровозных машинистов, в один из воскресных весенних дней перевалил Карпатские хребты и направился домой, в Явор.

Молодой, двадцатилетний человек… Сколько дорог перед тобой, и каждая тебе доступна, любая может вывести тебя к вершине жизни! Двадцатилетний… Как ты силен, как нетерпелив, как презираешь маловеров, какими ничтожными кажутся тебе все препятствия, возникающие на пути! Как просто, как легко, естественно ты правдив и благороден в своих поступках и словах, как близко к тонкой коже твоих щек приливает кровь, когда ты смущаешься, как ясны и приманчивы твои глаза!

Такие мысли и чувства возникали, наверно, у каждого человека, кто впервые видел Андрея Лысака. Но он обманывал людей своим внешним видом, своей кажущейся счастливой молодостью, своей готовностью быть самоотверженным в труде и дружбе, в любви к девушке и к родной матери.

До Рахова, главного города гуцульской Верховины, Андрей Лысак доехал пассажирским поездом без пересадки. Дальше, на юг, вниз по течению Тиссы, следовали лишь товарные поезда специального назначения. Около тридцати километров шли они по советской земле. За Берлибашем железная дорога сворачивала за границу, в Румынию. На нашей территории в этой части долины реки Тиссы было проложено только автомобильное шоссе. По шоссе и предстояло Андрею Лысаку добираться до Явора.

Автобусы три раза в день спускались с Верховины на Притисскую равнину: утром, в полдень и вечером. На первый Андрей опоздал, а до отправления второго автобуса оставалось больше трех часов. За это время можно и в кино сходить, и пообедать, и погулять на главной улице Рахова.

Андрей решил прежде всего пообедать. С недавних пор все его жизненные радости начинались с того момента, когда он сытно и вдоволь наедался, выпивал водки или пива.

Прямо с вокзала он направился в новый, только что отделанный ресторан, над дверью и окнами которого в всю ширину фасада алела вывеска с золотыми буквами: «Верховина». «Ну, посмотрим, что это за верховинский ресторан», - подумал Андрей. Уж в чем, в чем, а в ресторанах он отлично разбирался. За короткий срок своей жизни во Львове Андрей успел не раз побывать во всех ресторанах города, перезнакомиться со всеми хорошенькими официантками.

Новый ресторан вызвал у Андрея презрительную усмешку: какой он маленький и бедный по сравнению с львовскими! В вестибюле нет бородатого, одетого в парадную ливрею швейцара. Столы поставлены тесно и покрыты поверх клеенок бумажными скатертями. Народу мало, стулья обыкновенные, жесткие. Меню написано от руки на серых листках без длинного списка вин. В зале нет ни эстрады для оркестра, ни танцевальной площадки. Захудалая столовка, а не ресторан.

Не скрывая своего презрения к заведению, неоправданно, по его мнению, носящему столь пышное название, Андрей сел за столик в дальнем углу зала, руками пригладил и без того тщательно приглаженные волосы и стал изучать меню. Официантка в черной юбке и кремовой шелковой блузке, в белом чепчике, подойдя к Андрею, спросила ласково, по-свойски: «Ну, что мы закажем?» Андрей взглянул на девушку и, найдя, что она недостойна его внимания (слишком толста и чересчур чернява), нахмурившись, процедил сквозь зубы: «Не торопитесь! Я пришел обедать, а не пожар тушить».

Смущенная и виноватая, официантка тихонько отошла к буфету и, стоя там, поглядывала на сердитого клиента, готовая подойти к нему по первому его знаку. Он не подавал знака еще добрых десять минут. Наконец официантка приблизилась к нему и осторожно спросила:

- Ну, выбрали?

- Триста граммов водки, бутылку пива, селедочку с лучком и картошкой, харчо по-грузински, отбивную по-киевски и мороженое. Все! Запомнили? - с небрежностью ресторанного завсегдатая приказал Андрей. - Горячее и закуски давайте немедленно.

После второй рюмки Андрей соблаговолил более веселыми глазами посмотреть на мир, на то, что его окружало. Теперь и ресторан показался ему не таким уж плохим и официантка не такой толстой и чернявой. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить, похвастаться своей красивой молодостью, рассказать о том, откуда и зачем он приехал сюда, в Закарпатье.

В этот момент и вошел в ресторан Любомир Васильевич Крыж. Андрей обрадовался. Он с детства знал этого человека, много раз видел его у себя в доме и до некоторой степени считал его почти родственником.

- Дядя Любомир! - Свой радостный возглас Андрей подкрепил поднятой над головой рукой и приветливой улыбкой.

Крыж все знал об Андрее: когда тот выехал из Львова, когда прибыл в Рахов, куда направился с вокзала и какие имел дальнейшие намерения. Крыж подготовился к встрече. Но, скрывая это, он изобразил на своем аккуратно выбритом тонкогубом лице приятное удивление и поспешил к столу, за которым сидел Андрей. Схватив обе руки парня, он долго тряс их, улыбался и восклицал: «Приехал! Как хорошо! Молодец!» Андрей с удовольствием слушал Крыжа и считал закономерным и естественным его шумное ликование. Он был бы удивлен, если бы дядя Любомир, увидев его, менее обрадовался. Андрей давно уже привык к тому, что его личность привлекает к себе внимание.

Обедая и выпивая, Крыж и Лысак дружески разговаривали. Собственно, говорил больше Андрей. Крыж терпеливо слушал. Когда пламя воодушевления хвастуна потухало, Крыж подбрасывал в костер его самолюбивой души горючее.

- Эх, Андрейка, - говорил он, - мне бы твои годы, твои щеки, твои глаза, твою жадность к жизни…

И Андрей после этого добрых пятнадцать минут опять говорил о себе: как хорошо жил во Львове, с кем встречался и как будет жить в Яворе.

- Ну, а как у тебя насчет презренного металла? - с самым невинным видом спросил Крыж, хотя к этому вопросу подвел весь разговор.

Андрей любил деньги, постоянно думал над тем, как иметь их побольше. Поэтому, когда речь зашла о деньгах, он обрадовался:

- Да так, ничего… Расплатиться за обед и добраться домой хватит.

- Неужели от моих переводов ничего не осталось? Все растратил?

- От ваших переводов? - удивился Андрей. - Значит, это вы, а не мама каждый месяц посылали деньги?

Крыж скромно кивнул и, виновато потупившись, вздохнул:

- Извини, Андрейка, в то время больше урвать не мог. Сейчас имею некоторый капитал. Вот тебе пока на мелкие расходы. - Он положил на стол сторублевку. - Еще понадобится - приходи без всякого стеснения, не откажу.

Андрей молчал, прихлебывая пиво.

- Дядя Любомир, - затем спросил он, - деньги вы посылали каждый месяц?

- Да, каждое первое число. А что?

- А мама… почему она и рубля не прислала?

- Не знаю, роднуша. Наверно, не было лишних.

- Не было? - усмехнулся Андрей. - У нее их столько! Жадная она стала. И для кого только бережет?

- Голубчик, разве можно о родной матери такое говорить! Она души в тебе не чает, а ты…

Андрей положил на край стола два огромных кулака:

- А я вот приеду и поговорю с ней как надо! Сразу шелковой станет!

- Ты этого не сделаешь. Ради меня. Слышишь? Никаких упреков! Зачем тебе нужны обязательно ее деньги? Не все равно, чьи тратить? Наплюй ты на материнские капиталы и пользуйся моими. - Он осторожно, не поворачивая головы, оглянул зал. - Признаюсь, сынок, у меня есть солидный запасец. На всю твою молодость хватит. Пользуйся в свое удовольствие.

Андрей все больше и больше удивлялся. Он никак не ожидал, что этот аккуратный, прилизанный, черный, как ворон, чужой дядя, приятель матери, никогда не отличавшийся особенной щедростью, вдруг окажется таким добрым, любвеобильным и, главное, денежным.

- Люблю я тебя, Андрейка, - говорил Крыж. - Усыновить готов, если будет на то согласие матери. Ну, да ладно, и так, без усыновления, будем дружить. - Он протянул руку: - Будем, а?

- Будем, дядя Любомир! - Андрей ответил крепким искренним рукопожатием.

- Ну, вот и договорились! А теперь, Андрейка, я покину тебя.

- Куда же вы? Вместе в Явор поедем. Скоро автобус…

- Нет, я поеду позже. Дела у меня в Рахове. Вечером встретимся в Яворе. Заходи. Заплати и мою долю, голубчик.

Он положил на чистую тарелку еще одну сторублевку, похлопал Андрея по щеке, погладил по голове и пошел к двери. Отойдя от столика несколько шагов, вернулся:

- Да, Андрейка, чуть не забыл! Ты Олексу Сокача, знаменитого машиниста, помнишь?

- Как же не помнить такого человека! А что? Почему вы спросили? - встревожился Андрей.

- Олекса Сокач получает комсомольский паровоз. Вот бы тебе к нему на практику!.

- Дядя Любомир, вы как в душу мою смотрели. Да про это самое уже две недели думаю, с тех пор как узнал про комсомольский паровоз Олексы.

- Вот и хорошо. Устраивайся. Околдуй Олексу… - Крыж подмигнул. - Ты любого приворожишь, если захочешь. Ну, будь здоров!

Андрей насмешливыми глазами проводил щедрого, с неба свалившегося дядюшку, передернул плечами: «Чудеса, да и только! Уж не побочный ли я сын Крыжа?»

Как и все недалекие, не привыкшие и не умеющие думать люди, он недолго размышлял над тем, что произошло. Через двадцать минут, расплатившись с официанткой, сытый и чуть-чуть хмельной, неторопливо, по-праздничному шагал он по главной раховской улице. Озираясь по сторонам, гипнотизировал своим неотразимым, как он думал, взглядом всех встречных горожан, одетых в золотистые и белые замшевые кожушки, расшитые цветной шерстью.

Пока Андрей прогуливался в ожидании автобуса, Крыж, воспользовавшись первым свободным такси, на полной скорости спускался с холодной Верховины на теплые, обогретые весенним солнцем закарпатские предгорья. Задолго до захода солнца он был в Яворе, на Железнодорожной.

Марта Стефановна встретила его, как обычно встречала в последнее время, - испуганно-радостно, безмолвно, цыганскими своими глазами спрашивая: «Ну, какой у тебя еще сюрприз?»

- Был в Рахове, - начал Крыж без предисловий целуя унизанную кольцами и браслетами руку своей помощницы. - Видел Андрея.

- Андрея? - Марта Стефановна переменилась в лице, с надеждой посмотрела на дверь. - Где же он?

- Часа через два-три будет дома. Предупреждаю: приедет сердитый… Почему? Злится на тебя за то, что ты ему не прислала ни одного денежного перевода.

- Как - не прислала? Каждое первое число переводила телеграфом по пятьсот рублей. Ты же знаешь, Любомир!

- Ты ошибаешься, сердце мое. Переводы были мои, а не твои.

- Любомир, я не понимаю… - Черные, жгучие глаза Марты Стефановны стали круглыми и белесыми, как у совы, от страха перед новым сюрпризом, который, как она предчувствовала, приготовлен ее другом.

- Потом все поймешь. А сейчас выполняй все, что я тебе скажу. Ты должна до поры до времени держать Андрея в черном теле. Хлебом корми вдоволь, а денег не давай. Ни одного рубля. Слышишь? Ни одного рубля.

- Любомир, что ты еще задумал?

- Сама все увидишь скоро. Потерпи.

Он на прощанье похлопал Марту Стефановну по дряблой, натертой карминовым кирпичиком щеке и удалился.

Андрей тем временем не очень рвался в Явор. Погуляв по Рахову, проветрившись, окончательно отрезвев, он последний раз взглянул на праздничных верховинок и только тогда отправился на автобусную станцию, которая была расположена на набережной, в двух шагах от Тиссы.

Ежась под холодным ветром, дувшим сверху, от истоков Черной Тиссы, Андрей подошел к остановке. На длинной скамейке под навесом ожидал автобуса единственный пассажир - девушка с рюкзаком на спине, с непокрытой головой, в теплой, мужского покроя куртке, в грубых башмаках, с книгой в руке.

- Вы последняя на автобус? - спросил Андрей тем мягким, немного певучим голосом, каким разговаривал - только с людьми, которым очень хотел понравиться.

Девушка с досадой закрыла книгу, подняла голову, посмотрела на Андрея. У нее были удивительно свежие, крепкие, смуглорозовые щеки, чистые сияющие глаза и яркие, будто накусанные губы.

- Я и последняя, я и первая, - снисходительно-насмешливо ответила она и, опустив голову, снова принялась читать.

«Ишь ты, какая гордая!» - подумал Андрей, улыбаясь и с удовольствием рассматривая затылок девушки, покрытый светлым пухом волос. Несмотря на свою молодость, Андрей не испытывал никакой робости перед девушками, знакомыми и незнакомыми. Ему еще не было и шестнадцати лет, когда он начал завоевывать их благосклонность редкими галстуками, цветными свитерами, особого покроя курточками, стройной спортивной фигурой. К двадцати годам он прослыл среди товарищей бывалым кавалером, опасным сердцеедом.

- Вы вверх или вниз? - присаживаясь рядом с девушкой, спросил он.

- Вниз, - неохотно ответила она.

- До Явора?

- Нет, дальше, до Ужгорода, - сказала она после строгого, продолжительного молчания.

- А скоро будет автобус?

Она посмотрела на часы, потом на мокрую дорогу:

- Должен быть с минуты на минуту, если не опоздает.

Эти незначительные вопросы подготовили, как казалось Андрею, почву для знакомства. Он был уверен, что через несколько минут ему будет известно, кто эта девушка, где она была, работает или учится, на какой улице живет и т. д.

Продолжению так удачно начатого разговора помешало появление женщины из цыганской слободки, каких в Закарпатье немало. Позванивая ожерельем из старинных монет - русских, австрийских, венгерских, румынских, чешских, немецких, - цыганка подошла к Андрею, бесцеремонно села рядом и, закинув за плечи иссиня-черные косы, достала из бездонного кармана широченной цветастой юбки пухлую засаленную колоду карт:

- Погадаю, чернобровый! Всю счастливую судьбу предскажу. Позолоти ручку!

Андрей положил на ладонь цыганки три рубля:

- Гадай, да только поскладнее ври.

Цыганка заученной скороговоркой предсказала Андрею, что в самом скором времени его ждет большая удача в жизни, что все самые темные углы его дома посветлеют, что его счастью будут завидовать люди.

Андрей со снисходительной улыбкой посмотрел на цыганку, сказал:

- А нельзя ли конкретнее погадать насчет счастья? Какое оно? Скоро, например, я женюсь?

- Ты, чернобровый, в мыслях своих уже собираешься свадьбу праздновать, уже молодую жену свою на престол возводишь…

- Довольно! - остановил Андрей цыганку. - Спасибо.

Она охотно оставила в покое Андрея и принялась за девушку с рюкзаком:

- И тебе, красавица, погадаю.

Девушка засмеялась и спрятала руку за спину, решительно покачала головой:

- Не хочу!

- Боишься правде в глаза смотреть? - спросила цыганка, презрительно щурясь.

- Ладно, шагай дальше, пророчица! - Андрей слегка подтолкнул цыганку в спину.

Она удалилась, что-то недовольно бормоча вполголоса.

В верхнем конце набережной показался большой красный автобус. Девушка поспешно спрятала книгу, поднялась со скамейки и направилась к остановке. Андрей пошел за ней.

Лихо подкатил автобус. Шершавые черные его скаты распороли глубокие дождевые лужи, выбросив налево и направо два крыла мутной воды. Андрей во-время успел заслонить девушку, приняв холодный душ на себя. Весь он, от ботинок до фуражки, был забрызган, но нисколько не досадовал. Наоборот, был доволен тем, что ему представилась такая счастливая возможность проявить рыцарство по отношению к понравившейся ему девушке. Вытирая большим цветным платком грязное лицо, он пытливо посмотрел на нее: в должной ли мере она оценила его поступок? Да, оценила, и еще как! Смеясь, она бросилась к нему на помощь: смахнула с куртки комья грязи, дружески просто, будто делала это уже сто раз, вытерла ему своим платком заляпанную шею, ухо, подбородок. Он покорно позволял ей делать с собой все, что она хотела: руки ее были такими теплыми, такими мягкими, такими доверчивыми и нежными.

В распахнутых дверях автобуса стояла пожилая, в теплом платке и ватной телогрейке кондукторша. Она виновато улыбалась:

- Извиняемся, молодые люди, за свою неаккуратность.

- Ничего, тетенька, не беспокойтесь, обсохнем, - сказал Андрей.

- Смотри, какой необидчивый! А другой бы в тартарары нас послал. Входите! - сказала она, освобождая проход.

Андрей подал девушке руку, помог войти в автобус. Подведя ее к свободному диванчику, он бережно снял с плеч рюкзак, потом смахнул перчаткой с клеенчатой обивки невидимую пыль и, чуть прикоснувшись к локтю девушки, пригласил садиться. Она села, отблагодарив его взглядом. Он скромно расположился рядом.

Та цыганка, которая полчаса назад гадала Андрею, тоже вошла в автобус. Она села позади молодых людей, закрыла глаза и притворилась задремавшей. В тот же день, приехав в Явор, она почти слово в слово передала Крыжу все то, о чем говорил Андрей Лысак с незнакомой девушкой. Крыж хорошо заплатил «Кармен». Ее услугами он воспользовался без всякого риска навлечь на себя чье-либо подозрение. Дело в том, что Любомир Васильевич как знаток языков всех народов, населяющих Закарпатье, совмещал работу в книжном магазине с учительской: по вечерам он обучал грамоте взрослых цыган. Там же, в школе Цыганской слободки, на восточной окраине Явора, он и познакомился с этой цыганкой, поставил ее в известность о том, что заменил Дзюбу. Тогда же он и приказал ей отправиться в Рахов, проследить за Андреем Лысаком, приметы которого он подробно описал цыганке. Свой интерес к нему он объяснил «Кармен» тем, что этот немного непутевый парень доводится ему племянником и что он боится за его будущее.

Зачем нужно было Крыжу следить за Андреем? А как же! Резидент должен знать о кандидате в агенты решительно все, он должен контролировать каждый его шаг.

Автобус прошумел по мокрой улице Рахова и побежал по узкой долине, по самому берегу Тиссы. Андрей сидел рядом с девушкой, плечом к плечу. Эта близость, казалось Андрею, уже внушила девушке доверие. Теперь, решил он, можно быть смелее.

- Как вас зовут? - тихо, вполголоса спросил он.

- Верона, Верона Бук, - сразу же просто ответила девушка.

- Верона? Значит, вы словенка?

- Да.

- Из командировки возвращаетесь? Лесозаготовитель?

- Ага. А как вы узнали? - удивилась Верона.

- Нетрудно догадаться: такие загорелые, обветренные щеки, такие зеленые глаза бывают только у настоящих лесовиков.

Верона густо покраснела - явно от удовольствия. Андрей понял, что затронул слабую струну ее души. Не боясь теперь быть назойливым, он задавал ей вопрос за вопросом: где она трудилась, кто ее послал на лесозаготовки и понравилось ли ей в лесу. Девушка охотно рассказала о себе все. Ей нет еще и девятнадцати лет. Комсомолка. Отца у нее нет. Живет она с матерью в Ужгороде. До совершеннолетия не знала физического труда. Попала на лесозаготовительные работы случайно и не по своей воле: послал комсомол. Ехала в лес, надо прямо сказать, с неохотой, даже со страхом. «Глупая была, - созналась Верона, - ничего не понимала, вот и боялась». Все страхи прошли, когда пожила в Черном потоке месяц, когда почувствовала, как хорошо каждый день просыпаться на рассвете, а солнце встречать уже вволю поработавши. Всю осень и зиму спала Верона в теплой, уютной колыбе, набросив поверх еловых пахучих ветвей домотканную простыню. Умывалась только ледяной водой из незамерзающего потока. Работала весь сезон от зари до зари - дни в это время очень коротки: обрубала сукобойным топором ветви на сваленных соснах, буках и елях, варила лесорубам пищу, освоила электропилу, научилась водить трелевочный трактор.

Только полгода поработала Верона, а ей кажется, что на всю жизнь пропиталась духом хвои, смолы, горного моха, теплых сочных опилок, дымом ватры.

Андрей слушал ее рассказ с серьезным, глубокомысленным выражением лица, сочувственно кивал головой, одобрительно улыбался, но… решительно ничего не понимал. «Какому дураку, - думал он, - пришло в голову послать такую красивую девушку на лесозаготовки? Неужели не нашлось в Ужгороде девчат попроще?» Не понимал он и радости Вероны. Сомнительно это удовольствие - спать на хвое, умываться ледяной водой, просыпаться до восхода солнца и работать от зари до зари.

Закончив рассказ о себе, ответив на все вопросы Андрея Верона улыбнулась и вопросительно посмотрела на своего спутника. Он понял ее. Но что сказать о себе? Правду? То, что он всего-навсего ученик железнодорожной школы, будущий паровозный машинист, едет на практику в Явор? Невыгодная это для него правда. Верона, наверно, думает, что он уже успел завоевать себе хорошее место в жизни. Как она разочаруется, узнав правду. Ах, если бы он был не учеником-практикантом, а человеком прославленным!

- Я машинист паровоза, - сказал Андрей.

- Я так и думала. Догадалась. - И Верона указала глазами на газету «Гудок», которая выглядывала из кармана куртки Андрея. - Значит, вы машинист паровоза? И все? Без имени и фамилии?

«Раз хвастаться, так уж хвастаться до конца», - подумал Андрей.

- Зовут меня Олексой, - сказал он. - А фамилия… Сокач.

- Олекса Сокач? - подхватила Верона. - Так я же вас хорошо знаю! Сколько раз читала статьи о знаменитом машинисте комсомольце Олексе Сокаче!

Андрей Лысак счел необходимым скромно потупиться, протестующе взмахнул рукой:

- Мало ли чего не напишут в газетах! Вот вы вернетесь в Ужгород, газетчики о вас такое напишут - сами себя не узнаете!

Разбрызгивая на дороге дождевые лужи, сверкая на солнце никелем и лаком, автобус спускался все ниже и ниже. Слева, вдоль румыно-советской границы, бурлила в обточенных валунах полноводная Тисса, справа поднимались высокие горы, поросшие лесом от вершины до подножия. Шумели весенние потоки в ущельях. Зеленели первой травой южные склоны гор. Вербы и тополя одевались молодой листвой. Ничего как будто не видел и не слышал Андрей: смотрел только на Верону, будто ею одной любовался.

В конце пути перед самым Явором Андрей взял руку Вероны и сказал:

- Можно вам погадать? Прошлое мы ваше знаем. Поговорим теперь о будущем.

- Погадайте. А вы умеете?

Глядя на обветренную, шершавую ладонь девушки покрытую глубокими прерывистыми линиями, он говорил серьезно и внушительно:

- Через три дня, ровно в двенадцать часов, вы будете сидеть в Ужгороде, на правом берегу реки Уж, сразу за большим мостом, на первой скамейке. К вам подойдет молодой человек с веткой сирени в руках, в сером костюме…

Верона потянула руку, сдержанно засмеялась:

- Вот и неправда, ничего вы не отгадали! Через три дня, в двенадцать часов, меня не будет в Ужгороде. Я уеду в Мукачево к сестре, у нее день рождения.

- К сестре? В Мукачево? А на какой улице она живет?

- Кирова, двадцать четыре.

Андрей кивнул и снова осторожно взял руку девушки, сказал полушепотом, подражая цыганке:

- Через три дня, красавица, ровно в семь вечера вы будете стоять на улице Кирова, около дома номер двадцать четыре, в городе Мукачеве. К вам подойдет молодой человек с веткой сирени. - Андрей многозначительно помолчал и, согнав с лица улыбку, серьезно спросил: - Теперь отгадал?

Верона ничего не сказала в ответ, только засмеялась, но разве обязательно все надо говорить словами!

На вечерней заре приехали в Явор. Теперь до Ужгорода уже рукой подать. Часа через два и Верона будет дома.

Выходя из автобуса, Андрей пожал руку девушки я, нежно заглядывая ей в глаза, сказал:

- Так, значит, в воскресенье, в семь вечера, в Мукачеве, на Кировской, около дома номер двадцать четыре.

Она ответила ему сдержанным кивком.

В Яворе, на автобусной остановке, Андрея ждала мать, которую он предупредил телеграммой о своем приезде. Встреча с ней теперь, на глазах у Вероны, была опасной для Андрея по двум причинам. Во-первых, мать на радостях могла выпалить: «Мой дорогой Андрюша» или что-нибудь в этом роде. Во-вторых, такой нарядной матери, как легко поймет Верона, не могло быть у простого рабочего человека Олексы Сокача.

На Марте Стефановне было широкое с бронзовыми застежками пальто-реглан, осторожно распахнутое на груди, ровно настолько, чтобы была видна пышная, ослепительно золотого цвета блузка, сделанная из воздушного органди. «Тюрбан» и туфли были темнокоричневыми, крошечные наручные часики, цепочка и браслеты - в тон одежде и обуви.

Дымя сигаретой и сильно щурясь, Марта Стефановна вглядывалась в выходящих из автобуса пассажиров. Андрей прошмыгнул мимо матери, в двух шагах от нее, но она по близорукости не заметила его. Бросив в такси на заднее сиденье чемодан, Андрей сел рядом с шофером:

- Поехали!

- Адрес? - спросил шофер, включая счетчик.

- Поверните на проспект и остановитесь за углом, - сказал Андрей.

Водитель с удивлением покосился на пассажира, но волю его выполнил: остановился через двести метров на проспекте.

- Теперь закурим, - Андрей достал папиросы, угостил шофера.

С проспекта хорошо был виден мост через реку, по которой проследовал в Ужгород раховский автобус. Проводив его глазами, Андрей скомандовал:

- Поворачивайте на сто восемьдесят градусов, к автобусной остановке!

Мать, встревоженная, опечаленная, растерянно топталась на автобусной остановке, повидимому, решив ждать следующей машины из Верховины. Андрей подошел к ней, Молча положил на плечо руку.

- Здравствуй, Андрюшенька! - оборачиваясь, обрадованно воскликнула она.

- Здравствуй, - ласково сказал он. - Ну, зачем беспокоилась? Разве я без тебя дороги домой не нашел бы?

Внимательное, приветливо-ласковое, дружеское выражение лица Андрея, так понравившееся Вероне, теперь стало еще более нежным.

Марта Стефановна была счастлива: ведь она встретилась с сыном после долгой, полугодовой разлуки.

Подъехав к своему дому, Андрей взял чемодан, небрежно кивнул матери:

- Расплатись, мамочка!

Марта Стефановна поколебалась немного и заплатила.

В садике, примыкавшем к дому, цвели тюльпаны, розовые и синие незабудки. В большой проволочной клетке, высоко поднятой на четырех столбах, ворковали белоснежные голуби. Под навесом веранды висели золотые початки прошлогодней семенной кукурузы. На подоконниках, прильнув к стеклам, стояли красные, белые, сиреневые цветы в горшках. В глубине двора сквозь прозрачный плетеный птичник чернела фигура Марии, окруженной курами, утками и гусями. На весеннем солнцепеке грелась кошка с котятами.

- Хорошо! - поворачиваясь к матери и счастливо улыбаясь, проговорил Андрей. - Все, как было. Будто и не уезжал.

Из птичника вышла Мария с лукошком в руках. Она была в строгом одеянии: черная длинная, чуть не до пят, юбка, черная кофта с темными пуговицами, черный фартук, черные начищенные ботинки, черные чулки. Только лицо ее было белым, и на нем лучилась сладенькая улыбочка.

- Боже мой, как ты вырос, Андрюша! - молитвенно скрестив руки на груди, нараспев воскликнула Мария. - Здравствуй, красавчик, здравствуй, королевич мой ненаглядный!

- Здравствуй, святая Мария, - с притворным дружелюбием усмехнулся Андрей, разглядывая бывшую монашенку, неутомимую работницу и ловкую помощницу матери в ее коммерческих делах. - Здравствуй! - Он кивнул Марии и направился в дом, откуда доносился аромат жареного мяса и сдобного теста.

В самой большой комнате на раздвинутом столе, как и ожидал Андрей, было приготовлено праздничное угощение. Чуть ли не сорок тарелок, на каждой выложена особая закуска: колбасы всех сортов, сыр, икра, тонкие ломтики красной рыбы, холодная курица, пирожки, соленые огурцы, моченые яблоки и сливы, перец фаршированный, печенья, яблоки, виноград, вино, орехи, конфеты…

Середину стола занимал большой пухлый торт. На его коричневом шоколадном фоне белела сливочная надпись: «С приездом, мое счастье!»

«Мое счастье» довольно равнодушно, как и полагалось человеку, знавшему себе цену, оглядел стол: нам, дескать, не в диковину этакое изобилие харча, не ждите благодарности.

- Крестного не догадалась пригласить? - спросил он.

- Приглашала, Андрюшенька. Нету его дома. Ночью вернется из поездки.

- Ну и ладно, обойдемся пока и без него. - Андрей обошел вокруг стола, потирая руки. - А не найдется ли у вас, хозяюшка, самой обыкновенной картошки, ржавого селедочного хвостика и простой русской горькой?

Марта Стефановна не обиделась на то, что сын не оценил по достоинству ее кулинарных и гастрономических стараний, ее щедрых расходов. Наоборот, она поспешно и виновато пробормотала: «Сейчас, сейчас, Андрюша, мы все сделаем с Марией», - и скрылась в кухне. Вернулась с вареным холодным картофелем, селедкой и белоголовой бутылочкой.

Пока Андрей пил и ел, Марта Стефановна и ее помощница с умилением смотрели на «королевича» и «красавца». Сменяя друг друга, они рассказывали ему про все местные новости, о рыночных ценах на вино и фрукты, о том, какие редкие, дефицитные товары продавались за это время в универмаге и в комиссионке, что удалось купить и перепродать, что отложить в запас. Немало приобретений досталось на долю Андрея: китайские рубашки с вечными крахмальными воротниками, кожаная фиолетовая куртка на молнии, модные полуботинки на толстой каучуковой подошве, чешский и венгерский галстуки, шведские лезвия, болгарские сигареты, красивые носовые платки…

Андрей принял подарки как должное. Он давно приучил мать к тому, чтобы она свою любовь к сыну беспрестанно подкрепляла вещественно и денежно. Он бы удивился и обиделся, если бы она перестала это делать. Он считал закономерным, что черная Мария работала на мать, а мать - на него.

Пересмотрев и примерив обновки (расцветки китайских рубашек ему не понравились, куртка показалась великоватой, полуботинки тяжелыми и слишком тупоносыми, а галстуки недостаточно яркими), он побрился, надел новую куртку, пригладил щеткой свои длинные волосы, собранные в пучок на затылке, надушился «Белой сиренью» и объявил, что отправляется в город, в гости к Олексе Сокачу.

- Отдохнул бы, Андрюша. Завтра пойдешь по гостям, - робко посоветовала Марта Стефановна.

- Мама, зря беспокоишься. Я неутомимый.

Он накинул поверх куртки плащ, закурил сигарету и небрежно сказал, щелкнув пальцами:

- Мама, подкинь что-нибудь.

Марта Стефановна вздохнула, потянулась к сумке:

- Сколько?

- Сколько не жалко.

- А все-таки? На сигареты и спички?

- Ну, ты же сама понимаешь, что я сегодня должен угостить Олексу Сокача. И так угостить, чтобы он всю жизнь вспоминал и благодарил.

- Позвал бы его сюда и угостил.

Мать поспешно раскрыла сумку и, шурша новенькими бумажками, вытащила две сотни, положила их на стол.

Андрей перебросил сигарету из левого угла рта в правый, сердито пыхнув дымом, прищурился, протянул матери руку.

- Позолоти еще, родная, бог не забудет твоей щедрости, - подделываясь под цыганку-гадальщицу, проговорил он.

Марта Стефановна улыбнулась. Ну как можно не любоваться таким остроумным, обворожительным сыном, как можно отказать ему в чем-нибудь!

Достав из сумки еще две новенькие бумажки, она умоляющими глазами посмотрела на сына, улыбнулась:

- Только ты никому про это не говори, Андрюша. Самое главное - дяде Любомиру не проболтайся. Ты пойдя к нему, скажи, что мать не дала денег на угощение Олексы Сокача. Он пожалеет тебя, подкинет, сколько надо.

Андрей недобрым взглядом смерил мать с ног до головы:

- Он твой казначей или как? Почему ты его боишься? Почему жалеешь для меня денег, а он нет? Восемь переводов от него получил, а от тебя ни одного.

- Андрюша, так это же… - Марта Стефановна остановилась, представив себе, как рассвирепеет ее хозяин, узнав, что она выдала тайну с переводами.

- Ну, отвечай, почему стала такой жадной?

- Я не жадная, Андрюша, я…

«Сказать ему или - не сказать правду? Если скажу, что он сделает? Побьет? Побежит в милицию или на Киевскую? Нет, не скажу. Он ничего не узнает от меня».

- Андрюша, у меня нет больше денег. Нас обокрали. Все пропало. - Она закрыла лицо платком, заплакала.

- Так я тебе и поверил! - беспечно засмеялся Андрей. - Имей в виду, мама, тебе придется заплатить мои львовские долги. До свидания!

Надушенный, с сигаретой, прилипшей к верхней губе, в ярких, еще не разношенных полуботинках, тщательно причесанный, заложив руки в косые карманы куртки, похрустывая новенькими сотенными бумажками, таящими в себе столько удовольствий, Андрей вышел из дому и направился на Гвардейскую улицу, где жил его чудесный денежный покровитель. Дядя Любомир был уже дома. Он расположился посреди большой, заставленной книжными полками комнаты, гонял ногой скрипучий привод токарного станка и вытачивал из березы каких-то большеголовых пузатых идолов. Его волосы были покрыты стареньким беретом. На кончике длинного носа блестели выпуклые, в золотой оправе очки. За тяжелым мясистым ухом торчал толстый плотницкий карандаш, а в зубах - холодная трубка. Длинный кожаный фартук закрывал мастера по дереву от шеи до колен. В комнате вкусно пахло сухой березой. Низкие лучи солнца, уходящего на запад, в сторону границы, золотили