Book: Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11



Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11
Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11

Лариса Захарова, Александр Сиренко

Браслет иранской бирюзы


Он и Она.

Он нервничал. Не любил нервничать — не любил все, что разрушает комфорт. А вдруг она вообще не придет? Он, конечно, знает номер ее квартиры, но подняться и начать выяснять отношения, которые еще не сложились,— нет, это не по-джентльменски. Он стоял возле ее дома, чувствовал, как напряженно стучит пульс в запястьях, и запрещал себе подниматься наверх и звонить по телефону.

Вообще-то сегодня с утра все складывалось хорошо. А он давно заметил, если складывается с утра, можно чувствовать себя на коне. Но эта женщина!.. И ведь действительно хороша. Никогда не дашь сорока трех лет. Преувеличенная уверенность в себе — слабый камуфляж полного одиночества. Видно, и с родственниками у нее не так все просто. Был бы хоть кто-то близкий, не помчалась бы с ним в день своего рождения. Как это она пояснила: «Я стараюсь не отмечать даты, на которые приходят семейные пары — незамужних подруг у меня нет». Вот тебе и кредо. От него и танцуй. Надо думать, презент произведет на нее достойное впечатление. Небось, таких вещей она сроду не видывала...

Она не опоздала. Напрасно он нервничал. Это он сам явился раньше минут на двенадцать. Дурак, никогда в таких делах не спешил, а здесь не выдержал, все-таки не рядовой случай. Можно сказать, сегодня день, который решит жизнь, какова она будет дальше. Или он одержит над ней верх, или... альтернатива есть, конечно. Остальным он заплатит за молчание.

Вот, идет. Одета прекрасно. Этот костюмчик для загородных прогулок с юбкой-брюками в валютке стоит сорок восемь чеков. Интересно, откуда у нее чеки? С фарцовщиками наверняка не связывается. Перекупает, поди, один к двум, или вещички прямо из торгсети на старую работу приносили? Тоже вряд ли. Прическа прямо-таки из каталога... Косметика не навязчивая. Да... Надо же — дорогая особа, нет, настоящая дама, из реликтовых остатков... и никто не клюнул!

Он распахнул дверцу.

Она села в машину, и он отметил, как тренированны и изящны ее движения, на работе этого не замечаешь — уж не занималась ли она в молодости гимнастикой?

Он глянул в ее ухоженное лицо, потеплел глазами и сказал проникновенно:

— Как я рад...

Она улыбнулась и поздоровалась с ним так же, как делала это изо дня в день: вчера, позавчера...

— Едем?

— Минуту...— Он раскрыл свой кейс и вытащил маленький матерчатый сверток. Она опытным взглядом определила: батист старого отечественного производства. Любопытно...

Он не торопился:

— Я долго не мог остановиться на подарке. Таким женщинам, как вы, положено дарить духи, бриллианты и орхидеи. Увы, те орхидеи, что плавают в польских коробочках, так похожи на отрезанную, но живую голову профессора Доуэля, что я никогда бы не решился преподнести вам сию пятирублевую экзотику... Духи...— он чувственно шевельнул крыльями носа,— я не надеюсь достать «Мажи нуар», а иных для вас не представляю. Остаются бриллианты. Но фамильные драгоценности моей семьи, к сожалению, сданы в торгсин еще до моего рождения, а то, что уцелело... Во время войны бабушка самое ценное пожертвовала в фонд обороны, однако кое-что, если не ценное, то красивое, все же осталось. И я, как господин Желтков из старой доброй купринской сказки о любви, не смея прикоснуться к предмету страсти, дарю вам семейный браслет... Нет, не гранатовый. Бирюзовый.— Он развернул батистовый платок, ловко схватил браслет и надел - на ее руку.— Браслет стоит вас...

Она растерялась. Сказку, безусловно, мальчик придумал красивую, хотя почему бы этому браслету не принадлежать к семейным драгоценностям бабушки... Но... Почему он делает этот подарок ей?! Что замыслил? Нет, не зря она согласилась на эту поездку. Мальчика нужно хорошо, очень хорошо прощупать. Как же окружать себя людьми, не зная, можно ли им верить? А этот... Этот весь - какой-то гибкий. И такой, и эдакий. Правильный — и вдруг... Аккуратный, честный, но... Подспудно все время крутятся «но» и «вдруг», никуда от них не деться. Она протянула руку, полюбовалась украшением и невольно коснулась ветрового стекла.

— Славная у вас машина... Кто бы мог подумать, что в Москве, оказывается, есть частный «Фольксваген» и ездите на нем вы...— Она тихо засмеялась. Он включил скорость.

— И куда же мы едем? — спросила она.

— Сейчас двенадцать, самое время пообедать, пока мой друг не перекалил сковороды, а потом, как договорились. Там нас будет пятеро: вы, я, вода, лес и небо.

— А где же остальные? — В голосе насмешка, впрочем, это ее обычная манера — любит подчеркнуть свою исключительность.

— Остальных туда не пускают,—- ответил он тем тоном, который избрал специально для нее — снисходительный к ее маленьким и простительным слабостям.— Остальным туда нельзя. Там шлагбаум.

Налево от него дача...— Он сделал паузу и назвал фамилию человека, достаточно известного в стране.

— О!.. Где же поместимся тогда мы с вами, лес, вода и небо?

— Где-то рядом.— Он оценил ее юмор.— Сегодня дежурный у шлагбаума — мой старый надежный друг. Мы с ним повязаны старым школьным галстуком, как говорят англичане.



— И с какого же класса вы сидели на одной парте?

Он притормозил, припарковал машину к тротуару, ответил:

— С третьего класса, когда мои родители приехали в Москву и я пошел в новую школу, а вот с шеф-поваром этого заведения Теймуразом я занимался с пятнадцати лет в одной спортивной школе у одного тренера борьбой дзюдо, и оба мы считались крайне перспективными. А потом закружила жизнь. Теймураз ждет нас.

Он привез ее к ресторану гостиницы «Националь». 

Инна.

Между тем в другом уголке Москвы случилось ЧП. Впрочем, оно случилось еще раньше, когда в одном из домов готовились к новоселью, ждали гостей.

— Нет, Инна, нет... Сейчас уже не задаются вопросом, в чем смысл жизни, а решают, как жить! Посуди сама...— Александра Эдуардовна на минуту задумалась.— У одного цель сделать важное открытие, у другого — просто стать профессором. У третьего — купить мотоцикл, у четвертого — подсидеть начальника. И какова бы ни была цель, ее конечный результат — сделать свою жизнь лучше. За открытие положено... Не секрет, что профессор зарабатывает больше доцента, начальник больше подчиненного, а мотоцикл в конце концов средство передвижения, а хочешь — материальная ценность. Все идет на благо... Понимаешь меня, Инна?

Инна старалась понять. Она любила свою мать. Та была крайне способным, даже талантливым человеком. Сложись ее жизнь иначе, Инна верила, мать могла стать профессором, да что там, академиком, министром! Любить свою мать Инне всегда приходилось издалека. И теперь, весь этот месяц, она, отгоняя первые смутные мысли, радовалась, что наконец-то они заживут вместе, под одной крышей нового дома.

— Вот сейчас я надену...— Александра Эдуардовна не договорила, раздался звонок в дверь.— Всё, пришли!

Первой в прихожую выбежала Инна. Александра Эдуардовна вышла к гостям не торопясь, подчеркивая и осанкой свое новое положение—- хозяйки нового дома.

Гости словно сговорились встретиться заранее. Стояли в дверях шумной толпой. Альберт Петрович церемонно пропустил впереди себя Витину мать. В это время на площадке с грохотом распахнулся лифт и появились Петуховы.

— А... Вот чьи это шуточки... твои, Васька... Лифт из-под носа увести! — прогремел с лестницы голос Майорова.— Ведь видел, как Андрей к твоей «Волге» припарковывается, все к рюмке спешишь! А тут задыхайся на пролетах,— за Майоровым поднимались его жена и дочь с мужем, который нес на руках Иринку — ровесницу сына Инны. Ее взяли на новоселье, чтоб Викешка под ногами не путался, но и не скучал среди взрослых, да и был на глазах. В этой старой сложившейся компании других детей дошкольного возраста не было.

— Я, Саша, Валю Зиновьева пригласил,— сказал Петухов, здороваясь с хозяйкой.— Пусть пофотографирует. Новоселье не часто в жизни случается. Останется на память... Ну, что, потанцуем сегодня?

— Угомонись,— махнула на Василия Васильевича рукой его жена — красавица Аня,— еще и за стол не сели...

— Нет-нет, танцевать обязательно будем,— произнесла хозяйка дома, принимая от гостей плащи, сувениры, сумочки и предлагая им пройти.— Надя, Изабелла, Аня, зеркало налево, если помыть руки ,прямо и за угол. Николай Петрович, не скромничайте. Бертик, пойди переоденься, у тебя вид не праздничный. Товарищи, вы, конечно, узнали Альберта Петровича?! Давно ведь не виделись с ним. Тогда он был только офицер флота при военном атташе, ныне — контр-адмирал. Правда, уже в отставке...

— Растут в нашей стране люди. Здравия желаю, Альберт Петрович! — громко сказал Петухов.— Но прежде всего осмотрим новый дом.

— Как хотите, Василий Васильевич! С кухни начнем? — Александра Эдуардовна шагнула вперед, и в это время к ней подошел один из гостей, дважды поцеловал запястье:

— Простите великодушно, но сегодня я только работаю шофером. Доставил семейство. И вынужден покинуть вас. Дела. Несмотря на выходной, дела...

— Конечно, Андрюшенька,— ласково сказала Александра Эдуардовна.— Я все поняла с полуслова, очень жаль, но коль дела...— Она поцеловала гостя.— И спасибо тебе огромное,— потом глянула на зятя,— Витя, проводи Андрюшу. Да, да, идемте... Вот Викешина комната... Ирочка, детка, идем с нами, там целая стенка с игрушками... Тебе будет интересно... Бертик, ты. уже все видел, переоденься наконец. А ту лампу, Анечка, я отдала молодым. Устала от старых вещей... Нет, я им купила «Режанс», твой «Луи» не для моей Инны, она женщина скромная...

Виктор ругнулся про себя. К тещиным намекам за девять лет он так и не привык. Неужели теперь придется слушать их каждый день?

Он заглянул в столовую. Инна суетилась вокруг стола. Бедняжка, с шести утра на ногах, вчера всю субботу прокрутилась и сейчас весь день будет бегать «прими-подай». Начал помогать ей. Расставил бокалы. «Эх, неловко! — Вдруг вспомнил он,— как же неловко получилось — гостя не проводил! Ладно, детали... Небось, уже давно ушел. Он же торопился».

Виктор слышал, как голоса гостей переместились из детской в комнату Александры Эдуардовны. Все восторгались кабинетным гарнитуром «Микадо».

— И сколько?..— спросил женский голос.

— Моя леопардовая шуба...— небрежно ответила теща.

— Неужели, Сана, себе пришлось заполнять декларацию? Как же ты?.. Все-таки четыре гарнитура! — поинтересовалась Тройская.

Александра Эдуардовна высокомерно усмехнулась:

— Не такая я уж примитивная, чтобы купить их в одном магазине! И среди них нет ни одного дороже пяти тысяч. Этот, самый весомый, четыре восемьсот. Я все учла.

Пошли обозревать комнату молодых, потом столовую, но взрыва восторга не последовало. Тихо оглядывались.

— А люстра-то, боже мой...— выдохнула Аня Петухова,— я в Чехословакии таких...

— Виктор и Инна выбирали на свой вкус,— с гордостью ответила Александра Эдуардовне,— наш Витя, целый месяц частным образом машины профилактировал. Как вовремя вышел закон об индивидуальной деятельности! Или я,— Александра Эдуардовна глядела победителем,— точно нашла время для устройства семейных дел. Впрочем... Сколько раз я, бывало, просила любимого зятя что-то подзаработать. Но ему, видите ли, щепетильность не позволяла. Теперь хоть стесняться не будет. Ну, хватит. Садимся, садимся...

— Да, копейка нужна,— сказал Майоров, подвигая к себе лоток с заливным,— хрен есть в этом доме?

— А ростбиф,— заявила крашеная блондинка,— ростбиф у Сашуни не хуже, чем у тебя, Петечка. Помнишь, ты их всегда для приемов готовил?

— Молодец, Александра Эдуардовна,— одобрительно улыбнулся Петухов, раскладывая на тарелки салат,— здорово ты о молодых позаботилась. Всю жизнь должны за тебя богу свечку ставить.

Альберт Петрович наконец вышел к столу — в адмиральском мундире, сияя орденами. Женщины зааплодировали, Он смущенно протиснулся на свое место рядом с Александрой Эдуардовной, улыбнулся обществу, и взялся за штопор, Инна тоже наконец села — и тут же рванулась с места: в передней опять раздался звонок,

— Господи,— проворчала Александра Эдуардовна.

— Я же говорил,— приглушенно отозвался Петухов,— Валя придет.

Молодой человек, увешанный фотоаппаратурой, скромно поздоровался и присел к самому краю стола.

— Мы тебе потом квартиру покажем,— подмигнул ему Майоров,— налито уже!..

Валентин сделал первый кадр, когда Альберт Петрович стоя провозгласил тост. За новый дом, за новое счастье... Застучали ножи и вилки. Пока все ели, Виктора одолевало беспокойство — ему казалось, что за его родней — отцом, матерью, братом с женой — никто не ухаживает, а сам он сидел далеко.

— Тост за детей, за их благодарность...— провозгласила Изабелла Юрьевна Тронская, которую для себя Виктор назвал «крашеной блондинкой».— Правильно, все правильно ты в жизни, Сана, делаешь.

— Я все готов им отдать, только бы самому пожить дали...— вдруг ворчливо проговорил Майоров.

Виктор посмотрел на жену. Инна взяла бокал с явной неохотой.

— Может быть, горячее? — робко спросила она, зависимо посмотрев на мать.

— Да еще же не танцевали, Инночка,— пробасил жующий Петухов,— вот как спляшем...

Виктор покосился на пол. Как они будут танцевать на этом ковре? Утром Александра Эдуардовна затянула его целлофановой пленкой, что купили для дачи, огурцы накрывать. Ковер простоял в рулоне, как знал Виктор, эдак лет двадцать — не было площади, чтобы его расстелить,

— Дети должны быть благодарны,— продолжала назидательно вещать Надежда Майорова,— Ну и, конечно, учиться у нас создавать дом. И не забывать, чего нам это стоило. А наши ничего не помнят, ничего не ценят...

— Да,— поддержал жену Майоров,— с молодыми теперь сговориться трудно. Они — сами С усами. У них, оказывается, мировоззрение! Я считаю, с молодыми жить опасно.

— Все зависит от человека,— возразила Изабелла Юрьевна,— энергично тряхнув косой, уложенной вокруг головы.— Одно дело— наш первый зять, совсем другое — Андрюша. Правда, Любочка? — обратилась она к дочери. Та покорно кивнула.

— Ирочкин, с позволения сказать, папаша,— Изабелла Юрьевна презрительно хмыкнула,— бывало, как домой со службы явится, так на тахту ложится. Или у телевизора сидит. Нет, не пьяный,— пояснила она в ответ на выразительный щелчок по кадыку Петухова,— совершенно трезвый. Он вообще не пил. Не на что было. Между прочим, Андрюша наш тоже ни-ни. Хоть и есть у него на что. Но он человек абсолютно трезвый. Понимаете? Аб-со-лют-но! Я жизнь прожила и не представляла, что такие бывают. Нет, с Андрюшей нам повезло. Не то что с бывшим... На Андрюшу мы не нарадуемся. Все в дом. Любочке к каждому празднику подарок. Ирочку обожает... Ну что еще?

Александра Эдуардовна артистически улыбнулась:

— Я Витей тоже довольна. Правда, Витя? Хоть и любишь ты давать прозвища.— Она заговорщицки подмигнула.

— Приняли, хватит, плясать пора! — протрубил опять Петухов и включил магнитофон. Потом махнул рукой и, лихо переступая с каблука на мысок, цыганочкой прошелся по столовой. Потом стук его каблуков переместился в холл.

— Раньше-то,— перекрикивая музыку, рассказывал Майоров,— что у нас было? У меня, например, только гимнастерка отцова. Теперь молодежи все. доступно. Все им даешь, а им мало. Даром достается, оттого и мало

— А иной раз думаешь,— вступила в разговор его жена Надя,— умру, куда нажитое денется? Детки всё спустят по комиссионкам. Сами-то гроши зарабатывают. Вот и попадает в чужие руки. А ведь горбили-то всю жизнь».

— Знаешь,— шепнул Виктору вдруг опять оказавшийся рядом Петухов,— чего она так распалилась,— кивнул на Майорову.— Их с Петенькой сыночек... творческая личность! Режиссер, только работать не хочет, МХАТу не подошел, принципы вахтанговцев не разделяет... В провинцию ехать — так он же москвич! Прижал как-то его Петр. Знаешь, что сынок ответил? «Рядом с вами, жлобами, живет мой талант, и вы за это меня кормить обязаны». Петя с Надей потом в санатории месяц в себя приходили. Петр теперь всех молодых паразитами считает. А я своего — полупаразитом. Вот, ты, вижу, сам пашешь... Руки у тебя мировые, мужицкие.

— Я сам все детям готов отдать,— не то отвечая Ане, не то продолжая свое,— говорил Майоров,— тут кто-то спрашивал, нечему они в провинцию не едут? Зачем им из Москвы, вот из таких-то хором? О присутствующих не говорят..

— А о ком? — вдруг в упор спросил Виктор, обозлившись.

Инна умоляюще посмотрела на мужа.

— Посмотри, разве это наш дом? — раздраженно сказал жене

Виктор.— Наши гости? Да и разговоры эти... Я человек трудящийся, мне дарового не надо.

У Инны на глаза навернулись слезы. Оставив мужа, она выбежала на кухню.

Раскладывая жаркое, услышала, как мать говорит Изабелле Тронской и Ане Петуховой:

— На руки чистыми восемьдесят пять. Девочке, живущей с родителями, на косметику хватит. А мальчику, будущему мужу, как на такие деньги семью содержать? Никак. Вот он и думает, где найти такую тещу, чтоб подарила «Жигули». К нашему Виктору это, конечно, не относится. Он, слава богу, не, инженер, зарабатывает прилично и человек хороший».



«Зачем они все об одном и том же? — удрученно подумала Инна.— Хорошие дети, плохие дети, благодарные дети, неблагодарные. И деньги, деньги, деньги... И как не стыдно! И вообще, зачем мать все это устроила? Нам, молодым, нос утереть, кости перемыть? И что они от нас хотят? Перелета на Северный полюс? Зимовки на льдинах? Так уж это до нас сделали. Ведь мы работаем, баклуши не бьем».— Инне захотелось заплакать в голос, но она сдержала себя и, подавая гостям второе, вдруг обратилась к мужу:

— Витя, налей мне, я хочу сказать!

К ней равнодушно повернулось несколько голов. Другие продолжали разговаривать. Александра Эдуардовна вспоминала, как она вальсировала с шахом...

— Мама,— окликнул тещу Виктор,— Инна говорит тост...

— А ведь шах каждый день,— не слыша зятя, продолжала Александра Эдуардовна,— летал над городом на одноместном самолете, ему кто-то предсказал, что он умрет насильственной...

— Мама, мы слушаем Инну! — зло выкрикнул Виктор.

Александра Эдуардовна повернула удивленное лицо к зятю:

— Инну? — переспросила она, пожав плечами.— С удовольствием.

— Я хочу выпить за нас! За нас! — почти кричала Инна. Ей казалось, что ее не слушают, не хотят слышать.— Мы, конечно, не пережили столько, пользы еще столько не принесли... И в космос не летали. Но мы работаем и тоже приносим пользу. Вот я смотрела «Великую Отечественную»... Там в первой серии женщина от бомбежки бежит... С ребенком, с внуком. Если бы это ты, мама, с Викешей... И я бы пошла в ополчение...

— Инна, довольно!— перебил ее недовольный голос матери.— Мы все поняли...

Инна отпрянула от стола, замерла, поставила рюмку и выбежала из столовой. За ней вышла и мать.

Через пятнадцать минут Александра Эдуардовна вернулась в столовую с бледным, внезапно постаревшим лицом.

— Я попрошу всех оставаться на местах,— тон ее голоса был чужим и официальным,— мне пришлось сейчас вызвать милицию.

Она и Он.

— Здесь — самый вкусный стол в Москве. Вы сейчас сами в этом убедитесь,— он объяснял ей, отчего ежедневно обедает ресторане.

Она молча слушала, прикидывая, сколько может стоить здесь самый дешевый и скромный обед. Любое второе блюдо в меню— не менее двух рублей.

— Кроме того, это выгодно, как я убедился. Плотный обед исключает ужин. Вполне достаточно творога или фруктов. А в выходные я обычно покупаю на рынке мясо и овощи, готовлю сам. Кстати, это мне обходится дешевле, нежели можно предположить. Я например, беру маленькую грудиночку на суп. Мороженая С костями грудинка в магазине потянет на те же два двадцать. И разве сравнишь с ней вкус рыночного мяса! А бульон какой — насыщенный, прозрачный! — Он посмотрел на нее с превосходством. Знал, в обеденный перерыв она кипятит у себя в кабинетике чайник, разводит в стакане бульонные кубики.

Подали салат. Она внимательно разглядывала, как он оформлен, прикидывала, что из этих ухищрений можно взять на вооружение. Пожалуй, вот такие майонезные дорожки она сделает корнетиком для крема. А яйца с черной икрой в виде розеток и бордюр из соцветий цветной капусты — это совсем просто, только чуточку терпения. Когда речь идет о Стасе, терпения у нее хватает. В том числе и на то, чтобы месяцами ждать его. А этот вот мальчик — любопытная штучка...

— Скажите,— решилась она наконец спросить его,— ваша машина, это же западногерманская марка, откуда она у вас?

— Всего лишь свадебный подарок тестя,— беззаботно ответил он, сигналя официантке, что пора нести следующее блюдо.

— Широкий человек ваш тесть...— усмехнулась она.

— Да как вам сказать...— в его глазах появилась ирония,— это лопата у него широкая, которой деньги гребут. Всю жизнь за границей. Жаль только, что меня в эти сферы не пускает и дочь свою не удостаивает... А «Фольксваген» — это всего лишь автомобильный ширпотреб. Крайне дешевая машина. И по цене, и в эксплуатации. Но прочная.

Когда официантка с подносом подошла к столу, он высокомерно улыбнулся..

— Простите, сегодня по случаю выходного дня все будет почти банальным. Здесь много случайных посетителей. Поэтому особенно изысканных блюд Теймураз предпочитает не готовить. Как-нибудь мы заглянем сюда в будни, и я угощу вас айвовым самбуком. О!..— И он покровительственно накрыл ее ладонь своей. Она посмотрела насмешливо, но руку не отняла. 

Александра Эдуардовна.

Вызов дежурный по городу принял в 14.50. К месту происшествия лейтенант милиции Сиволодский прибыл в 15.10. Фургончик с кинологом и собакой Джерри чуть отстал.

У единственного подъезда дома-башни стоял, покуривая, старший лейтенант милиции.

— Тут кинолога надо,— сказал он Сиволодскому,— а мне тут делать нечего, о чем мне там,— он поднял глаза вверх,— недвусмысленно заявили.

Участковый был лет на пять, не больше, старше Сиволодского, и лейтенант сразу же проникся уважением к его опыту. И коль он тут стоит, спокойно покуривая, дело, видимо, пустяковое.

— Браслет пропал. Иди, разбирайся... Я даже не успел толком протокол составить, выставили вон. Собаку потребовали. И только с вами, с МУРом дело желают иметь. Звонили туда, знакомому начальству. Народ...— Чувствовалось, участковый обижен.

— Что за люди?

— Понятия не имею. Въехали недавно. Только документы на прописку сдали. А ответственный квартиросъемщик — пенсионерка.

Подъехал фургончик. Участковый опасливо посторонился, пропуская Джерри. Сиволодский, прощаясь, откозырял и пошел за кинологом. Их встретила молодая женщина. Худенькая, с заплаканными глазами. Без слов пропустила в квартиру и пошла, держась за стенку. У распахнутых застекленных дверей стоял высокий плотный мужчина. Представился:

— Петухов, Василий Васильевич.

За стеклянными дверями, вокруг сервированного к чаю стола где явно было кое-что и покрепче, да убрали, ожидая представителя власти, сидело несколько человек.

Кинолог приказал Джерри сидеть и сам присел в холле на стульчике у телефонного столика.

— Мы вам все объясним,— деловито начал Петухов,— присаживайтесь, вот сюда. Чаю? Перекусить? Время обеденное...

Сиволодский снял фуражку и подумал, что с жары не чаю, а чего-то холодненького хорошо бы выпить, но постеснялся. Огляделся... Он всегда знал, что пенсионеры бывают разного значения, Интересно, кем была ответственная квартиросъемщица? Наверняка не меньше директора фабрики.

— Подозревать некого,— решительно заявил Петухов.— Все мы тут люди свои. И должен сказать, съели вместе сто пудов соли. Одним словом, все мы вместе работали в одном торгпредстве, за рубежом.

Сиволодский поинтересовался, где именно. Петухов, разъяснив, продолжил:

— Взять эту вещь никто не мог. Ее даже сегодня не видели. Из этой комнаты практически никто не выходил и в ту комнату не заходил. За редким исключением. Прежде всего покидал эту комнату я. Но не дальше холла.— Он кивнул за стеклянные двери.— Я там танцевал цыганочку. На ковре неудобно.— Сиволодский невольно опустил глаза — на ковре топорщились целлофановые лохмотья.

— Комнату покидала Наталья Сергеевна Попова,— Петухов указал на строгого вида женщину лет двадцати пяти,— она учительница, с детьми играла в детской комнате, но не там, где хранились ценности. Подходил к ней ее супруг, кандидат технических наук, между прочим, очень уважаемый человек. Он на трюмо видел коробочку.

— Футляр, красивый футляр я видел через раскрытую дверь,— пояснил глухим басом Константин Сергеевич Попов.— Мне показалось, футляр был раскрыт.

— Показалось или был раскрыт? — уточнил Сиволодский.

— Я не присматривался, но, кажется, раскрыт.

— И дети...— добавила сухощавая брюнетка с подсиненной проседью,— дети там играли.

Петухов степенно кивнул:

— Дети играли в другой комнате. Они исключаются. Были под присмотром взрослых.

— Какого возраста дети? — осведомился Сиволодский, прикидывая, как их придется допрашивать: с родителями, с педагогом...

— Дошкольного, Пяти и пяти с половиной лет. Ирочка и Викеша,— пояснила та же дама с подсиненной проседью.

— Мы готовы помочь следствию всеми силами,— решительно заявил Петухов,— можете нас обыскивать. Мы даже настаиваем на личном досмотре.

Сиволодский задумчиво покачал головой. Знал бы, что придется обыскивать женщин... но, кажется, майор Левченко на задание раньше выехала. Подождать да позвонить? К тому же у нее опыт работы по поиску драгоценностей. Но пока ее нет.

— Я могу видеть пострадавших?

Из-за стола вскочила полная женщина, суетливо бросилась к дверям.

— Жена моя,— успокоительно уведомил Петухов.— Петухова Анна Николаевна.

Сиволодский услышал ее голос:

— Сана, Саночка, возьми себя в руки... Там пришли... Нет, другой. Оттуда. Альберт Петрович, дайте же ей руку... Инна, накапай валокордина... Как это нет? Чтоб в доме не было сердечного?!! Вы с ума сошли...

Через несколько минут Александра Эдуардовна вышла. Под руку ее поддерживал адмирал. «Ну вот, теперь ясно, куда я попал»,— подумал Сиволодский и поднялся.

Хозяйка протянула паспорт и изящным жестом пригласила лейтенанта следовать за ней.

— Это произошло здесь? — спросил Сиволодский, оглядывая комнату Александры Эдуардовны. В комнате было множество красивых вещей: японские статуэтки нэцке, вьетнамские лакированные миниатюры, серебряный туалетный набор на трюмо ,китайские фарфоровые вазы, на письменном столе инкрустированный прибор, тоже китайский.

«Было гут что взять, кроме браслета, если вор серьезный, хладнокровный, а другой рисковать в полном народу доме не станет»,— подумал лейтенант.

Александра Эдуардовна подвинула к торцу стола кресло и уютно устроилась в нем, укрывшись большим ярким шотландским пледом.

— Михаил Игоревич,— печально сказала она,— может быть, пока мы отложим формальности и начнем поиск? Вы привезли собаку?! Пусть она и займется своим делом.

— Видите пи...— замялся Сиволодский,— прежде я должен знать, что искать собаке. Опишите вашу пропажу.

Александра Эдуардовна резко откинула плед, поднялась и подошла к шкафу. Через, минуту перед Сиволодским лежали серьги, кольцо и брошь.

— Вещи золотые? — спросил он, когда Александра Эдуардовна снова села. Сиволодский не предполагал, что простую бирюзу оправляют в золото. Да и техника финифти в его представлении связывалась с серебром, мельхиором...

— Да,— утвердительно кивнула Соколова,— там есть проба. Лупа в верхнем ящике стола, если угодно,— голос ее звучал отрешенно.— Помню, мы с Альбертом Петровичем пошли в театр. Приехал Брехт со своей труппой... После работы, очень торопились, по дороге забежали в нашу торгпредовскую столовую перекусить, на мне были белое платье китайской чесучи и этот гарнитур. Я вошла, и все перестали стучать ложками...— Александра Эдуардовна заплакала.

«Так, значит, дело было до 1956 года,— вспомнил Сиволодский даты жизни Бертольда Брехта, пьесы которого он недавно прочитал, то есть после войны, когда уже существовал его театр... И жили они с мужем в те времена за границей. Вещь хоть куда... Красивая, золото, плюс работа, ценность, конечно. Но не валютная же это ценность, чтобы так убиваться! Воспоминания, наверное, связаны...»

— Скажите, Александра Эдуардовна, сколько стоит весь гарнитур?

— Я не знаю, сколько он стоил,— это подарок Альберта Петровича.— Сейчас за него дают, за целый, не менее сорока тысяч.

— Да не может быть! — вырвалось у Сиволодского.— Филигрань богатая, но...

— Это не филигрань, молодой человек,— оскорбилась Александра Эдуардовна,— это золотая скань, это иранская бирюза, гляньте на игру черных прожилок!

И тем не менее Сиволодский недоверчиво покачал головой: сорок тысяч — явное преувеличение, впрочем, сколько бы ни стоили украшения, его дело — их искать и найти.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил лейтенант.

Александра Эдуардовна только развела руками и снова заплакала. Сказала сквозь слезы:

— Как же мне подозревать родных и близких, очень близких людей? Я не выдержу подобного разочарования...

Последняя фраза все же обнадежила лейтенанта — как ни больно ей, но подозрения, однако, существуют. Тогда начнем по порядку:

— Где были эти вещи, когда вы видели их в последний раз?

— Здесь, в шкафу,— ответила Александра Эдуардовна, не задумываясь.

— Почему же один из гостей утверждает, что заметил раскрытый футляр от браслета на трюмо? Он и сейчас там лежит, этот футляр... Разве вы не видите?

Александра Эдуардовна вздрогнула. Впилась взглядом в подзеркальник. Долго всматривалась в знакомые предметы. Лейтенант увидел, как у нее начали мелко дрожать колени.

«Что же, выходит, я сама положила? — тревожно подумала она.— Но когда? Совершенно не помню. Или это все-таки Инна, из мелкой зависти, из мести, из мещанской своей ограниченности? Значит, спрятала, чтобы сделать мне больно! Дурацкого тоста ей оказалось мало... Но это уже дело не милицейское. Пусть лейтенант только найдет, и если это она, я объясню, как в тот закуток что попало...» Неимоверная злоба против дочери поднялась в груди Александры Эдуардовны. Она вообще удивлялась, как из ее Инны могло получиться нечто путное. Когда матери приходилось кому-то говорить о дочери, она всякий раз начинала со слов: «странно», «удивительно».

Удивительно, ничего на мордашку вышла! — Инна не была похожа на мать. Как ни странно, закончила все же вуз, на работу в приличное место попала! Правда, Инна, по представлениям Александры Эдуардовны, никогда не блистала интеллектом.

Чудеса, нашла приличного парня! Виктор оказался даже очень хорошим человеком. Только, по мнению матери, дочь слишком уж была уверена в муже и позволяла себе дома выглядеть как послевоенная домработница.

Но что больше всего раздражало Александру Эдуардовну в дочери, да и в зяте тоже,— это их подспудное, вслух не высказываемое и оттого еще более твердое несогласие с ее взглядом на жизнь. У Инны и Виктора оказалась совершенно иная шкала ценностей. И не было даже стремления повысить ее! Ну ладно, Виктор, он с детства в своей подмосковной семье ничего слаще морковки не ел. Но Инна! Конечно, кровь не вода, отец Инны при всех чинах, постах, регалиях всегда был равнодушен к быту и комфорту, к самой идее благополучия, как понимала ее Александра Эдуардовна, от того они, в общем, и разошлись. И не познала Инна ножниц между желаниями и возможностями, тех самых ножниц, что заставляют быстрее соображать и быстрее крутиться а этой жизни. Оттого она так и взъелась сегодня... Беседы застольные вышли, конечно, не слишком тактичными, но ведь никто никого не хотел обидеть. Хотя, если посмотреть правде в глаза, то действительно нынешние дети по гроб жизни должны быть обязаны своим родителям — во всяком случае, тем из них, что собрались за столом Александры Эдуардовны, за исключением, пожалуй, только Альберта Петровича. Все обязаны — всем джентльменским набором: квартира, машина, дача, престижная служба, иногда — научная степень.

— Я не знаю, чего вы ждете,— очнувшись от своих дум, нервозно проговорила Александра Эдуардовна.— Есть футляр, который брал в руки вор. Почему вы не догадались привести с собой эксперта, чтоб он снял отпечатки пальцев?

— Я и сам в состоянии провести дактилоскопию,— успокоил ее Сиволодский,— хотя футляр брало в руки столько людей и он так мал, что... Не скоро найдешь верный неискаженный отпечаток. Но я сделаю...

Александру Эдуардовну уже не нужно было успокаивать. Она была уверена, что собака сумеет отыскать пропажу, куда бы Инка ее ни сунула.

Кинолог с Джерри так и сидели в холле. Дети поставили перед собакой мисочку с водой, но она только косилась, высунув язык. На детей глядела серьезно и вдумчиво.

Но тут Сиволодского осенила мысль. «Как же так,— подумал он,— футляр валяется, хозяйка видит его, но пропажу обнаруживает...» .

— Александра Эдуардовна, при каких обстоятельствах вы обнаружили пропажу?

— Видите ли... Моя дочь... Очень утомилась и...— Сиволодский не понял, отчего эта уверенная женщина вдруг так растерялась,— Пошла прилечь. Я подумала, жара, надо помочь...— Сиволодского кольнуло, он слышит полуправду, но почему? — И я зашла в свою комнату, чтобы взять из аптечки...— Вот где полуправда, отметил Сиволодский, в этой комнате лекарств нет, когда он пришел, жена Петухова удивлялась, что в доме нет сердечных капель. Зачем Соколовой легенда? — Я взяла китайское средство, очень действенное при переутомлении... Полезла за ним и...

— Сана,— с порога окликнул Александру Эдуардовну адмирал. Сиволодский повернулся на его голос.— При чем тут... Ведь это я просил тебя надеть гарнитур; вот почему ты и полезла в шкаф,— адмирал усмехнулся.

— Это-то само собой,— замахала руками Александра Эдуардовна.— Я же рассказываю... Я не умею по-вашему, ать-два! Я соблюдаю последовательность... Я достала капли для Инны. Вспомнила вот... о просьбе Альберта Петровича. Да, полезла в шкаф...— глаза женщины наполнились слезами, но Александра Эдуардовна на сей раз справилась с собой, проглотила комок.— А там... А там только один футляр, круглый. А вот этого, длинного, нет. В панике я его и на трюмо-то не заметила. Мне сразу дурно самой стало. И я сразу же вызвала милицию.



Адмирал опять усмехнулся — на сей раз зло.

Лейтенант Сиволодский передал продолговатый затейливый футляр кинологу.

Джерри чихнула, без ее нюха можно было определить, что футляр пахнет застарелыми духами. Собака снова потянулась мордой, принюхалась, затанцевала не месте, натягивая поводок и чертя носом по полу, затрусила к двери. Подняла морду и скованно через намордник гавкнула, оглядываясь на хозяина. Кинолог вопросительно посмотрел на лейтенанта.

— Открывай дверь,— сказал Сиволодский.

— Нет!!! — сорвалась с места Александра Эдуардовна,— вы нам подсунули дефективную собаку! В дом только приходили, никто из дома не уходил! Вещь в доме! Пусть понюхает другую коробку. Вы что не знаете, что у золота есть специфический запах?

Кинолог пожал плечами и вернул Джерри в холл.

Александра Эдуардовна принесла овальный футляр, раскрыла его и бесстрашно протянула собаке. Та попятилась. Кинолог бережно принял коробочку, с минуту с интересом разглядывал украшения, дал понюхать ее Джерри. Собака отчего-то заскулила, опять принялась носом вычерчивать узоры по паркету. В эту минуту в комнату вошла девочка. Джерри чуть не прыжком подскочила к ребенку, и только умелое движение кинолога не дало собаке поставить лапы на детские плечи. Джерри уже рвала намордник... Дама с высокой прической вылетела из-за стола, а за ней рванулась дочь Изабеллы Юрьевны, Люба...

— Я же сказала, дефективная собака! — закричала хозяйка дома.

— Подождите, подождите...— бросился наперерез всем Сиволодский.— Подождите, Джерри, фу! Сережа, да убери ты ее!..

Собака повиновалась, но, сидя у ног милиционера, приглушенно рычала.

— Тебя как зовут? — ласково спросил. Сиволодский, присаживаясь на корточки возле девочки.— Ирочка?

Он нашел взглядом ее мать и бабушку — обе бледные, взъерошенные...

— Это не допрос, я не нарушаю законность,— уверил он их (признаться, Сиволодский побаивался всю эту публику, за малейшую ошибку так толкнут со своих высоких вершин, что и положение о молодых специалистах не поможет).— Я только задам два-три вопроса, если позволите... Вы же сами говорили, что в интересах следствия готовы... Это не допрос. Ирочка, ты не видела браслет и бусы в комнате Александры Эдуардовны?

Ирочка посмотрела на Викешу, смущенно улыбнулась и сказала:

— Мне Викеша давал их померить. Вот сюда,— приложила она ручки к кокетке кружевного платьица, куда только что едва не бросила свои лапы собака. По комнате пошел не то вздох облегчения, не то сдержанный ропот.

— А куда же вы их положили? — тем же ласковым тоном спросил лейтенант.

— В коробочку.

— В какую? Где она лежала?

— У зеркала в комнате тети Саши.

— Да,— мужественно подтвердил слова подружки Викеша.

— Бабушка, извини, пожалуйста, я дал Ире померить. Но мы положили обратно...

— Когда это было, ты помнишь? Ты взял из шкафа?

— Нет,— Викеша отрицательно покачал головой.— Они и лежали у зеркала. Коробочка была закрыта, мы открыли, померили и положили обратно. К синему эти бусы не шли,— заключил Викеша, с гордостью посматривая на бабушку. С неделю назад она проводила с ним «урок хорошего вкуса», нечто новое в его жизни, когда объясняют, что это совсем не просто, какую надеть рубашку к шортикам.

— Когда, когда это было? — повторил вопрос лейтенант.— Взрослые уже сели за стол?

— Нет. Бабушка, им кухню показывала. А потом мы положили на место, честное слово.

Сиволодский даже глаза закрыл, соображая. Гости и хозяева находятся в той, левой половине квартиры. Осматривают кухню и, видимо, столовую. В это время дети вбегают в комнату бабушки, играют украшениями... Почувствовав приближение взрослых, поспешно складывают, а точнее, кидают все обратно в футляр. В это время входит толпа. И кто-то, пока остальные отвлечены осмотром планировки и обстановки, незаметно опускает украшения в карман. Или за вырез платья. Значит, этот кто-то все-таки здесь. Но как проводить обыск без санкции прокурора? Однако делать что-то надо. Сиволодский поднялся и решительно повернулся к человеку с фотоаппаратурой:

— Позвольте осмотреть ваши чехлы и футляры...

Тот отреагировал совершенно спокойно: «Ради бога».

Только Сиволодский принялся методично осматривать замки и застежки, как опять раздался взволнованный голос хозяйки:

— Я не позволю обыскивать моих гостей! Да еще Валю! Он... Он сын нашего торгпреда, нашего покойного торгпреда, это дитя колонии, он не мог!..

— Извините,— сказал Валентин Сиволодскому,— но я в ту комнату вовсе не заходил... Опоздал к торжеству. Прямо к столу попал. Так и не осмотрел квартиру.

— Это точно,— подтвердил оказавшийся рядом Майоров,— Валя пришел позже всех. И с места не двигался. Даже, извините, в туалет.

Кроме фотоаппарата, вспышки и разных оптических приспособлений, в чехлах ничего не было, ничего, ни тайничков, ни мелких карманчиков для мелких вещей... Сиволодский извинился.

— А вообще это правильная мысль, и не нужно возражать. Сана,— с вызовом заявила Петухова,— пусть нас всех обыщут, пусть,— и она пошла грудью на Сиволодского.— Вот я, вся перед вами... Вот, смотрите!

Ее муж, следом за ним Майоров принялись извлекать из карманов мелкие предметы и методично складывать их на стол. С заминкой, но их примеру последовал дедушка Ирочки. Бабушка и мама Ирочки молча положили перед Сиволодским свои дамские сумочки. У Петуховой сумочки при себе не было — осталась в машине, но она не унималась:

— Саша, давай, пойдем в ванную, я при тебе до гола разденусь.

Сиволодскому вдруг стало стыдно.

Адмирал подошел к лейтенанту:

— Я уверен, Александра Эдуардовна, вероятно, просто забыла, куда убрала свои драгоценности. Я попросил надеть их, это верно, но она забыла, наверное, как достала их из шкафа, ее, видимо. Что-то отвлекло, она запамятовала, как оставила футляр у зеркала... Например, собираясь встречать гостей.— Слова «забыла», «отвлекло», «запамятовала», «оставила» адмирал произносил с явным нажимом.

Сиволодский вяло покивал головой:

— Все в один голос показывают, что Александра Эдуардовна больше не возвращалась в свою комнату до того, как была обнаружена пропажа. Я не могу не верить показаниям очевидцев. И до определенного момента не имею права обыскивать их. Однако, собака повела к двери. И, уж извините, она чуть поцарапала дверную обивку, требуя дверь открыть. Вещи унесли, товарищ, адмирал, скорее всего так...

«Я его понял, пусть и он поймет меня...— уныло думал Сиволодский.— Я-то понял его, насколько мой розыскные действия здесь нежелательны. Пусть и он меня поймет, что в этих условиях мне тут делать совершенно нечего. Середины нет».

— Если вещь в доме,— продолжал Сиволодский,— и просто забыта, Александра Эдуардовна сама ее найдет. А если нет... Вещь такая всплывет. Ни через одну таможню не проскочит. Комиссионным магазинам будет дано соответствующее...

Адмирал похлопал Сиволодского по плечу:

— Вы верно рассуждаете. Почти верно. Потому что из квартиры никто не уходил. Вот так-то!

«Дело семейное, пусть сами разбираются...» — заключил про себя лейтенант и поискал глазами фуражку.

— Да, я, видно, могу отбыть. Ну, если что, напишите подробное заявление, мой протокол его подкрепит. Начнем все сначала,— он тяжело вздохнул, кивнул кинологу и шагнул к двери.

Вы уходите? — вскричала Александра Эдуардовна.— Да как вы смеете! Я не отпущу вас до тех пор, пока браслет не будет найден!

— Хорошо,— помолчав, сказал Сиволодский,— отпустите собаку, животное отдыхать должно...

Зазвонил телефон. Соколова схватила трубку: «Да, разумеется, минуту»,— и снова обратилась к лейтенанту, ее тон был многозначителен:

— Я ведь предупреждала, Михаил Игоревич. Могу и до министра дойти. Вот, пожалуйста, звонят... Следователь по особо важным делам полковник Быков. Он просит вас.

Сиволодский поначалу удивился, но если принять названную хозяйкой стоимость похищенного браслета на веру, то... И одновременно обрадовался, что к делу подключился именно Быков, у которого он проходил практику. Плотно закрыв дверь в холл, лейтенант коротко рассказал ему о своих затруднениях.

— Так, так,— повторил Быков в ответ,— и не выпускают... Молодцом, правильно. Пришел — делай дело. Сыщик ты или кто? А может, в окно злоумышленник камушки выкинул? Не строил такой версии? Напрасно. А под окном сообщник золотишко принял. А? Рвалась собачка? Рвалась... Хорошо. Вот и надо было уходить с собачкой, пока рвалась. Ладно, жди. Больно ситуация экстравагантная...

Она и Он.

Вот где, оказывается, нужно отдыхать. В Подмосковье. Денек-то какой! Полное отдохновение... Забыла, что и бывает такое. Вот как жизнь к коновязи поставила — расслабиться как следует не умеешь! Однако все время лезет в голову мысль: когда этот молодой человек начнет приставать к ней. Сейчас или вернувшись из воды? Хотя зачем плохо думать о человеке, которого она, по существу, не знает? Ведь поначалу он ей даже понравился: деловитый, подтянутый. С подчиненными предельно корректен, хотя они у него... гм... так себе народ. Однако он умеет — и свое достоинство не уронить, и быть справедливым с ними. От совсем уже негодных пытается избавиться. И, если говорить честно, те, кого он набрал вместо сброда, что уютно существовал при старом директоре, делают ему честь. Компетентны, умеют работать с людьми. Прекрасно выглядят. Он даже настоял, чтобы всем на заказ была сшита спецодежда с фирменными знаками, и, пожалуй, дело от того только выиграло, хоть ей и пришлось покрутиться, выискивая дополнительные средства. «Мы напрасно мало внимания уделяем внешней стороне. С нее все начинается. И он молодец, что уговорил меня обратить внимание и на людей, и на обстановку, и на оформление. Говорят, подступался с этим и к старому директору, да он работал настолько по старинке, что... Вовремя ушел на пенсию, иначе гореть ему на бюро райкома... Хотя наверняка нечистым ушел. Вот как бы только этот при своей модерновой деловитости и любви к воплощению всех передовых идей... Есть в нем нечто отталкивающее, однако».

То, что в этом красивом молодом человеке была какая-то червоточина, она ощущала чутьем опытной женщины. И как сведущий работник, по долгу прежней службы много проанализировавший и разобравший чужих ошибок и служебных проступков, знала: за блестящим фасадом с легким искривлением что-то должно быть. Вот и в этом парне ее многое настораживало — живет явно не по средствам и в общем-то скрывать этого перед ней не желает. Почему? Собирается втянуть ее в свои дела? А может, ничего за ним нет и она вдруг ослепла и разучилась разбираться в людях? Значит, средства откуда-то сбоку? Его благодарят? Но она так поставила дело, что слева ничего не придет и налево ничего не уйдет. Полмесяца назад он попросил помочь его друзьям. Безвыходное положение. На руках у них ребенок и пожилая мать. Надо помочь, нет у них возможности действовать общим порядком. Вышла она глянуть на этих друзей. Загадала — если из тех, которые... тогда ясно, понятно, откуда у него средства. Однако перед ней стояла скромная молодая пара. Ребенок и пожилая мать у них действительно оказались. Она помогла. Все происходило при ней. Его вообще рядом не было. Да и это такие, видно, ребята, что с них и брать нечего. Грешно даже.

А может, он решил доставить ей это загородное удовольствие в знак признательности за помощь друзьям? Он человек внимательный и воспитанный, в этом она имела случай убедиться. С облегченной душой пошла в воду. Да, он был прав. Их всего пятеро: небо, лес, вода, она и он,— далеко заплыла, и все дно видно. И карасики тени ее пугаются... Хорошо здесь, только очень неловко было, когда подъехали к тому самому шлагбауму. Сразу почувствовала, что села не в свои сани. И эта ухмылочка на гладкой физиономии его приятеля, дежурного офицера. Так и не поняла, что за войска. И не милиция, и не внутренние... Похоже на форму лесоохраны, но он же говорил — офицер! Вот так все с ним, все прекрасно, и вдруг что-то не то. Ну почему, почему?

А что если эта загородная прогулка — тонкая форма благодарности, при чем тут подарок? Конечно, ничего особенного, недорогая вещь. Тем более действительно у нее сегодня день рождения... Однако почему он дарит семейную реликвию ей, чужому человеку, а не жене? Хотя бы в благодарность за «Фольксваген»?

Когда она вышла на берег, он поднялся, набросил ей на плечи полотенце и нежно промокнул спину. «Сейчас...— встревожилась она,— сейчас...» Но он даже не обнял ее, а пошел к машине.

«Вот еще что настораживает,— подумала она,— он молод, по своим способностям может претендовать на более солидную должность, а не стремится...»

Он вернулся с пластиковой сумочкой, сел рядом.

— Послушайте,— спросила она,— отчего вы не учитесь?

— Учился,— ответил он.— Три курса физмата в педагогическом. Но... Не мое это...— он помолчал, внимательно взглянул на нее, улыбнулся робко,— ладно, вам доверюсь. Только ради бога, больше никому. Не хочу выглядеть смешным. Я уже пятый год в Литинститут поступаю.

— Литинститут? — искренне удивилась она. Он заметил, что глаза ее расширились, взгляд стал другим, словно она впервые увидела его, увидела по-новому.

— Ну и что же? — спросила участливо.— На чем сыпитесь? Творческий конкурс? Это ведь всегда тяжело...— добавила она с пониманием.

Двоюродная сестра ее училась в текстильном, на модельера. Вся семья до сих пор помнит, что такое творческий конкурс»

— Вы оружия не складывайте. Поступайте. Если нужен отпуск, пожалуйста. Это и в трудовом законодательстве учтено.

— Благодарю...— кивнул он и подумал: «При чем тут отпуск... Мне бы к редактору пробиться».

Свои стихи он относил в одну из отраслевых газет. Там, в отделе культуры, сидел литконсультант, и дальше этого фильтра дорога ему закрыта. Он чувствовал, литконсультант — симпатичный мужик, дал же он ему рекомендацию в Литинститут и пробил публикации в областной газете тех краев, откуда сам был родом. Но больше все уговаривал читать, набираться литературной культуры. Да что он, Некрасова с Пушкиным не знает? Как это он должен учиться у них? Надо пробиваться к редактору. Надеюсь, поймет. И вообще если во что верил, так это в силу взятки. Мать прошлый год болела. Да она умерла бы, если бы он не прорвался к завотделением и не поставил ему для начала ка стол французский коньяк. Тут же и медсестра нашлась, по ночам дежурить. А так... «У нас за больными ухаживают родственники». Это что же — ему, что ли, во ночам матери судно подавать? Он, между прочим, сын, а не дочь, чтоб в женской палате крутиться. И сестры у него нет, даже двоюродной.

Или. Как он и в пед поступал? Отец достал секретарю приемной комиссии покрышки для его старого «Москвича» — тогда с резиной было плохо. И четыре курса за счет чего его тянули, не выгнали за полную неспособность к точным наукам? Попал он на физмат, к слову сказать, только потому, что на других факультетах и в других институтах среди преподавателей знакомых не нашлось. Исключительно за счет автомобильных запчастей, которыми по сей день командует его папаша — директор автохозяйства. Потом надоело, сам ушел. А то мог бы и закончить. Диплом получить. Но зачем? Учителишкой бегать с классным журналом за сто тридцать рэ? Опыты с электричеством проводить? Да эти деньги он за два дня имеет безо «сякого электричества. А опыты ставит поинтересней и с большим толком...

Он посмотрел на свою спутницу и не увидел браслета. Сняла... вот досада! Снова надел ей его на руку, поцеловал запястье.

— Отчего вы эту вещь жене не подарите? Семейная драгоценность должна оставаться в семье...

Он усмехнулся так же печально, как тогда, когда говорил о своих стиха»

— Эту девушку мама приучила носить только бриллианты... 

Инна.

Руки у Александры Эдуардовны были все-таки старческие, морщинистые и веснушчатые. Она крепко держала этими руками плечи полковника милиции Быкова и говорила, переходя на шепот:

— Вы не представляете, полковник, родная дочь требует, чтобы я обыскала eel Родная дочь! Да, они спровоцировали... Дали повод, подали пример... И теперь вы должны, вы обязаны найти негодяя... Я не стану ее обыскивать... Она там, в ванной, она ждет... Какой ужас, ужас какой! Да, потом я хочу вам сказать. Я взяла в долг... у своей подруги... под этот браслет. Двадцать четыре тысячи. Вы не понимаете, что это такое? Вы не поймете. Это вся моя жизнь...— в расширенных зрачках женщины был неподдельный ужас. Быков даже невольно попятился от нее.— Покупатель уже был. Это народная артистка республики. Такие вещи не продаются по комиссионкам. Что я скажу ей? Сорок тысяч! Умоляю вас! Умоляю...

...Человек, открывший Быкову дверь в квартиру, прошелестел сухими губами:

— Вы знаете, товарищ полковник, тут был скандал, но ваш молодой коллега не учел важного и определяющего обстоятельства. Скандал — не афишируемый. Обратите особое внимание на дочь и зятя хозяйки. Мы думаем, это кто-то из них... Наследство! Если она продаст драгоценности, что им останется? За эту мебель через десять лет и половину стоимости не дадут. Они не глупые люди, она математик...

— Ваша фамилия? — оборвал Быков аскета.

— Тронский... Иннокентий Дмитриевич, будем знакомы.

И только избавившись от Тронского, Быков тут же оказался в цепких руках хозяйки дома.

— Так где ваша дочь? — спросил он.

— Там... В ванной. Но умоляю...

Быков спокойно отвел руки женщины и пошел к Инне Аркадьевне Поповой, как представил ему дочь Соколовой лейтенант Сиволодский.

— Здесь, Вячеслав Иванович,— предупредительно прошептал лейтенант,— здесь надо очень осторожно. Это такие люди!

В возрасте Сиволодского Быков еще попадал под влияние магии слов «значительный», «солидный», «влиятельный». Однако за последние пять лет ему довелось допрашивать и проводить обыски разных «значительных» и «солидных» людей, и эпитеты эти вовсе не определяли их человеческого достоинства и порядочности.

«Пока Сиволодский отвечал лишь на вопрос «кому выгодно?»,— думал Быков, слушая полушепот лейтенанта,— И по его рассказу получается — либо всем, либо никому. Это уже, как шутит мой друг прокурор Павлов, «ограбление почтового поезда». Поэтому вместо классического вопроса «кому выгодно?» будем ставить вопрос иначе: «кто мог?» Кто мог вот из этих уважаемых, благополучных, значимых пойти на преступление, кражу и почему? Вообще-то лейтенант сделал тут асе, что мог, в том числе и ошибки. Употреблять власть не осмелился. Не выяснил конкретно, кто эти люди. Пенсионерка союзного значения? Кто об этом сказал? Крупные работники Внешторга? С чего он взял? Роскошь квартиры глаза затмила? Мало работает, не понял еще, что самые роскошные квартиры — у тех, против кого направлен закон о нетрудовых доходах. Золотой столовый набор: ножи, вилки, ложки, я, помнится, как-то конфисковал у приемщика стеклотары.— Быков толкнул дверь, до которой проводил его лейтенант.— Ну что ж, начнем... Попова Инна Аркадьевна..»

На пуфе, подперев голову руками, сидела худенькая женщина, закутанная в махровый халат. Она медленно подняла к нему лицо.

— Здравствуйте,. Инна Аркадьевна. Полковник Быков, Вячеслав Иванович.

— Вы будете меня допрашивать сейчас или увезете,— обреченно спросила она.— Все решили, что это я, и больше некому...

— Вот глупость! Просто люди начитались детективов... Маму свою простите, хотя она и не права. К тому же нужно войти в ее положение. Она что, хотела продать браслет?

— Да, за долги,— ответила Инна.— Мама заняла большую сумму, надеясь именно, на этот бирюзовый гарнитур. Шубу из настоящего леопарда она продала, чтобы купить вот эту спальню...

— А у меня дома такая же — «Режанс»...

Инна усмехнулась:

— Только вы, наверное, покупали ее до повышения цен.

— Да, конечно... Кем вы работаете, Инна Аркадьевна?

— Я инженер-программист в НИИ. Честно говоря, в этот район мы переехали, чтобы мне не тратить на дорогу два часа в один конец. Мы раньше у Выставки жили. А вообще я не хотела меняться.

— Почему?

— Ответ повлияет на успех розыска?

— Нет, но... Люди обычно руководствуются чисто практическими соображениями. Многие бы хотели иметь такую квартиру. Эта квартира ведь ваша. Ваша и вашего мужа.

— Эта квартира моей мамы, и долго еще будет принадлежать ей,— подчеркнуто твердо произнесла Инна.

«Так... она не кривит душой. Мораль: к браслету и другим драгоценностям она тоже относится как к вещам сугубо материнским, твердо зная, что мать может поступать с ними как угодно — хранить, носить, продавать, дарить... Такое не сыграешь».

— Значит, инициатором обмена была ваша мама? — снова задал вопрос Быков.— Она мудра.

— Мама вообще очень умная и практичная женщина.

— Кем же она работала за рубежом? — поинтересовался Быков, предполагая, что Соколова занимала достаточно высокий пост.

— Иномашинисткой в торгпредстве... Печатала тексты на иностранных языках... Одно время была личным секретарем торгпреда Степанкова. Иногда выполняла обязанности переводчика. Тогда было неважно со специалистами. А ее с детства тетушки учили...

— А потом мама вышла замуж за Альберта Петровича,— попытался продолжить за Инну Быков, все еще отыскивая источник высокого благосостояния семьи.

— Нет. Альберт Петрович старый мамин...— Инна на секунду замялась,— друг.— И вдруг глянула с вызовом.

«Что, поздняя материнская любовь не нравится замужней дочери? А Соколова, оказывается, жила одна,— подвел маленький итог Быков,— и самостоятельно заработала на все, что я здесь вижу. Любопытный парадокс: машинистка там и машинистка здесь... Разительный контраст. Несоизмеримый результат трудовой деятельности. По сути, при равном труде. В чем же дело? В тех отчислениях, что идут на сберкнижку? Это отчисления заработной платы, соответствующей установленным ставкам. Разница в валютных курсах? Но там тоже надо есть, пить, одеваться... Спекуляция заграничным дефицитом? Скорее всего. Интересно, наши ведущие юристы, размышляя над вопросом, что считать нетрудовыми доходами, при подготовке Указа по борьбе с ними учли вот эту частность? Надо расспросить гостей, пусть расскажут о житье-бытье Соколовой за границей. Они там сейчас такие раскаленные все, невольно раскроются... Адмирал? Но может быть, и адмирал сыграл определенную роль в накоплениях? Или наследство? Тех же тетушек... Любят у нас ссылаться на наследство».

— Мне сказали, Инна Аркадьевна, в доме произошел скандал. Якобы вы его виновница.

— Виновата,— вздохнула Инна.— Было. Не знаю, как вам объяснить. Долгая история...

— У нас есть время. Это связано с вашим нежеланием съезжаться?

— В какой-то степени. Но дело не в этом. Понимаете... Люди, которые тут собрались... Я их плохо знаю, хотя это старая мамина компания, но мы всегда жили с ней раздельно... И все они как сговорилась доказать, что родители — всё, а мы, дети, ничто. Я никогда еще не попадала под такой обстрел. И я не позволю нас с Витей унижать.— По лицу Инны неожиданно потекли слезы.

— Проблема отцов и детей слишком стара, к ней следует относиться философски,— заметил Быков.

— Но они явно хотели подчеркнуть нашу ничтожность,— Быков удивился: только что слезы градом, и вдруг такое холодное презрение в голосе.— Конечно, мы с Витей такую квартиру не подняли бы, да и зачем нам эта роскошь? А на приличную обстановку вполне сами бы смогли заработать. Я брала бы чертежную работу. Виктор — сверхурочную...

— Где работает ваш муж?

— Механиком в гараже, в крупном автохозяйстве. Окончил автодорожный техникум, его ценят. Виктор очень хороший человек..

— Я рад, что вы его любите.

— Я не о том... Мама не захотела ждать, когда мы с Виктором сможем обставить квартиру, вот в чем дело. Ей все нужно было сразу. И началось... Шубу продала, в долги влезла... Под бирюзу набрала денег у нескольких человек! Мне с самого начала все это не нравилось.

— Извините, Инна Аркадьевна, но мне всегда казалось, что бирюза не драгоценный камень, как, скажем, и малахит.

— Если уральская бирюза, то да. А вот иранская...— драгоценный камень наравне с цветными корундами, рубином, изумрудом. И только иранскую бирюзу оправляют в золото.

— Спасибо за справку, не знал. А откуда знаете вы? Интересовались, ходили оценивать?

— Что вы? — Инна даже отпрянула от следователя.— Я к маминым вещам не прикасалась... Об этом она сама мне рассказывала.

— И она вам сказала, сколько стоит весь гарнитур?

— Мама утверждает, что тысяч сорок. Для меня это звучит как четыре тысячи, так же невообразимо много. Мама решила, что я спрятала в отместку... Зачем? — Инна пожала плечами.— Я никогда ни на что не претендовала, поверьте... Мы с Витей жили вполне обеспечено. Отыгрывать обратно? А как расплачиваться с мамой? По чести говоря — эта спальня тоже ее.

— А ведь вы, Инна Аркадьевна, боитесь не столько финансовой, сколько моральной зависимости...

— Да, муж это называет кабалой. Он говорит, что принимать все это для него унизительно. Виктор сам смог бы заработать.

— Ну, а коль денег нет, можно и поскромнее жить? Однако ваша мама...

— Хозяин — барин,— Инна посмотрела холодно.

— Прежде чем я задам ей ряд вопросов, я должен знать одну тонкую вещь: друг вашей мамы помогал ей материально?

Инна пожала плечами.

— Да, конечно, о таких вещах не говорят и с дочерью,— понял Быков свою бестактность.— Ну, а вы как считаете, кто мог взять вещь?

— Не представляю. Альберт Петрович утверждает, что бирюза в доме. Спросите его, почему у него сложилось такое впечатление. Лично я никого не подозреваю.

«Нет, это не Инна. Слишком щепетильна, дотошно подсчитывает каждый потраченный матерью рубль. Она не могла взять бирюзу, которая должна покрыть долг, не могла»,— решил для себя Быков, поднялся и пошел к гостям.

— Я обращаюсь ко всем присутствующим,— начал он,— расскажите, кто как сюда добирался?

— Мы с женой,— сказал Петухов,— на личной машине, У нас уговор: если я в гостях выпью, машину ведет Аня, она, как стеклышко... Хотите осмотреть «Волгу»? Из окошка видна...— Петухов подошел к окну и поманил Быкова,— вот стоит, серенькая лошадка... В экспортном исполнении. Возьмите ключики. Я трудовой человек, шофер. На чужое не зарюсь, за что и ценили. И если купил «Волгу», много лет отышачив за кордоном, то исключительно за счет жестокой экономии, главным образом на питании. Не думайте, житуха за бугром совсем не рай, как думают некоторые, особенно если хочешь что-то сколотить.

«Вот и все твои «дипломаты»,— мысленно сказал Быков Сиволодскому,— это, браток ты мой, техперсонал. За исключением адмирала, которого занесла в этот круг не общность взглядов и интересов, а совсем другое».

Ключи от машины Быков у Петухова не взял, но посмотрел на него внимательно. Тот, однако, не смутился, не занервничал, не засуетился. «Сиволодский, пожалуй, прав, что Петуховы активничали в поиске бирюзы больше остальных,— подумал Быков,— Почему «цыганочку» он танцевал в коридоре без зрителей?»

— А как вы сюда добирались? — спросил Быков Попова.

— На автобусе, у Речного вокзала мы живем, удобно пятьсот тридцать третьим добираться от дома до дома...— старый человек глядел устало и печально.— Все вместе приехали. Костя с Наташей у нас ночевали.

— Вы? — вопрос к молодому человеку с фотоальбомом.

— Пешком пришел. Мне совсем рядом. Я в тринадцатом доме живу.

Быков повернулся к Майоровой:

— Как вы добирались?

— На такси.

— Номер не запомнили, автопарк, приметы водителя?

Женщина задумалась.

— Нет, я сзади сидела. Шофер был в летней кепочке, пляжной, что-то на ней написано, нарисовано, яхта, что ли... Лица не видела.

— По-моему,— задумчиво проговорил ее муж,— автопарк тот, что на Войковской или на Волоколамке. Обедать ехал, ему было по пути.— Но при чем тут такси? — Майоров пожал плечами.— Мы, товарищ полковник, люди трудовые, Я всю войну с полевой кухней прошел. Меня государство за исключительную честность на работу за границу направило. Знали, Петя Майоров в жизни государственного куска в личную кастрюлю не положит...

— Да что вы так разнервничались,— остановил его Быков,— меня интересовало только, как вы сюда доехали.

— Да уж, только... Знаю...— проворчал Майоров, исподлобья взглянув на следователя.

— Ну, а вы, товарищ адмирал? — обратился Быков к Альберту Петровичу.

— Метро, потом маршруткой. Машины у меня нет.

— В метро? В полной парадной с отечественными и, как я вижу, иностранными орденами?

— Что вы... В гражданском костюме прибыл. Переоделся уже здесь. Этот мундир хранит Александра Эдуардовна. Она умеет бороться с молью.— Помолчал и добавил,— нам, полковник, с вами нужно обстоятельно побеседовать...

— Минуту...— кивнул ему Быков и повернулся к Тронским. Семейство сидело на диване рядком поодаль от Сиволодского. Только Ирочки не хватало — ее беспечный голосок доносился из детской.

— Нас привез наш зять, Любочкин муж,— отчеканила Тронская,— на своей машине. И тут же уехал. Подъезжая к дому, мы видели Петуховых. Чужих среди мае не было. Да и в нашу машину можно сесть только вчетвером, включая водителя.

— «Запорожец»?

— «Фольксваген». Старая модель. И вообще, наш зять в квартиру не поднимался.

— Да нет, мама, Андрюша Ирочку по лестнице нес...

— Значит, он не заходил в квартиру — я точно помню.

— Ты ошибаешься, Изабелла,— раздался голос Александры Эдуардовны.— Он вошел в квартиру, поздравил меня с новосельем, но дальше прихожей не проходил. И тут же ушел, тут же. Витя его проводил до лифта. Правда, Витя? Я же просила тебя.

— Да,— ответил Виктор,— конечно.

Но следователь услышал неуверенность в его голосе.

— Номер машины вашего мужа,— спросил Быков,— обращаясь к Любе.

— Я не помню,— смутилась молодая женщина.— Забыла. Но при чем тут Андрей? Послушайте, товарищ полковник, вы не смеете. Мой муж... Да никогда! Вы что! Папа?!!

— Извините, полковник,— сказал Тронский, первым встретивший его в этом доме.— По-моему, для вас важнее, что наш зять тут фактически не присутствовал.

— Михаил Игоревич,— окликнул Быков Сиволодского,— свяжитесь с ГАИ. Как фамилия вашего зятя? Машина на него зарегистрирована? Или это ваш подарок из-за рубежа?

— Мы никакого отношения...— вдруг засуетился Тронский,— это его машина, еще до брака с Любой...

Вошла Инна. Быков подошел к ней и тихо сказал:

— Попытайтесь покормить моего лейтенанта... Как бы он ни отказывался. Нам еще работать и работать,— обернулся к адмиралу.— Я готов выслушать вас, Альберт Петрович. 

Он и Она.

— Что вы так печетесь о моей жене? — спросил он отрывисто,— Ей неплохо, особенно сейчас. Она в своем высоком кругу...

— А что, вас в этот круг не допускают?

— Меня не только там принимают, но даже по-своему любят,— Он усмехнулся и подумал: «Еще бы им, которым вся жизнь купи-продай-достань, его не любить! Да он им необходим, им всем...»

— Они сегодня на новоселье у одной прелестной дамы. Этой даме под шестьдесят, у нее замужняя дочь и внук, она съехалась с ними и решила устроить грандиозный банкет. А я... Ну к чему мне терять такой прекрасный день на ненужное мне застолье? Не пью... Разговоры их наизусть знаю. Так же как и то, что они хотят слышать от окружающих. К тому же в это мероприятие я свей посильный вклад внес. Дочери этой дамы я просил вас помочь приобрести гарнитур «Гданьск». К тому же семейство отвез на новоселье. Мои полагают, что я нахожусь на исключительно деловой встрече. Для того круга причина уважительная. Для них — дело прежде всего. Что же касается Агаты Кристи...

— Кого? — спросила она с недоумением.

— Эту даму, Александру Эдуардовну, зять за глаза прозвал Агата Кристи. Она, видите ли, мемуары пишет. О своей жизни за рубежом. Ей действительно есть о чем рассказать. В свое время вальсировала с персидским шахом... Женщине с такой внешностью только с шахами и танцевать...

— Вот теперь я вижу, что вы действительно любите зрелых женщин.

— Она, кстати, единственная, кто до конца понимает мои литературные искания. И поддерживает. Если бы не она, не уверен, получил бы я сочувствие в семье жены. Так что Александре Эдуардовне я почти обязан. Первым браком она была за...— он назвал недавно умершего известного человека, чья жизнь была связана со становлением отечественной дипломатии.— Они давно разошлись, но его связи она держала крепко, делала с их помощью карьеру. Нигде никогда не училась, но языки знает превосходно. Как раньше говорили, она из «бывших». И, признаюсь, куда интереснее многих как личность. Что значит культура, всосанная с молоком матери!

— Кто же ее нынешний муж?

— О...— он многозначительно повел подбородком.— Ее зять называет его «капитан Памбург». Однажды я просил разъяснить. Это, если помните, в «Петре Первом» у Алексея Толстого есть такой персонаж, который, напившись турецкого вина, палил из корабельных орудий по султановому сералю...— она, улыбнувшись, кивнула.— Так этот самый «Памбург», будучи офицером флота при военном атташе, оказался вместе с Александрой Эдуардовной в одной стране, она в торгпредстве работала, сумел приворожить ее. Конечно, был скандал, «Памбурга» перевели в другую страну, но это его чувств не охладило. Они вместе до сих пор. Сейчас он контр-адмирал в отставке. Официального брака так и не заключили, хотя он и овдовел. О временах их большой любви Александра Эдуардовна любит рассказывать, и это получается у нее очень поэтично. Всё восторгаются: «Просто не верится, как в романе!»

— Что же этот верный рыцарь не женится на Александре Эдуардовне?

— Не знаю...— задумчиво ответил он,— Могу лишь предполагать. Как я слышал, «Памбург» тяжело переживал смерть жены, считая себя перед ней виновным. У него сын, две внучки, которых он обожает. Теперь адмирал лишь наезжает к Александре Эдуардовне — отдохнуть от большой семьи, но не более...

Она вдруг стала печальной. Он удивился. «Вот так и Стас...— горестно подумала она.— А разве я вправе его винить? Разве вправе?»

— Я сначала не понял, зачем это Агата Кристи затеяла обмен.

Потом догадался. Теперь у нее семейный дом, где вряд ли будет место престарелому другу.

«Вот и мне так нужно,— уныло подумала она.— Чего тянуть? Девять лет... Возьму на воспитание ребенка. Мальчика. Устрою семейный дом и поставлю точку. Ради чего мы мучаемся?»

«И что это я разговорился про Агату Кристу? Мне о ней как раз помалкивать надо...» — думал он, дотягиваясь до пластикового пакета, полчаса назад принесенного из машины и теперь охлаждавшегося в тенечке. Достал оттуда крахмальную салфетку и принялся раскладывать по бумажным тарелочкам фрукты — спелую черешню, персики, груши.

— По-моему, пора подкрепиться,— сказал он, приглашая ее к импровизированному столу. И надкусил грушу. Сок некрасиво пополз ему на подбородок. Ее вдруг замутило.

Альберт Петрович.

— Я не собираюсь исповедоваться или нести повинную,— начал адмирал жестко, присаживаясь в кресло и хозяйским жестом приглашая Быкова занять место у письменного стола.— Но я не хотел бы... Прежде всего я хотел бы оградить, с одной стороны, Александру Эдуардовну, а с другой стороны ,вас от лишних служебных усилий и, если хотите, от напрасных нравственных потерь. Я убежден: вещь в доме! Нет, я не знаю, где бирюза. Но убежден, это прекрасно знает сама Александра Эдуардовна.

— Не думаю, что она способна на злые розыгрыши. Зачем?

— Как вам сказать? — адмирал уставился в одну точку.— Александра Эдуардовна — женщина непредсказуемых поступков.

— Чего ради? Чтобы не отдавать деньги, взятые в долг? — продолжал сомневаться Быков.

— Не-е-ет. Этого она себе никогда не позволит.

— Оттянуть сроки платежа? Как это вяжется с ее заявлением, что встреча с покупателем уже назначена?

— Да нет же. Просто... Александра Эдуардовна привыкла привлекать внимание окружающих. И если она вдруг почувствовала, что теряет это качество... Концентрировать на себе все — от любви до любопытства или от любопытства до любви...— Адмирал уныло задумался. Почему всегда Сашуре так нужны внешняя респектабельность, видимость бонтона? За теми масками, которые постоянно надевала на себя эта женщина, он не мог, даже за долгие годы, проведенные с ней рядом, разглядеть подлинность ее натуры. Он чувствовал — одежда, обстановка, квартира, дача, машина, теперь вот семейный дом — все предназначено для того, чтобы заслонить от окружающих то скромное положение, которое, по мнению Александры Эдуардовны, она занимает в жизни. Порой Альберту Петровичу приходила мысль о том, что, не будь он на виду, вряд ли бы она уступила его ухаживаниям. Любила ли она его все эти годы? Или ей было просто лестно иметь рядом человека в высоких чинах и званиях?

До обмена он приезжал к Александре Эдуардовне на неделю-другую и откровенно отдыхал от большой и шумной семьи сына. Он мог бы и вовсе переехать к ней, но ему было всегда неприятно сознавать, что Александра Эдуардовна жаждет официоза, то есть регистрации брака. В ее-то возрасте! Не просто быть рядом, потому что иначе нельзя, а... Опять стремление к мишуре, к созданию видимости. С каждым годом Альберт Петрович все больше понимал, что регистрация брака не принесла бы им ничего, кроме несчастья. Стоило ему пожить у Александры Эдуардовны более трех недель, как он чувствовал, что «семейная» жизнь начинает тяготить ее. Разумеется, она старалась, чтобы у них все было «по-настоящему». Готовила обеды, без конца чистила и холила его парадный мундир, непременно требуя, чтобы он надевал его, когда они выбирались в театр, в концерт или в гости. И все же. он видел, что она делает это как бы через силу, создавая видимость семейного очага и всегда внутренне готова переключиться на что-то более увлекательное. Посиделки с преферансом, например...

Естественно, всего этого адмирал не стал рассказывать следователю. Однако то, что дама его сердца натура сложная и противоречивая, подчеркнул неоднократно. Но Быков решил, что адмирал способен завести его в такие непроглядные дебри, из которых уже не выбраться ни к браслету, ни к похитителю, поэтому деловито спросил:

— Как могла оказаться у скромной иномашинистки столь ценная вещь? Если она действительно ценная?

Адмирал проговорил нехотя:

— Да, конечно, сорок тысяч она не стоит, но тридцать наверняка. Если прежний денежный курс перевести на нынешний и накинуть все изменения цен на золото за прошедшие годы. Можете мне верить, я сам эту бирюзу покупал. Это мой подарок. Ей тогда исполнилось сорок. Но никто не давал ей больше двадцати восьми.

— Вам, наверное, неприятно, что Александра Эдуардовна решила продать подарок?

— Разумеется,— ответил адмирал,— но что поделаешь, жизнь есть жизнь. Коль так складывается...

— Вы столько лет вместе... Разве вы не могли бы предложить ей материальную помощь?

— ...Не мог, она бы не приняла.

— Но почему? Вы же фактически ее муж...

— В том-то и дело, что нет. Не муж. И она мстит мне за это. В том числе и щепетильностью. А может быть, и этим обменом.

Да, да, это именно так, уже про себя повторил адмирал, вспоминая тот вечер, когда его ни с того, ни с сего пригласили на семейный совет, где он никакого голоса не имел — решать, съезжаться молодым с матерью или нет. И только теперь отчетливо понял, зачем: она ждала, чтобы, присутствуя при этом разговоре, он прикинул, каково им будет встречаться после обмена, не снимать же, в самом деле, квартиру как потерявшим семейный контроль любовникам и броситься в ноги с предложением руки и сердца. Но он этого не сделал, тогда последовал обмен. И только теперь Альберт Петрович спросил себя — действительно, как ему быть? Оставить ее на старости лет одну? Нет, это совершенно невозможно. А может быть, все-таки жениться? Но как к этому отнесутся его внуки? Да и самому на старости лет не очень-то хочется очутиться под каблуком. Альберт Петрович продолжил свой разговор с Быковым.

— Я понимаю состояние Инны, особенно Виктора. Быть под каблуком у жены, это куда ни шло... Но оказаться под пяткой у тещи, да еще когда сам в жизни уже кое-чего достиг, утвердился, согласитесь, это невозможно. Однако самое страшное в другом. Рано или поздно зависимое положение родителей поймет их сын Викентий... Впрочем, асе это к пропаже браслета прямого отношения не имеет...

— Скажите, кажется, только дочь и зять Тронских не вызывают у своих близких недовольства. Кстати, что за человек этот зять и надолго пи он сюда заходил?

— Я вообще впервые оказался с этими людьми, так сказать, в одной компании. Работал за рубежом, знал их очень мало. В лицо, как говорится. Рассмотри я их там, а не сегодня, послушав их суждения, я бы советовал Александре Эдуардовне держаться от таких людей подальше. Немудрено, что их уже больше никуда не посылают, и давно. Что же касается зятя Тронских, я видел, что он пришел со всеми, но как уходил, не видел.

— Как вы думаете, что мне скажет о нем его теща?

— Надеюсь, только хорошее, они его так хвалили сегодня.

— А как вы отнесетесь к тому, что я задам Тройской несколько вопросов о жизни Александры Эдуардовны за границей?

— Дело ваше. У вас неплохая интуиция. Из всех присутствующих вместе с Александрой Эдуардовной длительное время и в одних странах работали только Тронские.

Адмирал грузно поднялся.

Василий Васильевич Петухов.

Поговорить о жизни Василий Васильевич Петухов был большим любителем. Полковник Быков понял это, едва оставшись наедине с ним. Однако Быков сразу же пресек его словесный поток, задав стрему собеседнику вполне конкретный вопрос — сколько лет он собирал деньги на свою «Волгу».

Петухов наигранно потупился:

— Три года. Всю командировку. Экономили буквально на каждой мелочи.

— Александра Эдуардовна тоже была вынуждена придерживаться жестокой экономии, чтобы достичь вот... этого благополучия?

— Вообще-то она получала столько же, сколько и я. Но ведь она одна. Хочу колбасу ем, хочу мороженое. Но и Александра Эдуардовна не шиковала. На тряпки валюту не изводила. Зато машину купила первая. Она у нее до сих пор. И в отличном состоянии — благодаря зятю.

— А говорят, она зятем как раз и недовольна. Не то зять ею...

— Кто это говорит? Майоров? Так это от зависти. Еще бы! — и Петухов, смеясь, рассказал о Майорове-младшем.

— Что же, у Майоровых сын так и не работает?

— Один раз в Ярославле ему постановку доверили. Так Петр на ушах аж от гордости бегал! Тут же забыл, как сынок его быдлом обозвал. Потом все застопорилось. Между прочим, будь эта творческая личность сегодня здесь, я бы не сомневался — его работа.

— Что, способен украсть?

— Ему отец последнее время наличные только на сигареты выдает. А мужику под сорок. Семьи нет, конечно. А нуждишки бывают, взять же неоткуда. Не захочешь, да своруешь. Особенно если где плохо лежит... А тут — тем более: все свои, на своих никто грешить не будет.

— Ну а этот, весьма скромного вида, молодой человек с фотоаппаратами? Тоже какой-нибудь неудачник?

Петухов протестующе замахал руками:

— Да вы что! Это вообще феномен не от мира сего. Для него самая большая ценность в мире уникальный кадр картины природы. Лучше цветной. В отпуск за свои деньги по заповедникам ездит, этот самый кадр разыскивает. Я его учу-учу: Валя, ты же все равно эти кадры по редакциям раздашь, так пусть они тебе командировку выписывают, что у тебя миллион, на дорогу тратиться?.. Знаете, что отвечает? «Неудобно, вдруг подведу». Он своего не возьмет, не то, что чужого.

— Значит, кроме него, остальные могли бы взять, долго не думая? — Быков умышленно резко поставил вопрос.

— Ну это вы чересчур,— возмутился Петухов.— Виктор что ли сам у себя воровать будет? Люба Тронская? Она и так всего объелась. Мама с отцом за границей только на нее и вкалывали. Зятька сейчас себе подобрали такого же, расторопного. Парень с головой, ничего не скажу. Настоящий ястребок...

— Хищный?

Петухов вдруг осекся:

— Я иное имел в виду. Боевой, энергичный,

— Долго он пробыл в квартире?

— Я видел только, как он свой «Фольксваген» парковал — мы почти одновременно подъехали. Я подшутил, лифт у них угнал из-под носа... А они пешком. Он девочку нес на руках, потом вроде сразу повернулся и ушел. Или нет... С Александрой Эдуардовной минут пять разговаривал.

— Но вы видели, как за ним дверь закрылась?

— Нет.

«Удивительно,— подумал Быков,— все утверждают, что зять Тронских ушел, не заходя в квартиру, но как он ушел, когда дверь за собой закрыл, этого почему-то никто не видел. Почему? Так и тянет на следственный эксперимент... Но прежде надо подробнее выяснить, что за личность этот зять...»

— Мне рассказывали, вы хорошо танцуете? Что же сегодня гостям свое искусство не показали, один в холле отплясывали?

Петухов ухмыльнулся:

— А вы когда-нибудь пробовали на парниковом целлулоиде плясать? Вот и мне не приходилось. А персидский ковер Александры Эдуардовны парниковой пленкой прикрыт. Для сохранности. А мы с Аней, дураки, так сделать не догадались. Вот наш ковер и вытерся. Дорогой ковер, текинский,— Петухов вдруг остановился и пристально поглядел на Быкова.— Я ж вам сказал, мы люди трудовые. Думаете, под чечетку я... Нет. Смысл? Мы с Аней последнее с книжки сняли и дали Сане в долг. Потому что поняли — последний раз в жизни устраивается. Мы ее с Аней всегда жалели: одинокая она баба. Личная жизнь для женщины — самое главное. Остальное — квартира, машина, дача, деньги — это все потом... Я человек простой, говорю, что думаю. Бабе семья нужна, особенно когда она в возрасте. Вот мы все и решили Сане помочь с дочерью объединиться, устроиться. Деньги дали без расписок, под эту самую бирюзу.

— А это вы напрасно, без расписок,— резонно заметил Быков.— Что будет, если браслет не найдется, а Александра Эдуардовна скажет, что отдавать ей нечем... простите, долг? Как я понимаю, уполовиненный гарнитур теряет ценность.

— Тогда я помогу ей продать машину,— уверенно ответил Петухов,— хоть «Волга» и старой марки, но покупатели найдутся. Да и не в долгах дело...

— А почему ваши дети сегодня не приехали? — совершенно неожиданно для Петухова спросил Быков.

Тот посмотрел непонимающе:

— У нас только сын. А что ему здесь делать? Мой Никита... весь в науке. В лаборатории своей сидит днями и ночами... Я б на его месте да с его образованием уже десяток диссертаций защитил! Может, он не тем занимается? Не пойму. Да бог с ним... Мы с Аней только для внука и живем. На сына давно рукой махнули. А внук весь в нас. Ничего напрасно не сделает, В прошлом году семилетнюю музыкалку кончил. На этот год спецшколу со шведским языком завершит. Думаем, с медалью. Это шведский, не какой-нибудь инглиш, франс... нарасхват с ним. Васятка нагляделся, как отец работает — света белого не видит. Нет, внук наш не пропадет, это точно. Сообразил уже, что мужик добытчиком должен быть, иначе он и не мужик вовсе...

Петухов заговорщицки подмигнул Быкову.

Выйдя из комнаты, следователь сказал Сиволодскому:

— Я пойду пройдусь. Кое-что обдумать надо...

Он и Она.

Он взглянул на часы. Седьмой, однако... Скоро пора удочки сматывать. Столько времени потрачено, а результат — ноль. Конечно, резерв есть — подкатить к ее дому и напроситься на кофе. Но это еще вопрос — пригласит или нет. От этой бабы всего ждать можно. Хоть в лепешку разбейся, а на работе у нее не задержится, скажет: «Дорогой мой, я тебя увольняю, и благодари, что не по статье, а по собственному... С учетом наших личных отношений. Это все, что я могу для тебя сделать».

Другая, получив приличный подарок, давно уже стала бы ласковой...

Он доел черешню, оставив ее долю и тоже пошел к реке. Дикая баба! То оттает, то снова как у себя в кабинете, застегнута на все пуговицы. Вот что с ней делать? Что ей нравится? Что она любит? Как ей угодить? На чем подловить? Так и не понял за весь день. С какого бока к ней подступаться надо? Достать, купить, услужить — этим ее не проймешь. Это не тесть с тещей и их прихлебатели. Но есть же и у нее проблемы? Или он поспешил с экспериментом? Надо бы сначала прозондировать почву. Вдруг бы нашлась прореха в ее образцовой неприступности, вот и зацепиться бы. Но это время, которое может начать работать против него. Хватит лирики, пора действовать. Побрякушку взяла? Ну и давай, расплачивайся: «Я тебе — ты мне». И нечего добрым людям голову морочить...

А она, выходя из воды, продолжала думать: «Что же все-таки он за птица такая? Сотрудничества не предлагает, с нежностями не лезет. Зачем же он привез меня сюда? Ревизию проводили — у него все чисто. Все ли? Вот, собственно, почему я здесь, зачем согласилась поехать с ним. А может, дурочкой прикинуться? Размякнуть, пожаловаться, что с моими-то возможностями, а вот не умею жить. Не до роскоши — едва-едва до зарплаты дотягиваю. И как это некоторые умеют устраиваться? Может, покажет лазейку? Или сразу поймет игру?»

Она переоделась в сарафанчик. Загорать хватит, купаться тоже, во ведь пикник, кажется, не кончен, ее ждут фрукты. Раскрыла косметичку, причесалась, придала лицу выражение удовольствия и беззаботности. Сказала: «Давайте пить кофе, я захватила термос, и чашки есть!»



— Вы домовитая женщина, оказывается.

— Что вы,— махнула она рукой,— чего нет, того, увы, нет. Скорее, сработала привычка к походной жизни,— она снова посмотрела на его машину.— Красота, а не автомобиль!

— Автомобиль — это средство передвижения в диких ритмах современного города. Знаете, мне очень нравится водить машину.

Сам процесс. Езда просто завораживает. Порой не представляю, как я мог жить без машины.

Она, не выдержав, усмехнулась:

— Как многие, очевидно.

— Вы так говорите, потому что не автомобилист. А знаете, я мог бы исправить это положение. Помочь вам.

«Так, так,— подумала она,— вот та тема, которую стоит осторожно развить...»

— У меня плохое зрение, права не выдадут.

— А у меня есть знакомый доктор. У него выход на Центр коррекции зрения. И хотя клиника там платная, все равно от желающих нет отбоя. Но я постараюсь, чтобы вас приняли. Ведь с контактными линзами права на вождение автомобиля выдают без ограничения. Это я совершенно точно говорю. Ну так... Может быть, сегодня и позвоним ему?

Она пожала плечами:

— Контактные линзы вещь неплохая, но я привыкла к очкам. Да и денег на машину у меня все равно нет.

— Неужели? Так продайте что-нибудь.

— Нечего. Если только вот этот браслет. Но ведь подарки не продают?

— Бывают ситуации, в которых жертвуют и подарками. Но за этот браслет вы едва ли получите три сотни.

«А будет занятно, очень занятно, если именно она сдаст этот браслет в комиссионку. Впрочем, вряд ли его там станут искать. Слишком много народу было в доме. Да и .мало ли где можно потерять безделушку при переезде».

— Гораздо проще занять,— вдруг сказала она.

«Хочет, чтобы я назвал ей кредитора? Или себя предложил в этом качестве? Не подловите, мадам!»

— Я слышала, теперь продается недорогая модель «Запорожца». Рублей семьсот я наскребу. Поможете с остальным?

«Э... матушка, да ты совсем нищая! Кашу с тобой не сваришь! Если ты на старой должности на «Запорожец» не отложила, значит, стопроцентная дура. Или попробовать? Может быть, как раз этой малолитражкой тебя и поймать можно, как на крючок?»

— Попробую поговорить с тестем,— ответил он ей.— Других богатых родственников и друзей у меня нет...

«Я сам тебе эти тысячи выложу. Безвозмездно, с отдачей на том свете, но заслужи их, стерва».

— Буду признательна,— она улыбнулась.— Кстати, в ГАИ у вас есть свои люди?

— Можно поискать,— меланхолично отозвался он, взвешивая, что он выиграет, если она действительно решит приобрести машину. Попадет ли к нему в кабалу или сумеет вывернуться? 

Полковник Быков.

Импозантные мужчины, ухоженные дамы... Полковник Быков раскладывал ситуацию. Повар, шофер, про которого рассказывают, как в некой стране он привез на прием торгпреда, вышел из машины, ему кланяются, перепутали: «Пожалуйте, ваше превосходительство...» Иномашинистка, как говорят, вальсировавшая с шахом.

Строитель, переквалифицировавшийся в домоуправы, торгпредства. Фотограф с инженерным образованием. Адмирал. Ничего себе компания! Совершенно обособленно — семья Поповых. Интеллигентные люди, родители Виктора, выглядели на фоне остальных бедными родственниками, которых пригласили откушать. Да что же это такое!

«Отложим в сторону досье Поповых,— думал Быков,— эти люди не могли. В них есть крепкий нравственный стержень. Или пусть катится в пропасть весь опыт моей работы. Но почему ты, Быков,— следователь спросил вдруг себя от третьего лица,— со своим двадцатилетним опытом готов подозревать Петуховых, Тронского, Майорову? Потому что их лица двоятся в твоем сознании. Потому что есть в них некое «псевдо...» Да, вот что тебя, Быков, смущает в этих людях: благосостояние они свое сколачивали на самой-самой грани дозволенного. А чтобы подальше отстраниться от этой грани надели соответствующий костюм, не замечая, что он маскарадный. Хотят, чтобы и другие не заметили подделки!..

Сами рассказывают (а что тут особенного?): за рубежом — тот откровенно недоел, этот разумно сэкономил, собралась сумма, купил нечто, привез домой и продал. Вполне официально, через комиссионный магазин. И выиграл разницу в реальной стоимости. Спекуляция? Нет: все законно. А по сути? Ведь вещь покупалась не для себя — на продажу, исключительно ради реальной разницы в цене. Так как же, Быков, считать сии доходы? Трудовыми? Честными? Покупал — ничего противозаконного не совершал. Получестные доходы? У самой грани. Тем не менее Тронский, Петухов, Майоров и их жены украсть не могли. Потому что это значило бы разрушить псевдообраз, созданный получестными деньгами. А им это совсем ни к чему. Значит, остаются двое. Александра Эдуардовна, если она решила надуть своих кредиторов. И тот, кто, как утверждают, пробыл в квартире какое-то время и тут же ушел.

Итак. Александра Эдуардовна Соколова. Друзья говорят о ней, словно за свою ее не считают. Почему? Может, быть, ответ содержится в объяснении Майоровой: «Умная, деловитая, вела себя с большим достоинством и как-то не вписалась в ту среду, которую в колонии образуем мы, лица среднего технического и обслуживающего персонала». Да и сама Александра Эдуардовна, как я понял, ни на йоту не считала себя им равной. Правда, ни видом своим, ни поведением она этого никому и никогда не показывала. Отсюда непробиваемое чувство собственного достоинства, превосходства, мало свойственное, впрочем, подлинно интеллигентным людям. Чувство превосходства над всеми, даже над адмиралом. А где-то в глубине душе — уязвленное самолюбие. Так, Александре Эдуардовне я должен задать три вопроса, в том числе: что бы вы продали, если бы у вас не было бирюзы? А теперь снова вернемся к друзьям Александры Эдуардовны. Кажется, начинаю понимать их общее недовольство детьми. Нет, это не возрастная склонность поворчать, посетовать, что молодежь не та... Дело, очевидно, в том, что правдой-неправдой, усилиями родителей ставшие интеллигентами в первом поколении детки, к глубокому прискорбию их родителей, уже не обладают жизненной хваткой своих пап и мам. Утратили за ненадобностью, сидя на готовеньком,— вот что и раздражает. Однако есть человек, которым все дружно восхищаются: зять Тронских, тот, кто ушел, не войдя... Особенно ему симпатизирует «деловой» Майоров. Интересно, какой изворотливостью нужно обладать, чтобы, будучи поваром, не перепутав, однако, свою кастрюлю с государственной, жить так, чтобы без ущерба для себя содержать сорокалетнего сыночка, взрослого мужика? Но это к слову. А к делу...— Быков невольно вспомнил, как у старого дома в центре Москвы, где он с семьей жил до недавнего времени, стоял овощной ларек. И торговала в нем тетя Поля, которую знал весь квартал, она и жила в их доме, на первом этаже. Скромно жила. Умерла в одночасье, на похороны и поминки по соседям собирали. После нее в ларьке появился некто Игорек. Заканчивая работу, он садился в «Жигули» цвета «белая ночь», зимой в шубе, похожей на волчью, летом в легком английском костюме из тончайшего шевиота, при кейсе, как у клерка, и уезжал... Куда? К кому? Подумать только, какие-то двадцать лет назад мужчина в торговле, в сфере обслуживания выглядел белой вороной, а ныне — крепкая мужская рать потеснила легкий женский отряд. Зайди в любой магазин — у мясного, гастрономического прилавка стоят молодые люди. Конечно, они легче ворочают ящики и куда быстрее овладевают двойной бухгалтерией. Смелее берут, наглее дают, откровеннее и прямолинейнее завязывают контакты, дальновидно плетут крепкую, мужским узлом завязанную сеть... Чувствуют себя прочной улавливающей ячеей.

Зять Тронских тоже числился в мужчинах настоящих. Не из этих ли он — от овощного ларька, со склада, которые ничем не брезгуют?

А ведь, если вдуматься, Тронские, Майоровы, Соколовы, полуправедно нажившиеся, вскормившие у нас бациллу «вещизма», ту самую, которая в буржуазном обществе зовется словом «имидж»,— они ведь и есть духовные родители этих мальчиков из ларьков. Они, псевдозначимые, псевдобогатые, псевдоинтеллигентные».

Быков пошел к дому. Двери подъезда вдруг распахнулись, и на улицу выбежала женщина с ребенком. Так это же Люба Тронская!

«Я так и знал — в мое отсутствие все же произошел у них этот разговор! Он должен был возникнуть и возник. Куда же она теперь рвется? Предупредить? Тишком-мирком забрать браслетик и вернуть? Невелики у меня аргументы против ее супруга, но Люба дает мне сейчас самый психологически веский. Что ж, речь идет о близком ей человеке. Если не спасти, то хотя бы самой убедиться, что он чист. Да, кто-то вспомнил все-таки, что муж ее какое-то время пробыл в квартире».

Быков быстро пошел наперерез бегущей женщине:

— Вы одна? С малышкой? Что же не дождались родителей? Еще недолго, уверяю вас.

— Ребенка нужно укладывать спать! — нервозно ответила она, чуть сбавив шаг.

— А я только собрался поговорить с вами, Любовь Иннокентьевна.

— Давайте побыстрее,— она остановилась,— и если можно, помогите с такси. Я не знаю этого района.

— Разумеется,— Быков взял женщину под руку, но она отстранилась.— Скажите, Любовь Иннокентьевна, сколько получает ваш муж?

— Не могу точно сказать. Рублей двести, наверное.

— Как же так? Он что, не отдает вам получку? — вопрос прозвучал насмешливо.

— А зачем отдавать до копейки? — вполне серьезно ответила женщина.— Мужчина должен что-то иметь на карманные расходы. Да и в доме деньги всегда есть...

— Кем работает ваш супруг? Это-то вы знаете!

— Как это кем?.. Этим... Забыла слово! Сегодня такой день безумный... Ну... Папа тоже одно время этим работал в торгпредстве. Комендантом? Нет, администратором! — выговорила она наконец с облегчением. Видно, не притворялась, действительно вспомнила.

— Где?

— В салоне мебели.

— Вы давно живете с ним?

Третий год.

— Тогда должны знать, что чуть больше двухсот рублей получает в мебельном магазине его директор. Администратор значительно меньше.

Александра Эдуардовна.

Альберт Петрович барабанил пальцами по скатерти. Александра Эдуардовна смотрела на свою чашку, будто видела ее впервые. Майорова и Петухова прятали глаза. Тронская траурно прижимала к губам скомканный платочек. Когда прозвучал резкий звонок в дверь, все вздрогнули — таким он показался неприятным, пугающим, неожиданным. Словно пришел тот, кого все сейчас подсознательно боялись. Альберт Петрович поднялся со своего места.

— Бертик, я прошу тебя! — воскликнула Александра Эдуардовна.— Ты подойдешь к двери только вместе с товарищем лейтенантом! Михаил Игоревич, у вас есть оружие? — Сиволодский невольно прыснул, вызвав этим всеобщее осуждение.

— Позовите полковника! Скорее! — Аня Петухова бросилась к дверям кабинета.

— Не троньте полковника,— распорядилась Александра Эдуардовна,— он беседует, размышляет...

Сиволодский, уже не стесняясь, рассмеялся:

— С кем, Александра Эдуардовна? Ваши гости все здесь...— и, остановив адмирала, пошел открывать.

Появление полковника Быкова вызвало у присутствовавших примерно ту же реакцию, что во всех деталях расписана на известном полотне художника Иванова.

— Я посадил вашу дочь в такси,— сказал Быков Тронским.— Можете не волноваться за нее. Лейтенант, вы выяснили, где сейчас находится «Фольксваген» Андрея Потанина?

— В зоне отдыха Перовского района, по данным поста ГАИ.— Сиволодский глянул в свою запись и назвал номер поста.

Майоров вдруг расслабился. Сам не зная почему. Как-никак, неприятно, подозрение-то, оказывается, висело... Ну и дела!

Инна вопросительно посмотрела на Виктора. Но он молчал.

— Ты что-то сказать хотел, Виктор...

— Хотел, товарищ полковник. Неумышленно молчал. Я не провожал Андрея, мужа Любы Тронской. Я не видел, как он ушел. И когда...

— Среди гостей вы его тоже не видели? — Быков переводил взгляд с одного лица на другое.

Только Тронские смотрели выжидательно. Остальные -— с недобрым любопытством.

— Мы же все мебелью любовались...— за всех ответил Петухов.

— Александра Эдуардовна, давайте снова уединимся,— сказав Быков.

Присев у письменного стола в ее кабинете, он спросил:

— Скажите, зачем вам понадобился этот обмен? Извините за нескромный вопрос, но ведь объединение с семьей дочери осложняет вашу личную жизнь? Я не тороплю с ответом.

Он увидел — она побледнела, глаза вдруг стали старушечьими.

...Глядя на трезвую, рациональную Александру Эдуардовну, не только полковник Быков, но даже дочь и зять не могли предположить, что в своих мечтах эта женщина постоянно видела... свадьбу. Свою свадьбу с Альбертом Петровичем. Пусть позднюю, но пышную. Она — в темном вишневом платье, непременно бархатном, поверх него — боа из палевых норок. Рядом — Альберт Петрович в своем парадном мундире со всеми регалиями. А вокруг все сверкает и искрится. И рядом друзья. Все те, кто одобрял или втайне осуждал их роман. Кто пожимал плечами, не понимая ее и жалел. Пусть все теперь видят, что эта связь не простая интрижка, а истинное и глубокое чувство. И пусть завидуют, пусть радуются, что она, Александра Эдуардовна, все-таки обрела то, в чем многим женщинам ее поколения по разным причинам отказано: мужа, дом, семью. И что вырвалась ома наконец из той среды «обслуживающего персонала», куда попала волей несправедливой судьбы.

Со свадьбой не вышло. Не удостоил ее Бертик своей руки. Что ж, пусть будет так. Но от своего триумфа она не откажется. Предстанет перед людьми в своей новой неожиданной роли: не легкомысленной женщины, не сумевшей устроить свою личную жизнь, а образцовой матери и любящей бабушки. Только обмен и новая квартира могли дать ей столь эффектный результат самоутверждения. Но обо всем этом Быкову она, конечно же, ничего не скажет...

Так и не дождавшись ответа, следователь спросил о другом:

— Если мы с Сиволодским не найдем браслета, вы сможете продать гарнитур некомплектным?

Александра Эдуардовна пожала плечами:

— Продать гарнитур я смогу, но в цене, конечно, много потеряю. Лучше продам машину. Я уже оговорила этот момент с Василием Васильевичем. Еще что-то наскребу. А вот с дачей не расстанусь.

Нет, не занималась Александра Эдуардовна розыгрышами и инсинуациями Но какой же ценой теперь достается ей этот богатый дом! И Быков неожиданно сказал:

— Сам недавно переезжая, знаю, как приходится соизмерять желания с возможностями. Но неужели ваш глубокий практицизм отступил перед местью женщины?

— Вы читаете в душах,— мрачна уронила Александра Эдуардовна.

«В доме бирюзы нет, как бы ни хотелось того адмиралу»,— подумал Быков.

— Хочу надеяться, Александра Эдуардовна, сегодня мы вернем вам ваш браслет.

— Ради бога,— глухо, без патетики сказала женщина.— Я никогда не делала долгов. Жила трудно, рано потеряла родителей, воспитывали меня две тетки, старые девы, учительницы, после развода с мужем тоже несколько лет тянулась из последних, во никогда не делала долгов... не зная, чем их гарантировать. Ради бога!

— Тогда за дело,— Быков решительно встал с кресла.— Вы сможете еще раз провести экскурсию по квартире, как это сделали утром?

— Конечно,— согласилась она с готовностью и позвала всех остальных.

Быков посмотрел на трюмо — раскрытый футляр от браслета все так же лежал на своем месте. Очень хорошо.

— Мы стояли вот так,— четко поясняла Александра Эдуардовна в прихожей.— Ты, Бертик, ушел — отойди. Теперь все идем в кухню.

— А когда вы прощались с Потаниным?

— Когда все ушли в кухню... Я задержалась и...

— Он мог после этого незаметно пересечь холл?

— Нет,— сказала Инна— Я бы увидела его. И Виктор был рядом,

— Хорошо,— кивнул Быков.— Идите все вместе на кухню. Вы, Александра Эдуардовна, впереди, я сзади... Все глядят вперед, верно? Теперь куда?

— Теперь обратно.

Быков попятился, вошел в кладовку рядом с кухней, прикрылся дверью, пропустил компанию и снова пристроился ей в хвост. Поймал тревожный взгляд Инны. Она уже догадывалась, как все было.

— Так... В столовую не заходили, там еще было не все готово, прямо прошли ко мне. Дверь моего кабинета первая. Потом в спальню к молодым. Потом в детскую.

Когда компания перемещалась по узкому и тесному для стольких людей коридорчику в комнату Инны и Виктора, Быков зашел в кабинет Александры Эдуардовны, взял футляр и пошел к выходу из квартиры.

— А теперь,— сказал Сиволодский,— Александра Эдуардовна, посмотрите на трюмо.

— Футляр...— она неподдельно растерялась.— Тут же был футляр...

— Он здесь,— Быков вытащил коробочку из кармана— Вот он. А теперь я попрошу всех вернуться в столовую.

Стол был уже чист, покрыт нарядной скатертью, посреди стояла Ваза с цветами — очень красивыми нежно-розовыми георгинами.

— Как я понимаю, вы тут в основном друзья старые, испытанные,— начал Быков.— Компания, можно сказать, сложившаяся. Общая. Все праздники вместе встречаете.

— Практически,— отозвался Майоров.

— Бываем друг у друга,— степенно кивнул Петухов.

Все были расстроены и обескуражены. Следственный эксперимент открыл то, что сознание отказывалось воспринимать.

— Тогда я попрошу всех вспомнить,— продолжал Быков,— у кого за последние два, два с половиной года в доме что-либо пропадало. Незаметно и бесследно.

— У нас не пропадало,— сухо отрезала Тронская.

— Книгу я где-то потерял,— произнес Петухов.— Хорошая вещь, «Мужчина и женщина» называется. Три тома. Немалых денег теперь стоит. А сейчас, без второго тома, попробуй сунься в букинистический — полцены не дадут. Жалко, второй том самый интересный. Все собирался почитать. Думал, вот сяду...

— Когда пропала книга?

— Да под тот Новый год. Или после него. В общем, зимой.

— Тот новогодний праздник, с которым совпала пропажа, встретили в вашем доме, Василий Васильевич?

— Да, в нашем. Потом — у Тронских, Мы ведь жребий обычно тянем... Традиция... Следующий будем встречать у Майоровых,

— Хорошо. Перечислите гостей.

— Все, кто здесь, только вот Виктора с Инной и Альберта Петровича не было. Тронские в полном составе. Майоровы без сына.

— Вы искали книгу, Василий Васильевич?

— Конечно. Тем более что у меня ее просили почитать,— как в воду канула! Стояла на видном месте. И вдруг — была и нету... Два тома стоят, третьего нет.

— Ни на кого не грешили?

— А на кого же?! — изумился Петухов.— Внука допрашивал. Думал, дружкам показать вынес. Но он парень серьезный. «Ты что,— говорит,— дед, теперь книжки из дома выносить нельзя. Про книжный бум не знаешь?» Я, конечно, знаю...

— Нет, наш Васятка,— подтвердила Аня,— парень аккуратный, Я всегда говорю: «Отец дурак, мать дура, в кого же ты такой умный...»

— Пропадало бесследно и у меня,— глухо сказал человек, о присутствии которого Быков почти забыл,— Валентин Зиновьев.— Очень болезненная пропажа. Я на даче хранил серебряный портсигар отца. Не очень ценный, но дорогой мне по воспоминаниям. Нашего производства, знаете, наверное, серийный — «Три богатыря».

— Откуда конкретно исчез портсигар? — Быков напрягся.— Из стола?

— Да, из письменного стола.

— При каких обстоятельствах?

— Лучше я расскажу,— вмешался в разговор Петухов.— Ты, Валя, не объяснишь толком. Наши дачи рядом — моя и Зиновьевых, что Вале от отца досталась. Прошлой осенью был грибной урожай. Народу было много, и я предложил, пусть молодежь ночует у Вали...

— Кто ночевал? Поименно!

— Люба и Андрей, Майорова Петра Николаевича дочь, внук Петуховых пришел из интереса...

Тронская вдруг сжала виски тонкими пальцами...

— Я все надеялась... Боже мой... Наш Андрей... Моя Люба...

— А ты все думала,— грубо оборвал жену Тронский,— кто спер у твоей сестрицы серьги... Теперь сообразила?! — Тронский зловеще приподнялся и навис над женой.— Первого выжила, мало, говорила, получает... Но ведь парень был порядочный, дочь нашу любил... А кого этот любит? Фрукты с рынка? «Фольксваген» свой? Ты когда-нибудь покупала зимой персики на полдник, а, Изабелла?

— Нет, нет, не может быть, не хочу верить, не верю...— шептала она,— нет... Поклеп, просто вы все ищете козла отпущения! Он не входил в квартиру! Клянусь вам!

— Ваш зять живет с вами? — Быков повернулся к Тронскому,— Ваш адрес?

— Нет! Да! — Тронский поднял руки, словно защищаясь.— Но он у нас не прописан!

Андрей Потанин .

Он остановил машину прямо у ее подъезда. Она запрокинула голову, взглянула; на свои окна, словно надеясь, что там кто-то ее ждет.

— Наверное, вы думаете,— сказала она, повернув к нему лицо,— что я приглашу вас на кофе? — Он только улыбнулся, показывая этим, что согласен на любой исход их встречи, и ее голос стал официально строг.— Этого не будет.— Она немного помолчала, взялась за ручку дверцы, произнесла многозначительно.— С вами еще придется разбираться,— и вышла из машины.— Да... Благодарю. Но я не беру взяток, а подарки принимаю только от близких.

Он онемел. В тишине легкий щелчок браслетного замочка прозвучал как выстрел.

Она взглянула на него, и в глазах ее он прочитал ничем не прикрытое презрение. Швырнув браслет, хлопнула дверцей и тотчас исчезла в подъезде, а он долго еще не мог включить скорость и нажать на акселератор. Что же это такое? Нет, что это такое?

Первое желание — догнать и набить морду! Изуродовать так, чтоб потом сидеть за нее, стерву, не жалко было! Даже руки затряслись... Кретинка...

Он, Андрей Потанин, работал экспедитором мебельного магазина, где директором была она, Ерохина Софья Григорьевна. Она стала директором полгода назад. Он же был фактически директором почти шесть лет. Два месяца ушли на то, чтобы из ее предшественника сделать послушную куклу. Всего лишь два месяца.

...Когда Андрей привел того директора к своему другу Володьке, никаких тайных мыслей у него, честно говоря, не было. Да и у Володьки тоже. Андрей хотел просто угодить начальству. У Сергея Степановича болело под ложечкой, а чтоб он в квалификации врача не сомневался, приврал: Володька хоть молодой, да талантливый и так далее. На деле же он толком-то и диагноз поставить тогда не смог. Порекомендовал директору сдать анализы и соблюдать диету и выпроводил его, сказав Андрею: «В человека не влезешь. Организм — дело темное». Полистал «Справочник практикующего врача», спросил:

— А шеф твой шибко поддает? Мне неудобно было задавать этот вопрос, все-таки человек с положением...

Андрей вспомнил: бывает, что и в кабинете стол накрывается, всяких нужных людей встречать. Пьет без закуски, конечно. Андрей раза два отвозил Сергея Степановича домой и до квартиры помогал добраться, поэтому ответил твердо:

— Принимает, и очень крепко.

— А почему к врачу по месту жительства не обращается? Чего боится?

Наутро Андрей со скорбным видом явился в директорский кабинет:

— Вы знаете,— подбирая слова, сказал,— Володя нехорошее у вас подозревает».— и примолк, глядя сострадающе.

У директора упала челюсть:

— Рак? Я так и знал... что они там в поликлинике понимают.

— Нет,— ответил так же печально Андрей, хоть и заметил, как разглаживается директорское лицо.— Гепатит... Но алкогольный. С таким диагнозом даже бюллетень не оплачивают, да и при вашем положении... Но лечиться все равно нужно. Володя может вас к себе в клинику положить, лечение проведут соответствующее, а в бумагах... Вы не волнуйтесь.

Говорилось все искренне. А бывалый, тертый директор понял все по-своему:

— Отблагодарю... Век буду... Только молчок! И тебя, Андрей, не забуду... Спасибо, родной! Никогда ни в чем отказу не будет...

Разумеется, посидев на больничной пище, Сергей Степанович быстро избавился от дуоденита, боль под ложечкой прошла, а за исцеление от «алкогольного гепатита» он щедро вознаградил Володьку, Андрею же только премии чаще других выписывались. Однако к этому времени он отлично понял и усвоил технику мебельной торговли. Нашел в ней массу прорех, из которых так и торчали купюры. Это был своего рода Клондайк! Только без директора его было не освоить. И они очень скоро стали союзниками. Дело пошло со скоростью курьерского поезда. Торг хвалил, оборот рос, карманы набивались не только у директора и Потанина. Поэтому людей приходилось, ох, как держать, ох, как выборочно к ним относиться! Ни один директор так не работая с кадрами, как экспедитор Потанин! Ибо залог его успеха был в круговой поруке.

Спасало еще потанинское врожденное чувство меры. Не позволял зарываться. С клиентов тяни, а государственное не тронь. Не раз приходилось сталкиваться с директором из-за его рвачества. Уж совсем хотел перепутать кассу с кошельком. Тут-то «алкогольный гепатит» на место и ставил. И в других конфликтных ситуациях тоже выручал. «Алкогольный гепатит» «работал последний раз, когда Андрей почувствовал, что вокруг магазина закрутились сотрудники ОБХСС, больше всего настораживало, что лица были новые, ему незнакомые.

— Иди, Сергей Степанович, на пенсию по инвалидности,— сказал тогда Потанин.— Срочно. Володя обеспечит ВТЭК. Гипертония у тебя второй степени.

Заартачился было старый прохвост, пока не обрисовал ему Андрей, как чувствуют себя люди в изоляторе временного содержания.

Но если он сейчас уйдет на пенсию, да еще по болезни, да еще по инвалидности, время сработает на него... Ревизия отложится. И кое-какие концы можно будет спрятать.

За себя Потанин особо не беспокоился. Ну кто он такой? Да в его орбите одни автомашины, шоферы да грузчики. С документацией полный порядок. К деньгам, что идут через кассу, касательства не имеет.

Это — с одной стороны. А с другой — где они у него, эти неправедные деньги? «Фольксваген» — так существует миф, что это подарок тестя. Запахнет жареным, он эту машину задним числом — есть вариант! — на Любку, жену, переведет. Ее машина, ей мама с папой купили.

Одет он как все. Может быть, чуть качественнее, но из толпы не выделяется. На такие тонкости, как качество, компетентные органы обращать внимание не станут. Наличности в советских рублях, валюте, драгметаллах у него нет. Небольшой эапасик на сберкнижке?.. Но помилуйте, это бухгалтерия с ним рассчитывается, зарплату на сберкнижку переводит, вот и накопилось. И еще — он страховался. Полученные страховки — по пятьсот рублей — тоже на книжку. Вот откуда у него еще и срочный «клад на тысчонку. А где он хранит свои настоящие деньги, так и господь бог не найдет.

Конечно, и за ним грешки водятся. Как, например, у публики, что его окружает, не стянуть какой-нибудь пустячок? Им ведь они без особого труда достались, поэтому ни разу не хватились, не сказали вслух о пропаже. Он даже наводящие разговори заводил. Специально потом у Петухова просил почитать второй том «Мужчины и женщины». Василий Васильевич дюже извинился, что куда-то засунул самый интересный том, никак найти не может. Тонька, Любкина тетка, небось о своих серьгах до сих пор не вспомнила — у нее этих безделушек полным-полно. Небось, со счета сбилась. A уж Александра Эдуардовна... Она долго будет думать, куда в суете праздника засунули коробочку. «Стоп! — подумал он.— Браслет надо было брать с футляром. Вот что значит несерьезна относиться » пятаковым делам. Впредь походя не стоит так рисковать. Впрочем, Агате Кристи после переезда еще надо барахлишко разобрать. Так что все будет о'кей!»

Вот как с новой начальницей совладать — это действительно серьезно. Что-то Софья усекла. Стала приглядываться.. Иной раз из торгзала не уходит целый день. Как завзятая продавщица норовит с покупателями общаться, рекомендации лезет давать, на отечественную продукцию, видите ли, ориентирует. Как будто все маленькие, не знают зачем пришли. Стал ждать, что планы гореть будут. Особенно когда директор отказалась принимать гарнитуры на трех комнатку. Говорит, надо о покупателе думать, о его реальных возможностях. Эти, дескать, гарнитуры не для рядового новосела. Пусть те, кому они по карману, обращаются в Дома мебели, там этим гарнитурам место, а не в нашем магазине. В центре района массовой застройки они как бельмо на глазу. И уставила ползала польскими кухнями за триста пятьдесят. Так их почему-то расхватали в одно мгновение. Не погорела начальница с планом.

Тогда пытались ее скомпрометировать. Он убрал ненадежных. Ее руками, разумеется. И, конечно, таким образом расплодил недовольных, Писали на нее. Не анонимки — письма подписывали. Комиссии проверяли. «Факты, изложенные в письме, не подтвердились». Между прочим, он в тех письмах пробный шар кинул. Описывал то, что они с Сергеем Степановичем вытворяли. Может, директора спасло, что комиссии неглубоко копали. Мол, баба, работает недавно, пришла не с улицы, не с торговой точки, а из райисполкома, где инструктором в отделе торговли и общественного питания доблестно служила. Плехановский институт и Высшая партийная школа у нее за плечами. Как говорится, комментарии излишни. Вот и оставили ее в покое. Может быть, теперь еще раз попробовать? Он хихикнул: надо бы. послать анонимку о принуждении подчиненных к сожительству. С использованием, разумеется, служебного положения. Комиссия заслушает его, экспедитора Потанина, и он подтвердит, что Софья Григорьевна приглашала его на загородную прогулку, чтобы отметить день своего рождения (не его же), демонстрировала себя перед ним в купальнике, делая ему, молодому, женатому, непозволительные предложения... Он снова хихикнул. Это чисто случайно видел... совершенно по обыкновению не пьяный, уволенный ею по статье сторож дядя Даня. Он в тот же день отдыхал на реке с семьей. Но все это, конечно, на крайний, на самый крайний случай.

«А вообще-то она хорошая, цельная и серьезная женщина. Умница,— вдруг неожиданно, для себя подумал Андрей и грустно вздохнул.— Это просто ему крепко с ней не повезло. Или ей, Софье Григорьевне, не повезло с ним. Не надо бы им встречаться на одной дорожке».

Он подъезжал к дому, когда увидел в зеркальце, что за ним идет милицейская машина. Но эта его совсем не насторожило. Вторую машину он заметил на перекрестке. Ничего особенного. Но она тоже почему-то тронулась, когда он проехал светофор. Сердце: чуть-чуть кольнуло. Однако для серьезной тревоги у него не было никаких оснований.

До дома оставался квартал. Любка с родней, конечно, еще в гостях, Эта компания обычно расходится за полночь. Пока Петухов вдоволь не натанцуется и всем не надоест, а Александр? Эдуардовна в сотый раз не поделится со всеми своими воспоминаниями. И вдруг он подумал, что не к добру он так много сегодня говорил об Агате Кристи. Всплыло где-то вычитанное: убийцу всегда тянет назад к своей жертве... Хотя какой он убийца? Смешно даже. Ну стянул безделушку, у нее бирюлек таких сотни...

Ну чего эти машины разъездились? Патруль, наверное, план на расход бензина выполняет, а то в следующем месяце лишней канистры не нальют.

У подъезда стояла черная «Волга». Припарковываться пришлось перед ней. Интересно, чья это машина, у жителей дома ни одной «Волги» нет. Сзади скрипнули тормоза. Подошла милицейская машина и его прошиб липкий пот. Дверцу открывал с опаской, вышел медленно, руки тряслись. Как у вора! Пытался закрыть машину, но ключ в скважину никак не попадал. И тут над самым ухом раздалось:

— Ваши документы...

Полез за правами. Лейтенант милиции внимательно осмотрел талон, вернул:

— У ГАИ к вам претензий нет, гражданин Потанин.— Лейтенант, показалось, громко, очень громко произносит его фамилию. Но почему при этих словах, как по сигналу, открылись дверцы черной «Волги»?

К Андрею подошел полковник. При свете фонаря были видны три звезды на погонах.

«Ах, Сонька, ах шваль... Значит, доискалась...»

— Гражданин Потанин,— обратился к нему полковник, протягивая удостоверение,— полковник милиции Быков, следователь по особо важным делам...

«Особо важным»... Ну, конечно, все, все кончено.. А что еще хотел? Все, конец... И сухарей не надо. Вышка! Поскольку в особо крупных размерах — крупнее некуда. Шесть лет подряд! Люба, не плачь, я тебя не достоин!» — попытался еще бравировать про себя Андрей, хотя у него уже подкашивались ноги.

— Прошу ознакомиться. Вот постановление на обыск. Позвольте ключи от вашей машины.

Он отдал милиционерам все, что было — брелок, пять рублей, оставшиеся от обеда, расческу, ключи от дома, от гаража.

Трое осматривали автомобиль. Двое понятых с любопытством наблюдали за происходящим.

— Да вот же он, товарищ полковник! Здесь! Этот, что ли? — весело донеслось из машины.

Потанин услышал, как хлопнула крышка на приборной панели. Из салона вылез лейтенант, С его длинных пальцев свисал браслет с бирюзой.

— Вы обвиняетесь, гражданин Потанин, в краже личного...

У Потанина отлегло от сердца «Слава богу... Только браслет. Кража. Да еще и личного имущества. Господи, ты есть на свете! Есть! Это же каких-то пару лет тюряги, максимум!»

И он весело улыбнулся полковнику Быкову, удобно протягивая руки под наручники.

Лариса Захарова. Владимир Сиренко

Год дракона

(роман)

Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11


Пролог

Женщина уже не сопротивлялась, она только мотала головой и что-то шептала искусанными губами, слизывая с них слезы. Левая нога под давящей тяжестью чужого тела ушла в сугроб, совсем окоченела, она перестала чувствовать ее. Наконец он оттолкнулся от ее плеч, пружинисто подскочил и встал на ноги. Отряхнул с колен снег. Звякнул молнией, застегивая джинсы, и сказал дружку, который сидел на ее ноге:

— Давай, она не рыпнется…

Она догадалась: держать ее больше не станут — и попыталась отползти, но ее снова схватили за ноги… Смеясь ей в лицо, они решали. Женщине казалось — пусть они лучше убьют ее.

— Мальчики, у меня же… мне же сорок… что вам… — едва слышно выговорила она.

И тогда тот, второй, сказал:

— И правда, ну ее…

Они дружно подняли ее на ноги, но стоять ей было тяжко и стыдно — растерзанной, с порванным бельем, с задранной юбкой, в распахнутом пальто, узкая юбка никак не спускалась сама. Женщина закрыла лицо руками и закачалась. Парни удержали ее, подтащив к сосне, прислонили спиной к стволу.

Теперь заговорил тот, который полчаса назад подошел спросить, как пройти к детскому санаторию, а потом кинулся, повалил, закидал лицо острым обжигающим снегом…

— Слушай, Танька, внимательно. Если заложишь, что с тобой, сделаем с твоей девкой. От чего она лечится в том санатории? — он кивнул на лес, за которым скрывались корпуса. — Значит, и по психиатрам и по гинекологам с ней набегаешься. «Спрут» смотрела? Значит, грамотная, понимаешь. И не надейся, что нас посадят. Не мы, другие… Нас много. Это работа приятная, а платят за нее хорошо, желающие найдутся. Это раз. Два. Слушай, Танька, нечего глаза закрывать — от этого в твоем возрасте не дохнут. Тебе, падле, денег предлагали? Предлагали. Ты взяла? Нет. Хотела быть честной. Вот и пришлось тебя обесчестить, чтоб желания совершенствоваться испарились. В марте и апреле от Ламко пойдет большая партия на продажу. Там, если не копаться, все будет нормально. Тем более налепим бирочки «Монтаны», потребитель не подведет. И жаловаться не будет — на закордонных не жалуются. Сделаешь проверку — и с приветом, Татьяна Ивановна, подпись: Никонова. И не вздумай что-нибудь ляпнуть Ламко — она вне игры. Скажешь ей или в своей паршивой инспекции язык протянешь, ревизию напустишь, облаву торгагентам из милиции устроишь — вообще убьем. И тебя, и твое отродье…

Они перестали ее поддерживать, запахнули дубленки и пошли, не оглядываясь, прочь, громко разговаривая и смеясь на скором ходу.

Женщина сползла в сугроб, села, хотела застегнуть пальто — верхняя пуговица отскочила. Она машинально вытерла мокрое лицо, и тут из носа хлынула кровь. Ярко-красные пятна расплывались на снегу, когда она отряхивала руку, которой унимала кровь и боль свою. Прижимая к лицу колкий февральский снег, она думала о своей девочке. Не о себе.

А те двое быстро прошли небольшой перелесок на пути к детскому санаторию. Кругом не было ни души, и они это отлично знали. Они уже видели хорошо укатанную дорогу, выходящую на шоссе. На обочине дороги их ждала машина — бежевые «Жигули» последней модели.

Подойдя к авто, парни дружно, как по команде, открыли левую и правую задние дверцы и дружно, ловко, быстро прыгнули на заднее сиденье.

— Порядок? — спросил их водитель «Жигулей», потянулся к ящичку на панели, в просторечии прозванному «бордачком». — Как впечатление?

— Да что там, Григорий Борисович… Сорокалетнее бревно. И задница мерзнет.

Водитель резко обернулся, сказал сочувственно:

— Понимаю. Когда начинал, тоже приходилось, — протянув деньги, добавил высокомерно, — чтоб уйти с исполнительских должностей, братцы, нужно доказать, что способен работать головой, а не только лапами да той штукой… Учтите, подвезу только до Окружной. Меня ждут на уик-энд. Дачные радости: последний день февраля, последние лыжные утехи. Да, — вдруг тревожно спохватился он, — с этой тварью все будет о’кей?

— Гарантируем, Григорий Борисович. Уделали по высшему пилотажу. Да и в этом году нам должно везти. Хороший для нас год наступил, 1988 год, год Дракона: а мы оба — с 1964-го…

И все трое рассмеялись вполне добродушно.

1

Телефон зазвонил в половине восьмого. Тамара вскочила, побежала босая… Вадиму Федоровичу стало жаль ее, как-никак праздник, хорошо бы отоспаться. Через минуту Тамара вернулась и с укоризненным вздохом сказала негромко:

— Арбузов. Неймется ему… — И снова залезла под одеяло. А Вадиму Федоровичу пришлось вставать. Он удивился. Что такое заставило барина и самому подняться рано, и его вытащить из постели? Праздник! Сегодня же День Победы. Сорок третья годовщина.

— Вадим Федорович, немедленно приезжайте ко мне, — сказал Арбузов. — Такси я оплачу. Разговор не телефонный. Но крайне необходимый, крайне!

— О господи! — выдохнул Вадим Федорович, не особенно соображая спросонья. — Что случилось? С праздником, кстати.

— Да, с праздником, — понуро ответил Арбузов. — Только давайте скорее, или вы можете меня не застать!

— Да в чем дело?! — Вадим Федорович начал раздражаться, он терпеть не мог недомолвок, не та профессия.

— Дело в том… Словом, будет дело — И Арбузов повесил трубку.

Он, что, ждет ареста или решил руки на себя наложить? Глупость какая-то…

Как был, в трусах и пижамной рубахе, Вадим Федорович побрел на кухню, все время оглядывался — не хотелось попасться на глаза своей невестке неглиже. Поставил чайник. Начал бриться. Потом с чашкой чая подошел к окну, взгляд уперся в серую стену, выложенную силикатным кирпичом, стену соседней пятиэтажки. На балкон четвертого этажа вылез заспанный тип в синей майке, принялся гантели подкидывать. Как же не любил Вадим Федорович свой район! А куда деваться? На этот вопрос у него не было конкретного ответа.


Хотя Арбузов жил в центре, таксист не сразу нашел, долго плутал переулками между бывшей Молчановкой и улицей Воровского. Вадиму Федоровичу было жаль потраченной пятерки, но он решил, что от барина денег не возьмет.

Впервые оказавшись в гостях у Арбузова, Вадим Федорович понял, что впервые оказался и в подобном доме — со швейцаром, с уставленным цветочными кадками холлом у лифтов, с зеркалами по стенам. Собственное отражение в них ему не понравилось — он тут же почувствовал себя здесь не к месту.

Арбузов сам отворил ему дверь, и Вадим Федорович озадаченно прикинул: Олег Александрович не выглядел человеком в «пограничном», как теперь принято говорить, состоянии — что же могло произойти? И одет Арбузов был по-домашнему, вроде никуда не собирался, почему же он грозился, что из-за промедления приглашенного они могут разминуться?

— Сейчас выпьем кофе и поедем, — быстро заговорил Арбузов. — Вы работали следователем, вы человек знающий… Но прежде надо проговорить все детали, нельзя допустить мельчайшего ошибочного поступка. Нужно выработать линию поведения, даже защиты….

— От кого? — нетерпеливо перебил Арбузова Вадим Федорович.

Тот секунду смотрел на него пустыми испуганными глазами, потом у него как-то странно задергался кадык, и он проговорил сипло:

— Ламко убита…

— Галина?.. — Вадиму Федоровичу захотелось потрясти головой и прогнать наваждение.

— Галина. Вчера. Там уже милиция… Ее нашли сегодня рано утром буквально на пороге салона… За углом… И я боюсь. Проходите, Вадим Федорович. — Но Арбузов мешал зайти в комнату, стоя у стеклянных дверей в нее, и вдруг заломил руки, сморщился, сказал скороговоркой. — Я боюсь, меня заподозрят, я же имел несчастье именно вчера поссориться с ней при свидетелях! Но ссора никакого отношения… Или вы мне не верите? Не верите, что я к убийству не причастен? Похоже, да? Из-за всех бывших разногласий, похоже, конечно? Почему у вас такое лицо?

Вадим Федорович передернул плечами и вошел в большую, очень большую, дорого и со вкусом убранную комнату. Сказал, осматриваясь:

— Обычно ложные версии разрабатывают до, а не после преступления.

Арбузов отшатнулся:

— Вот, вот, видите, о чем вы сразу! Даже вы! А я не совершал преступления! И вы, Вадим Федорович, это прекрасно, лучше других знаете! А через час мы встретимся с сыщиками, как поведет себя ментура, если вы сами готовы подозревать, я ума не приложу. Как держаться, что говорить, что отвечать — для меня это… — И Арбузов воздел руки над головой.

Вадим Федорович присел к накрытому столу и начал завтракать. С удовольствием смаковал кофе.

— Не понимаю, Олег Александрович, чего вы боитесь?

— Всего! — выкрикнул Арбузов — Мы, кооператоры, сегодня люди подозрительные! Для милиции кооператор — уже потенциальный преступник, рэкетир, сутенер, растлитель малолетних и кто там еще… И где будут искать мотивы убийства! Да, конечно, в кооперативе! Первым делом, не разбираясь, из профилактических соображений закроют «Элладу» до выяснения. Только пойди ее потом открой! Мы с вами на улице окажемся! Вот чего я боюсь больше всего, если откровенно.

— Верно. Спасение предприятия — более благородная и бескорыстная цель, нежели спасение своей, извините, шкуры. Так и держитесь, за то и цепляйтесь, когда станут прижимать.

— Зачем вы так, Вадим Федорович, — обмяк Арбузов.

— А вы встаньте на мое место и представьте, о чем я сейчас думаю, Олег Александрович…

— Не представляю. Мне вполне хватает того места, на котором я оказался. Так о чем вы думаете?

— Рассуждая логично, я полагаю, что вам есть от чего паниковать — и вы ведь паникуете. Свободные от угрызений совести обычно спокойны. Как я, например, — он еще налил себе кофе. — Мне жаль Ламко, событие кошмарное, но лично у меня нет причин впадать в крайнее волнение. А весь кооператив, однако, знал, какие непростые отношения сложились у Ламко с вами. Пожар, несколько месяцев назад разыгравшийся у нее в салоне, был симптомом вашего разлада, показателем, насколько этот разлад серьезен, и, конечно, прямым намеком, что Ламко следует выйти из правления кооператива, выплатить неустойку, расстаться с салоном. Вот почему все говорят о том, что пожар был умышленным поджогом. Конечно, об исполнителях вслух не говорят, их, слава богу, не нашли, но все знают, какую роль в кооперативе играет ваш ближайший помощник Григорий Борисович и целая рать его помощников — экспедиторов, курьеров, набранных из бывших тренеров, спортсменов, дзюдоистов, каратистов и уголовников. Конечно, вы знаете, как зовут Григория Борисовича за глаза…

— Как? — насторожился Арбузов.

— Малютой Скуратовым… Был такой подручный, кровавых дел мастер у царя Ивана Грозного.

— Вадим Федорович, родной, мы не о том говорим, все это грязные сплетни, низкие слухи, а Гришина команда — она же у нас исключительно ради обороны, на всякий случай… И ни разу, к счастью, не пришлось… А у других что делается, знаете? И оружие, и бронежилеты покупают, заключают неправомочные сделки, да, представьте. А мы… Мы чисты. Поверьте мне. Вы бы знали, я бы вам сказал. Будете еще кофе? А то, может, поедем?

Вадим Федорович вдруг почувствовал, как изменились их роли — сейчас Арбузов явно попадал в зависимость от него, своего сотрудника.

— Погодите. Вы не сказали мне главного: так какую версию вам желательно выработать и протолкнуть? — Он зорко следил за выражением арбузовского лица: конечно, он врет и юлит, наверняка еще вчера знал, что убьют Галину. А сегодня испугался. Он думает, это все так, игрушки… Думает, за разгул преступности, с которым не справляются, он спрячется… А как иначе его понимать?

— Любую, лишь бы не касалась «Эллады», — твердо сказал Арбузов. — Вы же сами прежде всего заговорили именно о таком повороте дела. Или я вас плохо понял?

— Но чтобы придумать стоящую версию, мне самому нужно разобраться. Чтобы ненароком не навести милицию на верный след. Так что пока, Олег Александрович, постарайтесь на все вопросы следователя отвечать «не знаю», «не видел», «не понимаю».

Молча ехали в белой арбузовской «Волге». Вадим Федорович думал: «Если бы Арбузов был чист, он бы и вел себя нормально. Он, конечно, боится, что, когда всех будут разглядывать на просвет, уцепятся за Гришку. Григорий Борисович, пожалуй, способен на все, знаю я этих мальчиков новейшей формации. Были бы деньги, не нужно и рая… Души у них нет, не держат за ненадобностью, вместо сердца — пламенный мотор, в полном соответствии с полученным общественным воспитанием. И ненасытное брюхо. Выходит, я должен покрывать преступников, убийц?» — От этого вопроса Вадиму Федоровичу стало тошно, муторно, потому что стало ему яснее ясного, что не покрывать он их не сможет, ему этого просто не позволят, раз уж вызвали и заставляют. Вот что-то там пытались втихаря запрещать Гале Ламко, неплохой, в общем, женщине, не слишком счастливой только…

«Она по проволоке ходила, она циркачкой была», — пропел Вадим Федорович ни с того, ни с сего. Арбузов резко обернулся к нему:

— Что?

— А не мог ли ваш Гриша наломать дров за вашей спиной, Олег Александрович?

Арбузов не ответил, но Вадим Федорович увидел ужас в его глазах.

2

— Господи! Это нас всех ждет! За что?!! И нас!!! Галя, Галочка… — Услышали Арбузов и Вадим Федорович, переступив порог салона-ателье.

Переглянулись.

— Это Тоня Горохова причитает, — сказал Вадим Федорович— Крепитесь, Олег Александрович, такие вещи всегда плохо действуют. Но ее можно понять, они вместе работали много лет.

— Да, еще до нас, еще в «люксе» на Чернышевского, — кивнул Арбузов. — Не волнуйтесь за меня, не раскисну. Я выпил элениум.

В приемной, среди примерочных кабинок, расфранченных манекенов, развешанных моделей дамской одежды, витрин с образцами тканей, никого не было.

— Они в цехе, — подсказал Арбузов, и оба направились к украшенной цветным стеклом двери. Но в этот момент дверь растворилась, и из нее вышла женщина в форме майора милиции.

— Здравствуйте, — слегка оторопело сказал Арбузов.

— Доброе утро, — уверенно начал Вадим Федорович. — Разрешите представиться: юрисконсульт кооператива «Эллада» Воздвиженский. Это наш председатель, Олег Александрович Арбузов. Вы ведете следствие?

— Здравствуйте. Вы нам нужны, — деловито ответила женщина в мундире — Одну минуту… — Она пересекла салон и вышла на улицу под встревоженными любопытствующими взорами Арбузова и Воздвиженского.

В цехе у раскройного стола в каких-то неестественных позах застыли сотрудницы «Афродиты». Над Тоней Гороховой со стаканом в руке стоял ее племянник Гриша, он же Григорий Борисович, по прозвищу Малюта Скуратов, и не знал, как привести тетку в чувство.

— И нас!!! И нас! Рэкетиры и нас!!! — Повторяла она.

— Это не они, — быстро проговорил Гриша и обернулся. Воздвиженский понял: Горохов не хотел, чтобы кто-то услышал его слова, и отвернулся с печальным и безучастным видом.

— Гриша, — заговорил Арбузов, — хоть с тобой тут можно нормально общаться? Где милиция? Что тут к чему?

— Они на улице. Из дверей налево и за угол. Там увидите. Май, а мух налетело… — Он машинально прибил одну — Ее увезли, а на асфальте мелом… — он брезгливо поморщился. — Увидите…

— Олег Александрович, — подняла к Арбузову заплаканное лицо швея Лена Фролова, — Олег Александрович… — Ее плечи по-детски затряслись. — Если бы знать… я бы пошла с ней… Мы вчера работали до десяти. К празднику отшивались до последнего, вы же сами велели… Я потом, то есть мы с тетей Тоней к остановке, а она — туда, дворами, к стоянке, где у нее машина. Но мы ничего не слышали. Не вскрикнула, ничего…

Арбузов утешающе погладил девушку по голове.

— Галя долго возилась с замками, — вставила закройщица Нина Бойцова. — Мы за это время могли далеко уйти, дойти к остановке, и автобус быстро пришел. И мы никого не встретили. Никого. Неужели ее за углом дожидались?

Арбузов беспомощно взглянул на Воздвиженского.

Тот понял его:

— Да, я сейчас пойду туда.

Идти оказалось недалеко. «Это не они…» — ухмыльнулся про себя Воздвиженский, повторяя слова Гришки. — А кто же?»

Группу в серых форменных плащах Вадим Федорович увидел возле большого нового дома, похожего на тот, где жил Арбузов. Высокий немолодой полковник резко обернулся к нему.

— В чем дело? Кто вы? Что вам здесь нужно?

Вадим Федорович представился и хотел было выразить готовность помогать, но полковник оборвал его:

— Адвокаты пока к следствию не допущены. Если вам нечего сообщить по факту, не мешайте.


Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11

Дама-майор оказалась любезнее:

— Я вам советую пройти в салон, мы скоро там будем.

Неторопливо удаляясь, Вадим Федорович слышал, как полковник сказал:

— Черт знает что! Убили, считай, средь «бела дня»… Люди в это время в кино сидят, «телек» смотрят…

В ателье уже находились какие-то совершенно незнакомые Воздвиженскому люди. Их опрашивал молодой капитан яркой наружности, про таких, подумал Воздвиженский, обычно говорят — «столичная штучка». Олега Александровича Воздвиженский обнаружил в кабинете Ламко — он стал явно спокойнее и будто увереннее,

— Вы, часом, не выпили?

— Добавил психотропных. Если желаете, Гриша даст. Очень влияет в положительную сторону.

— С вами уже был разговор?

— Мадам майор поинтересовалась, были ли на Галине Алексеевне серьги, — он пожал плечами. — А я откуда знаю? Никогда не обращал внимания на бабьи цацки.

— Что еще спрашивала?

— Что было вчера, когда, куда, кто, с кем… Были ли у нее враги и сколько. Где муж, был ли любовник. А я почем знаю?

— Про пожар не спрашивали?

— Нет.

— Значит, никто еще не проболтался. И вы молчите. Остальных я предупрежу.

Вошла Бойцова. Сказала с горькой усмешкой:

— Нет, товарищи, вы как хотите, а я подаю заявление. Слышите, Олег Александрович, я заявление подам. Мне моя жизнь еще дорога. А свои пятьсот я заработаю… Индивидуально-трудовой займусь. Еще вам, членам правления, можно рисковать, за ваши-то миллионы или тысячи. А нам, простым наемникам…

— Ладно, ладно… — Проворчал Арбузов, — и вы не обижены. А про индивидуальную спроси Тоню, она расскажет, какая это радость. А заявление пиши, пиши…

— Сберкнижку Галину надо, наверное, им отдать, она тут, в столе должна быть… — Нина выдвинула ящичек стола и достала сберкнижку.

Арбузов долго, изучающе рассматривал голубоватые листочки. Сказал:

— А ведь ее ограбили. Товарищи, ее ограбили… — Он явно обрадовался.

— На каком основании вы делаете подобное заявление? — Раздался с порога четкий голос. В дверях кабинета стоял тот самый высокий полковник с тяжелой челюстью и недоверчивыми глазами. Полковник тер свою челюсть, словно у него болели передние зубы.

— Вы руководитель группы полковник Быков? — Вальяжно осведомился Арбузов, не торопясь отвечать. — Будем знакомы. Я председа…

— Я вас знаю, Олег Александрович. Почему вы считаете, что Ламко была ограблена?

— Потому что вчера она получила жалованье. Оно у Галины Алексеевны немалое, она всегда клала деньги на книжку. А вчера этого не сделала, ведь сберкасса была закрыта, воскресенье. Если деньги не в сейфе, а их там нет, значит, она взяла их с собой.

— Сколько точно было выдано Ламко?

— Мы с вами, товарищ полковник, должны, наверное, поговорить о многом. Но прежде я сделаю заявление, — Арбузов сказал повелительно, — я попрошу оставить нас с полковником наедине.

Воздвиженский поразился неожиданной прыти барина. Видно, Гришка накачал его не только таблетками, но и идеями.

— Я должен сделать заявление, — повторил Арбузов, когда дверь закрылась. — Итак. Кончина Ламко не может находиться ни в какой связи с деятельностью нашего предприятия. Наши люди здесь ни при чем, как бы ни складывались их отношения с покойной. И я, как глава правления кооператива, буду протестовать, если вы вмешаетесь в наши цеховые дела. Независимость кооператива я буду отстаивать до конца.

— Я обязательно вмешаюсь в ваши цеховые дела, это моя обязанность. Независимость вашего кооператива тут вообще ни при чем. Итак, сколько денег получила Ламко? Сколько могло быть при ней?

— Тысяча семьсот рублей. Вы принимаете мое заявление?

— Я попрошу вас дать собственноручные показания. Когда вы видели Ламко последний раз, о чем говорили с ней, какие сообщения она сделала при этом? Опишите также характер ваших личных отношений. С какого времени она в кооперативе, почему, как… Все понятно? Бумагу дать или у вас есть?

— Одну минуту, — не унялся Арбузов. — Я хочу еще раз подчеркнуть, кооператив и убийство прошу не смешивать. Мы следим за кадрами. Уголовников среди нас вы не найдете. Мы обязаны выполнить огромную социальную задачу: помимо насыщения рынка товарами, мы обязаны сделать все, чтобы преодолеть в обществе недоверие к нам как к социально-экономическому базису, показать, что кооператив — это будущее нашей экономики…

— Извините, мне нужны показания, а не тезисы вашего доклада в клубе кооператоров. Надеюсь, мое присутствие не помешает?

Арбузов писал, предельно осторожничая. Но решил все-таки сам написать о своей последней ссоре с Ламко, пока кто-то из доброхотов не заявил о ней.

Быков даже не посмотрел, что сочинил Арбузов. Забрал показания и сухо процедил:

— Вы свободны…

Олег Александрович и впрямь почувствовал себя свободным человеком, впервые в жизни по-настоящему оценив, что это за дар — личная свобода… Он вышел в приемную. За столом, где обычно оформлялись заказы, молодой капитан записывал показания Нины Бойцовой. Быков читал книгу регистрации заказов. Майор Левченко с чисто женским любопытством рассматривала модели.

— Нравится, Валентина Михайловна? Заходите. Мы оденем вас, как английскую королеву.

Левченко внимательно посмотрела в его лицо — он даже смутился немного от ее прямого, пронизывающего взгляда.

— У меня доход несколько ниже, чем у ее величества, — сказала Левченко и отошла. Арбузов снова почувствовал себя неважно. Как утром.

И вдруг с шумом распахнулась входная дверь. В салон вбежала высокая, немного грузная женщина. Она остановилась и обратилась к Левченко:

— Моя фамилия Городницкая. Я вам сейчас все объясню. Нас с Галиной Алексеевной перепутали. Убить должны были меня.

И тут Арбузов увидел, что на женщине точно такой же плащ, какой носила последнее время Ламко.

3

Быков резко захлопнул толстую книгу учета заказов.

— Кто, кто вам грозил? — Его вопрос прозвучал взволнованно. Воздвиженский даже вздрогнул от такой неподходящей для профессионала искренности.

— Я, живу в постоянном страхе, — заговорила Городницкая, — Вот уже почти полгода. Мой сын отлежал в больнице, у меня убили собаку, и буквально три дня назад, когда мы с Галиной Алексеевной встретились тут неподалеку, они прошли мимо нас и один сказал: «Убить их обеих и спалить…» А позавчера они сказали мне: «Обратитесь в милицию — проститесь с жизнью». Пойдемте, прошу вас, в наш двор. Только там вы поймете, когда все увидите собственными глазами.

Женщина смотрела на полковника моляще, что-то жалкое было во всем ее облике.

— Кто вам грозит? Почему вы не называете этих людей? Вы знаете их имена, фамилии? — участливо расспрашивал Быков.

— Это всего лишь ватага подростков. Не надо смеяться. Они способны на все, — вымученно ответила она.

Городницкая увела за собой Быкова и Левченко. Потом, закончив писать показания Бойцовой, ушел из ателье и капитан Сиволодский.

— Вставной концертный номер, — вдруг сказал Воздвиженский. — Такого в жизни не бывает.

Гриша Горохов пристально посмотрел на Воздвиженского, усмехнулся и тоже вышел.

Воздвиженский пошел в цех, откуда просматривался двор соседнего дома. Он увидел, что Быков, Левченко и Городницкая стоят посреди прекрасно оборудованной детской площадки. Городницкая, жестикулируя, указывала на окна то одного, то другого дома, что-то рассказывала. Воздвиженский отметил, что двор замкнут и похож на треугольник, образованный двумя домами послевоенной постройки и одним новым. Ничего необычного. Таких дворов в Москве миллион. Что ж за страсти могли тут разбушеваться, искренне недоумевал он.

И полковник Быков недоумевал, слушая Городницкую. У него даже сложилось впечатление, что женщина рассказывает все это не в первый раз, оттого не сбивается, не подыскивает слова. Быков готов был поклясться, что если впервые начать формулировать подобные заявления, очень пришлось бы подумать, вспоминая давно ушедшую из оборота лексику.

— Все это не что иное, как проявление классовой ненависти, — чеканила Элеонора Андреевна, и ее, чувствовалось, тоже раздирала та же самая ненависть. — Эти лимитчики, которым долго внушали гегемонизм, а теперь внушили ненависть к руководству, совершают в отношении нас терракты, террор, осуществляют моральную блокаду, вытесняют нас со двора… На парадную дверь перед каждым праздником они клеют записки: «Здесь живут аппаратчики — враги народа». Да, у нас ведомственный дом. Но ведь и мы должны где-то жить!

— Ну, а вы-то почему оказались в центре этой классовой борьбы? — Не выдержал длинного монолога Сиволодский.

— Я — председатель домкома. Эти беспризорные мальчишки… У них инстинкт разрушения. А что вы хотите? Учтите, товарищ полковник, детки действуют под диктовку взрослых. Дети сами не додумались бы на Первое мая снять с нашего дома флаги. Эта лимита заявляет, что мы захватили их двор! Их территорию! Мы не говорим, что они всю Москву захватили, мы молча сопротивляемся и, несмотря ни на что, благоустраиваем свой двор. Вот это их и раздражает. Мы, конечно, не запрещаем им гулять в нашем дворе, мы только умоляем: не крушите, не корежьте… Конечно, нашим детям с детьми из этих домов общаться неинтересно, слишком разный уровень культуры. Что ж теперь делать? Они сознательно избегают этих хамов. Потому наши дети вечно биты. Хотя никому из этого отродья ничего дурного не сделали, я клянусь вам. А я единственный защитник наших детей и всего этого, — Городницкая простерла руки, словно хотела прикрыть детскую площадку своим крылом. — Сколько раз они бросали мне в почтовый ящик записки с черепом, угрозами, оскорблениями, а однажды посадили туда полуживую мышь!

— Сохранились записки? — уточнил Быков.

Сиволодский отвернулся, чтобы Городницкая не видела его улыбки, и подмигнул Левченко, на ту тоже произвела впечатление бедняга мышь, засунутая в ящик для газет.

— С какой стати! Я не придавала значения. Даже когда они избили моего сына… И только теперь, когда погибла Галина Алексеевна, я поняла, что все это далеко не детские шалости, эти выходки иной природы. Вы посмотрите на нашу ограду. — Городницкая указала на низкий парапет из труб, какими почти везде обносят зеленые насаждения и выгораживают детские площадки, площадки для сушки белья, стоянки личных автомобилей. — Только мы установили эту оградку, как явилась вся банда во главе со своей предводительницей Зойкой Гераськиной и ее братцем олигофреном Виталькой. Начали парапет раскачивать. Потом притащили кувалду. Вот, посмотрите, товарищ полковник, все это следы их вандализма.

И действительно, заборчик был местами повален, столбики выбиты, трубы сплющены. Быков тяжело вздохнул. Вспомнил собственный двор. И в унисон его мысли высказалась Левченко:

— Везде одно и то же…

— Ну, нет. Вы не знаете. Гераськины и их банда за час справились с тем, на что мы потратили несколько месяцев, собирая деньги, выбивая из треста зеленых насаждений эту ограду… Я молчать не могла. Я пыталась их увещевать. А эти детки мне: «Вызовете милицию, женщина, прибьем». И ушли, смеясь мне в лицо. Наверное, нет сильнее и мучительнее чувства, чем бессильная ярость.

— Так вы обращались в милицию? — Спросил Быков нетерпеливо,

— Нет. Я побоялась. А что может сделать наш участковый? Он сам боится, да, да, я видела однажды, как он с ними держится. А инспектриса по борьбе с малолетними преступниками перед ними просто заискивает! А их надо к ногтю, в колонию, пока из бандитов не выросли рецидивисты!

— Когда избили вашего сына, вы тоже промолчали?

— Мне было не до того, у мальчика обнаружилось сотрясение мозга, правда, при более тщательном обследовании оно не подтвердилось, но была гематома в лобной части, разве это не менее опасно? Мозг! Мы, домком, обращались в милицию, когда сняли флаги и разорвали полотнища. Ну и что? Кто-то найден? Кто-то наказан? Боже, до чего надоела вседозволенность, это торжество безнравственности! Рокеры спать мешают — не страшно, мальчикам нравится ночью кататься на мотоциклах, нужно уважать их увлеченность! На улице продают пирожок за рубль — можно, закон охраняет спекулянтов, объявив их кооператорами. А Дзержинский спекулянтов расстреливал! Потому что они плодили в стране голод. Но ведь теперь жалеют всех, кого ЧК поставила к стенке. А я думаю: у нас вообще власть-то есть? Вот вы, представитель власти. Я вам рассказываю страшные, вопиющие вещи, у вас ни одна жилка не дрогнула, ваши помощники откровенно улыбаются! — Городницкая смотрела на Быкова с отчаянным вызовом. — Вы ведь не верите, вы думаете, я преувеличиваю, у меня счеты со слабыми глупыми детьми… А Галины Алексеевны нет! Куда от страшного факта деться? Ее не за что было убивать. Кроме хорошего, люди от нее ничего не видели. Я шила у нее много лет, я знаю. Если бы вы могли понять, насколько она была одинока и беззащитна! Неделю назад она сказала мне с тоской: «Эля, найди мне человека постарше… Нынешние, — она имела в виду наших ровесников, которым до сорока, — нынешние — такие банкроты…» А я подумала: вот у меня есть муж, но разве в нынешней ситуации он защитит меня?

— Ладно, — устало вздохнул Быков. — Ладно. Пишите заявление, Элеонора Андреевна. Будем разбираться.

4

Правление кооператива «Эллада» разместилось в кривеньком, будто вросшем в асфальт переулке, уходящем под крутую горку. Домишки в переулке стояли, теснясь друг под другом, тоже кривенькие, но Грише нравились эти домики с оконцами, за которыми, казалось ему, текла жизнь старозаветная, спокойная, безвозвратная, но такая заманчивая, теплая, как изразцовая печь.

Надо отдать должное Арбузову. Он так отреставрировал помнивший наполеоновскую гвардию особнячок, что прохожие удивлялись, откуда взялось здесь это модерновое здание «под старину». Олег Александрович прежде работал в министерстве, усвоенные там представления о том, какой должна быть стоящая фирма, воплотил в интерьере и оснащении возглавляемого кооператива. Даже компьютерную технику завел. В общем, «Эллада» не какая-то шарашкина контора, а современное, отвечающее всем требованиям производство.

«И приключения у нас на вполне современном уровне», — ворчал Гриша, загоняя во дворик особняка свои новенькие, самые модерновые, а-ля «Рено» «Жигули» — он ласково звал машину «зубилкой».

Было ли ему жалко Галку Ламко? Честно, он и сам не знал. Вообще когда это случилось, первым порывом Гриши было немедленно броситься к Максу. Вовремя остыл. Чем Макс поможет?

Олег Александрович собрал у себя членов комиссии по похоронам. Гриша обрадовался, что обошлись без него, и решил не напоминать о себе начальству, оно и спокойнее. В бухгалтерии у Марии Сергеевны за заваленным документами столом сидели люди в штатском. Ну, ясно — обэхээсники, как же без них.

В кабинете компьютерной техники скучал завкабинетом Саша Чернов.

— Привет, — сказал Саша. — Вот кошмар! Ты оттуда?

— Вестимо… — Вяло отозвался Гриша. — Как тут дела?

— Я всегда считал, — Чернов состроил многозначительную мину, — что против рэкета эффективны лишь превентивные меры. Как я слышал, в свое время Галина Алексеевна отказалась участвовать в создании специального фонда защиты. Да, она явно переоценила нашу московскую краснознаменную милицию…

— Никакого фонда у нас нет, — перебил его Гриша, — ничего, такого ты слышать не мог, не бери меня на «рэ». Никто не предлагал. Ты-то откуда знаешь?

— Болтал кто-то. Болтал и болтал, неважно. Ты слушай дальше. В коридорах кричат: «Рэкет, рэкет…» А на прямой вопрос милиции: «Вас-то, мол, рэкетиры за грудь брали», — дают уклончивый ответ. Все поголовно, кого из любимых сотрудников ни возьми.

— А это ты откуда знаешь?

— Да все сами рассказывают, сочинять не надо. А вот наш стряпчий мне что-то активно не понравился сегодня. Взбодрился, прохиндей. Как своих, в мундирах, почуял, копытом забил! Во-первых, он полез в архив и рылся в моих старых папках. Что он там может найти? А главное, что понять? Не зря же наша документация ведется на компьютерном языке — Олег очень толковый мужик, все продумал, — Чернов засмеялся. — Вот… А потом Вадимчик яко тать проник в кабинет Арбузова. И вышел оттуда с оттопыренными карманами. Что-то унес, не иначе. Слушай, Гриша, — Чернов деланно озаботился, — может, Ламко не зря утверждала, что тут шурует мафия и бежать отсюда надо?

Гриша повертел пальцем у виска, посмотрел на часы и сказал:

— С мафией милиция разобраться не может, чего уж нам-то вникать. Есть — есть, вроде не мешает, нет, еще лучше. А мне надо на Савеловский, Веру встречать. Она своих недоумков сегодня повезла по местам боевой…

— Перехвати ее, — кивнул Саша. — Такие женщины, как Вера, в трамвае ездить не должны.

На Савеловском Гриша был без пятнадцати шесть и пятнадцать минут промаялся, ожидая электричку. Хорошо, не опоздала. Все-таки на малом каботаже МПС еще держит марку. Сначала Гриша увидел гурьбу ребятишек, которых начала расхватывать такая же шумная гурьба встречающих родителей, и только потом — Веру. Она шла позади своего гомонящего класса, выглядела усталой, но заулыбалась, увидев Гришу. Когда он усадил ее в машину, она спросила:

— К тебе? Ко мне?

Гриша замялся. Они жили уже третий год. Встречались или у нее, или у него, ведь у каждого была своя однокомнатная кооперативная. Свою Гриша получил недавно, и они теперь предпочитали бывать у него в Свиблово, потому что у Веры иногда можно было напороться на ее отца — на Макса. Гриша очень хотел жениться, но предложение делать не спешил, боясь отказа. Все-таки пока у них с Максом разные весовые категории. К счастью, Вера все понимала правильно.

Она смотрелась в зеркальце, поправляла сережку.

— За город бриллианты могла бы не надевать, — наставительно сказал Гриша. — Ты не представляешь, что сейчас творится. За пуговицу убьют. Я, извини, отвезу тебя домой, а сам поеду к тете. У нас большие неприятности. Помнишь модельершу, у которой ты шила костюм?

— В клеточку с бархатной отделкой? — оживленно уточнила Вера.

— Так вот, ее убили вчера вечером. Прямо у ателье. А тетка…

— Да, Гришенька, я знаю они дружили… — Вера сочувственно закивала. — Представляю, что с Антониной Васильевной творится! — Вера подняла руки, быстро сняла серьги, бросила их в сумочку. — А за меня ты не волнуйся, — сказала, заметив его насмешливый взгляд. — Как-никак первый разряд по бегу с барьерами. И на тренировки по каратэ хожу не просто так.

Гриша хмыкнул. Это все так. Верка ни одной тренировки не пропускает, занимается с редким для нее рвением. Только не женское это дело — каратэ. Поэтому Гриша был против. Зачем каратэ Вере? Откуда такое поветрие? Но пока он не был ее мужем, ничего запретить не мог.

Когда выехали на Садовое кольцо, Вера спросила:

— Если папа позвонит или появится, ему сказать?

Гриша ответил не сразу:

— Пожалуй… И добавь, что кое-какие соображения у меня уже есть.

5

Гриша просидел с теткой за полночь, вытянул из нее всю необходимую информацию. Короче, история была банальна и грустна: любовная лодка разбилась о быт. С другой стороны — ущемленное мужское самолюбие, как это так, бабенка экономически лидирует, материально под себя мужика подминает. Ну, и, разумеется, современная бабья логика — на кой ляд содержать трутня. Поглядели бы нынешние бабоньки на пчел: насекомые, а знают, зачем трутень, холят его, лелеют. В результате в семье полная гармония. Гриша понял, что Ким Малышев — типичный истерик, беден, как только может быть беден рядовой советский инженер в КБ легкой промышленности. И то, и другое Гриша счел крайне ценным для формирования мнения в милицейских кругах. Даже такая деталь, что Малышев живет вдвоем с матерью-инвалидом, прикованной к креслу-каталке, может реально сработать на благо «Эллады».

Схема должна быть такой: этому самому Малышеву надо засунуть более-менее приличную сумму. После чего на одной из встреч с милицией объявляется будто невзначай, что последние дни Малышев буквально преследовал бывшую жену с неизвестной свидетелям целью. Потом Тонька как старая подруга не то должна проговориться, не то вспомнить, как в день убийства, то есть 8 мая, Малышев несколько раз звонил бывшей жене, просил о встрече, и та, разумеется, отказывалась, вызывая его неправедный гнев. Также кто-то, уже не Тоня, а например, Олег Александрович, знакомый, естественно, по клубу кооператоров со своими коллегами, показывает, что Малышев собирался вступать в кооператив и искал деньги в долг, чтобы внести первый пай. Не с пенсии же престарелой матери ему набрать эту сумму. Детали еще есть возможность додумать, а кончать дело нужно инсценировкой самоубийства, как раз накануне задержания и разоблачения. Истерик испугался ответственности, полез в петлю или в Яузу. А пока операция с Малышевым прорабатывается, нельзя упустить и вариант, который дарит жизнь. Надо помочь милиции найти свидетеля по заявлению Городницкой. Без свидетелей эта дамочка в лужу сядет, это ясно. А «Эллада» останется без навара.

Утром Гриша отвез тетку в «Афродиту» — Арбузов распорядился, несмотря на траур, не прекращать работу: весна, от заказчиц отбоя нет. Отвез, и в «Элладу» не поехал, а устроился во дворе «Афродиты» под кустом сирени с книжкой. Глянуть на Гришу — ну, прямо-таки образцово-показательный студент, усердно готовящийся к сессии.

Гриша вдруг вспомнил себя — счастливого первокурсника, без блатов и взяток поступившего в вуз, про который всю жизнь мечтал.

Вспомнил, каким он был на третьем курсе — роскошный парень, любимец однокашников и деканата, мастер спорта по самбо. Вспомнил и тот новогодний бал в областном педе, ту минуту, когда он познакомился с Верой, а потом с ее отцом. «Что вы собой представляете, молодой человек? Вы не располагаете даже совминимумом», — полупрезрительно, полунасмешливо, полусочувственно сказал тогда Макс. А когда Макс понял, что у Гриши с Верой не пустая интрижка, вызвался помочь… Ну что ж, если «совминимум» — это квартира, машина и дача, то Гриша уже начал над минимумом приподниматься.

Предаваясь приятным воспоминаниям, Гриша, однако, зорко следил за жизнью двора. От дома, где проживала Городницкая, то и дело откатывали черные персоналки и разноцветные личные «Жигули». Из двух старых домов унылого селикатного кирпича выходили такие же унылые люди и брели куда-то, озабоченно глядя перед собой. На солнышко вышло несколько молодых мам с колясочками, появилась детвора. Но это совсем не тот контингент, на который рассчитывал Горохов. И только около одиннадцати часов Гриша увидел искомое. К соседней лавочке шаркающей походкой подходил старик с авоськой, в которой позвякивали пустые бутылки. На старике надет выношенный китайский макинтош образца 54-го года, кепка-аэродром образца конца шестидесятых. Покажи мне, как ты одеваешься, я скажу, кто ты. Старик сел напротив Гриши и застыл. Все ясно: абориген двора, ждет сотоварищей, чтобы сдать постпраздничную посуду, купить бутылку «красняка» и, «оклемавшись», забить козла.

— Сегодня день прямо летний, — безадресно и беззаботно проговорил Гриша.

— Ничего, — буркнул в ответ старик.

Немного помолчали, и Гриша снова сказал:

— Дворик какой зеленый!

— Ничего, — опять отозвался дед, и тут Гриша заметил его цепкий взгляд.

— А правда, — Гриша решил больше не тянуть, — что у вас тут женщину убили?

Старик нахмурился:

— Правда. Прям перед Победой. Такой праздник спортили! Милиции набежало… Вон на том углу она лежала, как мелом зарисовали, так и осталось… Говорят, допризывники…

«Быстро Городницкая обработала общественное мнение», — порадовался Гриша.

— И никто не заступился? — осуждающе спросил.

— Нынче никто не вмешивается. И милиция-то не вмешивается. А чего? Им стрелять нельзя. Дубинка… Подумаешь, дубинка, — старик махнул рукой. — Кончился порядок на Москве. Всю зиму даже не чистили. Я два раза падал, коленка и сейчас ноет. А дочь чуть сосулькой не прибило, это по весне уже, значит. При «отце родном», бывало, не то что сосулька, капель с крыши не упадет… Во, порядок блюл! А допризывников этих уж давно бы взяли. А я их утром видел… Идут и в ус не дуют. Ничего не боятся, распустились…

— Так вы знаете убийц и молчите? — поразился Гриша.

— Я про наших допризывников, с нашего двора говорю. Их я видел. Утром, когда за молоком ходил. Про них говорят, они дохулиганились. Они могли, они такие.

— Так вы заявите на них. Страшно же жить рядом с головорезами.

— Я ж не видал…

— Но знаете же!

— Так все знают! Я утром-то, в праздник, выхожу в магазин, дворничиха наша Клава идет. Плачет!.. Помнишь, говорит, портниху? С этого ателье? С голой бабой на вывеске? Царствие ей небесное. Убили портниху. А потом и другое стали рассказывать. Кто говорит, любовник у нее был: не то цыган, не то американец. Он кооперативную ковбойскую школу открыл, подпольную, конечно, китайской борьбе учить, чтоб прикоснулся пальцем — и намертво… А как портниха ему изменила, велел ученикам ее убить, а сам обратно в Америку уехал. Но все-таки думаю, наши допризывники. Обидно, ах, обидно…

Гриша увидел, как из «Афродиты» вышла Лена Фролова. Тоня говорила, повестка у нее на двенадцать. Значит, пошла Леночка давать показания. Бог ей в помощь. К Лене подошел какой-то парень. Стало быть, нового хахаля завела. Тоже Бог ей в помощь…

— Да, обидно, — повторил Гриша. — Жаль, что некому пойти и отстоять справедливость. Вот вы же не хотите идти — Он осуждающе посмотрел на старика, уже не надеясь на успех предприятия.

Но, видно, все-таки заделась какая-то саднящая струнка в стариковской испитой душе.

— Я не хочу?!! Да я за справедливость до Кенигсберга дошел! Меня там контузило! Генерал Черняховский… Слыхал? Командующий наш. Так его убило. Вот какое сражение было! Командующего!..

И тут из дальнего подъезда большого нового дома вышли три офицера милиции. Не те, что были здесь вчера. Хотя один из них, похоже, тот же молодой капитан.

— Вон, дедуль, глянь, милиция… — Сказал Гриша, — на ловца и зверь бежит.

— Спросят, скажу, — прогнусавил дед. — Может, им и не надо спрашивать, сами дознаются. Наш участковый, он мужик ничего, умный, всех насквозь видит, разберется, только сам я к нему не пойду. — И старик, поглубже натянув кепчонку, старческой рысью устремился к своему подъезду.

6

При других обстоятельствах Лена, пожалуй, даже пофорсила бы с этим парнем. Мальчик что надо. Вьется с утра, проходу не дает. И не то пугает, не то заманивает.

— Слушай, как тебя, ты что, на работу не ходишь?

— А сейчас это и есть моя работа, Леночка, ходить за вами.

— И много тебе за это платят?

— Почти как вам, Леночка. Только у меня работа на воздухе, и машинка швейная не стучит. Разнообразие присутствует. Вот зачем вы сейчас в милицию идете, а, Леночка? Скажите, зачем?

— Тебе-то какое дело? Чего прицепился?

— Объясняю, Леночка. Не будьте себе врагом, выслушайте. Я не шучу с вами. Сейчас все в ваших руках. Вы меня больше не увидите, коль уж я вам не нравлюсь, если дадите мне честное слово.

— Дам честное слово, только исчезни. Надоел!

— Молодец, Лена! Значит, вы даете мне честное слово, что сообщите милиции про то, как Гриша Горохов звонил Галине Алексеевне весь день, пытаясь назначить ей интимное свидание на своей квартире. А потом вы видели в переулке, где «Афродита», Гришину машину.

— Я не видела Гришину машину. Он под праздник свою тетку не встречал.

— Молодец, Лена. Гриша тетку не встречал, а машину вы его видели.

— Не видела! Ты кто такой? Ты на что меня подбиваешь!?

Парень нагло засмеялся, схватил Лену за руку, подтащил к стене какого-то дома, собой загородил улицу:

— Я учу вас, Леночка, что вам выгоднее всего сказать в милиции. Скажете, что видели Гришину машину в переулке за пять минут до убийства…

— Если я видела, то Нина и тетя Тоня тоже видели, — задиристо возразила Лена, решившая не сдаваться, она никогда никому не врала и вралей презирала. — Тогда мы вместе шли с работы.

— А вы из окна видели, из окна, когда еще не выходили на улицу.

— А у меня окно цеха во двор. И в окно глядеть мне некогда. Работа сдельная.

— Очень хорошо. Значит, вы видели машину Горохова во дворе «Афродиты». Это прекрасно, очень убедительно. Что вы упрямитесь? Разве Горохов ваш сват, брат, извините, сожитель? Учтите, Леночка, сваляете дурака, не заложите Гришу, вашего папочку найдут под забором с летальным исходом на почве отравления алкоголем.

— Не пугай, сейчас людей кликну. — Лена рванулась.

Он удержал ее:

— А что мне люди? Скажу, с любимой девушкой ругаюсь.

— В милиции не скажешь.

— А здесь нет милиции. Тихий переулок. Убью, не скоро найдут. К вечеру.

Лена огляделась. И как она раньше тут ходила без опаски? Ни одного постового. И прохожих, считай, нет. А ведь милиция — почти за углом.

— Слушай, пусти. Сейчас заору. Гляди, окна в домах открыты!

— Пущу. И до милиции провожу. А. потом узнаю, что вы в милиции сказали. Так что не пытайтесь меня обмануть.

— А я тебе назло не пойду в милицию. Тогда что?

— Тоже плохо. Опять вынужден напомнить про папочку и его склонность к антиобщественному поведению. Мне как раз очень нужно, Леночка, чтобы вы пошли в милицию и сообщили про Горохова, который пылал к Галине Алексеевне низменной страстью. Все равно будет по-нашему. Сами-то жить хотите, Лена? Хотите, я знаю. Пошли. — И парень повел Лену за руку. Лене стало так жутко, что она перестала сопротивляться, за парнем поспевала плохо, коленки тряслись.

Прошли мимо железных ворот, за которыми виднелся дворик с песочницей под грибочком. Парень вдруг остановился.

— Вот что, девушка. Я буду ждать в этом прелестном уголке. А райотдел — перед вами.

И точно — через дорогу от железных ворот стояло двухэтажное здание со светящейся вывеской «Милиция».

Страх перед парнем исчез, как только Лена вбежала в милицейские двери. Но, оглядевшись, оробела. Какие-то потертые, неприличные люди в коридоре. И ей пришлось минуты три посидеть рядом с ними.

Заходя к следователю, она не могла отделаться от желания если не вымыть, хоть вытереть обо что-то руки.

Обрадовалась, что следователь знакомая — Валентина Михайловна, которая вчера приезжала. С ней, как с женщиной, говорить легче будет. Лена решила про парня рассказать. Разве она не читает газет, разве не знает про рэкетиров? Отцу они ничего не сделают, не успеют, милиция их быстро. схватит. А вот промолчишь — и неизвестно…

И Лена сразу все выложила про парня, как он подучивал, как угрожал.

— Наверное, он из той банды, про которую наша заказчица говорила. Валит на Гришу, своих выгораживает.

— Значит, Лена, вы верите в возможность группового нападения на Галину Алексеевну, в то, что ее могли перепутать с Городницкой?

Лена пожала плечами:

— Не знаю… Если они обознались… Плащ похожий, это точно. Но уж когда били, небось, лицо видели же. Или добить решили, чтобы не загреметь? Звери… У этого парня, который ко мне пристал, глаза, ну точно как у дикого кота.

— Опишите его подробнее.

— Обыкновенный. Блондин. Белые джинсы, самострок. Нос нормальный. Куртка белая кожаная, привозная. Стрижка хорошая. На ногах адидасы лицензионные. Вроде все. Да, рубашка голубая, пакистанская. А вообще он ведь меня ждет тут, в скверике. Он припугнул, все равно узнает, что я вам скажу.

— Как он узнает? — усмехнулась Левченко. — Он просто рассчитывает сделать выводы из наших дальнейших действий. Вы нас предупредили, Леночка, мы и подкорректируем свои действия соответствующим образом. Кстати, а почему в тот вечер Горохов не приехал за тетей, вы не знаете?

— Он не каждый раз ее встречает. Он ей звонил, предупреждал, что не будет встречать, иначе мы все бы его ждали, чтобы до метро подвез.

— В предварительных показаниях, Лена, вы сообщили, что рабочий день 8 мая ничем не отличался от других. Все было, как обычно. Вы ничего не вспомнили? Ну, например, не звонил ли кто Галине Алексеевне?

— У нас целый день телефон трещит. То заказчицы, то ошиблись, то нам, по личному…

— Так звонили ли Галине Алексеевне в тот день по личному делу?

— По-моему, да. Мужчина. Но не Гриша. Я снимала трубку, звонил мужчина. Гришин-то голос я как-нибудь знаю…

— Это был ее бывший муж?

— Не знаю, я не слышала разговора, я только позвала Галину Алексеевну, она примерку делала…

— Вы что-то знаете о скандале между Галиной Алексеевной, и Арбузовым?

— Они каждый день ругались, Галина Алексеевна за глаза Арбузова «крестным отцом» звала.

— А что происходило после последней стычки с Арбузовым?

— Ничего особенного… Восьмого он велел работать. Обещал по удвоенным расценкам уплатить. Уплатил… — Лена тяжело вздохнула.

— Лена, а как к вам, к работницам ателье, относились окрестные жители? — резко изменила тему беседы Левченко.

— Нормально. Были, конечно, некоторые, нэпманами обзывали. Но это ж от зависти.

— Конфликтов с жильцами дома не было? Не помните? Или с жэком?

— Нет. Когда пожар был, из жэка приходили. Даже сочувствовали, но не ругались.

— О каком пожаре вы говорите? — Валентина Михайловна посмотрела строго и внимательно.

— Да о самом обыкновенном. Горело. Сказали, проводка старая замкнула.

— Когда это было?

— Зимой. В марте. Мы сами потушили, пожарников не звали. Мы так потом боялись, что Галина Алексеевна уйдет! Арбузов ей прямо сказал: или уходите, или возмещайте убытки. Мы уж скидываться собрались. Ткани погорели, хорошие, дорогие… Только Вадим Федорович, юрист наш, вмешался и сказал, что незаконно с Галины Алексеевны возмещение требовать, тем более увольнять ее…

— Понятно. Спасибо, Леночка. А парень, значит, ждет тебя… — Валентина Михайловна поглядела пристально. — Ну и скажи ему, что последовала его советам. Ты сейчас иди и ничего не бойся. За тобой пойдет наш сотрудник, поглядит на твоего преследователя. А вот тебе мой телефон, если что, звони, не стесняйся…

В сквере уже не было парня с глазами дикого кота. Лена растерянно постояла под грибком, посмотрела на милиционера в штатском, остановившегося у газетной витрины на углу, пожала недоуменно плечами и пошла к метро. Нужно еще зайти в универсам, купить еды на вечер, пока люди не пошли с работы, пока не выстроились у касс часовые очереди.

7

Капитан Сиволодский, инспектор по делам несовершеннолетних лейтенант Титова и участковый Соловьев поднимались в квартиру Акимовых.

— Миша, ему опасно доверять, он контуженый, — тихо сказал участковый.

Титова недовольно кашлянула, она не верила в виновность подростков. Все, что угодно, только не убийство…

Дверь открыл сам старик Акимов, пригласил в кухню.

— Чего ремонт-то делать, — оправдывал беспорядок Константин Григорьевич. — Потолок все равно течет. Как жэк обслужит, так и уют наведем. А так — только деньги переводить. А где они, деньги? Мы люди трудящие, не воруем, не спекулируем… Сидел я, Михаил Игоревич, вот здесь, значит, в кухне. — Акимов поставил табуретку под окно.

— Сидели, в окно смотрели, увидели драку и даже милицию не вызвали? — спросила Наташа Титова, — Из этого окна действительно видно место, где лежала убитая Ламко. Неужели вы остались равнодушны?

— Во-первых, у нас телефона нет, — объяснил Акимов, — а во-вторых, я не понял, что бьют женщину. Думал, просто драка, меж собой допризывники… Я, когда молодой был, тоже дрался. Мы на эмтээсников стенка на стенку ходили. Значит, чтоб потом до девок героями идти. Посмотрел на драку… Ну и все.

— Ваш зять, внук, ваша дочь видели драку?

— Внук у меня в армии. Он не видел. Зять спал. Дочь телевизор глядела. «Парад Победы» фильм шел… про парад, про Сталина… Показывают его там… Раньше и Брежнева показывали, теперь вырезали. А на Сталина я нагляделся… Как в армию из колхоза утек, ну, воскрес…

— Значит, вы не хотели смотреть телевизор, поэтому смотрели в окно. А ведь темно было. Чего спать не ложились?

— Я бы лег, но выпить очень хотел. А дочка бутылку спрятала сюда, за кухонный стол. И я ждал, когда она ляжет. Недопить хуже, чем перепить…

— И много выпили? — мрачно спросила Титова — Не померещилась ли драка?

— Ты, девушка, дитями занимайся, меня не надо воспитывать, — огрызнулся Акимов, продолжил: — вот отсюда я драку и видел… А потом, как принял, спать пошел…

Сиволодский сел на дедов табурет под окно. Да, угол хорошо просматривается. Но как же старик при слабом зрении мог разглядеть, что делается в темноте? С другой стороны, вон фонарь, близко от угла.

— Константин Григорьевич, вы не помните, фонарь на углу светил?

— Ну, а как же…

— Понятно. Пошли… — сказал Сиволодский Титовой и Соловьеву. — Вот-вот придет Зоя Гераськина, давайте ее встретим. Хочу понаблюдать ее в неформальной обстановке.

Во дворе сладко пахло расцветающей сиренью. Все трое уселись на скамью в тени пышного куста.

— Вот скажите мне, товарищ капитан, что такое в правовом отношении благополучный ребенок? Тот, кто не попал на учет, — начала разговор Титова, — или школьный отличник? Или разрядник детской спортивной школы? Или маменькин сынок? Или просто хороший человек? Я здесь выросла, в этом районе, по сей день живу неподалеку, вон в том переулке. — Она показала вдаль, туда, где под старыми тополями темнели серые пятиэтажки. — Пока этого дома, где живет Городницкая, не было, шла устоявшаяся жизнь достаточно среднего и однородного социального круга. А этот дом бросил вызов всему микрорайону. До определенного возраста людям невозможно объяснить, почему детям из этого дома можно ходить в красивый детский сад в пристройке с прекрасной игровой площадкой и бассейном, а остальным — нельзя. И невозможно ребенку объяснить, что в английскую школу берут только подготовленных детей, а не всех желающих. А что же делать тем, у кого родители не подумали, что среди тяжкой, черной работы, пьянства, коммунальных неурядиц, личной неустроенности необходимо тем не менее еще и развивать ребенка, учить его? Другие родители других детей развивают с пеленок. Они меньше работают? Больше зарабатывают? Не носятся по магазинам? Откуда у них время на детей? Они не пьют? Так из этих вопросов рождается ненависть к более высокой социальной ступени, я убеждена в этом. Спуститесь со своих министерских высот, товарищ капитан, и вы увидите такое, что захочется закрыть глаза и бежать куда подальше.

— Она права, — мрачно заметил участковый.

«Ведь и я начал путь с середины социальной лестницы, — вдруг подумал Сиволодский. — Что же, кто-то ненавидел меня за это? За то только, что я прочно стоял с рождения на средней ступени, до которой добрались мои отец и мать, инженер и мэнээс. Немецкая спецшкола, спортивная секция и не бокс, не футбол, а ватер-пол. Потом университет. Попал бы я туда, кабы не оказался мастером спорта? Потом сразу — Петровка. Получил бы я приглашение в МУР, если бы не закончил юрфак с отличием? Потом министерство. Взяли туда не за одни красивые глаза. И только мне одному известно, сколько приходится вкалывать. А инспектор и участковый про меня знают, что у меня на работе буфет, пропуск в спецполиклинику, путевки. И именно этим я в их глазах почему-то прежде всего отличаюсь от рядовых работников милиции».

Титова вдруг вскочила со скамейки:

— О, вон Ира Ломакина идет. Эта девушка знает все про всех. — Вера побежала навстречу странному существу, пол которого Сиволодский на глаз не взялся бы установить. Брюки, мужской свитер на квадратных плечах, походка вразвалочку, рост за сто восемьдесят, густая челка, короткая стрижка.

Титова смотрела на Иру Ломакину снизу вверх. Ира хмуро глядела на трех милиционеров.

— Ну, чего? — вдруг услышали они девичий голос.

— Ирочка, познакомься, это наш коллега, который занимается расследованием…

— Знаю.

— Капитан Сиволодский Михаил Игоревич. Михаил Игоревич, это Ира Ломакина, мастер спорта по гандболу, наша знаменитость. Ей уже шестнадцать лет. Очень серьезная девушка. Когда-то она у меня училась в начальных классах…

Сиволодский недоумевал, с какой стати Титова лебезит перед девчонкой. Впрочем, ей лучше знать свои кадры. А может, в первом классе эта громила была трогательным голубоглазым пупсом с белым бантом, и Титова по сей день млеет от воспоминаний?

— Чего, Наталь-Сергев, сказать-то? Городницкая брешет. Вот все говорят, конец привилегиям. Пускай этот дом расселяют тогда. И будет полный порядок. Никто никого не бил. Понятно? — Ира посмотрела на Сиволодского так, как взглянул бы, наверное, рассерженный докучливым вниманием снежный человек — по крайней мере Сиволодский почувствовал себя именно под таким не слишком доброжелательным взглядом.

— Дальше, — рубила девушка слова, — нечего на Зойку лить. Она в колонию не собирается. Ей надо школу кончать, специальность получать и от семьи отрываться. Она из Москвы так и так уедет, если вы ее не упечете ни за что. У них с Виталькой алиби — они были в клубе. Спросите Комарова Игорька, он там диск-жокей. Он скажет. Если что, я из него сама кишки выпущу. И не трогайте Зою. Она боится дома ночевать. Думает, заберете. Начиталась, наслушалась. — Ира Ломакина весьма выразительно фыркнула.

— Ирочка, ты сама была восьмого на дискотеке? — терпеливо выспрашивала Титова.

— Нет. У меня была вечерняя тренировка. А потом с ребятами ездила кой-куда. Трупешник видела. Только думала, проститутка пьяная валяется. Я и сама была хорошо под мухой.

— Ира, спортсменам нельзя, — наставительно, но ласково произнесла Наталья Сергеевна. Сиволодскому хотелось истерически расхохотаться. Он смотрел на участкового — тот оставался невозмутим.

— Я вас искала, — сказала Ира участковому, — а девятого увидела милицию, ну, думаю, все, лады, чего лезть, разберутся, раз приехали.

— Ира, кого вы еще видели в тот вечер? В переулке, во дворе?

— Ну, парней двух видела. Шибздики, один мне вот так будет, — она полосонула себя ниже уха, — я на них внимания не обратила бы, но один был весь в белом, я еще подумала, о, гомик идет…

— Во сколько это было?

— Я часов не ношу. Но домой я в одиннадцать пришла, точно. Если я в одиннадцать часов не приду, меня ж мамка побьет…

И Сиволодский представил себе эту «мамку»…

8

Николай Иванович Абашкин из ОБХСС, недавно получивший подполковничьи погоны, выкладывал перед Быковым финансовые документы «Эллады», как карты в пасьянсе.

— Мы проанализировали последнюю декларацию о доходах, — пояснял он — Проверили объемы производства и документацию. Очевидно, фактические доходы занижаются. И что любопытно — эта картина наблюдается во всех подразделениях кооператива, кроме «Афродиты».

— Коля, — перебил его Быков, — а почему там такие странные названия? «Афродита», «Гермес»…

Абашкин улыбнулся:

— Наверное, потому, что в этом кооперативе, как в Греции, все есть… Детская одежда — ателье «Амур», мужская — «Арес», обувная мастерская — «Гермес», и так далее. Само собой, дамская одежда — «Афродита», богиня красоты. И объединяет их, естественно, общая фирма «Эллада». Арбузов — мужчина с образованием и вкусом. — Он усмехнулся. — С не меньшей выдумкой он обтяпывает и прочие дела.

Быков кивнул:

— И, надо понимать, Ламко мешала жулью. Ее предусмотрительно убрали. Ну, а фининспектор, Татьяна Ивановна Никонова, она, что же, в сговоре? Ты с ней беседовал, Коля?

— Беседовал, — степенно ответил подполковник. — В принципе ее характеризуют как опытного человека, но… «Ах, я проглядела!» — вот, пожалуй, ее единственное внятное объяснение. Ссылается, конечно, на объективные обстоятельства. Дескать, для кооперативов нет единой статистической формы отчетности, каждый кооператив ведет бухучет на свой лад. Пока приноровишься к каждому, сколько, мол, воды, а я говорю — денег — утечет.

— Неразбериха на руку… — проворчал Быков — До чего же я не люблю убийствами заниматься! Хоздело, разбойное нападение, да что угодно — разобрался и вроде урон компенсировал. А тут… Как ни крутись, в итоге словно работал зря: убийцу найти можно, а погибшего человека не вернешь. Когда похороны? — обернулся он к Левченко.

— Завтра.

Абашкин вдумчиво глянул на коллег и заметил:

— Между прочим, последнее время убийства стали предтечей больших хозяйственных, экономических преступлений. Не обратили внимания? Ладно, ребята, — и он начал упаковывать документы в свой толстый истрепанный старомодный портфель, над которым подсмеивалось полминистерства, — с уголовными делами вы без меня… Меня дети ждут. И мама. Я у мамы один сын. Пора к ним. На чистых людей пару часиков полюбоваться — и на боковую. Ты знаешь, Слава, я совсем восстанавливаться перестал. Утром встаю, как и не вздремнул ни минутки. А в голове — мысли, мысли… И одна хуже другой.

— Все впереди, — мрачно поддакнул Сиволодский. — У нас впереди еще аренда, хозрасчет, совместные предприятия… Много нового с новыми и очень немалыми криминогенными возможностями.

— Типун тебе на язык, — махнула рукой Левченко. — Николай Иванович, не слушайте его, он молодой пессимист.

— Это уж как за дело взяться, — ответил Абашкин и ушел.

Быков вопросительно посмотрел на своих сотрудников.

— А фонарь не работает… и не работал, — сказал Сиволодский.

— Не говори загадками, я устал. И покороче.

Пока Сиволодский и Левченко рассказывали о событиях заканчивающегося рабочего дня, Быков что-то рисовал на лежащем перед ним чистом листе бумаги. Валя видела, как под быковским фломастером появляются фонарь, дом, человеческие фигуры. На доме Быков написал: «Аптека». Все ясно: ночь, улица…

— Так, значит, и сказала мастер спорта по гандболу — думала, пьяная проститутка валяется. В этом районе они не редкость? Что там рядом, откуда путаны берутся?

— Гостиница «Космос» недалеко, комплекс «Ярославской»…

— Поверим в искренность чемпионки мира по регби?

— По гандболу… — Хмыкнул Сиволодский, вспоминая Ломакину.

— Хорошо. — Лицо Быкова вдруг стало собранным, деловитым и холодным. — Версия Городницкой, конечно, чушь. Как я и думал. Но не проверь мы ее, не знали бы о двух парнях. Со слов Фроловой надо составить фоторобот человека в белом. Эта, олимпийская чемпионка, может быть, тоже что-то конкретней вспомнит.

— Я думаю, — отозвалась Левченко, — куда важнее обратить внимание на неоднократные высказывания Ламко о связи Арбузова с мафией. Я бы не связывала ее заявления только с неприязненными личными отношениями или с тем, что слово «мафия» стало притчей во языцех.

— Почему отношения Ламко и Арбузова стали неприязненными, Валя? Этот вопрос меня интересует больше, чем заключения Ламко насчет своего патрона. Я час допытывался у Гороховой, она только плечами пожимает и рассказывает историю взаимоотношений Ламко с бывшим мужем, который ей прохода не давал, чего-то хотел, чего-то просил, не то прощения, не то денег, и оттого Галина Алексеевна была вечно взвинчена и срывалась на всех подряд, а чаще всего на товарище Арбузове, человеке милейшем из милейших. Дайте почитать, что там вам сегодня свидетели показали…

Быков читал долго. Левченко успела и в самовар воду залить, самовар и вскипеть успел, чаек успел завариться, настояться…

— Ну вот, — почти весело вдруг сказал Быков, — живем не зря. За один день работы тьма вопросов, на которые отвечать и отвечать: почему Лену Фролову заставляли дать показания против Горохова? Почему именно против Горохова? Кому он на мозоль наступил? Почему Горохов и его тетка намекают на возможную причастность к преступлению бывшего мужа Ламко? Какие к этому есть основания? И такое соображение: уж не подбили ли Городницкую и Акимова дать ложные показания, как пробовали подбить Лену Фролову? Если да, то кто? Тот же парень в белом? И он ли убийца, если исходить из версии чемпионки мира и окрестностей? Необходимо тщательно проверить окружение Городницкой, Арбузова, Горохова, Фроловой, Акимова и бывшего мужа Ламко, Малышева. Вдруг где-то рядом с ними тоже возникнет «мальчик в белом»?

Левченко, разливая чай, мерно качала головой, не то понимающе, не то сокрушенно.

Сиволодский проговорил вкрадчиво:

— Американцы, когда приезжали, рассказывали: на видео снимают, магнитофон используют, и то и се, и компьютер, и банк информации…

— С компьютером и овчарка Мухтар следствие проведет, — буркнул Быков. — А вот голыми ручками и золотой головкой… Это мастером надо быть. Майор Левченко, разве наша группа снизила процент раскрываемости?

Валя покраснела:

— Процент раскрываемости не снижается, это уровень преступности растет. Ах, Вячеслав Иванович, рассуждения у вас… святых выноси.

— А я старый человек, с устоявшимися убеждениями, — мрачно проговорил Быков, но Левченко видела: глаза его смеются.

— У Шерлока Холмса, и у того техника была — трубка и скрипка.

— Я думаю, Валя, — нарочито серьезно ответил Быков, — после того, как поступило разрешение вести фотосъемку и телепередачи в палате общин британского парламента, нам тоже скоро позволят использовать в качестве источников доказательств видео- и фотоматериалы, звукозапись и что вы еще там мечтаете получить в ходе оперативно-розыскных мероприятий заместо собственной головы…

— Другое заботит, — вздохнула Левченко. — Ведь добрая половина свидетелей по делу Ламко просто-напросто врет, выдумывает… А в суде они вообще от всего откажутся. Почему? Потому что начитались, наслушались, какие мы плохие, как мы невинных людей упекаем, лишь бы дело поскорее закрыть. Не знаю уже, боятся ли нас… А вот тех, кто на свидетелей давит, кто им угрожает, — тех боятся.

— Мне Арбузов очень не понравился, — сказал Быков. — Говорит, скоро кооператив будет так же незаменим, как гастроном. А гастрономы, как и колхозы, исчезнут, их вытеснят арбузовы в конкурентной борьбе. Еще один борец… И Воздвиженский тоже мне не понравился. Мелет… — Быков засопел и начал пить чай.

— Не обращайте внимания, Вячеслав Иванович, — ответил ему Сиволодский — Я как-то выезжал на митинг в Лужники. Теперь все мелют… А там только Бурлюка и батьки Махно не хватало… А люди слушают безответственный треп и наивно верят лоскутной информации: тут кусок правды, там обрывок сенсации и рядом — откровенная ложь и подтасовка фактов. А люди слушают, внимают, многие из них, к сожалению, мало что знают, плохо понимают… Эйфория гласности, иначе не скажешь.

Быков внимательно, очень серьезно посмотрел на Сиволодского. Задумчиво улыбнулся. Повертел в руках опустевший стакан и, опустив глаза, проговорил тихо:

— А знаете, друзья мои, мы вдруг все стали похожи на монахов, убежавших из монастыря. Мы, наконец, избавились от обета бедности, то есть уравниловки, от обета политического целомудрия, от обета смирения с диктатом, произволом, развалом. Но стоим в растерянности и будто не знаем, как жить без этих обетов, без вероучения, что делать со своей свободой.

— У-у-у… — засмеялась Левченко. — Я выпадаю в осадок. Товарищ полковник ударился в философию. Что-то обязательно должно произойти.

9

С похорон Галины Алексеевны, где он присутствовал с гнетущим чувством принужденности, Вадим Федорович отправился на Кузнецкий мост.

Среди прочих бумаг из кабинета Арбузова Воздвиженский выкрал две доверенности на имя Горохова Г. Б. Доверенности эти позволяли Гришане получить по 3750 рублей, выписанных художникам Дома моделей Шапочникову и Коваленко. С какой это стати люди, живущие в Москве, передоверили свой гонорар? Нет возможности получить лично, можно указать расчетный счет в Сбербанке, нет такового — дать почтовый адрес, деньги переведут без всяких доверенностей!

Третий день Воздвиженский непрестанно раздумывал над взаимосвязью: убийство Ламко в воскресенье вечером — и утренний звонок Арбузова в праздничный понедельник. Откуда Арбузов так быстро узнал об убийстве? От участкового, с его слов. Воздвиженский в подобную разворотливость милиции не слишком верил.

Частное свое расследование Вадим Федорович начал только потому, что понимал: не установив вероятного убийцу, вообще немыслимо выстроить линию защиты или ложную версию, — ведь ложная версия, чтобы сработать, фактически должна быть полуправдой.

Когда Вадим Федорович попросил Арбузова показать ему все последние финансовые бумаги, Олег категорически отказал, заявив, что отчетность к делу отношения иметь не может. Это насторожило. И вообще Воздвиженскому стало казаться, что «барин» утратил интерес к его персоне, более того, уже сожалеет, что вгорячах тогда утром обратился к нему. Но Вадим Федорович на эту историю уже имел собственные виды… И пошел ва-банк. Не зря же Вадим Федорович в суете предварительного следствия и подготовки к похоронам исследовал шкафы и письменный стол Арбузова. Вот хотя бы эти интереснейшие доверенности. О чем они говорят? О том, что Гриша Горохов — наидовереннейшее лицо Арбузова. А кому поручают организацию убийства? То-то.

Над второй обнаруженной среди арбузовских бумаг шарадой Воздвиженскому пришлось побиться, даже поднять кое-какую литературу по налогообложению. И вот что обнаружилось: всякий раз, когда «Эллада» сдавала крупную партию товаров, происходило фактическое сокрытие доходов. Деньги эти растворялись, как сахар в горячей воде, как соль в супе. То есть расходились по своим. Воздвиженский удивился: как это райфининспектор Таня Никонова могла столь халатно относиться к проверкам? Началось это с марта. Что было в марте, старался припомнить Вадим Федорович. Будто ничего особенного. Пожар у Ламко был в феврале. Очень подозрительный пожар, конечно. Все эти факты виделись ему разрозненными, но он уже чувствовал: они должны выстроиться в схему. Нужно только хорошо поискать недостающие к схеме звенья.

Воздвиженский шагал по Кузнецкому, поглядывая на витрины. Остановился возле зоомагазина. Он любил смотреть на попугайчиков в клетках и гуппи в аквариумах, хотя ни птиц, ни рыб дома не держал никогда. Потом перешел дорогу и вошел во двор Дома моделей, там, он знал, — служебный вход. Движение перекрывала вахтерша.

— Мне нужно связаться с отделом кадров, — объяснил ей Воздвиженский. Насупленная женщина неопределенного возраста, закутанная в оренбургский платок — из глубокого двора-колодца тянуло холодом, — молча пододвинула Воздвиженскому телефонный аппарат внутренней связи, указала на табличку с трехзначным номером.

— Как мне связаться с Ириной Дмитриевной Коваленко?

— Ирина Дмитриевна Коваленко у нас не работает, — ответили в кадрах.

— И давно она уволилась? — поинтересовался Вадим Федорович.

— Я тут двенадцатый год, при мне такого сотрудника вообще не было.

— Ну, как же… Художник, модельер…

— Одну минуту — Голос незримой собеседницы Воздвиженского зазвучал глуше. — Сережа, у нас среди нештатников Ирины Дмитриевны Коваленко, художника, нет? Я что-то не слышала… — Голос снова приблизился. — Нет, товарищ, Коваленко у нас ни в штате, ни нештатно не работает.

— А Шапочников Константин Иванович?

— Шапочников? — Кадровичка явно удивилась. — Товарищ, вы что-то путаете. По адресу ли вы обратились?

— Извините.

— Всего доброго.

Ну что ж, так оно и должно быть. Теперь выясни, существуют ли эти люди вообще. Проходным двором, известным только истинным москвичам, Воздвиженский двинул на Пушечную, к центральному паспортному столу.

По запросу, сделанному еще вчера, Вадим Федорович получил адрес Ирины Дмитриевны Коваленко и справку, что в г. Москве гр. Шапочников К. И. не проживает. Справку Воздвиженский очень аккуратно уложил в специально заведенную папочку. Интересно будет посмотреть на барина, когда он увидит подборку документов из этой папочки, например, эту вот справку рядом с липовой доверенностью.

«Может ли быть такое на госпредприятии? — раздумывал Воздвиженский, направляясь к метро. Коваленко жила возле Киевского вокзала. — Ни-ког-да! Хотя бы такое: доверенности, по которым получены деньги, остаются в бухгалтерии. Значит, Арбузов их изъял и припрятал. Какому директору госпредприятия удастся это проделать? Странно, однако, что Олег не догадался их вовсе уничтожить. Видно, крепче всего Арбузов надеется, что его многогранную деятельность проверить-то фактически некому. Ну, что такое фининспектор Таня? За те гроши, что она получает у себя в конторе, она еще много работает. Лезть в детали она не будет — и некогда, и незачем. Или взять депутатскую комиссию исполкома райсовета. Кто в нее входит? Они бухучет от спецучета не отличат. Так чего же их бояться? Они, что ли, будут искать всяких коваленок и шапочниковых? Тем более всемерная поддержка у нас как понимается? Однозначно: сплошной звон литавр и скромно опущенные очи перед отдельными мелкими недоработками. Даже если эти недоработки… даже если в иных условиях за то же самое сажают, исключают из партии, лепят строгача. ОБХСС нужен сигнал, нужно нечто, доходящее до уголовщины. Что творится в «Элладе», и не только в ней, уже само по себе пахнет преступлением, нарушения сплошь и рядом. Но ведь разрешено все, что не запрещено? А что запрещено, когда во главу угла поставлено заветное слово «обогащайтесь». Но ведь даже мультимиллионеры Запада не обогатились честным путем. Сказки про мальчика — чистильщика сапог по фамилии Рокфеллер — это сказки. А документы о спекуляциях родоначальника клана Кеннеди — это исторические факты. Почему не помнят о таких поучительных вещах? Не знают? У нас и правда мало читают… с толком, особенно те, от кого многое зависит».

Дом Коваленко оказался почти на привокзальной площади — снесли старые домишки, и построенное по замысловатому проекту здание будто сделало шаг вперед.

Увидев на парадной двери переговорное устройство, Воздвиженский приуныл: сейчас начнутся дурацкие вопросы, на которые так трудно отвечать, — кто, зачем, откуда?.. Но сколько ни жал на кнопку Вадим Федорович, телефон оставался нем. Нет дома? Но тут он заметил щель между дверью и косяком. Не действует эта штука, открывающая парадное прямо из квартиры, не действует — путь открыт.

Поднялся на лифте. Позвонил. Не открывали дольше, чем следовало. Он сразу понял почему, — руки молодой женщины, возникшей перед ним в дверном проеме, были обсыпаны мукой и клочками теста. Она держала ладони кверху, удивленно смотрела.

— Извините… Проходите, пожалуйста. Минутку. — И побежала по коридорчику.

По ее кратким и емким словам Воздвиженский понял, что незваные и даже незнакомые посетители здесь не редкость. Кто к ней приходит? Заказчики? Покупатели?

— Снимайте плащ, проходите в комнату, располагайтесь, — звенел откуда-то, судя по всему, из кухни, молодой голос, приглушаемый то звяканьем посуды, то шумом воды.

Посреди комнаты лежал ярко-оранжевый палас. Над паласом низко висел светильник, ни на что не похожий, авторская работа, из тех, что продаются в художественных салонах. Мебели почти нет. Телевизор на треножнике, тахта, кресло, секретер. Сразу видно, здесь живет человек с развитым вкусом профессионала. По занавескам, по обоям, по керамике на подоконнике… Воздвиженскнй сел на тахту.

— Так… Слушаю вас… — Ирина Дмитриевна вошла в комнату: совершенно другая женщина. Не обремененная стряпней, губки подкрашены, волосы уложены просто, на косой пробор, как у комсомолок двадцатых годов. Лицо милое и доброжелательное. По первому впечатлению — абсолютно безупречна.

— Где же ваши модели для кооператива «Эллада», Ирина Дмитриевна? Мы их ждем третий месяц.

— Модели? — Она подняла брови, повернула голову эдак в три четверти оборота, ничего не скажешь, владеет мимической пластикой, отлично изображает недоумение. Она села в кресло против Воздвиженского, развела руками. — Вы не ошиблись? Может быть, вам этажом ниже, там действительно живет работающий модельер? А я, простите, график. Извольте, могу показать свой членский билет МОСХа, где моя квалификация означена черным по белому.

— Вы хотите сказать, что моделированием одежды не занимаетесь?

— Совершенно. — Она как-то нелепо хихикнула.

— И договора с «Элладой» не заключали?

— Помилуйте, какой договор… — Она опять развела руками.

— Но вы же получили от «Эллады» достаточно значительную сумму, выписали на нее доверенность Горохову Григорию Борисовичу и расписались в получении. Номер паспорта на доверенности — ваш, Ирина Дмитриевна. Не зная его, я бы не нашел ваш адрес в паспортном столе.

У нее приоткрылся рот.

— Боже мой, — проговорила она, — какой кошмар!.. Значительная сумма? Какая же сумма? Послушайте, здесь что-то не то.

— Отнюдь. Вот ваша доверенность, посмотрите.

Она с готовностью подошла, с явным интересом взяла документ, оглядела его и так, и эдак и вдруг метнулась к секретеру, начала лихорадочно выдвигать ящик за ящиком, со стуком, нервозно. «Художники балансируют на грани дозволенного, наверняка, то продадут что-то в обход салона, а то и вовсе за границу, боятся — и эта боится». Коваленко резко обернулась, протянула Воздвиженскому свой паспорт:

— Вот, действительно, это данные моего паспорта, но, честное слово, я не знаю никакого Горохова, впервые слышу про кооператив «Эллада». А вы кто?

— Почему вы не спросили сразу? Вдруг я мошенник?

Она опять неопределенно хихикнула:

— Я привыкла всем доверять. Сначала подумала, вы из закупочной комиссии, сегодня должны прийти. Хотите посмотреть, что я продаю и за что получаю побольше, чем мне, так сказать, причиталось по доверенности?

— Спасибо. И без того голова крутом. Я юрисконсульт «Эллады».

— О… — Она опять села. — Я вам сочувствую. Судя по нашей ситуации, блюсти законность в вверенном кооперативе вам не слишком удается, чем же я могу вам помочь? Ведь это — подсудное дело, как я понимаю.

— К сожалению, вы правы. И вы бы мне помогли, если бы написали соответствующее заявление. Примерно такого содержания: «Я, Коваленко Ирина Дмитриевна, художник-график, номер членского билета такой-то, не могла в силу профессиональной неподготовленности или, если хотите, по профилю работы заключить договор с кооперативом «Эллада» на моделирование женской одежды, так как этим видом работ не занимаюсь. Свидетельствую, что доверенность на имя Горохова от такого-то числа мной не выдавалась и заверена в жилищно-эксплуатационной конторе по месту моего жительства не была, несмотря на верно указанные номер и серию моего паспорта, о чем могу сообщить следующее…» Что вы можете сообщить, откуда кто-то мог вызнать данные вашего документа?

— Это элементарно, — ответила Коваленко. — Я много езжу. Часто останавливаюсь в гостиницах. Заполняю анкету. Можно подсмотреть. Зимой, например, я была в Таллинне и Тарту.

— Верно, — заметил Воздвиженский и удивился, отчего такое простое решение самому ему в голову не пришло. «И Гришка был в Таллинне в конце января, — вспомнилось, — он договаривался с эстонскими трикотажниками о прямых поставках по договорным ценам. Те нам тогда подкинули роскошный западногерманский трикотаж. Сами как-то спроворили по прямым связям и нам толканули втридорога. Арбузов тоже не растерялся. Прежде это назвали бы спекуляцией… А нынче — ничего, все весьма довольны взаимной оборотистостью и предприимчивостью».

— И еще одна улика против аферистов, — продолжала Коваленко. — Печать с номером не нашего ЖСК. Да, надо вам помочь. Тем более я совершенно не желаю быть замешанной в грязную историю. Вот так ходишь по белу свету и не ведаешь, что с тобой вытворяют! До чего же надо быть в наше время осторожной! — Она сокрушенно покачала головой, откинула крышку секретера и начала писать.

И тут Воздвиженский понял, что ему совершенно неинтересно, кто больше врет — доверенность или Коваленко. Ему важно, что сейчас он получит достаточно вескую улику против Гришки. Совершен подлог. Как его объяснит Арбузов? И хватит ли этого, чтобы припереть его к стенке? И скоро ли он признается? Скоро ли «отдаст» своего Гришеньку? «Я, конечно, ему дам понять, что лучше по доброй воле быть откровенным со мной, чем по принуждению — с полковником Быковым», — планировал Вадим Федорович.

10

Для визита в Министерство внутренних дел старик Акимов принарядился. Быков глядел на него и гадал: чей пиджак и галстук он приспособил на выход — зятя или пребывающего в армии внука?

Акимов заученно рассказывал про то, как дело было…

— А Городницкую-то вы давно знаете? — подбрасывал Быков вопросы будто между прочим. — Брата и сестру Гераськиных хорошо знаете? А с кем из ателье «Афродита» знакомы?

На вопросы Быкова старик отвечал кратко, будто от мух отбивался: Городницкую он вообще не знает, в мастерскую эту с голой бабой на вывеске ни разу не заходил, Гераськиных с рождения помнит, еще Зойка в распорках в коляске лежала, она с вывихнутыми ногами родилась.

— Но дело не в том, — вворачивал старик, заканчивая краткий ответ, и продолжал про избиение женщины допризывниками.

— Вы само убийство видели? Ну, наверное, когда допризывники, — Быков невольно усмехнулся, откуда только дед это слово откопал, — убедились, что их жертва мертва, они разбежались, кто куда, а убитая осталась лежать на асфальте рядом с фонарем. Горел фонарь, не помните, Константин Григорьевич?

— Фонарь? — Акимов попытался сосредоточиться, собрал лоб складками. — Не помню, товарищ полковник. Наверное, горел, а чего ему не гореть?

— Ну, а эта женщина, которую били, она кричала, звала на помощь?

— Во-первых, у меня окно закрыто, мы его как на зиму заклеили, так и не открываем, дочка говорит, теплее, и сажа с проспекта не летит. А потом… Разве что с улицы услышишь? Это не прежнее время. Хоть оборись… У кого магнитофон, у кого видики — техника орет, стены дрожат…

— Но в вашей квартире было тихо, все готовились ко сну.

— Это точно.

— И тем не менее вы только видели, но не слышали, как в немом кино.

— Я, товарищ полковник, недолго и смотрел. Так, глянул, — старик опустил глаза, — глянул, ребятня дерется, и все. Подумал, дело молодое… Я с четырнадцати лет… Ну, обязательно, чтоб ясно было, кому перед девками гоголем ходить, кому валенок валять… Мы-то, бывало, не до смертоубийства, а так, до первой крови… И про этих подумал — ребятня… А что они женщину убивали, это я только третьего дня сообразил.

— Темно было, когда подростки драку затеяли?

— Темно, товарищ полковник.

— И поэтому вы особенно хорошо должны были рассмотреть молодого человека в белом костюме. Вы обратили на него внимание?

Старик чего-то явно испугался:

— В белом костюме? Это какой же? У нас во дворе таких нет… Не было никого в белом, не было… Темно же было…

— Да, Константин Григорьевич, фонарь-то на углу не светил. И если вы в темноте не заметили белое, то… — Быков покачал головой. — Хорошее у вас зрение, на зависть, как вы смогли разглядеть убийство с пятого этажа в кромешной темноте.

— А что? — Быков видел, старика «заело». — На глаза не жалуюсь. Я ценники с конца очереди вижу. А убийства, говорю, не видал, что да, то да. Что женщину убили, что не сами по себе допризывники дрались, меня один человек надоумил. Только он был не в белом костюме, — с опаской, пока Быкову не слишком понятной, подчеркнул Акимов. — Это кто-то из ваших со мной говорил. Он мне так и сказал: некрасиво получается, что вы, ветеран, фронтовик, за справедливость не деретесь, не хотите, чтоб нашли убийц, молчите… Вот я и стал говорить. А то я промолчу, другой промолчит, что ж получится?

— Пристыдил вас, значит, этот человек. Что за человек-то? Прежде видели его? Какой он? Молодой? Старый?

— Молодой мужчина. Видно, самостоятельный. Книжка у него была. Прежде не встречались. Он сидел на скамеечке под сиренью. И я сел. Мне бутылки надо было сдать, только я рано вышел. Изжога, помню, мучила, я и пошел на воздух. Слово за слово… Ну, и вышло, что убили, значит, что видеть я был должен…

— Этот мужчина вам сказал, что женщину убили подростки? Он на этом настаивал?

— Зачем ему настаивать? Про это все говорили на Победу.

— И все-таки вы видели или нет?

— Прямо так не видел — Акимов опять засмущался. — Но ведь кто-то должен сказать, чтоб с мертвой точки дело сдвинуть, все ж боятся. А мне что?.. Я никого уже не боюсь. Я подумал и решил, что раз надо, раз человек этот мне советует, надо помочь. Я так подумал, он из ваших…

— А вы не подумали, что даете ложные показания?

— Какие ж ложные? Убили женщину, портниху? Убили. Подростки дрались? Дрались.

— Они дрались у школы, Константин Григорьевич, часом раньше, и вы не могли эту драку видеть, из вашего окна не видна школа, там, во дворе, и дрались ребята из ПТУ, а вовсе не из вашего двора.

— Да какая мне разница… Мне человек сказал, помогите… Надо. — Лицо у Акимова было и виноватое, и раздраженное, ну явно попал впросак, умысла, видно, не имел, так Быкову все больше казалось, а вот был ли умысел у того, кто так настойчиво давал ему совет помочь милиции? — Я думал, парень из органов, он знает, что советовать. И прямо отправил меня к участковому. Он как раз шел по нашему двору с какими-то еще милиционерами. Еще женщина была, училка бывшая, у нее мой внук учился в первом классе… За погоны теперь получает… Ну, я к ним.

Быков разложил перед Акимовым несколько фотографий. Это были фотографии молодых сотрудников «Эллады». В конце концов если уж кому и выгодно проводить дезинформацию, то кооперативу. Так посчитал Быков. Сбоку он выложил фоторобот, составленный со слов Лены Фроловой, про который Ира Ломакина сообщила, что «сделали клево, только на живого не похож…» — не опознала Ира парня в белом, но, увы, она и не рассмотрела его в темном переулке, где не горел фонарь. Что-то там зацепили в проводах, когда иллюминацию развешивали, — это пояснили в райэнерго.

Акимов с любопытством поглядел на фоторобот, но отодвинул его в сторону и начал перебирать фотографии.

— А вот он. — Старик протянул Быкову фотографию Григория Борисовича Горохова.

— Этот человек вам не предлагал денег? Может быть, предлагал пойти выпить?

Темное лицо Акимова стало бордовым. Он покраснел и так посмотрел на полковника, что Быкову стало не по себе — обидел старика.

— Как вы расстались?

— Как сейчас с вами расстанусь, — проворчал Акимов. — Встану и пойду. И тогда я встал и пошел. Акимов не продается… Акимов всегда за власть. Ну, ошибся. Думал, власти, милиции так нужно. Ошибся…

Когда Акимов ушел, недовольно сопя, Вячеслав Иванович распорядился вызвать к нему Горохова. И пошел к Левченко — она допрашивала Никонову, фининспектора. Быков решил, пусть они поговорят с глазу на глаз. Уж слишком деликатная тема…

Разбираясь в обстоятельствах, при которых в феврале впервые Никонова допустила то, что сама называла «оплошностью», а подполковник Абашкин «должностным преступлением», хотя Быков и прокурор пока усматривали только халатность, Вячеслав Иванович установил, что в феврале дочь Никоновой находилась на лечении в подмосковном детском санатории. Первой мыслью было, что в тот период Никонова особенно остро нуждалась в деньгах. И, вероятно, взяла первую взятку, за которой, конечно, последовали другие, оплачивающие каждую инспекторскую небрежность. Но вскоре выявился любопытный факт. Никонова, как утверждали сотрудники санатория, посещала свою дочь каждую субботу. И вот в одну из суббот в конце февраля недалеко от санатория в редком перелеске произошло то ли избиение, то ли изнасилование. Пострадавший найден не был, о происшествии никто не заявил. Милиция обнаружила следы крови на снегу и пуговицу от женского пальто. И то случайно. Гаишник на мотоцикле ехал.

Пожар в «Афродите» произошел в тот же день. Связав два эти факта, Быков предположил, что дело вовсе не в банальной взятке. Обеих женщин, и Никонову, и Ламко, очевидно, запугивали, как теперь говорят, «заламывали»… Никонова сломалась, Галина Алексеевна в те дни устояла… Но пока это было только предположение. Быков искал подтверждений. Левченко должна была спросить Никонову напрямик: изнасиловали ли вас, Татьяна Ивановна, в субботу 21 февраля, когда вы вышли из ворот санатория, опоздали на автобус и шли на станцию пешком? От такого вопроса, содержащего практически всю необходимую следствию информацию, не уйти…

С Никоновой Быков не встретился. Левченко уже отпустила ее.

— Ну, что?

— «Это были вы или не вы?» — спросила я ее, когда отмолчалась в ответ на мой развернутый вопрос. И она так ответила «Не я», что все стало ясно. Но в ближайшее время показаний мы от нее не добьемся. А второй смысл, интонации, проникновенный взгляд, брошенный при этих словах, к делу не пришьешь. Если возьмем банду, если она убедится, что больше ей никто не угрожает, ни ей, ни, главное, дочери, эти же гады всегда шантажируют ребенком, конечно, и ее шантажировали, тогда, конечно, она покажет на своих оскорбителей. И получается замкнутый круг. Эх, жаль, что сотрудники райотдела, которые обследовали место происшествия, куда-то задевали ту пуговицу…

Быков сел на подоконник.

— В принципе, — сказал, глядя в окно, — мне уже ясно, за что могли убить Ламко. Я знаю силу, которая послала убийцу. Но мне нужно знать, кто убил. Кто поднял руку?

Левченко с удивлением и любопытством посмотрела на своего руководителя. Какую же информацию он добыл? Пока, с ее точки зрения, ситуация довольно мутная…

11

Воздвиженский поджидал Никонову возле дома, где она жила. Увидел ее издали. Она понуро шла, руку оттягивала сумка с продуктами. Воздвиженский подошел, поздоровался, взял сумку… и удивился затравленному, перепуганному, даже мертвенному взгляду Татьяны Ивановны.

— Что с вами?

— Зачем… зачем… вы… пришли?.. — судорожно сорвалось с побелевших губ женщины.

Воздвиженский растерялся. Остановился невольно.

— Я хочу поговорить с вами, Татьяна Ивановна. Вполне дружески, — поспешно добавил он, — Клянусь, наш разговор, если вы, конечно, согласитесь, останется между нами. У вас неприятности? Что в МВД? Взяли подписку о невыезде?

Губы женщины изогнулись горестно:

— Если бы… Если бы… — повторила она, глядя поверх лица Воздвиженского. — Может, это было бы лучше, понятней… Я виновата, конечно. А что вы, Вадим Федорович, хотите от меня? Вас Арбузов прислал?

— Нет. Но нам нужно с вами поговорить. Хотя бы для того, чтобы выжить в складывающейся ситуации.

Никонова взглянула диковато, кивнула и тихо проговорила:

— Хорошо. Пошли. Второй подъезд.

— Значит, для ОБХСС секретов нет, — задумчиво и печально проговорил Воздвиженский, столь скорое прозрение органов не входило в его планы. — Тогда почему они медлят?

— Да если за фактическое сокрытие доходов арестовывать председателей правлений, почти все кооперативы придется закрыть. Известно, кооператоры не всегда умеют вести бухгалтерское хозяйство. Мы, например, как проверяем? Берем декларацию о доходах, смотрим объемы производства, их соответствие с документацией. ОБХСС ничего нового пока не изобрело, так же поступает. Ну и что? Декларация о доходах — это своего рода сочинение на вольную тему… — она усмехнулась. — И вообще я зареклась, если история с «Элладой» для меня закончится более-менее спокойно, уйду из инспекции. Хоть в сберкассу, деньги выдавать. Иной раз поговорю с сослуживицами… Что мы, бабы, можем против этой рати? Да на наше место надо дюжих мужиков с охраной! Как-то делается у нас не по уму… Приняли закон о кооперации. Хорошо. Но уж тогда дайте подзаконные акты, все, вплоть до формы отчетности и учета.

— Да что вы хотите, Танечка, — вздохнул Воздвиженский. — Когда разрешили кооперацию, имелось в виду, что заниматься этим делом будут студенты, домохозяйки, пенсионеры, совместители…

— Да, а пришли здоровые лбы и бывшие акулы теневого бизнеса. По-моему, они только того и ждали. Неужели непонятно? А те, кто кооперацию пропагандирует, нас, инспекторов, послушали бы. Да и народ говорит — он же видит. Между прочим, ходят слухи, что ваш Арбузов — подставная фигура. Есть некто, кто дал ему средства на пай.

— То есть Арбузов практически отмывает чьи-то деньги?

— Такие ходят разговоры. Я верю, что наш разговор останется между нами, поэтому и говорю вам откровенно, что знаю, что слышала. Эти разговоры пошли из нашего исполкома, где, как вы понимаете, Арбузову и выдали разрешение на организацию «Эллады». Да я и сама порой думаю: откуда у работника министерства, даже очень солидного министерства, даже при высоком должностном окладе, выискалась сумма, чтобы сделать взнос и открыть такой огромный кооператив, как «Эллада»? Наследство от дядюшки получил из штата Мичиган?

— Я бывал у него дома. Богатая обстановка… — проговорил Воздвиженский, угадывая, к чему клонит Никонова.

— Ну и что? Сейчас у всех шикарная обстановка. Я из последнего тянулась, алименты откладывала, чтобы мебель купить.

«Она меня не поняла, — подумал Воздвиженский. — У нее о шике даже представления нет. Богатство богатству рознь. Но с другой стороны, действительно, откуда у Арбузова могло быть так много денег? Даже сейчас я бы не смог накопить сумму достаточную, чтобы внести пай и пройти в правление. А я получаю больше, чем прежде получал Арбузов в своем министерстве. Да у него еще и склонность жить на широкую ногу!»

— Все эти ваши «Афродиты», «Амуры», «Меркурии», ей-богу, это бывшие подпольные цеха, а их руководители — легализировавшиеся цеховики. Об этом никто не задумывается всерьез, вслух никто не говорит, вот что я вам скажу.

— И Ламко из бывших «цеховиков»?

— Откуда я знаю! Я с ней плохо была знакома. А вот с документами покойница умела обращаться. Пожалуй, у нее я никогда не находила прорех, в которые можно было бы спрятать деньги.

— У других находили?

— Конечно, вы это сами знаете. А что я могу сделать? Только закрыть глаза. И не потому, что что-то с этого имею… Я знаю, иные инспектора берут. Может быть, и я брала бы, если бы не боялась за дочь. Если я сяду… — Татьяна Ивановна всхлипнула. Воздвиженский погладил ее по руке:

— Ну что вы, что вы… Ведь вас не подозревают.

Она замотала головой:

— Подозревал…. Полковник этот… Но, наверное, убедился, что я… Никак не мог понять, почему я запуталась именно в феврале… Я объясняла, стало сложнее, предприятие все время растет… Но я не брала! — Она посмотрела на Воздвиженского глазами, полными муки.

— Вам угрожали?

— Нет. Поверьте, нет. — Она отвернулась, поправила диванную подушку, а потом, внимательно посмотрев на Воздвиженского, осторожно спросила:

— Вадим Федорович, кто такой Макс?

— Не знаю. А что?

— Когда утром восьмого Галина Алексеевна скандалила с Арбузовым, я совершенно случайно подслушала, как ваш математик сказал тому парню, что возит обеды из пиццерии, Валера его зовут: «Этот скандал прекрасный повод положить Макса под каток МВД». И смотрите, этот каток действительно двинулся на «Элладу». Кто этот Макс?

— Может быть, это чье-то прозвище? — сказал оторопело Воздвиженский.

Да, каша заварилась, видно, неспроста. И тогда Чернов причастен к чему-то? К чему? А Горохов? Стало быть, придется внимательно приглядываться не только к Гришке. А при чем тут парень из пиццерии?

— Вы говорили Быкову о своих соображениях насчет Арбузова, денег, которые он отмывает, насчет бывших «цеховиков», которых поставили во главе цехов кооператива?

— Нет, конечно. Думаю, в милиции такие вещи должны знать. Или хотя бы догадываться, как оно может быть. Что ж они на другой планете обитают, совсем не знают нашей жизни, что в ней почем? А что мне лезть? Страшно, Вадим Федорович. Увязнешь, не выберешься. А у меня девочка и совсем никаких родственников.

— Ну, а для меня вы не могли бы узнать подробнее, как Арбузов стал председателем правления «Эллады»?

Никонова покачала головой:

— Нет. Этим я заниматься не буду.

В ее усталом, поблекшем лице проступило что-то щемящее. Воздвиженский сразу почувствовал, что уговаривать, настаивать нет смысла.

12

Парня с глазами дикого кота Лена вдруг увидела в троллейбусе. Одет он был уже не во все белое, а в серый костюм, югославский или финский, в руках — кейс. Глянешь — приличный человек! Он заговорщицки подмигнул Лене и вышел на ближайшей остановке, быстро смешался с толпой на тротуаре. Скрылся с глаз. Лене стало нехорошо. Целый день ждала, вот-вот что-то случится. Думала позвонить Валентине Михайловне, рассказать. Но… что рассказывать? В колебаниях Лена пребывала весь рабочий день. А к концу работы Нина Бойцова предложила:

— Лен, надоело все к той самой матери. Пойдем в кино.

Лена обрадовалась. Сейчас — в кино, а там видно будет…

И они пошли на «Маленькую Веру».

Домой Лена приехала к одиннадцати и, торопливо шагая по Яузской набережной, думала, что эта Вера просто зажравшаяся дура. Отец, конечно, у Веры тоже пьющий, но ведь не так… И мать есть, и брат. Живи да радуйся.

Лена вошла в свой подъезд, поднялась на три ступеньки к лифту. Спиной к ней стоял мужчина в кожаной куртке и кожаной кепке. Лена видела, лифт идет вниз. Кабина остановилась. Мужчина взялся за ручку двери, отворил ее, посторонился и, пропуская Лену, как и положено, вперед, сказал:

— Давай, подруга, действуй. Говорят, фоторобот похожим вышел.

Это был тот же самый парень с глазами дикого кота.

И хотя с минуту казалось, подошвы приросли к полу, Лена бросилась бегом по лестнице через две ступеньки на третью. Она не слышала за собой мужских шагов, она ничего не слышала, но ей чудилось, она чувствует затылком его горячее дыхание, и она ждала, вот-вот он схватит ее… Припрет к стенке или запихнет в лифт… А потом все будет, как показывают в телепередаче «600 секунд».

Пробегая через площадку третьего этажа, Лена нажала на кнопки всех четырех квартирных звонков. И добравшись на свой четвертый, она услышала доносящиеся снизу возбужденные голоса соседей. Ругали хулиганов. Зато Лена спокойно открыла свою дверь.

Зажгла свет в передней. Отца дома не было. Но видно, он заходил. На мытом, натертом паркете — черные следы. Что с него взять, когда пьяный, ему все равно. Протрезвеет, начнет вспоминать, какая чистота стояла при маме, — заплачет… Но что странно, заметила Лена, следы к отцовской кровати не вели, исчезали возле стола в большой комнате. Снял ботинки, догадался.

Лена подошла к окну, выходящему на набережную. Пусто. Только фонари покачиваются, и вода в речке блестит. Куда же делся этот тип? В подъезде дежурит? А она не дура, дверь не откроет. И отцу не станет открывать. Он с ключом даже пьяный справляется. А сердце все бухало, бухало, никак не унималось. Голова разболелась. Лена заварила пустырник, выпила и легла спать.

Резкий, пронзительный звонок в дверь заставил ее вскочить. В первую секунду она не поняла, что это — будильник? Сколько времени? Звонок повторился. Долгий, требовательный. Отец ключи потерял?

Набросила халат, пошла к двери. Опять зазвонили.

— Кто?

Ни звука в ответ. Нет, это не отец… Он сразу отвечает, даже если язык не ворочается. С порога прощения просит.

— Кто там?

Молчат. Стало страшно. И все-таки Лена подошла к двери и заглянула в глазок. Никого не видно. Стоят, значит, в углу. И вдруг ключ, вставленный в замочную скважину, начал медленно вращаться. Лена как зачарованная глядела на дергающийся брелок. Она даже дышать перестала. Чувствовала, у нее на голове зашевелились волосы, будто кто-то сзади взъерошил их рукой. И она закричала громко, протяжно. Упала. И опять показалось, ее трогают. Она дико завопила. Потом потеряла сознание.

Очнулась от голоса соседки: «Лена, Лена, открой!..» — И опять звонки, дробные, мелкие, осторожные. Знакомый с детства голос тети Ани.

С трудом встав на ноги, Лена повернула замок. Дверь открылась, она упала на плечо соседки, разрыдалась… Обняв Лену, та увела ее к себе.

— Батька твой небось в вытрезвителе ночует. Квартиру меняй, Ленка, хоть по суду. А то он тебя до психушки доведет.

Мать тети Ани протянула Лене чашку горячего чая.

— Ложись у нас, — сказала. — Ну их к ляду…

Кого именно послала старушка подальше, Лена не поняла. Но первый же глоток крепкого и очень сладкого чая вернул ей способность соображать.

— Можно я позвоню от вас?

— Звони. Только куда? Полшестого.

— В милицию…

Так с чашкой и пошла звонить.

— Сейчас приедем, давайте адрес, — ответили Лене.

13

Вадим Федорович получил продукты в столе заказов Елисеевского и шел по Пушкинской вниз к метро. Когда-то, молодым человеком, когда жил в Козицком переулке, а не в пятиэтажке стиля «ранний Хрущев» на полувыселках (сейчас-то уж развелись и настоящие выселки, «спальные районы»), Вадим Федорович заглядывал в Елисеевский за хлебом и разной мелочью и всегда с волнующим чувством посматривал на лакированную дубовую дверь со строгой черной табличкой «Стол заказов». Из этой явно не магазинной, а скорее департаментской двери выходили солидные люди, в которых порой Вадим узнавал знаменитых артистов, писателей или академиков. И несли они коробки. Всегда было страшно интересно — казалось, из-за заветной двери выносится нечто необыкновенное. И всю жизнь Вадим Федорович мечтал стать клиентом стола заказов Гастронома № 1. Пока в руки не пошли деньги, эта мечта была такой же призрачной, как мечта и потаенная надежда выстроить хорошую зимнюю дачу на шести сотках, полученных от завода, где прежде Воздвиженский служил юрисконсультом. Хорошая зимняя дача и сейчас оставалась мечтой, потому что в доме оказалось немало прорех, требующих немедленной штопки, а вот возможность покупать продукты по заказу в Елисеевском стала относительно доступной. И разочаровала. Мало того, что нужно являться к открытию, к восьми, так ведь к тому же ничего необыкновенного стол заказов уже не предлагал. Редко — сырокопченую колбасу по 11–40. Так ее у нас можно купить и в центросоюзовском…

Полчаса назад Вадиму Федоровичу вручили два килограмма говядины в упаковке, килограмм сосисок по два восемьдесят, балык натотении — вот это действительно современный деликатес. Но в нагрузку сунули банку морской капусты. Говорят, она полезная. И разор не велик, можно сразу выбросить. На углу Столешникова Вадим Федорович свернул — надо было еще заглянуть в «Кулинарию» на Петровке: там порой продавали отличные пирожные — для внучки, для Настеньки. Но «Кулинария» почему-то не работала, и Воздвиженский пошел в обход Большого театра, продолжая ранее намеченный маршрут. Невольно остановился под сенью колоннады. «Легенда о любви», «Золотой век», «Жизель», «Снегурочка», «Лебединое озеро» — от одних названий сладко кружилась голова. Лет тридцать назад можно было прийти сюда, на площадь Свердлова, и купить билет за десять дней вперед, предварительно рассмотрев макет за стеклянной витриной, выбрать себе место. И не обязательно на галерке — на балконе первого и второго яруса, всего пятнадцать рублей, рубль пятьдесят, значит. Все в прошлом. «Интересно, — подумал Вадим Федорович, — наверное, теперь даже на галерке нет мест по такой цене…» Он уже лет двенадцать, а то и больше не ходил в Большой. Как и все коренные москвичи, которые раньше считали правилом регулярно бывать в театре.

— Странно, — вдруг произнес за спиной очень знакомый голос, — Семеняка не танцует всю декаду…

Воздвиженский обернулся. Рядом с ним стоял Саша Чернов.

— Добрый вечер, Вадим Федорович, а вы знаете, это кстати, что мы одной дорожкой сегодня с вами двинулись. Но это сегодня, а вообще, — Чернов замотал головой, поморщился, — бр… это ни вам, ни мне не нужно… О чем я и хочу с вами побеседовать.

Воздвиженский удивленно взирал на молодого человека.

— Вы плохо отрабатываете задание Олега Александровича, — хмыкнул Чернов.

У Воздвиженского вытянулось лицо.

— Вам неудобно говорить здесь? Пойдемте в сквер, присядем. Фонтан уже работает, журчит успокаивающе, вам будет легче говорить со мной. — Чернов взял Воздвиженского под руку, почти насильно потащил по ступенькам вниз, к скверу. Вадиму Федоровичу стало худо. Чего ждать? Что усадит его Чернов на скамейку, где уже будет сидеть молодая образина, неопределенного рода занятий, каких по Москве миллион развелось, и пока Чернов отвлечет разговорчиками, образина точно рассчитанным движением сунет нож под седьмое ребро. И останется Вадим Федорович сидеть на скамейке с застывшим взором. И с заказом от Елисеева. А эти двое пожмут учтиво его остывающую руку и смоются из сквера под равнодушными взглядами гостей столицы и влюбленных, неизвестно зачем толпящихся возле фонтана Витали. О чем Чернов догадался? Каким образом?

Не выпуская локтя Воздвиженского, Чернов подвел его к скамейке и усадил. Скамья, однако, оказалась пустой, и это вселяло надежду.

Чернов сел рядом, Воздвиженский осторожно отодвинулся — этот тоже может всадить нож. Чернов сказал:

— В принципе наши задачи могут совпасть, Вадим Федорович, в противном случае я не начинал бы беседу.

— Какие задачи? Какие у нас с вами могут быть общие задачи?

— Вам не нравится шум вокруг «Афродиты». Это понятно. Мне тоже не нравится. Разве не человеческое это желание — жить спокойно? Самое обычное, элементарное. А вы, дорогой, принялись осложнять мою жизнь. Мне этого не надо. Что вы от меня хотите? Что вам во мне не нравится? Что у меня дядя сидит? Так он сидит по хозяйственному делу. Он не рецидивист, уголовных задатков генетически мне не передал. И вообще, я считаю, Ламброзо не прав. Министры сидят по хозделам, а их племянники остаются порядочными и обеспеченными людьми. Ну, а кто нынче не жулик в душе? Время такое, Вадим Федорович. Каждый ждет от него многого, думает, как выкрутиться всеми правдами и неправдами. Жизнь-то пошла тяжелая… Так что если вас смущает приобретенная мной автомашина или небольшая дачка… Так не я их покупал, моя бабушка. Поэтому не стоило наводить справки о моих родителях. Ну, где я получаю деньги, на которые за год можно стать владельцем «совминимума»? Так ведь я работаю, а мои мама, папа и бабушка вообще всю жизнь провкалывали во славу Советской власти, которая дала людям, как известно, все… Еще вас очень волнует такой момент: не я ли звонил Ламко в день ее смерти, не я ли сидел с нею в ресторане «Будапешт», не меня ли она отматерила по телефону? Вы скрупулезно собирали информацию, надо отдать вам должное. В МВД, кажется, до этих мелочей еще не докопались. Так ведь их очень умно отвлекают, не правда ли? Все верно, кто-то звонил Ламко, кто-то пригласил ее отобедать, кого-то она послала подальше. Но это был не я. И даже не Гриша, хотя он, как и я, один из тех, кто знает истинную причину скандала и всех остальных скандалов между Арбузовым и Ламко. Вы-то хоть знаете, что им никак не удавалось поделить?


Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11

— Нет, — соврал Воздвиженский. Он молчал и думал, где и как он засветился перед этим молокососом. Как же это он так, старый пень, оплошал?.. Ах, как досадно!.. А ведь этот… эта сволочь завтра же пойдет и скажет Арбузову, что Воздвиженский работает против их команды, против вас, Олег Александрович… И все. Где гарантия, что удастся избежать судьбы Галины? Не уносить же ноги из Москвы…

Чернов словно прочел его мысли:

— Знаете, почему я до сих пор не пожаловался, а если хотите, не донес на вас Олегу Александровичу? Да потому, что вы не одного меня норовите потрошить. Если вы всерьез решили играть роль Мэгре, вам нужен Горохов и только Горохов. Кстати, вы беседовали с Никоновой. Беседа, видимо, была доверительной. Она призналась, что ее зимой изнасиловали? И знаете, кто руководил операцией? Гриша.

Воздвиженский не поверил. Да нет, такого не может быть! Неужели Татьяна могла бы и дальше работать в «Элладе», пережив и кошмар, и позор насилия, зная, кто ее оскорбитель? Даже не рискнув заявить, что, понятно, она бы немедленно отказалась от сотрудничества с кооперативом — нашла бы предлог, она умная женщина. А Горохов…

— Им даже МВД не интересуется, — глухо уронил Воздвиженский, чтобы дать понять Чернову, насколько сомнительна его информация.

— Ах, так! — проговорил Чернов с испугавшим Воздвиженского значением. — Не заподозрило… — И Чернов замолчал.

Они сидели молча, журчал фонтан, в странную музыку сливались голоса находившихся поблизости людей.

Вдруг Чернов что-то подкинул на ладони, засмеялся и протянул руку Воздвиженскому. Тот интуитивно отпрянул.

— Берите, Вадим Федорович, не побрезгуйте. Это вам пригодится. Но уговор, вы продаете свою информацию не Олегу Александровичу Арбузову, а Вячеславу Ивановичу Быкову. Хотите быть предкооператива? У вас получится, подготовка подходящая. Ну, берите же!

Воздвиженский смотрел на раскрытую ладонь Чернова и никак не мог понять, что там лежит. Это были ключи — самые обычные, стандартные металлоремонтовские ключи от двери с брелоком-штамповкой.

— И не спрашивайте, откуда они у меня, — хмыкнул Чернов. — И поторопитесь, пока Гриша не укрепил дверь своей хаты чем-нибудь заморским сейфового образца. До свидания, Вадим Федорович. Идите первым, чтоб вам спокойнее было. Можете даже оглядываться. Я буду сидеть здесь, в той же позе — у меня тут свидание. И никого за вами не пущу. До свидания, — повторил Чернов и бросил в сумку с заказом ключи от квартиры Горохова. — Идите, что же вы…

Воздвиженский пошел. Он вошел в метро, спустился вниз, бросил монетку в прорезь турникета, сел в поезд… Его толкали, ему предлагали пройти в вагон или сесть… Он воспринимал действительность как-то странно, будто на него надели некий стеклянный колпак. Подходя к дому, он ни с того, ни с сего запел: «Я долго буду гнать велосипед…» — нелепый, привязчивый мотивчик… Его сделали марионеткой, ему предложили провести у Горохова обыск, изобличить Горохова перед Быковым и даже посулили вознаграждение в виде почетного места сговорчивого председателя кооператива — вот что он теперь понял. И как же ловко, почти не угрожая, с ним проделали сию манипуляцию! Но кто будет держать в руках ниточки? Кто теперь будет его хозяином? Не Чернов ли?

И вдруг Вадиму Федоровичу все стало предельно ясно. Макс — это тот, кто дал Арбузову деньги, чтобы открыть «Элладу». Соответственно Арбузов выплачивает Максу долги, небось и с процентами. Значит, свои условия устами Чернова продиктовали те, кто хочет Макса убрать, подложить под каток МВД, как было сказано, и, естественно, заставить Арбузова уже с ними расплачиваться. А если он заартачится, убрать и его — замена вот она, уже готова… А почему решили подставить Горохова? Он был исполнителем? От изнасилования до убийства — один шаг, не надо долго готовиться. Или безразлично, кого отдавать милиции, кого сделать ответчиком, мальчиком, для битья и казни, лишь бы следствие не пошло дальше, остановилось, получив свое. Стало все ясно, стало очень противно, но страх исчез. К тому же Воздвиженский понял, как ему увернуться от мафиози и их боевиков, не поступясь собственными интересами, и это его вдохновило. В молодости он любил острую игру и лихо закрученную интригу. А это всегда приятно — вспомнить молодость…

14

Осмотрев квартиру Фроловых, Левченко невольно выругала Лену. Зачем мыла пол, зачем уничтожала следы?.. Потом пожалела девочку — отец-то домой так и не явился. И подбодрила — теперь-то бояться нечего — за квартирой и «Афродитой» ведется наблюдение, считай, приставлена персональная охрана. Пообещала немедленно сообщить, если только появятся какие-то конкретные сведения об отце — скорее всего где-то крепко он загулял. Ведь такое и прежде бывало? — задавала успокаивающий вопрос, заранее зная ответ. А что еще могла сделать майор Левченко? На всякий случай посоветовала ночевать у соседей. А как розыскник она была почти бессильна. Кроме показаний Лены и рассказов соседей о леденящих душу ночных криках, никаких данных она не имела. Человека с глазами дикого кота или кого-либо еще после одиннадцати вечера никто на набережной или в подъезде дома не встречал. Не нашла Валя ни свидетелей, ни вещественных доказательств его пребывания.

Непосредственно поиском Фролова Василия Михайловича, 1937 года рождения, уроженца деревни Вялкино Московской области, грузчика станции Москва-товарная Киевской железной дороги, в прошлом мастера участка той же станции, занимался капитан Сиволодский.

— И что тебе удалось узнать? — спросила его Левченко, вернувшись в министерство. На пятнадцать Быков назначил пятиминутку.

— В вытрезвителях, больницах, моргах не обнаружен. На работе нет, домой не возвращался. Если не гудит вторые сутки у друзей-собутыльников…

— Лена надеется именно на это.

— А я, Валя, не надеюсь даже на то, что нам удастся найти труп. Труп — тоже улика. Не зря же этот, с глазами дикого кота, сказал Лене про схожесть фоторобота. Надо подумать, кто из тех, кому мы этот фоторобот успели показать, связан с этим парнем. Старик Акимов… Он у меня на подозрении, вполне может быть связан с бандой, куплен ею, опоен… Горохов… Чернов… Все отказывались признать в парне знакомого. Да, практика показывает, преступники умнеют. Чище работать стали,

В комнату влетел Быков:

— Куда вы все смотрите! Кто возглавлял группу, которая приезжала по вызову? Почему дальше двора никто не двинулся? На Яузе, в трех шагах от дома! Сидел, будто спал на солнышке… На ступеньках, ведущих к воде!..

Левченко и Сиволодский переглянулись. Неужели найден труп Фролова? Оба боялись, не хотели поверить…

Быков выругался и продолжил спокойнее:

— Тонко сработали, мерзавцы. То ли убийство, то ли нет, думай, как хочешь. У Фролова в крови огромный процент алкоголя с большой примесью веществ, содержащихся в клофелине. И пачка клофелина в кармане. И еще кое-что.

Быков присел на угол стола, раскрыл портфель и выложил на стол мятую записочку и золотые серьги с изумрудом в бриллиантовой осыпи.

— Валя, подними показания. Кто-то говорил, что в день убийства Ламко на ней были похожие серьги. А в записке телефон. Чей, неизвестно. Как только наши службы определят, сразу ко мне. Серьги после опознания тоже отдайте на экспертизу…

Слезы застилали глаза Лены, переполняли их, и глаза все больше и больше краснели. Рыдания Лена сдерживала, только шептала:

— И получается… Я — наводчица. Я, получается, наводчица…

15

Решить-то Вадим Федорович решил. А вот решиться не мог. Для этого, как он понимал, нужно переступить через те устои, на которых зиждилась вся его жизнь. Но… новые времена — новые песни. Не он это выдумал. И не он переиначил в один момент все так, что в наступивших временах оказалось необходимым либо срочно в них вписаться, либо… вылететь за борт, как теперь говорят, за черту бедности. Ведь любому мало-мальски неглупому человеку ясно — начинается имущественное расслоение, следом за ним пойдет социальное. А это процесс акулий. Как говорил Маркс, нет такого преступления, на которое не пошел бы капитал ради троекратного умножения. Вот и придется действовать по-акульи. С волками жить, по волчьи выть, — и это уже устарело. Волки — нежнейшие родители, а акулы, бывает, собственных чад заглатывают.

Вадим Федорович наивно считал, что вписался в новую жизнь…

Конечно, не случись общественных перемен, он по-прежнему бы ходил в заводоуправление, получал сто восемьдесят рублей, разбирал трудовые споры, в углу садово-ягодного участка, отведенном под фундамент его будущего дома, продолжал бы сажать клубнику и чеснок, считая свою судьбу вполне нормальной, не сетуя, не уходя в бесплодные мечтания. Вадиму Федоровичу легко давалось сведение жизненных обстоятельств и своего «я» под общий знаменатель. Потому что однажды, когда ему было лет эдак тридцать восемь, далось ему свершить для себя нравственное открытие. Вадим Федорович, правда, никогда особенно не интересовался ни богословием, ни православием, хотя и был обязан происхождением бывшему духовному сословию. Да и в церкви Воздвиженский был всего трижды — когда отпевал родителей и еще когда ставил свечку, в надежде на помощь в острой, как ему тогда казалось, ситуации — поступила разнарядка на прием в партию, и Вадим Федорович увидел возможность немного улучшить жизнь свою, карьеру двинуть. Но разнарядка его не коснулась — видимо, все-таки Всевышний узрел неискренность душевного порыва раба своего. Но, наказав, просветил ему разум: Вадим Федорович с неожиданной ясностью понял, что есть христианское смирение. Нет, это не покорность судьбе. Это предельное осознание себя в этом мире. Я таков, каков есть, и таковым должен себя принять, ибо другим не буду. Открытие это избавило Вадима Федоровича от зависти к более удачливым, устранило из души наносные амбиции, суетные сетования на бытие.

Однако всеобщая переоценка ценностей заставила Воздвиженского стать критичнее. Сам удивился, когда почувствовал, что в нем забилась деловая жилка. Какое смирение, когда надо проявлять инициативу, а то опоздаешь. Он исходил из того, что сам умел и знал. Идея родилась. Он пошел в исполком райсовета по месту жительства с очень дельной идеей — открыть юридическую кооперативную консультацию. Никакой маниловщины или амбициозности в своем стремлении Воздвиженский не усматривал. Его желание было искренним, почти бескорыстным. Он думал, что попранный десятилетиями данный человеку от Бога движитель, стремление к лучшей жизни, к богатству, к собственности, действительно заработает и сделает богаче всю страну. Ну, точно так, как это происходит там, где никогда не знали уравниловки, не взрывали соборов и не раскрестьянивали фермеров. В самой же глубине души Вадим Федорович и скорбел, и радовался. Саднило, что вот так или иначе, а вернулись к началу начал. За что ж тогда страдали в страхе поколения? За что оказался на улице его дед с отцовской стороны, настоятель храма в российской глубинке? За что сослали справного крестьянина, отца матери, обозвав кулаком? Костя, сын, уже узнает иное. Так ведь для того и надо работать!

Но в исполкоме Воздвиженского не поняли. Видно, до адвокатских контор еще нужно созреть чиновничьему сознанию. Из кабинета расстроенный отказом Воздвиженский вышел в коридор, куда из другого кабинета вышел другой человек — но весьма довольный, разрешение получивший. Они разговорились. Олег Александрович Арбузов пригласил Вадима Федоровича Воздвиженского на должность юрисконсульта открывающегося производственно-торгового кооператива «Эллада». О чем тогда думал Воздвиженский? Ни о чем. Он радовался. Ему с ходу предложили четыреста пятьдесят рублей. О чем после этого думать? А потом он думал о том, как хорошо и легко работается среди этих на удивление симпатичных и заинтересованных людей…

Первое прозрение наступило, когда обратил внимание на манипуляции сырьем. Получая его согласно договору с госпредприятия, сырье перепродавали в провинцию, провинциальным кооператорам — навар был велик. Раньше это деяние квалифицировалось бы как спекуляция, а теперь стало называться посреднической деятельностью — никакого криминала. Вадим Федорович усек, что на этапе становления, когда самое главное — сделать копейку и пустить ее в оборот, это ерунда. Даже не махинация. Так, взаимопомощь. И стал даже думать, что власти тоже все это понимают и потому не вмешиваются и по рукам не бьют. Но вот время становления прошло, прошли и все этапы роста, утверждения, укрепления, а вот тяга к разного рода фокусам с живой копейкой осталась. Воздвиженский закрыл глаза на это, хотя уже знал, как филигранно Мария Сергеевна и Арбузов надувают фининспекцию, пайщиков, уж не говоря о приглашенных сотрудниках, проще говоря, наемной рабсиле. Но молчал. Не рубить же сук, на котором так уютно устроился. Мысль о том, что можно невзначай пересесть на нары, не приходила. Чем больше Воздвиженский взирал окрест себя, чем больше общался с другими кооператорами, тем меньше верил в печальную перспективу.

Прежде случались с ним грехи. Из милиции, как ни обидно вспоминать, по сути дела, выгнали. Но тут не выгонят. Он ведь знает не мало. Одно беспокоило. Понимал Вадим Федорович, что только в толпе не страшно. А он собирался ступить на путь одиночки. Одиночки уголовника, ни больше и ни меньше. Кодекс-то знал. Но за это падение, мнилось, он должен быть вознагражден.

Дом. Человеку обязательно нужен свой дом. Квартира — это не то, это всего лишь жилплощадь. Ста тысяч будет довольно, и они у Арбузова есть. Так прошли последние колебания, Вадим Федорович решился и начал действовать.

…Вадим Федорович положил в портфель тонкие хирургические перчатки, фотоаппарат и дождался, когда на службе появится Горохов.

Вот так стала понятна психология преступника. И хотя Вадим Федорович, когда входил в чужой подъезд, оглядывался и у него от страха ноги подкашивались, выходил оттуда он уже вполне спокойно. Укажи, куда еще раз вот так зайти — зашел бы. Главное, что не зря. Удалось найти записочку и деньги в конверте. Он их сфотографировал, номера сотенных банкнот — их оказалось пятьдесят штук — переписал. У Вадима Федоровича сложилось убеждение, что и адрес в записочке, и деньги в конверте имеют самое прямое отношение к убийству Ламко. Собственные деньги вместе с чужими адресами не хранят. Долги с курьерами обычно не отправляют. Значит, эти деньги Горохов должен кому-то передать…

Чернов забрал адрес, пообещал узнать, чей он, к концу дня. Деловито добавил:

— Я не успел вам утром сказать, Вадим Федорович. Они убили отца Лены Фроловой. Нагло работают, в открытую. С этого алкоголика взять нечего, а чтобы закрыть дело, милиция, пожалуй, согласится чего доброго с версией ограбления, даже если не удастся доказать причастность соплюхи-швеи… Так что нам надо торопиться.

А вечером Чернов сообщил с улыбкой:

— Это адрес Малышева Кима Анатольевича, бывшего мужа Ламко.

У Воздвиженского отвисла челюсть:

— Неужели он?..

— Очевидно, его хотят подставить. Видимо, версии с ограблением, в котором можно обвинить отца и дочь Фроловых, им мало. Другого объяснения у меня нет. Если бы я сам этим занимался, я, может быть, пошел бы той же дорогой. Кстати, у старика Фролова нашли серьги Галины Алексеевны. Кто их мог подкинуть, убив старика, если не убийца Ламко? Думаю, надо спасать этого парня, Малышева. Надо к нему идти и предупредить его, более того, посоветовать загодя обратиться к Быкову. Пусть Гришку возьмут с поличным, когда он будет подкидывать деньги, Вадим Федорович, лучше вас этого никто не сделает. Малышев вам поверит, у вас внешность… — Чернов поискал слово, — божеская…

Вадим Федорович грустно улыбнулся, помня о мыслях последних дней. Все течет, все меняется, и внешность, как говорится, обманчива.

— Да, я пойду к Малышеву… — согласился. — Вы хорошо придумали, Саша, благородно… В такие минуты не подумаешь, что вы связаны с… — он осекся.

— С рэкетом? — усмехнулся Чернов, — Господь с вами, Вадим Федорович. Вы ведь толком и не знаете, что такое рэкет. Вы думаете, это та шелупонь, которая за наркотики, «капусту», девок палит на улицах, насилует, жжет, пишет подметные письма, шантажирует… Это шестерки, которые ничего не значат. И если нужны, то лишь для усиления общей дестабилизации. Когда хорошо поработаем вместе, если будете послушны до конца, я объясню вам, что такое контроль с большой буквы…

— Я ничего не хочу слушать, — испугался Воздвиженский. — Понимаете? Мне не надо этого знать! И если сейчас я ваш друг, то это не значит, что мы останемся…

— Не зарекайтесь, Вадим Федорович, не зарекайтесь… Кстати, рвать со мной просто глупо.

16

Под золотой лапкой, удерживающей в серьге камень, эксперты обнаружили ворс белой суровой нити типа «джинс». Теперь можно с достаточной определенностью допустить, что все тот же «мальчик в белом», шантажировавший Лену Фролову, причастен к убийству ее отца и, возможно, к убийству Ламко.

— Нам дали два «адреса», — рассуждал Быков. — Серьги указывают, что дело касается Ламко. На что указывает записка? Какое отношение к Ламко, Фролову, к «Элладе» имеет школа № 122, телефон которой тут записан? — И тогда Быков вернулся к части свидетельских показаний, касающихся телефонных разговоров Ламко с неизвестным мужчиной, с которым она сначала вела себя весьма грубо, но потом согласилась пообедать в ресторане — не то в «Бухаресте», не то в «Будапеште».

Антонина Васильевна Горохова настаивала, что и разговор, и встреча в ресторане у Галины Алексеевны могли быть только с ее бывшим мужем, с Кимом Малышевым. А Малышев заявил, что бывшую жену видел последний раз в конце апреля.

Полковник Быков направил Левченко в рестораны, а также в школу № 122. Левченко эта работа не улыбалась, она не слишком любила искать иголку в стоге сена, но, подумав об участи капитана Сиволодского, засевшего за изучение возможных связей целого круга подозреваемых с миром организованной преступности, решила, что ей досталось задание куда конкретнее.

У Сиволодского еще мало что вырисовывалось. Городницкую он исключил из списка подозреваемых практически сразу. Жена крупного функционера, не работает лет двенадцать, занята домом и собой, связи чрезвычайно ограниченные и все на виду. Хотя мысль, что род деятельности мужа Городницкой мог вызвать интерес мафии, Сиволодского не покидала. Так же легко из списка подозреваемых исключились Воздвиженский, старик Акимов, Фролова, Бойцова, Никонова. Остались Арбузов и Горохов. Задумываясь над переплетениями их судеб с судьбами всех, кто оказался с ними связан общим делом, Сиволодский то и дело спрашивал себя, а не была ли связана с мафией сама Ламко?

Узнав, что Левченко отправляется по ресторанам искать спутника Галины Алексеевны, Сиволодский попросил ее захватить с собой фотографии пока гуляющих на свободе, но уже известных органам «деловых людей». Они ведь почему неуязвимы, потому что сами в конкретном уголовном преступлении никогда не участвуют.

А вообще, дни шли, ничего не прояснялось — плохо работалось группе полковника Быкова. Гибель Фролова точно почву из-под ног выбила, уверенности в себе лишила. Ведь могли бы и предусмотреть, и предотвратить…

В «Бухаресте» Ламко не опознали.

Метрдотель «Будапешта» собрала в своем кабинете официантов, работавших в зале 8 мая с 14 до 22 часов. Фотография Ламко переходила из рук в руки, пока пожилой с элегантной седой шевелюрой официант не сказал:

— Андрей, а ведь это твоя клиентка.

Молодой человек, к которому обратился старший коллега, пожал плечами:

— Не помню… Я в лица не заглядываю.

— А я ее запомнил, — заговорил пожилой. — У нас в зале нельзя курить. Она же то и дело вытаскивала сигарету, причем не из пачки, а прямо из сумочки, которая лежала у нее на коленях, прикуривала и тут же поспешно гасила ее. И так несколько раз. Видимо, она сильно нервничала.

— Она было одна?

— Не знаю. Андрей, вспомни.

Молодой человек привычным жестом тронул фатоватые усики, еще раз взглянул на фотографию Ламко и сказал:

— У меня пустых мест не бывает. За столом сидело четверо. А вообще, да, это она. Насчет курева Альберт Альбертович тонко заметил, я даже делал ей замечание, — Андрей покосился на метрдотеля, — и запрещающую табличку на стол поставил, чтобы видела. Думаю, с ней никого не было. Во всяком случае, расплачивалась она сама.

— За сколько обедов она платила? — вмешалась метрдотель, — За один или за два?

— Я что, заказ помню? — поморщился Андрей, — Скажите спасибо, дамочку не забыл…

— Мы сейчас посмотрим копии счетов, товарищ майор, — успокаивающе сказала метрдотель, — и все станет ясно.

Пересмотрели счета за 8 мая. Выяснилось, что никто в тот день в ресторане не обедал в одиночестве.

После этого Левченко показала фотографии сотрудников «Эллады», Малышева, фоторобот «мальчика в белом», и те снимки, которые передал ей Сиволодский. Официанты и метрдотель внимательно всматривались в разные, непохожие лица. Метрдотель взяла в руки одну из фотографий:

— Вот этого товарища я запомнила. Уходя, он купил с лотка две плитки импортного шоколада, знаете, мы столик возим по залу.

Это была фотография Воздвиженского.

— Точно, точно, он, — словно уговаривала она Левченко. — Бородка, лицо благостное, немолодой, одет шикарно…

«Воздвиженский обычно одет так себе, — подумала Левченко. — Странно…»

— А что вы скажете? — спросила она молодого официанта. — Сидел этот человек за вашим столиком? Что скажете вы, Альберт Альбертович?

Молодой официант кивнул:

— По-моему, действительно, этот клиент сидел за моим столом рядом с этой женщиной,

Альберт Альбертович ответить что-то определенное не мог, поскольку предполагаемого спутника Ламко видел только со спины, но подтвердил, что пиджак сидел на нем идеально.

Вызвали буфетчицу. И та опознала Воздвиженского.

Левченко недоумевала. Воздвиженский по показаниям всего коллектива «Эллады» целый день был на службе, не выходил из здания. Все время был на месте. Обедал со всеми, привозят же еду в кооператив из пиццерии. Никаких намеков на его отношения с Ламко нет. Еще раз проверить? Или сразу искать человека средних лет, с бородкой, внешне похожего на юриста «Эллады»?

17

Вера попросила пить. Гриша только что задремал, поэтому нехотя вылез из-под одеяла. Они поздно вернулись с третьеразрядного концерта, организованного ее папашей совместно с какой-то западной фирмой. Никакого смысла в выступлениях этих ободранных, немытых и нечесаных рок-мэнов с сиплыми голосами Гриша не нашел. И удовольствия от музыки не испытал. Так, одна спесь на сцене — наша молодежь, мол, теперь развлекается на высокозападном уровне цивилизации. Впрочем, дураков много, коль Максу удается на этом безобразии делать деньгу и валюту. И как только могло Вере понравиться? А говорила, у нее абсолютный слух, ее в детстве музыке учили!

Кажется, в холодильнике есть яблочный сок. Придется подержать бутылку под краном с горячей водой. У Веры и так часто садится голос. Фарингит — профессиональная болезнь учителей. А она ведь нетерпелива, наверное, здорово орет на своих второклашек.

Оставив бутылку в мойке, Гриша полез за чашкой. И удивился. Посуда стояла в навесном шкафчике совсем не так, как он привык. Он начал придирчиво осматриваться. Беспорядка не было, но это был не тот порядок, который он наводил сам, собственными руками. Сердце екнуло, и Гриша решил осмотреть все. Он открывал шкафчик за шкафчиком, ящик за ящиком. Совершенно очевидно — лазали. Вере его хозяйство до фонаря, она своим-то не занимается. Ждет, когда придет мать или Гришенька и перемоют всю посуду и полы. Вот эта коробка итальянских спагетти стояла по-другому, другим рисунком к дверце. Гриша помнил преотлично.

Очень не хотел тревожить Веру, но пришлось в комнате зажечь люстру. Вера заворчала, зарываясь лицом в подушку. Он и забыл, что она просила воды. Разозлился — не надо было жрать в антракте дурной бутерброд со старой чавычой. Он ей говорил… Не голодная, авось, приехала в спорткомплекс из приличного кафе. Но надо же отметиться, устойчивая жлобская привычка — быть на концерте и не зайти в буфет!

Да, да и книги трогали. И хрустальную посуду, Верин подарок на новоселье… Воры или менты? Дрожащими руками Гриша выдвинул ящик, где лежали деньги и адрес. Конверт оказался на месте. Не воры… Менты. Вот уж воистину: промедление смерти подобно. Любое промедление. Что теперь делать? Деньги надо поменять. Они ж наверняка записали номера купюр. Плохо, что видели адрес Малышева. А может, внимания не обратили? Лежит бумажка, и лежит… Им же главное — бабки, если по логике… И еще, если рассуждать логично: ведь узри они адрес, тут же бы носом ткнули на допросе.

Целый день Гриша радовался. Утром так удачно, казалось, вывернулся из истории со стариком Акимовым. Быков, конечно, прижимал вопросом: «С какой целью вы склоняли Акимова к даче ложных показаний?» Но Гриша держался неколебимо: «Я, как сотрудник «Эллады», которую всю трясет после преступления, из которой люди вот-вот побегут, крайне заинтересован, чтобы все скорее выяснилось. И вот я встречаю человека, который заявляет мне, что знает, как было дело. Рассказывает. Да я готов был сам под руки его тащить к вам! Конечно, я ему сказал, что он должен, обязан рассказать все, что знает, органам следствия. А разве нет, товарищ полковник?»

Быков потискал свой огромный подбородок и, отведя глаза, заявил, что в этих рассуждениях есть своя правда, концы с концами сходятся.

И вдруг — явные следы обыска… Не поверил, значит, полковник… Не все концы с концами у него сошлись. Впрочем, Гриша сознавал, так и должно быть, никуда не денешься. Но с другой стороны, полковник ведь нарушил соцзакониость! Надо немедленно писать жалобу прокурору. Да, дела… Вообще-то Быков не дурак, чтобы в наше время, когда на одних жалобах любой преступник из-под любой статьи выползет, проводить незаконный обыск. Нет, торопиться не надо. Надо еще посмотреть, выждать. С жалобой успеется.

Вера заныла:

— Я пить просила, а ты и спать не даешь… Боже мой, мне ведь к восьми на работу…

«Слушала бы поменьше отца, вышла бы за меня замуж, давно б не работала», — мысленно огрызнулся Гриша и вернулся на кухню за забытым соком.

Протянул чашку Вере и сказал:

— Похоже, у меня был шмон…

— Господи, кому ты нужен?.. Почему сок горячий? Выключи свет, — сонным голосом пробурчала Вера и снова бухнулась в подушки.

Чего она так напирала на чавычу? Уж не беременна ли? Это было бы неплохо. Макс бы перестал упираться. Он не только жестокий, он ведь еще и сентиментальный, Макс… Верка родит, и перестанет этот леший на ней строить свои расчеты. Надо ей сказать, решил Гриша, если «влетела», чтоб кончала со своим дурацким каратэ. От одних воплей «йе-ей!» может выкидыш случиться.

«И все-таки я кому-то нужен, — думал Гриша, маясь бессонницей. — И, видимо, не милиции и не воришкам-домушникам. Макс? Что-то задумал Макс? Послал разведчиков? Веру спрашивать бесполезно — она может не знать. А вот ее ключами могли воспользоваться», — уснуть Гриша уже не мог.

Вера внезапно проснулась среди ночи в тревоге. Она вдруг вспомнила, как после уроков случайно зашла в канцелярию. Вот где, действительно, был обыск. За столом сидела женщина, майор милиции, и перед ней лежала гора папок — личных дел учителей. Да, да, именно учителей! Если бы ребят, то это было бы нормально. Чтобы в огромной школе кто-то из учеников не попал на заметку в милицию, такого практически не бывает. Но при чем тут учителя?

Вера попыталась расспросить завуча, та отделалась загадочной улыбкой. И Вера затихла, чтобы не привлекать к себе внимания. Она заволновалась, хотя понимала, что у нее-то в личном деле все чисто. Какие к ней могут быть претензии? Мама у нее — скромная медсестра, папа — бывший работник Госснаба, ныне концертный администратор, и вообще — она уже третий год живет вполне самостоятельно, отдельно от родителей. У нее, таким образом, собственное имущество, свой образ жизни. Гриша в ее личном деле вообще не фигурирует. А с кем она спит, это никого не касается. Да и в школе никто не знает о существе их с Гришей отношений. Ну, скажет кто-то, что видел, как Вера Максимовна садилась в модерновые «Жигули». Так таких «Жигулей» в Москве и области — пересчитаешься, как говорят дети. Но в принципе это все плохо пахнет. Обыск у Гриши, если ему, конечно, не пригрезилось спросонья, сыск в школе… если ей тоже не почудилось с перепугу, что запылала именно ее шапка…

Вера приподнялась на локте и обнаружила, что и Гриша, как она сама минуту назад, напряженно всматривается в потолок.

— Слушай, отец, — она села на постели. — Не бери в голову. Но, по-моему, мое личное дело из школьной канцелярии могло тоже перекочевать на Петровку или куда там… Ну и что? Что они докажут?

Гриша вскочил. Она погладила его по голове, как ребенка, утешая:

— Кто замочил Ламко, неизвестно. Ведь не ты.

— Не я, клянусь тебе, Вера, не я… Любовью нашей, детьми будущими, не я… Но страшно, понимаешь, страшно… Ведь я… — он захотел ей рассказать, как собирается взвалить убийство на Малышева, потому что ее отец строго-настрого приказал сделать все, дать милиции убийцу на блюдечке с голубой каемочкой, лишь бы никто не ковырялся в делах «Эллады». А ведь так можно добраться и до дел самого Гриши Горохова, коих немало… А там потянется нить к Максу. Крах Макса убьет все. Разрушит их любовь. Разметет все надежды. Но язык не поворачивался признаться Вере.

«Как я люблю его», — думала Вера, рассматривая Гришино лицо в слабом свете весеннего предрассветного часа, — и она испытала горделивое чувство, знакомое всякому, кто, отстояв очередь, испереживавшись, что не хватит, все-таки стал обладателем желанного и долгожданного дефицита. Она была абсолютно уверена: ей удалось воспитать из нищего студента свою опору и поддержку, каменную стену, за которой она укроется от жизни, когда уже не сможет прятаться за великой стеной, воздвигнутой отцом.

18

Чтобы достичь эффекта, нужно произвести эффект. Чернов даже не догадывался, что к Малышеву Воздвиженский вовсе не собирался. На это воскресное утро Вадим Федорович запланировал куда более интересный визит. И точно так же он в милиции даст только интересующие его самого сведения. Ну, какая ему, Вадиму-то Федоровичу, корысть, если арестуют Горохова? Поэтому о нем в МВД он будет молчать. А расскажет все, что знает, о Чернове. Надо же избавляться от его ярма! В том-то и вся изюминка комбинации. А если и пришлось с помощью Чернова набрать компромат на Гришу, так опять-таки вовсе не в интересах следствия.

Воздвиженский злорадствовал — Арбузову он позвонит так же рано, в половине восьмого, пусть барин вспомнит свой звонок две недели назад. Ну, а то, что он выложит ему при личной встрече, должно произвести на барина куда большее впечатление, чем на Вадима Федоровича известие о гибели Гали Ламко.

Однако невзирая на ранний час Арбузов сразу отреагировал на звонок, встревожился:

— Что-нибудь случилось? Вас вызывали?

«Это плохо, — думал Воздвиженский, отвечая ему. — Взять врасплох, вот что я хотел», — и сказал с нажимом:

— Надо поговорить. Я сейчас приеду.

Это была все та же комната с баром, видеотехникой, мягкой мебелью, югославским торшером у окна, многочисленными картинами на стенах.

Арбузов плотно прикрыл дверь, потирая руки, вопросительно уставился на Вадима Федоровича:

— Ну, так что?

— Малоприятный разговор, — начал Воздвиженский, стараясь расположиться вольготнее, чтобы не так давила обстановка. — Я просчитал все пути, которыми милиция двигается к цели, и пришел к выводу, что, даже отталкиваясь от нелепого мертворожденного заявления Городницкой, Быков придет к нашему сподвижнику Григорию Борисовичу Горохову.

— Не понял…

— Гриша — убийца. Разве нет?

— Нет. Вы же это знаете, — твердо и раздраженно ответил Арбузов.

Воздвиженский будто и не заметил его раздражения, принялся неспешно, издалека развивать свои мысли — пусть барин потерпит и послушает:

— Что вас убеждает в невиновности Горохова? Мы мало знаем друг друга. Чаще нам только кажется, что рядом друзья, честные, откровенные… вполне порядочные люди. Но однажды вдруг что-то начинает настораживать. А потом настороженность превращается в горькое разочарование. И вдруг — открытие, разящее наповал. Мне, не скрою, пришлось пережить тяжелые минуты, когда я столкнулся вот с этим документом. Посмотрите, Олег Александрович. — Воздвиженский протянул доверенность Коваленко на имя Горохова.

— Господи, да что тут такого? — Арбузов не глядя отложил документ. — Я прекрасно…

— Прежде всего, Олег Александрович, «такого» здесь вот что: это ксерокопия. Оригинал я не рискнул бы отдать вам в руки при сложившихся обстоятельствах.

— Вы говорите загадками, дорогой Вадим Федорович! — напряженно усмехнулся Арбузов.

— Если загадки, то легкие. Не волнуйтесь, вам не придется долго ломать голову. Прочитайте тогда вот это, тоже снято на ксероксе… — заявление Коваленко должно дать нужный эффект.

— Ну как? — не терпелось Вадиму Федоровичу увидеть поверженного Арбузова, но тот отозвался легко, пренебрежительно:

— Почему я должен верить этой бумажке?

— Потому, Олег Александрович. Моделей-то не было, нет и не будет, а денежки уплачены. И уплачены не этой даме, а Грише. Конечно, за убийство это не цена…

— Какая-то галиматья…

— Не скажите, Олег Александрович. Эта галиматья доказывает, откуда вы берете средства для расчета с рэкетирами. А рэкетиры не могут оставаться на простое, им же деньги идут. Вот они и убили Ламко. Потом Фролова. Галина вам мешала. А за что ж несчастного алкоголика-то? Неужто лишь устрашения ради? Ладно, можете не отвечать. Вот почитайте, — Воздвиженский похлопал по толстой папке с документами. — Вам сразу все будет ясно. А Быкову тем более.

Лицо Арбузова стало холодным, злым, надменным.

— Я не знал, Вадим Федорович, что вы столь наивны, — он бегло просмотрел схваченные скоросшивателем бумаги. — Неужели вы полагали, что мне неизвестно о некоторых нарушениях? Сейчас так, потом прикроем, все в своих руках, закон позво…

— Ничего вам не позволяет закон! — оборвал его Воздвиженский. — По закону — вы спекулянт и расхититель!

Арбузова передернуло, он оскорбился:

— В свой карман я не положил ни копейки… И потом… Быков занимается убийством, а не финансами.

— Но ваши с Гороховым аферы и открывают глаза на причину гибели Ламко. Неужели не ясно? В таком случае — вот, — Вадим Федорович положил перед Арбузовым черный пакет. — Не скрою, эти фотографии я сделал в квартире Горохова. Он неаккуратен, ваш друг, последователь и продолжатель. Зачем он дома хранит улики, которые выдают с головой? Деньги, адресок?.. По этому адресу Гриша должен был отправить деньги за убийство? Следовательно, на роль наемного убийцы вы пригласили бывшего мужа Ламко? Это же его адрес. Тот не согласился, пришлось пачкать руки самому? А деньги подкинуть, подбросить, прислать все же Малышеву — чтобы им, а не Гороховым занялось следствие? На какой из этих вопросов вы беретесь ответить, Олег Александрович?

Арбузов задрожал. Воздвиженский сказал убежденно:

— Да, вы ее убрали, потому что знали, Ламко способна на донос.

— Это шантаж! — выкрикнул Арбузов. — Никаких рэкетиров!.. Да вы, оказывается, чудовище, Воздвиженский!

— Я не все сказал. Не так уж я и страшен. Со мной можно договориться. Я решил использовать свой шанс. Доказательное стремление оклеветать Малышева я могу представить в МВД так, что тут же станет рельефнее сговор Гришки с лжесвидетелями, которые распространяли версию об избиении Ламко подростками. Тем более, лжесвидетели опознали Гришку и отказались от своих показаний, назвав их ошибкой, заблуждением. Но стремление обелиться видно. Кто, как не убийца, возьмется за подобные грязные дела? Такие дела по личной инициативе не делаются. Вы дали Горохову руководящие указания. Как дали их мне. Повторность действия является системой. Но все останется между нами, если… Я тоже не хочу быть благородным, но бедным, — у Воздвиженского вырвался истерический смех, он расхохотался, не выдерживая своей роли. — Дудки, я решил не отставать, ничуть. — И спокойно пояснил: — Я хочу совсем немного в вашем масштабе цен. Мне нужно всего сто тысяч. Я должен наконец выстроить дом. Ваша свобода и жизнь Григория стоят больше.

— У меня таких денег в наличии нет, — помолчав, сказал Арбузов.

— В таком случае все документы и фотографии я передам Быкову. Быков сразу поймет, как вы намерены его провести, и сделает соответствующие выводы. По-моему, Малышев не слишком подходит на роль злодея. И даже если бы по ложному доносу Быкову пришлось провести в его доме обыск, даже если бы он нашел эти деньги, вряд ли бы он так быстро поверил, что Ламко убита бывшим мужем с целью ограбления, и закрыл бы дело. Он начал бы искать провокатора, непременно начал бы искать. Но я ему помогу. Правда, дачи у меня не будет. Зато я очищу совесть, и возмездие воздастся.

— Нет у меня таких денег! — Вдруг заорал Арбузов, из белого став пунцовым.

— Обратитесь к друзьям. Продайте что-то, — Воздвиженский обвел глазами комнату. — Видеосистемы, персональные компьютеры нынче в цене. Обратитесь к Максу, он вам не откажет…

— Не знаю никакого Макса! Кто это? Как его фамилия?

— Не знаю фамилии. Знаю только, что однажды он вас уже субсидировал.

Арбузов не сдержал отчаянного стона, но все же упрямо ответил:

— И я не знаю, я в долг денег никогда не брал. Перестаньте, Вадим Федорович. Вам все это не… не к лицу! — с неподдельной горечью закончил он. Тяжело поднялся с кресла, прошелся по комнате, неловко натыкаясь на мебель, подошел к окну и раздвинул тяжелые портьеры. Блеснул солнечный свет.

— Хорошо, — глухо сказал он. — Вы загнали меня в угол. Завтра приходите в «Элладу» к восьми, пока никого нет, но учтите, вы заберете у меня последнее. Я это говорю, чтобы предупредить дальнейший шантаж, он бесполезен, мне нечем будет расплачиваться…

Только отойдя от дома Арбузова на приличное расстояние, Воздвиженский понял, чего все время подспудно боялся — вдруг Арбузов схватит какую-нибудь бронзулетку или тяжелую хрустальную вазу и размозжит ему голову…

А потом вошел в будку телефона-автомата, позвонил в справочную МВД. Да, по-прежнему, как и двадцать лет назад, министерство работало и по воскресеньям. Вот только жаль, что полковник Быков отдыхает. По его группе дежурит капитан Сиволодский. «Ну, что ж, — сказал себе Вадим Федорович, — выбирать не приходится. Да и Сиволодский мальчик сообразительный».

19

Арбузов заметался. За такое сто тысяч — не цена. Этот прохиндей не только знает Макса, он знает… все! И он с досады, со злобы, от нищеты своей донесет. Они же все, бездельники, нищие, завистливо ненавидят каждого, кто живет хоть на йоту лучше, богаче. Раньше ненавидели аппаратчиков, хозяйственников, торгашей — теперь ненавидят кооператоров. Это все понятно, объяснимо. Но и прощать нельзя. Надо пресечь. Где Гришка? Где он, сукин сын! И надо выходить на Макса — ситуация чрезвычайная, да и в конце концов пора познакомиться. Не то время, чтобы сидеть по углам. Обороняться придется вместе.

Адрес Горохова Арбузов знал. Но где искать эту улицу, этот дом в новой Москве, представления не имел. Поэтому Арбузов позвонил Антонине. Гриши у нее не было. Но она пообещала его найти.

Горохов позвонил только в половине четвертого.

— Гриша, я должен тебя видеть. Откладывать нельзя. Дело серьезней, чем ты думаешь. Вадим решил дачу строить — понимаешь?

— Пусть строит, — хмыкнул беспечно Гриша.

— Не понял? Ему нужны деньги. Большие деньги. И он продает…

— Ничего не понимаю… — честно признался Гриша. — Завтра, Олег Александрович. Мне к вам такого киселя хлебать…

— Нет. Я сейчас поеду тебе навстречу. Где мы можем встретиться? Давай у Мухинской статуи.

…В маленький бассейн под статуей Рабочего и Колхозницы уже налили воду, и Арбузов понуро рассматривал в ней свое отражение — оно рябило, как только налетал ветерок. Горохов окликнул его из машины. Арбузов на удивление Гриши быстро подбежал и плюхнулся рядом с ним на переднее сиденье.

— Гляжу я на этих веселых гегемонов, — кивнул Гриша на статую — У-у-у — монстры! Но их надо сохранить, как памятник несгибаемому духу времен ошибок…

— Гриша, мне не до общих вопросов, — перебил его Арбузов. — Скажи честно, как выйти на Макса? Я должен с ним встретиться.

«Олежка много захотел», — подумал Горохов и ответил:

— А он вовсе не Макс.

Затем резко повернулся к Арбузову и с вызовом спросил: — А собственно, в чем дело? — Пусть знает свое место, производственник!

— Подожди, не ерепенься. В руках Воздвиженского доказательства, что Ламко убил ты. Судя по всему, ему помогали Мария Сергеевна и Никонова.

— Никонова? — изумился Гриша, — С ума сошла, дура!

— Но он не донесет, если мы откупимся. Сто тысяч!

— Он считает, значит, что убил я… — Гриша зло прищурился. — И подтасовал фактики… Приемчик знакомый, проверенный, сами умеем. Ладно. Что ж, придется откупаться. Заткнем ему рот. Воздвиженский не оригинален. В нашем деле все стоит на подкупе, откупе, шантаже. Неужели новость? Но он, однако, далеко пошел… Я — убийца! — Гришу задело, он возмутился.

— Но у меня нет денег… — жалобно проговорил Арбузов. — Ты близок с Максом… Ты можешь с ним объясниться, хотя мне хотелось бы самому переговорить с ним. Но если ты… — Увидев выражение Гришиного лица, Арбузов осекся. — Хорошо, я не буду с ним говорить, но ты же не оставишь меня…

— Не в деньгах счастье, Олег Александрович, — зловеще процедил Горохов сквозь зубы, — дураков учить надо…

— Надо, надо… Но ты понимаешь, это же не все. Он знает о Максе, о нашем договоре. Он знает про операцию с Малышевым. У него откуда-то фотографии конверта и денег, где ты хранил адрес Малышева.

Такого поворота Горохов не ожидал.

— Убить его мало!

Арбузов запричитал:

— Только не это, только не это! Мало нам одного убийства?

— Он будет завтра в восемь? — жестко спросил Горохов и приказал: — Главное, сами не проспите.

— Но, Гриша, это же замкнутый круг. Вы его прижмете, он побежит в МВД, — осторожно заметил Арбузов, поняв ход Гришкиных мыслей. — Он так и так нас посадит…

Горохов вдруг почувствовал отвращение к Арбузову.

— Слушайте, Олег Александрович, вот объясните, отчего, попав в лапы Макса, вы не побежали в райотдел? Не посадили меня, и может быть, его? Вы предпочли принять мои условия. Помните?

— Не надо, Гриша, — вымученно прошептал Арбузов.

— Отчего же не надо? Отчего же? Вы поняли, не Макс, так другой. Думаете, у Воздвиженского мозги иначе устроены? Значит, так. Сейчас из ближайшего автомата мы ему позвоним. И вы скажете, что мы даем сто двадцать пять тысяч. Сто за молчание, двадцать пять — за оригиналы всех документов, негативы и отпечатки снимков.

— Ужасно, что он знает Макса…

— Не знает. На понт берет, — уверенно сказал Гриша. — Слышал звон, не знает, где он. Фамилии он не знает, не знает адреса, имени-отчества. А Макс? Что такое Макс? Комик Линдер был Максом, и Штирлица Максом звали… — Гриша успокаивал Арбузова, но в его собственную душу при этом закрадывалось ужасное сомнение — не Макс ли запустил Воздвиженского обследовать квартиру, устроить шмон? «Если не воры, не ментура, а Воздвиженский, то… зачем? И почему Вадиму вдруг выгодно превращать меня в убийцу? — Не понимал Гриша. — Чушь, чушь…» Но он знал одно: замыслы Макса не просчитаешь. Он помнил, что Арбузов взял Воздвиженского буквально «с улицы», не проверив, не обкатав. Уж не Макс ли подсунул Вадима для двойного контроля? И кто мог дать Воздвиженскому ключи от квартиры, если не Макс, не его дочка?

20

Олег Александрович всю ночь промаялся. Только к утру нервы не выдержали, он забылся. Снились ему тигры с птичьими головами. Один из них вдруг пронзительно закричал прямо в лицо. Это сработал поставленный на половину седьмого будильник.

Не помнил, чтобы когда-то так рано приезжал на службу. Машину поставил прямо у входа в особняк, чтоб Воздвиженский сразу понял, что он на месте, готов выполнить договоренность.

Как во сне отпер своим ключом дверь с вывеской «Эллада». Как во сне открыл кабинет, прислушиваясь к каждому шороху. Ровно в половине восьмого он услышал шаги. Шел один человек, бесспорно, один, но сердце Олега Александровича заколотилось, зашлось, в висках застучало. Если бы сейчас в руке оказался пистолет, он наверняка всадил бы всю обойму в неспешно раскрывающуюся дверь.

Воздвиженский улыбался.

— Вы молодец, Олег Александрович, я был в вас уверен, и все же боялся, что вы в последний момент пойдете на попятный. А вы джентльмен…

— Оригиналы верните… — плохо слушающимся языком проговорил Арбузов.

— Только после того, как получу деньги.

— Я чек выпишу…

— Нет, давайте наличность. Я знаю новые правила Сбербанка. Не тяните время. Если наличности нет, считаю разговор оконченным.

— Да, нет, сейчас, конечно…

И вдруг, словно продолжение давнишнего ночного кошмара: из-за спины Воздвиженского появились какие-то фигуры. Они множились — сероватые, блеклые, ирреальные, очень страшные. У Арбузова подкосились ноги, он не мог и не хотел видеть и знать, что произойдет дальше. Опустился на стул, цепляясь пальцами за край столешницы. Резкой болью ударил по нервам сломанный ноготь.

— Вот, Вадим Федорович, к чему привело ваше… ваше… ваша настойчивость, — Арбузов полуприкрыл глаза, чтобы уйти от загоревшегося ненавистью взгляда Воздвиженского. Он был готов поклясться — сам впервые видит этих людей, все на одно лицо, одинаковые, джинсовые, кожаные.

Воздвиженский, казалось, был больше удивлен, чем испуган, и не понимал, что происходит. Ему бы скорее бежать отсюда с воплем ужаса, с криком о помощи!

— Вадим Федорович, — услышал Арбузов неторопливый, мягкий, хорошо поставленный голос, — мы просим вас отдать ксерокопии и подлинники присвоенных вами документов.

— Кто вы? — с вызовом спросил Воздвиженский.

У Арбузова не только сердце — печенка сжалась. Неожиданно погас свет в неоновых трубках.

— Нас много, с кем именно вы сейчас говорите — неважно. Я прошу от имени всех нас — верните.

Где Гришка нашел этого диктора? Неужели бывают такие ровные, нечеловечески ровные, до жути лишенные окраски голоса? А Воздвиженский, дурак, хорохорится. Или у него это такая истерическая реакция? Бывает же у некоторых.

— Нет, — ответил Воздвиженский. — Извините, кто бы вы ни были, с вами я дела не имел.

«О, да он, оказывается, не трус», — отметил про себя Арбузов.

Это было для него открытием. Ему всегда казалось, что все люди такие, как он. Или, что естественно, приятнее сознанию — он такой же, как все люди. Не струсил, это же надо — не струсил!

— Вы поступили подло, выкрав документы. Вы противопоставили себя сообществу, членом которого стали добровольно. И вы надеетесь, с вами поступят честно? Отдайте все Олегу Александровичу. И обо всем забудьте. Закон омерты, то есть молчания, действует не только на Сицилии. Мы тоже подвластны этому закону. И мы тоже все забудем. Если вы не повинуетесь немедленно, мы накажем вас. И знайте — убить человека еще не значит его наказать. Мы заставим вас всю жизнь казниться. Мы знаем, вы любите свою жену. Неужели вы хотите ее внезапной смерти? От удушения отравляющими газами в загоревшемся лифте?

В глазах Арбузова поплыли оранжево-зеленые круги. Ему казалось, все то же самое в один миг может произойти и с ним… Он почему-то подумал, что больше никогда в жизни не сможет зайти в лифт, отныне и навеки к себе на восьмой станет подниматься только по лестнице. Воздвиженский и шеренга за его спиной стали маленькими, узенькими, куда-то поплыли…

— Вадим, верните… — выдавил из себя Арбузов и почувствовал, как что-то липучее сковало всю правую сторону груди, не вздохнуть, не перевести дыхания, не набрать воздуху, чтобы заговорить громче.

— А что я с этого буду иметь?..

Ну и наглец Воздвиженский!

— Главное, ничего не потеряете, — проговорил тот же голос.

И вдруг, без всякого замаха, без шума, стоящий ближе всех к Воздвиженскому выбросил от бедра ногу вперед, ударил Воздвиженского в живот. Тот издал нутряной металлический звук и согнулся пополам. Его подхватили с двух сторон и потянули за руки. Воздвиженский стоял на полусогнутых.

— Только без рук! — заорал Арбузов. — Только не здесь!

Воздвиженского обыскали.

Что-то зашуршало. Арбузов увидел, как на его столе появились бумаги — те самые. Все. О Боже, все…

Засквозило. Противно зашелестел перекидной календарь на столе. Неужели не заперта парадная дверь? Лицо Воздвиженского было серо-зеленым, как у утопленника.

На улице в толпе Воздвиженский пришел в себя. Каждый шаг болью отзывался в солнечном сплетении, как кариесные зубы, ныли ребра, но он шел и шел — вниз, к бульвару, размышлял, прикидывал, что делать дальше. Он заставлял себя думать и двигаться, чтобы забыться.

Да, он сам все испортил. Старый дурак! Но кто, кто мог подумать… — И Воздвиженский понял, почему просчитался: не мог, мыслитель старозаветный, до конца поверить и осознать, что за спиной Арбузова действительно может оказаться мистическая, но реальная мафия, та самая странная, интригующая, жестокая и потаенная сила. А может быть, все это инсценировка и его просто провели как мальчишку? Все вроде знают про эту чертову мафию, кое-кто без дураков всерьез ее боится, и на вот, поди, поверь, что действительно оказался лицом к лицу именно с ней.

— Я бегу за вами от самого рынка! — раздался сзади голос Саши Чернова. — Вадим Федорович, почему не посоветовались? Хотели убить двух зайцев? Отскрести свое, потом только отдать их в руки правосудия? Да так же это не делается… — В голосе Чернова осуждения не было — было понимание и сочувствие. — Больно? Сильно они вас?

Он критически оглядел Воздвиженского, нахмурился и озабоченно заключил:

— Считайте, повезло. К вам применили четверть мощности.

— Вы подслушивали? — старался понять Вадим Федорович.

— Нет. Подсматривал, — добродушно засмеялся Чернов.

И дальше по бульвару, удаляясь от Сретенки и от «Эллады», Чернов и Воздвиженский пошли вместе.

21

Быков слушал доклад Сиволодского и поражался, до чего результативным оказалось у капитана воскресное дежурство. Прямо как по заказу. У следствия объявился еще один добровольный помощник.

— Слеза умиления тебя не прошибла от такого доброхотства? — поинтересовался полковник, когда Сиволодский закончил рассказывать про визит Воздвиженского и его новые показания, про то, как легко согласился Вадим Федорович поехать в ресторан «Будапешт» на опознание.

— Не понимаю вас, Вячеслав Иванович, — осекся Сиволодский.

— А вчера ты не понимал, что Воздвиженский действительно с Ламко в ресторан не ходил?

— Доверяй, но проверяй, сами любите говорить. Короче, тот человек, который сидел с Ламко в ресторане, выше ростом, немного сутулится, а чертами лица похож…

— Как похожи друг на друга бородачи с общим цветом волос… Все это несущественно. А вот понял ты, зачем Воздвиженский льет грязь на Чернова? Кто еще слышал эту фразу Чернова про Макса и «каток МВД»? Получается, если верить Воздвиженскому, что Ламко убили, чтобы свести счеты с неким Максом.

— Воздвиженский ссылается на Никонову. Она якобы случайно услышала. Пересказала ему, поинтересовавшись, кто такой Макс. Разговор между Черновым и парнем из пиццерии мог кто-то еще слышать, конечно. Надо будет заняться.

Быков потер подбородок и, задумчиво глядя на Сиволодского, проговорил:

— Миша, ты оценил, что произошло? Прежде задача была проста. Ламко знала о махинациях, препятствовала, казалась опасной, ее убрали. Все. Нужно только изобличить убийцу, который при таком раскладе так или иначе связан с «Элладой». Теперь же получается, если мы получим подтверждение слов Никоновой, Ламко убили, чтобы нашими руками убрать с дороги некоего Макса, видимо, конкурента. По логике, Макс связан с «Элладой», а вот убийцы Ламко находятся вне сферы деятельности кооператива.

Сиволодский присвистнул:

— Выходит, Чернов и парень из пиццерии и есть те люди со стороны… Но внедренные в «Элладу»!

— Что мы знаем про контакты Чернова? — спросил Быков.

— В «Элладе» Чернов дружен только с Гороховым. Студенческая компания, членом которой в вузовские годы был Чернов, в какой-то степени распалась. По сей день он поддерживает отношения только с некими Сергачевым и Тимониным. Эти молодые кибернетики, видимо, окончательно распрощались с инженерными дипломами и открыли кооперативную автомастерскую. Чернов там часто бывает, это за городом, в Люберецком районе. Как сообщил мне тамошний участковый, малый въедливый, настоящий службист, — Сиволодский улыбнулся, — автосервис этот настораживает.

— Что, вместо машин там чинят стрелковое оружие?

— Нет, чинят машины. Но… Не как обычно, принимая в ремонт, а приобретая побитые, чтобы потом продать их по договорной цене. Ну, а что у нас сейчас творится в торговле автомашинами, вы лучше меня знаете, Вячеслав Иванович.

— Ну и что? Ребята обогащаются. Работают своими руками. Это теперь даже поощряется. Твой службист перебдил.

Зашла майор Левченко. Быков кивнул ей.

— Ребята делают лихую, как выразился службист, аховую деньгу, — продолжал Сиволодский, стоя на своем. — Какой интерес к данной точке обогащения у Чернова, неясно. В принципе все его друзья москвичи. Он мог бы общаться с ними, не выезжая за город, вот что меня заставляет пристально присмотреться к тому кооперативу. Может быть, помимо всего прочего через Чернова и «Элладу» идет сбыт машин?

— Мысль, имеющая право на существование, — кивнул Быков. — Сегодня же начинай ее разрабатывать и, помимо парней из автосервиса, займись этим коробейником из пиццерии, который возит в «Элладу» обеды. Он-то чем дышит, ему-то какое дело до автосервиса и кооперативных шмоток? Макс, Макс… И не упускай из виду этого Макса. Это может быть и прозвище. — Быков быстро взглянул на Левченко. — Телефон школы — «липа»?

— Да. Родственников, связанных с «Элладой», у кого-либо из школьного коллектива и членов родительского комитета нет. Знакомых проверить невозможно, вы сами понимаете, Вячеслав Иванович. Люди, с которыми я говорила, о кооперативе «Эллада» впервые слышат. Другой район. Да и не с учительскими окладами интересоваться кооперативной продукцией.

Быков хмыкнул:

— Дай-ка мне глянуть список работников этой школы. Подсовывая нам телефон, конкуренты Макса знали, что делали. Они же стремятся вывести нас на Макса. Или на кой черт эта записка?!

Быков принялся изучать фамилии, имена, отчества педагогов и работников школы № 122.

— Вот, пожалуйста, — сказал наконец он, — учитель математики. Максимов Валерий Дмитриевич. Чем не «Макс»? Ты его видела, Валя?

— Да. Эдакий добродушный толстяк, лет под шестьдесят.

— Как одет?

— Вполне прилично. В разговоре со мной дважды повторил, видимо, свою любимую фразу: «Истинная ученость всегда великодушна».

— Миша, в какой школе учился Чернов?

— Не выяснял.

— Выясни. И заодно — не работал ли когда-либо в той школе, если это не сто двадцать вторая, учитель математики Максимов. Может, он и внушил Саше Чернову любовь к точному знанию и тайным интригам. Так… — Вячеслав Иванович снова начал читать список. — А кто такая Гурьева Вера Максимовна?

— Учительница младших классов.

— Я вижу, что она учительница младших классов. Ты с ней встречалась?

— Нет. Она на бюллетене.

— Отправляйся к ней домой. Поинтересуйся ее папой. Посмотри на нее внимательнее.

— Про папу я сейчас скажу, — Левченко порылась в своей папке. — Я на всякий случай сделала выписки из личных дел. Гурьев Максим Максимович. Администратор Москонцерта. До 1983 года — ответственный работник Госснаба.

— Странный кульбит, — проворчал Быков, — наделал дел в Госснабе и слинял, пока за руку не схватили? Запроси характеристику.

Левченко ответила на телефонный звонок — звонили из бюро пропусков.

— Еще один гость, Вячеслав Иванович. Содействовать милиции решил товарищ Малышев Ким Анатольевич.

— Хорошо. Я с ним поговорю. Мне крайне любопытно, что поделывают сейчас Воздвиженский и Чернов. И я бы хотел лично познакомиться с Максимовым, Верой Максимовной и ее отцом. Вы меня поняли?

— Служим Советскому Союзу, Вячеслав Иванович, — отозвался Сиволодский с покоробившей Быкова иронией. Ох, уж эта молодежь…

Инженера Малышева полковник Быков наблюдал дважды. И кроме того, что бедняга инженер явно несчастлив, ничего про него, пожалуй, сказать бы не мог. Больная мать, погибшая жена, осиротевшая дочь… И он — вечно взвинченный, не устроенный по-людски, плохо одетый, кругом в долгах.

Малышев смотрел на Быкова с каким-то сумасшедшеньким огоньком во взоре. Он улыбался. Его улыбку Быков видел впервые, и от нее, признался вдруг себе Вячеслав Иванович, оторопь брала.

Торжествующая и злорадная, жалкая и радостная…

Малышев сел, огляделся, хотел что-то сказать, но вдруг в его глазах блеснули слезы. Он быстро махнул по лицу рукавом пиджака, и Быков заметил, как обтрепан край манжета. Да неужели так скудно живет этот человек, что не может и костюма нового себе позволить? А ведь на нем еще и алименты… И он платил их женщине втрое, вчетверо состоятельнее его. Закон есть закон, но в таких случаях всегда думаешь об истинной справедливости…

Малышев запустил руку во внутренний карман пиджака и достал конверт, сложенный вдвое. Толстый, большой конверт.

— Вячеслав Иванович, — хрипло заговорил он. — Наверняка на конверте и некоторых купюрах, которые лежат в нем, вы обнаружите мои отпечатки пальцев. Я брал в руки это, ничего не подозревая, я просто не знал, что это такое и как попало в мою кухню. Но, конечно, вы найдете отпечатки и других рук. Рук тех людей, которые решили вывернуться за мой счет, упечь меня и остаться безнаказанными. Это заговор, Вячеслав Иванович, заговор… Против всех честных людей… Против меня, против Гали, против вас… Они умеют, они изощрены… Я не взял отсюда ни копейки, — продолжил он без всякого перехода. — Ни копейки, хотя сто, двести рублей мне были бы кстати. Но как мне иначе доказать, что я честный человек? Пожалуй, они же и дали мне эту возможность, те страшные люди, которые подкинули мне деньги… Вячеслав Иванович, их надо остановить. Ведь они правят бал — вы заметили? А будет еще хуже, еще страшней. Вот деньги, я принес их вам. Я не имею с ними ничего общего.

Быков смотрел на толстую пачку пятидесятирублевых купюр. «Видимо, — думал он, — случилась накладка. Кто-то должен был донести на Малышева, вынудить нас провести у него обыск. А Малышев их обштопал невзначай. Нашел сам предназначенное нам». Быков не сомневался в искренности инженера. Бедность и честность — почему исстари эти слова ставятся рядом? И ведь что поразительно — верно ставятся!

Полковник осторожно взял конверт, осмотрел — обычный канцелярский конверт, каким пользуется миллион московских контор. Надо составить акт о приемке денег и отдать купюры и конверт экспертам.

— Это не мои деньги, это не может быть, чтобы у меня оказались такие деньги, вы понимаете, Вячеслав Иванович? — повторял Малышев. — Слушайте, за что они убили Галю?

— Я не знаю, — со вздохом ответил Быков, — пока не знаю, Ким Анатольевич. Где вы нашли эти деньги, где именно?

— В кухне. За плитой. Там идет труба. Ну, нормальная газовая труба. И вот за эту трубу был засунут конверт. У меня упали спички. Под плиту. Я не полез под плиту, я просто наклонился, чтобы заглянуть за плиту, где они там валяются, эти спички… И увидел конверт.

— Как он попал туда, догадываетесь?

— Мать сказала, приходил газовщик. Была женщина из собеса, ну, эта новая служба… Была соседка.

— Ваша мама могла бы опознать газовщика?

— Она его не видела.

— Кто же открыл дверь?

— А никто. У нас дверь не запирается, только на ночь, когда я дома, иначе в квартиру никто не попадет. Мама больна болезнью Паркинсона, так что…

— Я понимаю, но как же можно не закрываться? Это опасно!

— Иначе не войдут ни соседка, ни врачи, ни Наташа из собеса, а без их помощи… Воров я не боюсь. Деньги, какие есть, ношу с собой. Ценностей не держим. Есть, конечно, дорогие вещицы, по они дороги только нам… И район у нас спокойный. Ей-богу, дальше нас только кольцевая.

— Вот вам бумага, — вздохнул Быков, — пишите, а я выйду ненадолго.

Информация, которую ждал Быков, обескуражила его. Чернов и Воздвиженский мирно гуляли по Цветному бульвару, потом обедали в кафе на Кропоткинской. Расплачивался Чернов. Несколько раз Чернов куда-то звонил из автомата. Сейчас Чернов и Воздвиженский находятся в кооперативе «Здоровье» — цель их визита проясняется.

— Что они задумали? — спросил Быков дежурного офицера. — Зачем Воздвиженский предпринял странный обходной маневр?

Дежурный офицер улыбнулся и пожал плечами.

Оставшись один, Быков пытался понять, кто с кем, кто против кого и почему в этом странном сообществе под названием «Эллада».

Позвонила майор Левченко:

— Учитель математики Максимов никогда не работал в других школах. Чернов в сто двадцать второй не учился. Они не знакомы. Я допросила Максимова, завтра утром он будет у вас, повестку я вручила. Веры Максимовны Гурьевой нет ни дома, ни у родителей. Участковый побежал разыскивать ее отца. Я хочу допросить ее мать.

— Подожди. Поезжай домой, Валя, десятый час…

22

По радио предсказали дальнейшее похолодание и заморозки на почве. Вера заехала к себе за плащом и сапожками. В ее квартире было темно, но она сразу разглядела на тахте мощную фигуру лежащего отца. Он спал. Вера решила тихо собраться и поскорее уйти, пока он спит.

На кухонном столе стояла пустая коньячная бутылка и фужер. Вера бросила бутылку в ведро, фужер вымыла и уже хотела поставить его в сервант, как услышала из комнаты голос отца:

— Это ты? Где ты шляешься? Почему не на работе?

— Добрый вечер, папа. Я на больничном.

— А где ночуешь? У сожителя?

Вера обиделась. В конце концов они тянут с регистрацией только из-за упрямства отца, ему, видите ли, кажется, что Гриша не достиг потолка, когда можно жениться.

— Если угодно, — холодно ответила она, — у своего гражданского мужа, — и тут только подумала, отчего на кухне оказался один фужер. Покупая эту квартиру дочери, Максим Максимович оговорил для себя право встречаться здесь со своими деловыми партнерами. Естественно, не каждого повезешь в хоромы, которые он сотворил для себя и матери. Вера сама старалась бывать там пореже. Уходила, задавленная сознанием, что бьющая в глаза роскошь в один страшный момент может… нет, есть вещи, о которых лучше не думать.

— А мы все в гражданском браке нынче состоим, — с едким смешком проговорил отец. — Кто теперь венчан? Так что не может быть товарищ Горохов твоим гражданским мужем, в мэрию вы не ходили… Сожитель он тебе. Вот о нем я и хочу с тобой поговорить.

— В чем дело? — Вера испугалась. Ведь бюллетень, если честно, она взяла после встречи с милиционершей в школьной канцелярии. И была, очевидно, права, потому что милиционерша развила ужасную активность — спрашивала у всех подряд про кооператив «Эллада».

— Меня вызывают в КГБ, тьфу, чтоб не накаркать, в МВД, — поправился Максим Максимович. — И организовал мне эту радость твой миленок. Наследил Гришенька там, где не следовало. Дурак, любое дело надо с умом делать, а не на хапок. Говорил ему, сначала инсценировка, потом доказательства… Но это тебя не касается. Короче говоря, голубка, ты с ним прощайся. Придется Гришке платить сполна.

— Сколько? — сурово спросила Вера. Она плохо понимала отца и думала, что он, должно быть, изрядно пьян, несет, что в голову лезет, но какой-то смысл в его речах есть.

Максим Максимович желчно рассмеялся:

— Сколько? Побежишь бриллиантики в ломбард закладывать? Не поможет. У Гришкиного долга денежного выражения нет. Но если ты хочешь ему помочь, скажи только одно: «Беги, родимый, не то пришьют тебя, чтобы помочь милиции дело закрыть. Пришьют, убийство Ламко на тебя повесят, потому что получается так по-дурацки, выпутываясь, ты, милок, запутался».

— Папа, какая чушь! Ты пьян!

— Нет, детка, я встревожен… — вдруг совсем иным тоном проговорил Максим Максимович, и у Веры сжалось сердце. Иди, сядь рядом, а то стоишь там, как чужая. А ближе тебя у меня и нет-то никого. Да разве я так когда-нибудь поговорю с мамой? Она со страху еще и разведется на старости лет. А ты… ты умница.

Вера растроганно тронула отцовскую руку, села рядом, зажгла бра над тахтой, но страх подозрений держал ее в напряжении. Отец поник головой. Рисовался он при этом или нет, Веру не занимало.

— Я ничем не могу помочь твоему Горохову. А мне сейчас никак нельзя в передрягу. Поэтому пусть он лучше бежит, хочешь, беги вместе с ним, но обязательно сообщи мне, где вы прячетесь. Надо выиграть время, детка. Видишь ли, у нас ведь существует соглашение, по которому преступника надо выдавать. Я должен уехать чистым.

— Папа, я ничего не понимаю…

— Почему, Верунчик? Неужели не ясно тебе, что здесь мне больше делать нечего? — голос отца был удивленным, а лицо странно отрешенным, взгляд отсутствующим.

«Неужели он решил рвануть? — холодея, догадалась она, — А как же мама? Как же я?»

— Лапочка моя, ты увидишь сады Семирамиды…Здесь их еще долго будут строить, а жизнь коротка. Все, что я мог сделать здесь, я сделал — деньги отмыты. Так что во имя чего мне еще тут, как они говорят, жить и работать? Деньги отмыты и даже переправлены. Они сделали глупость…

— Кто, папа?

— Не перебивай, слушай, иначе вовсе ничего не поймешь… У них не было выбора. И они придумали кооперативы, чтобы мы, которых они назвали деятелями теневой экономики, стали легалами. Ведь все равно мы правили бал. И они поняли: бороться бесполезно, проще пойти на сотрудничество. Худосочные соцпредприятия себя достаточно показали, разве нет, Верочка? — Максим Максимович тоненько засмеялся, и от его смеха Вере стало очень страшно. Голос отца будто гипнотизировал, его слова парализовывали. Давно понимая, что стоит за тем, что имеет семья, Вера всегда чуралась открытых разговоров о том преступном, что окружало жизнь отца. Он любил бравировать, он бывал беспощадно циничен, как сейчас, словно никогда не боялся ни за себя, ни за близких, но они-то боялись за него, хоть и заставляли себя верить в его неуязвимость и суперосторожность.

— И как ты думаешь, Верочка, — он вдруг взял ее руку в свою, — Гришка и его патрон, этот дурак-чиновник, марионетка в моих руках, как они налаживали дело? На это надо жизнь ухлопать, а им понадобился квартал, чтобы раскрутить такое предприятие, как «Эллада». Я им дал все. Цеха и деньги. Но, прежде чем дать, я должен был иметь. Логично? Логично, я спрашиваю тебя, дочь моя?

— Да… — выдавила из себя Вера.

— А как я завел двадцать — двадцать пять лет тому назад эти цеха и деньги? Кто их мне дал? Кто позволил построить, сработать, а? Откуда они у меня очутились? Догадалась? Хочешь, чтобы это все теперь стало известно?

— Папа, но при чем тут Гриша? Он помогал тебе, я знаю, как самый преданный… работал на тебя, как раб! Нужно его было делать председателем, а не этого тупого идиота Арбузова!

— Кого? Нищего студента? Надеюсь, Вера, ты не так наивна. Так вот, ни я, ни Арбузов, ни Гришка никого не убивали. Ламко, конечно, была не подарок, но не таких заламывали, и с ней бы со временем справились. Не кнутом, так пряником. Она мне, кстати, сорвала выход «Эллады» на внешний рынок. А получилось бы, будь она жива, мурлыкала бы как довольная кошка, катаясь в Париж и в Вену. Я бы ее в школу менеджеров или на курсы Кардена… И была бы она на все во всем и со всеми согласна. Ах, как мне ни к месту эта история, знала бы ты! — сокрушенно вздохнул Максим Максимович. — Гришаня твой это понял. Но, как говорится, заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. И придется его убирать. Или пусть прячется. Если его возьмут, все… А я завтра поверчусь там, как уж в тавоте, не бойся, вывернусь. Хотя столько Гришка глупостей наделал, столько глупостей!..

— Папа, спаси его!

Максим Максимович отстранился от простертых к нему рук дочери:

— А что ты за него цепляешься? — вдруг спросил с издевкой. — Он унизил тебя до положения любовницы!

— Но ты же… — оторопела Вера.

— А может, я его проверял? Проверял чувства, а? Да я тебя там за лорда выдам! Миледи будешь!

— У них там, — усмехнулась Вера, вставая, — действует принцип трех «р» — респонсибл, респектебл и еще не помню что. А у тебя, значит, сформулировались три «М»: отец был милитопольский колхозан, сам — миллионер подпольный, а дочь — миледи с импортной фамилией… Неплохо! — и Вера, забыв и про плащ, и про сапожки, выбежала из квартиры.

Когда хлопнула входная дверь, Максим Максимович довольно улыбнулся: она сделает все, как надо. Особенно, если хорошенько обмозгует свое собственное положение на данный критический момент. А что еще в кризисной ситуации более компрометирует, чем уход в бега? Но об этом они с Гришей не задумаются…

23

Воздвиженский вернулся домой почти успокоенный. Через неделю он будет работать в «Здоровье», нужно несколько дней, чтобы правление лечебного кооператива утвердило новую ставку юрисконсульта. И сам там подлечится. Хирург его уже осмотрел. Ничего серьезного не нашел. Умело били, только устрашая… А боль снял укол анальгина.

В квартире его удивил густой запах валерианки. «Флакон разбили, наверное», — подумал Вадим Федорович. Было так тихо, что Вадим Федорович решил: дома никого нет.

— Вадим, — раздался не то зов, не то стон жены.

Он быстро распахнул дверь спальни. Сноха, белая, с остановившимися глазами, лежала одетая на их кровати поверх одеяла. В ее ногах, обхватив голову руками, неестественно скрючившись, сидела жена.

— Что такое? — у Воздвиженского упало сердце, неужели им что-то стало известно? Что?

— Настю… Настеньку… — угадал Вадим Федорович тихое лепетание невестки. — Настю…

— Настю увезли… С прогулки, в детсаду… — рыдая проговорила жена.

Какое дикое, запредельное вероломство! Воздвиженский вспомнил помертвевшее лицо Арбузова, его призыв обоюдно забыть все… Они обманули… Грозили убить жену, а нанесли удар с другой стороны. Под ногами Вадима Федоровича, казалось, закачался пол, он взмахнул руками, чтобы удержаться, схватился за притолку. И тут опять нахлынул утренний кошмар: это они же, серые, безликие, надругались над малышкой… Он боялся себе представить это. Он гнал от себя видения, но они вспыхивали в мозгу отчетливые до деталей…

Его стал бить озноб.

— Где Константин? — спросил о сыне.

— На Петровке. Мы искали тебя… Где ты был?

Он не ответил, сел на постель рядом с женой. Кулаки сжались от ярости, бессилия и страшного неведения. Из груди вырвался натужный стон. Невестка вздрогнула. Тамара громко с причитанием зарыдала. А он все отчетливее понимал, что ничем, совершенно ничем не может помочь. Зачем поверил этим негодяям? Почему старый, опытный, профессионально мыслящий человек сразу же, утром, не пошел к Быкову? Какое затмение на него нашло? Они бы уже все сидели! Они даже не успели бы подумать о Насте! Костя на Петровке — это хорошо, Быков получит ориентировку, увяжет события… Но девочку надо искать. Вряд ли милиция способна действовать быстро, усомнился он.

— Группа гуляла… — тихо заговорила Наташа. — Эти воспитатели, сволочи, говорят, что ничего не видели… Потом повели детей на полдник, а Насти нет. Искали, звали, по улице бегали… Расстрелять их всех!

— Мне надо позвонить, — быстро проговорил Вадим Федорович.

«Не искупить мне вины перед Настенькой…»

Никак не набирался номер. Руки не слушались. Ответили сразу.

— Саша? У меня беда. Кроме вас, боюсь… Исчезла моя внучка.

— «Эллада» веселое местечко, не так ли? — ответил Чернов. — Надо искать Горохова. Это его работа. Ребенка он, конечно, увез из Москвы.

Вадим Федорович легко поверил Чернову. Око за око, зуб за зуб. Если даже не сам Горохов, его люди мстят. Да, надо искать этого висельника. Но где?

— Я с ума сойду…

— Мужайтесь. Мы тоже кое-что умеем. Где мы увидимся?

Воздвиженский на минуту задумался.

— Мне придется поехать за машиной, — снова заговорил Чернов. — Это за городом. Но через полтора часа я буду у вас. Продержитесь?

— Через полтора часа? Вам надо за город? — повторил Вадим Федорович. — Саша, я тоже не хочу терять времени. Может быть, нам есть смысл встретиться возле магазина «Все для дома» — это на развилке Новорязанского? Если вам удобно, конечно.

— Хорошо. Только не берите такси. Раскошельтесь на частника. А я буду за рулем черной «Волги». И больше, прошу вас, не двурушничайте.

— Мне нужно ехать, — решительно заявил Вадим Федорович жене. Та только головой затрясла.

— Мне нужно, — с нажимом повторил он. — Главное не волнуйся и надейся. Молись, — добавил он, сам не зная, почему и зачем.

24

Вера уехала за теплыми вещами, испугалась похолодания, Гриша взгрустнул. Проводить вечер в одиночестве ему не хотелось, и он решил поехать к тетке. Давно не виделись.

Его задержал телефонный звонок. Гриша довольно улыбнулся — это был первый звонок установленного утром телефона. Вера же без телефона жить не может. И тут же Гриша скис. Звонил капитан Сиволодский. Любезно приглашал завтра, в девять, к полковнику Быкову.

«А что будет, если там уже известно про деньги и про Малышева? — уныло думал Гриша. — Не для собственного же развлечения Макс послал гниду Воздвиженского… И коль Воздвиженский деньги нашел, он должен этими самыми деньгами и адресочком прихлопнуть меня в подходящий момент. Сейчас момент для него что надо. Но, с другой стороны, мы неплохо его потрепали. Лишних телодвижений он не совершит — и больно, и жутко, и перспектива мрачная. Короче, все зависит от того, насколько Вадик труслив. Донес или не донес… Утром меня не было, но он в одну строку поставит все, что знает про меня. Дурак я, сам виноват. Плохо, неправильно рассчитал. А теперь не успеть. Надо было сначала проводить акцию, а потом… и логичнее — деньги бы нашли, проводя обыск в связи с расследованием обстоятельств самоубийства. Так и причислили бы Малышева к сонму раскаявшихся грешников, куда там — убийц. Хорошо, хоть деньги догадался поменять. Как не вовремя запаниковал Арбузов, подсунулся с усмирением Вадима — и карты спутал, и с темпа сбил», — сетовал Гриша, осторожно ведя машину по непростому пути от Свиблова до Каланчевки.

В теткиной квартире слышалась телевизионная разноголосица, сквозь нее прорвался вопрос Тони:

— Гришенька, ты?

Тоня знала, что у него был свой ключ.

— Я… Дядя Коля дома?

— В ванной. Слышишь? Он тебе нужен?

Из ванной комнаты доносился надтреснутый дядькин баритон: он всегда пел, стоя под душем.

— Ладно, — вздохнул Гриша. — Не горит. Я бы поел. Что по телеку?

— Да показывают чтой-то, — беззаботно ответила Тоня и пошла на кухню.

Зазвонил телефон. Гриша машинально снял трубку и услышал взволнованный голос Веры:

— Гриша, Гришенька, я ни в чем не виновата, я не хотела, только слава Богу, ты здесь… Я в Свиблово, я испугалась, что тебя нет. Нам надо… Гриша, приезжай… Нет, давай я приеду. Тебе опасно. Гриша, ты с машиной?

— Что?

— От ужаса я все забыла, и плащ, и зонт, попроси у Тони хоть кофту. Бежать надо! Ладно, я еду! — и она бросила трубку.

Гриша вздрогнул. Что за наваждение? Что случилось? Накрыли, что ли, всех?

Он набрал номер Макса, ждал. Не скоро, но Макс ответил. Не начиная разговора, Гриша повесил трубку. Коль патрон цел, лампочка горит…

Телефон зазвонил снова. Вера, конечно, очнулась, сейчас дельно объяснит… Но Гриша услышал мужской голос:

— Знаешь новость? У Воздвиженского похитили внучку.

Гриша молчал. Этого Вера знать не может. Что же ее напугало?

— Слышишь? У Воздвиженского похитили внучку.

— Кто… вы? — хрипло от внезапного ужаса спросил Горохов. — Кто?..

— Ты что, не узнаешь? Чернов моя фамилия. Старик, дела такие, что похищение вешают на тебя. И Ламко заодно. Ситуация хреновая, самое удобное — избавиться от нее, сыграв твою фигуру. Советую: иди в милицию, кричи «слово и дело», прикидывайся жертвой мафии и закладывай Макса. Усек? — В трубке послышались короткие гудки.

— Гриш, уж все стынет! — как сквозь вату услышал Горохов голос тетки.

Грише было не до еды.

Он ничего не понимал. Концы с концами не сходились. Откуда Сашка знает Макса? Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

В прихожей раздался короткий, нервный звонок. Гриша бросился к двери.

— Скорее… — затараторила Вера с порога, — Нельзя медлить. Тебя посадят, не разобравшись, даже убьют… — зашептала она. — Отец сказал… Убьют и все концы в воду, при таких обстоятельствах он ничем не может помочь… Но вдруг отсидимся, милиция же тоже работает. Найдут настоящего убийцу, тогда вернемся…

В переднюю вышла Тоня.

— Извините, Антонина Васильевна, — заговорила Вера совсем иным тоном. — Мы уходим. Даже уезжаем. На несколько дней, я на больничном, Грише тоже надо отдохнуть… Гриша, где ключи от машины?

Горохов будто проснулся.

Он посмотрел на Веру, на Антонину:

— Давай, Тонь… Жратвы сложи. И Вере что-нибудь теплое… Кофту… У тебя есть сотни четыре?

Тоня смотрела на племянника со страхом, ничего не понимала, но чувствовала: происходит что-то ужасное. Вера, Вера-то, бледней покойницы…

Гриша гнал на предельной скорости. Выскочил на Щелковское — как и сам не знал. Дорога не занимала его. Вера пересказала разговор с отцом. Гриша — разговор с Черновым. Они решали, как быть…

Впереди замелькали фонари, появилось ярко освещенное здание. Вера узнала автовокзал.

Гриша вдруг начал резко тормозить. Припарковался к стоянке и молча вышел из машины. Вера никак не могла понять, что он затеял.

Наконец он вернулся.

— Пойдем, — сказал сухо и властно.

Вера невольно подчинилась.

Гриша взял с сиденья сумку, закрыл все дверцы «Жигулей» и повел Веру к светящемуся окнами «Икарусу».

— Ты с ума сошел, — прошептала Вера. — Бросить авто…

— Слава богу, разум чудом сохранился, — и Гриша подтолкнул ее к автобусной двери. — Давай-давай, это последний…

25

В старом «каблучке», почтовом «Москвиче», только его водителя удалось уговорить проехаться по Подмосковью за стольник, трясло так, что звенели стекла. Но эта монотонная тряска притупляла восприятие бытия, и Воздвиженский начал думать зло, ненавидя весь мир, свою беду ему хотелось выместить на ком-то.

«Если бы не этот кретин Быков! Разве так работают?!! Упустили следствие, одно преступление начало плодить следующие… За Ламко последовал несчастный пьянчуга, за ним теперь — моя девочка… Показал бы Быков сразу же Арбузову и всем нам кузькину мать, уже и Гришка и Арбузов имели бы срок. Но Быков чистоплюй… Или хочет числиться в гуманистах… Это же модно! Даже Чернова не задержал после моих-то показаний! Только откуда в Быкове щепетильности взяться? Мы с ним одного посева… У обоих нагайка в крови… В плоть въелась власть кнута…» — в Воздвиженском все больше крепло убеждение, что именно ему уготовано спасти Настю и расправиться с злодеями. И он не станет церемониться с наглецами, которые уверены, что их безнаказанность — в его страхе, в его зависимости. «Свинья Арбузов! Надеялся, что сломал меня… Нет!»

«Москвич» остановился возле ворот поселка садоводов, под фонарем, на темную улочку заехать не решился.

— Я не надолго, — пообещал Воздвиженский.

Поселок казался вымершим. Воздвиженский зашел на участок, сразу пошел в сарай, достал лопату. Нашел пенек и принялся отсчитывать шаги. Двенадцать шагов к забору. Со злобой, с досадой, с сердечной болью вогнал Воздвиженский в землю острие лопаты. Нужно прорыть вглубь на метр. Воздвиженский рыл, пока лопата не ударилась о железо. Там, в железном ящике, лежал пистолет, который он однажды, проводя обыск у отставного полковника, «сгоревшего» на руководстве оптовой базой, украл. Полковник этой кражи «не заметил». Ко всем его неприятностям не хватало статьи за незаконное хранение трофейного оружия. Воздвиженский осторожно взял оружие в руки. «Вальтер» был в прекрасном состоянии. Отдельно в промасленной тряпочке лежали две обоймы.

На встречу с Черновым он уже опаздывал. Объяснил шоферу «каблучка», куда ему теперь нужно, чтобы тот не заплутал. Но шофер и сам неплохо знал местность.

Темный силуэт «Волги» Воздвиженский разглядел, но не возле магазина, а напротив. Чернов словно развернулся, чтобы ехать к Москве. Когда почтовый «Москвич» остановился, в «Волге» вспыхнул свет, раскрылась дверца. Вадим Федорович вздохнул с облегчением — и он не ошибся, и Саша не подвел.

— Куда ж мы теперь? — спросил Вадим Федорович Чернова.

— Пока прямо и по кольцевой… — загадочно ответил Саша и посоветовал. — Подремите, Вадим Федорович, кто знает, чем эта ночь кончится…

Но Воздвиженский не мог и думать о сне. Он без умолку болтал. Он рассказывал Саше о Настеньке. Говоря о ней, он в яви представлял ее рядом с собой, и ему становилось легче.

И вдруг что-то пропищало прямо под левой рукой. Раздался зуммер. Воздвиженский обомлел. По спине пробежал холодок. Машина, оказывается, телефонизирована! Мысли заметались. Чернов эту машину угнал? Но… Кто же может тогда держать с ним связь? Чернов… вовсе не тот, за кого?.. А Чернов рубил команды в черную эбонитовую трубку:

— Блокировать все конечные пункты! Следить, кто придет за машиной. С кольцевой контроль не снимать!

Положил трубку на рычаг, где красновато мигали небольшие лампочки, и, словно ничего удивительного не произошло, сказал Воздвиженскому:

— Горохов бросил свой «Жигуль» на автовокзале. Дальше, конечно, поехал междугородным автобусом. Не так уж и скверно, хотя угол поиска широк: но регион определился.

— Бедная Настя, ее всегда сильно рвет в автобусах… — пролепетал ошарашенный Воздвиженский.

— Вы, Вадим Федорович, молодец, что взяли оружие, — Чернов явно хотел ободрить его, но Воздвиженский напугался еще сильнее:

— Откуда вы знаете?..

— А зачем еще можно мотаться ночью за город, на участок, когда жизнь держит за горло?..

— Саша, — Вадим Федорович решил расставить все точки над i. — Саша, вы из?.. — и осекся, так весело и искренне расхохотался Чернов.

26

Утренняя ориентировка ошеломила полковника Быкова. Нет, потряс даже не факт похищения ребенка — родная столица уже и это выдавала: крадут детей ради выкупа, шантажа ради. Другое сбивало полковника с толку. Этим преступным актом оказался наказан — совершенно определенно — Вадим Федорович Воздвиженский. За что? За то, получается, что дал показания против Чернова? Того самого Чернова, с которым вполне мирно провел почти весь вчерашний день? Вчера, получая сообщения о совместных прогулках и визитах Воздвиженского и Чернова, Быков пытался разгадать их замысел, понять, что стоит за действиями этих людей. А сегодня получается, что вчерашние друзья — заклятые враги? Или Воздвиженский совершил нечто еще, что серьезно задело интересы третьей силы? Что он сделал? Против кого выступил? Как? На эти вопросы мог бы ответить только сам Воздвиженский. Быков позвонил ему домой. Жена ответила, что Вадима Федоровича нет со вчерашнего вечера и она ничего не знает о нем. Быков понял: бесполезно расспрашивать измученную рыдающую женщину. На Петровке, где фактически ночевал сын Воздвиженского, тот тоже не объявлялся. Не было его и в «Элладе». Быков вызвал Арбузова.


Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11

А через пятнадцать минут после того, как за Арбузовым отправился нарочный, выяснилось, что куда-то исчезли Чернов, Горохов и Вера Гурьева. О Вере что-то расскажет ее отец, он уже здесь, этот вальяжный господин актерско-богемной наружности в дорогом заграничном батнике, замшевом пиджаке, с красным шейным платком вместо галстука. Ждет, не скрывая нетерпения, беседы с полковником Быковым.

— Значит, вот что… — сказал Быков Сиволодскому. — Поезжай в автосервисный кооператив под Люберцами, нет ли Чернова там. И пожалуй… — Быков потер челюсть: как всегда в минуты сомнений и трудных решений, — пожалуйста, возьми с собой трех-четырех ребят из группы захвата. На всякий случай. И сам переоденься в штатское.

«Что ж, — сказал себе Быков, — нужно работать с теми, кто еще под рукой. Вот именно — еще… разбегаются преступники… Как бы сказал мой друг Саша Павлов: «что характерно». А я бы добавил: «и симптоматично».

О Максиме Максимовиче Гурьеве Быков уже знал, что он не только администратор Москонцерта, но и недавно стал содиректором совместной концертной организации «Мосрида», что расшифровывается как Москва-Флорида со всеми вытекающими отсюда последствиями. Устраивает совместные концерты рок-групп.

Быков пригласил раннего посетителя. Зайдя, Гурьев немедленно попросил разрешения закурить. И закурил гаванскую сигару.

— Где ваша дочь? Вы знаете, что ее нет в школе?

— Она больна, насколько мне известно.

— Как стало известно мне, ее нет в Москве.

— Вот как! — совершенно равнодушно буркнул Гурьев. — Это с ней порой бывает. Хотя… Обычно она со своим дружком уезжала во время детских каникул то в Крым, то на Пицунду, на Домбай или в Карпаты, смотря по сезону. А сейчас, значит, и каникул дожидаться не стала. А в чем, собственно, дело? Почему вдруг у вас, товарищ полковник, возник интерес, естественно, профессиональный, — значительно подчеркнул Гурьев, — к моей Вере? Что она могла натворить?

— Все это нам предстоит выяснить. Вы ждете звонка от Веры Максимовны? Как обычно, отлучаясь, она телеграфирует?

— Ах, Боже мой… — сокрушенно вздохнул Гурьев, — молодежь нынче самостоятельная. Позвонит — спасибо, нет — так нет. Мы с матерью давно привыкли. А давать телеграмму! Это же на почту надо идти, целое дело, — он выразительно хмыкнул.

«Попробовала бы моя Ирина, — с раздражением подумал Быков, — вот эдак… Тоже самостоятельная, даже замужняя, ребенка имеет… Да я бы, я бы…» — но он не мог придумать, что бы он сделал со своей взрослой дочерью, если бы она не дала о себе знать, если б плюнула на родительское беспокойство, отцовскую и материнскую заботу. Что же за отношения в семье Гурьевых, если каждый сам по себе?

— Когда вы виделись последний раз?

— Вчера вечером.

— Она предупредила, что уезжает? Не сказала, куда именно? — недоверчиво спросил Быков.

— Она сообщила, что, возможно, на три-четыре дня поедет отдохнуть со своим дружком, но куда и когда, не уточняла. Вероятнее всего, сама не знала. Ее мальчик водит машину, и они решают, где им побывать, наверное, уже в пути… — Гурьев почему-то рассмеялся.

— Что за дружок?

— Так… Мальчишка. Студент. Мне он никогда не нравился.

— Как его зовут?

— Гриша…

Быков выжидательно молчал. На столе лежали показания Гороховой, которая рассказала о спешном отъезде племянника и его возлюбленной, но куда они собрались, она тоже не знала. Гурьев, видимо, понял, что для Быкова не секрет, с кем путешествует его дочь, и спешно добавил:

— Григорий Борисович Горохов. Я надеюсь, у Веры хватит ума не притащить в дом эту шелупонь, извините за выражение. Их отношения — это их дело. Мы с матерью считаем, пусть хоть один, но постоянный, чем каждый месяц разные — теперь и так девочки устраиваются.

— Максим Максимович! — Быков был искренне удивлен. Как отец отцу он сейчас был готов даже посочувствовать своему собеседнику, которого, как ему показалось, дочь своим поведением довела до притупления всех естественных чувств и смещения понятий. Или он сознательно избрал свою позицию как защитную? Иначе, чего доброго, свихнуться недолго. Дочь-то единственная… — Максим Максимович, неужели вас не шокирует создавшееся положение?

Гурьев глубоко вздохнул. По кабинету поплыли колечки синего дыма, напомнившие вдруг Быкову растревоженных медуз.

— А что я могу сделать? Притерпелся… Директор школы — и та притерпелась. Ну, выгонит она Верку, а учителя начальных классов днем с огнем не сыщешь. Вот так и сосуществуют. Вера — молодой специалист, сама уволиться тоже не может. Не поверите, когда первый год она начала работать, директриса меня даже вызывала, будто Верка не педагог, а разгулявшаяся старшеклассница. Ну и что?

— Не всегда же ваша дочь была такой неподконтрольной, непослушной? Может быть, это чье-то дурное влияние?

— Конечно. Я же говорю: ее мальчик мне никогда не нравился. А что делать с любовью Веры к нему? Как говорится, не запретишь. Есть доля и моей вины. Купил ей квартиру. Но что делать? Обстоятельства тогда содействовали, подвернулся готовый кооператив. Не отказываться же. Сами понимаете. Все мы, родители, радеем о будущем наших детей. Порой им во вред, да… Что говорить, благими намерениями устлана дорога в ад.

— Вот и давайте поговорим об этой дурной дороге.

— Что — наркомания? — вскинулся Гурьев.

— Нет. Другое. Убийство, — Быков потер челюсть и, глядя исподлобья, проговорил: — Поиск убийцы привел нас к вашей дочери, к Вере Максимовне Гурьевой. Кстати, как вас зовут дома?

— Жена кличет Максимушкой. Мама-покойница Максимкой звала. — снисходительно улыбнулся Максим Максимович. — Мы говорим обо мне или о дочери? Зарубежные партнеры зовут меня Ми-ми. От имени и отчества. Максом никто не называет, — пояснил Гурьев, — Какое отношение к убийству имеет моя дочь?

— Мы бы спросили ее, но ее нет.

— Неужели Вера связана с преступниками?.. — после минутного молчания горестно проговорил Гурьев. — Ведь этот ее парень… — он поморщился. — Он кооператор ко всем прочим прелестям. А я этой публике не доверяю. Всегда испытывал брезгливость к их шашлыкам, тряпкам, рассчитанным на вкусы лимитчиц. Бедная моя Вера! Между прочим, преступность расцвела, как только этим нуворишам дали волю!

— У вас нет врагов, Максим Максимович? Только честно…

— У кого же их нет, — серьезно ответил Гурьев.

— Каковы ваши отношения с Гороховым? Не приходило ли вам в голову, что он мог бы спровоцировать некие неприятности для вас — крупные неприятности? Ну, хотя бы ради того, чтобы вы не мешали их роману, не настраивали Веру против него?

— Роману их третий год, если не больше. Я доказал свою лояльность. Он знает: открыто я не вмешиваюсь и не вмешаюсь. Не думаю, чтобы он хотел мне неприятностей — они же, естественно, отразятся на Вере. А ее он любит. По крайней мере, так утверждается.

— Вы знаете Воздвиженского?

— Кто это? Из министерства культуры? Или из Союзгосцирка?

— А Горохов знает Воздвиженского. В цирке и в минкультуры этот человек никогда не работал. Он юрист и служит в том же кооперативе, что и Горохов.

— Странный вопрос. Я не интересуюсь, с кем якшается этот молодой человек, в том числе и по своей службе.

— А Арбузова Олега Александровича вы знаете?

— Не припомню такого имени.

— Но кооператив «Эллада» вам же известен. Именно там работает Горохов, и, кажется, ваша дочь заказывала в «Элладе» какие-то вещи.

Быков тянул время. Он понимал: окажись Максим Максимович тем самым Максом, он так и будет давать правдоподобно-уклончивые ответы на любой вопрос. Поэтому, чтобы особо не насторожить его, Быков не стал углубляться в вопросы о Горохове и «Элладе». Он приготовил для Гурьева более эффективное средство проверки — внезапную встречу с Арбузовым.

А пока Быков выложил на стол фоторобот, изображающий того самого парня, который подозревается в убийстве Фролова, фотографию Воздвиженского и еще один фоторобот, сделанный со слов официантов и метрдотеля ресторана «Будапешт», — так должен был выглядеть спутник Ламко…

На фоторобот «мальчика в белом» Гурьев даже не взглянул, но две другие фотографии сразу взял в руки.

— Что-то неуловимо знакомое, — пробормотал он. — Это один и тот же человек?

— Нет. Это разные люди, хотя, как утверждается, похожие внешне. Вот этот, на фотографии, ниже ростом, субтильнее, но в нем нет, как мне доверительно сообщили, нет той породы… Что следует понимать под этим словом, вы, конечно, догадываетесь.

— Я могу знать, почему эти люди заинтересовали вас? Это друзья Веры?

— Не уверен, что они знакомы с вашей дочерью, хотя не исключаю этой возможности. Один из них встречался с убитой женщиной в день ее смерти.

— Что за женщина, если не секрет? Верина подруга?

— Ваша дочь шила у нее… Она художник-модельер. Галина Алексеевна Ламко. Вы ее знали?

— Нет. Но я могу поговорить с нашими хозяйственниками, навести справки. Может быть, она шила сценические костюмы?..

— Нет, никогда.

— Жаль. А то вдруг я помог бы вам, а вы — мне, были бы снисходительнее к моей девочке… — Гурьев театрально закинул голову, будто пряча набежавшие слезы. — Я чувствую, только вы положите конец ее ненужной связи с этим, мягко говоря, странным пареньком. Он имеет отношение к убийству?

— Чем странным он кажется вам? — не отвечая, спросил Быков, протягивая Гурьеву подписанный пропуск и незаметно одновременно нажимая кнопку вызова, — пусть введут Арбузова, пусть два этих человека встретятся лицом к лицу.

— Учиться бросил, хотя оставалось лишь написать диплом. Ударился в кооперацию, ничего в ней не смысля, лишь бы набить карманы. Алчность несвойственна молодости, как мне кажется. Или я заблуждаюсь?

Быков все больше приходил к выводу, что перед ним Макс — глава некой преступной группировки. «И мне совершенно нечего ему предъявить, — думал он с горечью. — Я не имею права его задержать, хотя знаю, как это необходимо. Одна надежда: что-то раскроет их внезапная встреча с Арбузовым… Как они сейчас встретятся? Как разыграют, что незнакомы? Гурьев, может быть, готов к спектаклю. Арбузов — вряд ли. Как бы ни было, я же увижу, что они играют…»

— И милости прошу на наши концерты… — проговорил Гурьев, поднимаясь.

— Спасибо, всего доброго, желаю дальнейших творческих успехов и надеюсь, вы не скроете от нас местонахождение вашей дочери. Это для ее же блага, — проговорил Быков, наблюдая, как открывается дверь и заходит Арбузов.

Гурьев встал и пошел к двери. Он прошел мимо Арбузова чуть посторонившись, совершенно равнодушно, даже без любопытства, мельком взглянув на него. Арбузов же словно не заметил уходящего. Игры не было. Это Быков смог бы и под присягой подтвердить. И это было самым удивительным… Ломалась вся концепция.

Какие-то первые дежурные фразы. Взволнованный, Быков даже не зафиксировал, что сказал Арбузову, что он ответил.

Потом посмотрел в лицо председателя правления «Эллады» и жестко спросил:

— Где Воздвиженский? Что вы знаете о похищении его внучки?

Арбузов, побледнев, проговорил заплетающимся языком:

— Боже, какое несчастье…

— Когда вы последний раз видели Воздвиженского?

— В пятницу. Он был на работе.

— А вчера?

— Вчера? Нет, мы не виделись. У меня не было к нему вопросов.

— Куда вы направили Горохова и Чернова?

— Никуда, — растерянно проговорил Арбузов. — А что? Я не знаю, я ничего не знаю, — Он был явно напуган, это не скрылось от Быкова.

— Берите бумагу, ручку, садитесь вот за тот стол в углу и пишите все, что произошло с вами в пятницу, когда вы последний раз видели Воздвиженского, при каких обстоятельствах, о чем с ним говорили. Напишите о том, что вы делали в выходные дни и вчера. Укажите, был ли на работе Воздвиженский, если нет, почему. Были ли на своем рабочем месте вы сами, если нет, почему, и почему вы вчера, в рабочий день, не встретились со своим сотрудником.

— Но… Я не знаю, что писать, — неестественно задергался Арбузов. — Мы не виделись, потому что не виделись. Разминулись. У меня была масса дел, я выезжал в филиалы, а Вадим Федорович… Я не знаю. Может быть, с утра был, а потом ушел куда-то… У нас свободный, достаточно свободный режим…

— Также пишите о том, — не слушая Арбузова, продолжал полковник Быков, — когда, при каких обстоятельствах вы виделись последний раз с Черновым и Гороховым, почему они именно сегодня оба не вышли на работу и, как предполагается, уехали из Москвы. Почему это случилось не вчера, не позавчера, а именно после похищения внучки вашего сотрудника? Каковы, на ваш взгляд, причины? У Воздвиженского в коллективе были недруги? Опишите отношения Воздвиженского с Черновым и Гороховым.

«Должна знать кошка, чье мясо съела», — подумал Быков и решил, что уж Арбузова он из кабинета не выпустит, пока не выдавит из него всю информацию. Этому человеку есть, что предъявить, вполне достаточно для задержания, пусть как следует подумает о своей жизни. Может быть, очнется.

Руки Арбузова, держащие лист бумаги и шариковую ручку, мелко дрожали. Дрожали и колени, он никак не мог зацепить ножку стула, чтобы, присаживаясь, подтащить стул ближе к столу. И тут Быков громко и внятно спросил:

— Олег Александрович, где Макс?

Арбузов медленно повернул голову. Быков увидел, как слегка одутловатое лицо Арбузова будто при замедленной съемке вытянулось, пошло землистыми пятнами и посерело.

— Вы… — еле выдавил из себя Арбузов, — вы… уже…

Упала, звякнув о край стола, ручка и покатилась, издавая дробный звук, похожий на тихое тарахтение игрушечного трактора. Легко спланировал на пол листок бумаги. Арбузов беспомощно взмахнул руками, привалился боком к столу и все же не удержался. Покачнулся, осел, заскользил каблуками по лакированному паркету. Быков подскочил к нему, чтобы поддержать, но тут же понял, что помочь вряд ли сможет. Перекосившийся рот, остановившийся зрачок левого глаза — это инсульт.

Что же делать?! Только быстрее вызвать врача. А он так и не ответил на самые главные вопросы!

27

Им понравилось название остановки — «Кузнецы», и они вышли из автобуса. Было девять часов утра. Огляделись окрест — поле, старые березы вдоль дороги. Свежая зелень, чистый холодный воздух. Там, за полем, перелесок, поднимающийся на холм. С другой стороны — озеро. А между озером и перелеском редкие крыши домов. Деревня или дачный поселок, кто знает?

— Пойдем туда, — сказал Гриша.

Вера обреченно выдохнула:

— Ноги уже не держат… Посмотри, вдруг еще бутерброд остался.

— Да ты все смолотила, — завистливо проговорил Гриша.

Вера мотнула головой, поправила рассыпавшиеся волосы:

— А на меня всегда на нервной почве аппетит нападает… — и засмеялась не к месту.

Они двинулись по утрамбованной песчаной дороге.

— Хорошо еще сухо, — проворчала Вера, — а то топали бы тут в вековечной российской…

— Еще Пушкин писал: «Авось дороги нам исправят…»

— Не «исправят», а «исправит», это он на Николая Первого надеялся…

— Тебе виднее… Значит, разыгрываем молодоженов-дачников. Ясно?

— Дальше некуда. Свадебное путешествие по деревням и весям… Следопыты родного края.

— Да будет тебе… — огрызнулся Гриша, и дальше они шли молча.

Так и дошли до первого, стоящего над озером дома. От всех остальных он отличался отсутствием ограды и сада — на двери висела написанная от руки табличка «Отделение колхоза «Рассвет». Деревня «Кузнецы», а над дверью сработанный тушью по трафаретке лозунг: «Мы кузнецы и дух наш молод».

— А тут народ с юмором, — подмигнул Гриша Вере. Она устало подняла голову и усмехнулась:

— Лубок конца второго тысячелетия…

Из открытого окошка высунулся немолодой человек с широким обветренным лицом и защурился на солнце:

— Здравствуйте, молодежь. Вы к кому?

— Может быть, к вам. Извините, вы кто?

— Торопов я, Василь Иваныч, завотделением.

— У вас тут можно снять дачу? — Вера решила разговор не затягивать.

— Дачу? — Торопов удивился так искренне, будто его спросили, где тут ближайшие алмазные копи. — У нас тут дач не бывает… Но, как говорится, был бы спрос, будет и предложение. Я сейчас.

Вера и Гриша переглянулись. А Торопов уже спускался к ним с низенького крылечка.

— Дачники, значит? Облюбовать приехали?

— Может, и сразу у вас останемся. Мы в свадебном путешествии, — пояснил Гриша. — Так как?

— А я не знаю… — нерешительно ответил Василий Иванович. — Я думал, новые арендаторы приехали. У нас, знаете ли, деревня возрождающаяся. То были неперспективные, теперь возрождающиеся, вот, мы, Кузнецы, как раз из таковских. Вы откуда?

— Из Москвы, — ответила Вера.

— Москвичи или лимитчики?

— А вам-то какая разница? — не понял Гриша.

— Лимитчик человек на подъем легкий. В Москве намыкался, физического труда не боится. Все жду, когда ж из города к нам крестьянствовать поедут, как в газетах пишут.

— Нет, мы не лимитчики и не арендаторы, — нетерпеливо перебила его Вера. — Вы нам сразу скажите, можно тут снять дом, полдома, на месяц, на сезон?..

Торопов смотрел вдаль, на озеро, на лес, что-то обдумывая.

— Вообще-то у нас тут сплошь одни бабки да коты… С застойных времен которые уцелели. Но есть и молодежь. Пошли к ним. Они ребята хорошие. Пустят вас, — и он зашагал вперед.

— Может быть, у вас есть пустующие дома? — поспешая за Тороповым, расспрашивал Гриша.

— У нас все есть… Как в Греции… Во… Хоть этот, — Василий Иванович показал на дом, утонувший в кущах сирени, и было сразу видно: дом нежилой, хотя окна и дверь не были заколочены. Запыленные стекла, перекошенное крыльцо ясно указывали — нет тут хозяина.

По деревне плыл аромат яблоневых цветов. Ударил колокол. Вера вздрогнула:

— Что это?

— А церковь, — махнул Торопов рукой куда-то ввысь, и Вера увидела над перелеском колоколенку и маковку с крестом.

— Да, начала церковь действовать, — с неожиданной гордостью сказал Торопов. — Значит, оживаем… Как ведь раньше-то деревни складывались. Первым делом искали место, где храм заложить. Специалисты были, знатоки, умели… Наша-то уцелела. Чудом, можно сказать. К тысячелетию крещения епархия священника прислала. И он тоже влился в наш молодежный коллектив, — Торопов рассмеялся. — Матушка, кстати, учительница. По-английскому она, но пока за всех… за весь педсовет.

— И как вы тут живете? — недоуменно проговорила Вера.

— А так. Живем, не ждем тишины. Слышите, как славно звонит наш батюшка? Я неверующий, а все равно приятно. Он в Ростов Великий ездил стажироваться. Где по нынешним временам звонаря сыскать?.. Да живем, хлеб жуем, из Киржача автолавка приезжает… Ну, а остальное — натуральным хозяйством стараемся добыть. Хватит деревне в городе кормиться. Наоборот должно быть, к чему и стремимся. И ни нитратов, ни городских очередей…

Торопов остановился возле низкого забора.

— Света! — крикнул. — Света! Саня!

Залаяла собака. Выскочила к забору, еще раз для порядка гавкнула, но сразу же дружелюбно завиляла хвостом, видно, узнала Василия Ивановича.

— Бой, где Света? Ну-ка, зови хозяйку… — весело сказал Торопов собаке.

Она завертелась волчком, заскакала, подняла на заборчик передние лапы — смотрела умно и доверчиво. Вера от души рассмеялась. Ей вдруг, стало легко-легко. И тут вспомнила про отца — про звонок, свое сообщение… Ее смех резко оборвался. Пропал — она сама не заметила как.

По дорожке от дома шла совсем юная женщина лет двадцати — с девическим смышленым лицом и крепкой крестьянской фигурой. Сильные руки устало свисали. Улыбнувшись Торопову, она доброжелательно посмотрела на незнакомцев.

— А Сани нет, на выпасе, — сказала она, — комиссия, что ль?

— Да нет, дачники. Может, сдашь им комнату да и поагитируешь? Глядишь, им понравится, переедут. Из Москвы они, — добавил Василий Иванович с важностью.

Женщина отворила калитку:

— Проходите… Света меня зовут.

Гриша протянул ей руку и представился по всей форме. Вера назвала себя, но руки не протянула.

— Не стеснят тебя гости, если на месячишко задержатся? — спросил Василий Иванович, идя за хозяйкой к дому по тропке меж грядок, на которых росла не то редиска, не то капуста — Вера не поняла. На дачных-то участках вдоль дорожек обычно цветочки сажают.

— А им хорошо у меня будет? Да вы не жмитесь, Василий Иванович, пускай они в шестом доме поживут. Я туда вчера ходила, Матрену искала — это козу, — пояснила она, оглянувшись на Веру, — там и мебель есть, и печка нормальная, а всякое полотенце, подушку я дам. Там даже посуда есть, старенькая, конечно…

— А привидений там нет? — спросил Гриша, внезапно обрадованный открывшейся возможностью пожить отдельно.

— Дом без привидений, — на полном серьезе ответил Торопов. — Привидения там, где кто-то умер и долго не хоронили. А это просто брошенный дом. Уехали люди, все бросили, чего рухлядь таскать… Ключи у меня, так что, думаю, можно вам и там обосноваться. Дом-то этот и стоит всего тысячи полторы по оценке. Может, он вам подойдет потом… Если решите.

Вера ступила на высокое крыльцо. Доски не новые, но отмыты до белизны. Вера принялась усердно тереть подошвы о половик.

Гриша будто увидел ее со стороны. А ведь могла бы она вот так стать обычной уютной женщиной, какая и нужна нормальному мужику — такой, как выглядит сейчас, без косметики, без золотишка, без парикмахерской укладки. Или для этого превращения и самому прежде надо стать иным — нормальным мужиком? Испугался своей мысли. Потому что за ней логически следовало, что он ненормален, ибо та жизнь, к которой он привык, не есть норма человеческая. В сущности, все слишком далеко зашло…

— Вот, Света, — говорил Торопов, заходя в комнату, устланную ковровыми дорожками, — посиди с людьми, расскажи про себя, про Саню, как живете, как работаете… — и он хитренько подмигнул хозяйке. Подмигнул и ушел. Из сада послышался его веселый голос и лай собаки.

Вера огляделась. Большая печь с плитой, с духовкой — она такие видела только на иллюстрациях к рассказу Толстого «Филиппок». А мебель — совершенно городская, чешская жилая комната. Шторки югославские. Обои, кажется, тоже югославские. Или финские. Интересно, как их клеили на бревенчатую стену? — удивилась Вера. Села в кресло у журнального столика, принялась рассматривать посуду, книги, все, что виднелось в застекленных дверцах «стенки».

— Вы бы, наверное, поели? — спросила Света. — Я вам сейчас мясца поджарю. Своего…

Вера почувствовала себя неловко:

— О… Не возитесь, — но от мысли о свежем мясе у нее свело в животе.

— Чего возиться! — Света перехватила взгляд Веры, брошенный на печку. — У нас газ. Баллонный.

Обед завершился чаем из самовара.

— Это у вас английский «Липтон»? — поинтересовалась Вера, кивнув на заварочный чайник.

Света ее не поняла, а когда догадалась, о чем речь, пожала плечами:

— У нас и свой-то почти не бывает. А это «тридцать шестой», я в него добавляю сушеные листья иван-чая, знаете, длинные такие, цветочки фиолетовые, и зверобой — это маленький, с желтыми цветочками. Я тут всех, кто к нам из городов приехал, научила так чай заваривать — благодарят… И Лилю, жену отца Виктора, и Зину из Новгорода, и Иру из Эстонии. Ире, правда, не нравится. Ей тут вообще не очень нравится. Все Эстонию вспоминает, а жить там боится. Вот они и уехали оттуда.

Вполуха слушая женскую болтовню, Гриша оценивал ситуацию: «Здесь, наверное, нельзя жить, но вполне можно перекантоваться месяц-другой. А за это время хоть что-то прояснится в Москве. И я буду просто свидетелем, а не как сейчас подозреваемым, чье место в следственном изоляторе».

— А я люблю, — продолжала Света, — и Саня мой любит. Здесь края красивые. У нас и дом, и сад, и скотина, и свежий воздух, и работа своя, на себя, а не на дядю чужого… У кого из молодых такое есть? Я почтальоном работаю и Сане помогаю. У нас бычки на аренде. Пока только двадцать пять. В этом году первый раз будем мясо сдавать. Посмотрим… Не должны вроде внакладе остаться. Ну, что еще рассказать?

— Все вроде ясно, — поскучнев, вяло ответила Вера. Глянула на Гришу, его разморило от сытости.

Пришел Василий Иванович с ключами от пустующего дома. Потом они таскали перины, пуховики, подушки, лоскутное постельное белье с тщательно, на руках, заделанными швами.

Гриша сам стелил деревенскую постель на высокой самодельной кровати. Света затопила печку. Сразу стало уютнее, обжитее.

— Шторки поищу, может, завтра принесу, — пообещала она. — Но все равно тут с улицы не видно, зелени-то, гляньте, никаких штор не надо. Зимой, конечно, похуже, поскучнее, но тоже хорошо. Как завалит снегом — тишина… На другой планете будто.

Заснул Гриша быстро и крепко.

Вера осторожно вылезла из-под одеяла, тихо спустилась с кровати. Стараясь бесшумно двигаться, оделась. Вышла в сад. Вечерело. А позвонить, наверное, можно из сельсовета или как там называется эта изба — «Мы кузнецы и дух наш молод». Вас вызывают «Кузнецы», — отец будет долго смеяться…

— Линия у нас новая, сейчас соединимся, — подмигнул Вере Торопов, когда она объяснила про крайнюю нужду связаться с Москвой, с отчим домом, в котором ждут не дождутся весточки, ведь впервые отпустили от себя дочку. Когда хотела, Вера могла изобразить и паиньку, никто б не распознал подделки.

— Я первым делом, как деревня оживать начала, добился, чтоб нас с миром не разлучали… — пояснил Торопов, и через двадцать минут Вера услышала голос телефонистки:

— Говорите… Ваш номер, Москва…

28

На воротах висела табличка: «Часы работы с 14 до 18.30». Сиволодский и оперативники ждали уже час. Время подходило к двум. На сигналы клаксона с той стороны ворот не реагировали.

Ровно в два ворота раскрылись, но казалось, что автосервисный пункт безлюден.

Сиволодский, миновав ворота, увидел большой ангар с подиумом и ямой — все как положено. На подиуме стоял «Жигуленок», точнее, каркас «Жигуленка». Из ямы виднелась светловолосая коротко стриженая голова.

— Здравствуйте, — сказал Сиволодский громко, — я от Чернова Саши… А вы, наверное… — и Сиволодский словно запамятовал, к кому же следует обратиться.

— Да, да, Ян… Я — Ян, у меня редкое имя, — отозвался блондин. Он пружинисто выпрыгнул, схватившись за крыло машины, и Сиволодский на секунду остолбенел — это же он, «мальчик в белом». Только вместо белых джинсов, голубой рубашки и белой кожаной куртки на нем был темно-синий джинсовый комбинезон с фирменным знаком «Фиата» на нагрудном кармане.

— Ну что, где ваш кобыздох? — проговорил Ян. — Что с мим? Давно Чернов вас направил?

— На той неделе. Но выходные, то, се… — стараясь держать себя в руках, отвечал Сиволодский, понимая — его проверяют. Не мог же вчера или сегодня он видеться с Черновым, если Чернова нет в Москве, о чем здесь вполне может быть известно.

— Ну ладно, — Ян достал из нагрудного кармана чистую тряпку, принялся старательно вытирать руки, — загоняйте…

«Хорошо, — решил Сиволодский, — будь по-твоему».

— Этот тип — «парень в белом», — прошептал капитан своей группе. — Его надо брать.

Оперативник уступил Сиволодскому место за рулем, два других, что сидели сзади, легли на пол машины, укрылись мешковиной.

Походкой от бедра, эдак небрежно, Ян подошел к «Волге»,

— Новая? За сколько взял? Ладно, слезай… Сам загоню ее на яму, вторая у нас за домом.

Сиволодский открыл дверцу, Ян сел к рулю, поставил ногу на педаль, протянул руку к ключу зажигания. И в этот миг сильные руки перехватили его запястья, опрокинули назад, приподняли. И не успел он опомниться, как на руках оказались наручники.

Ян дернулся.

— Тихо! Не двигайся! — приказал Сиволодский.

— Там… Я ее только что кормил, — проговорил Ян, поводя безумными голубыми глазами. Только сейчас Сиволодский понял, отчего Лена Фролова сравнила их с глазами дикого кота.

— Где девочка? Вы говорите о девочке? Кто еще в доме?

Ян уронил голову и почти неслышно прошептал:

— Она одна. Я сам покажу, где. Она вас испугается.

…Бравада и спесь быстро слетели с «мальчика в белом», едва он оказался в комнате с привинченной к полу табуреткой, за решетчатым окном и яркой настольной лампой, чей свет помогал следователю лучше видеть его лицо, а его, Яна Крынкина, заставлял щуриться и опускать глаза. Единственное, за что он цеплялся, это за то, что сам не принимал участия в злодеяниях. Да, Лену Фролову он пугал, но только пугал… А отца не убивал, нет… Девочку ему привезли, но он не знает этих ребят, они привезли ее и продукты, сказали, чтоб обращался хорошо, кормил, и тут же уехали.

И так, может быть, он пел бы до бесконечности, если бы Левченко на следующий день не ввела еще одного задержанного — бармена из пиццерии «Тоскана» Валерия Демкина.

Они мгновенно узнали друг друга, спектаклей не устраивали.

— Вот он, он скажет, — Крынкин едва не бросился к Демкину, — Я девочку не бил, не похищал… Ничего плохого ей не сделал. Мы ж не как на диком Западе…

Демкина увели.

— Вот что, Крынкин, слушайте меня внимательно. Вы можете сколько угодно утверждать, что не убивали Фролова. Однако я вас сейчас познакомлю с заключением экспертов, которые подтвердили, что серьги убитой Ламко, прежде чем попасть в карман убитого Фролова, находились в кармане ваших брюк. Это ваши брюки? — Быков брезгливо приподнял за пояс изъятые при обыске в автомастерской белые джинсы. — Ваши, и не вздумайте отвергать, потому что у нас есть масса средств и методов доказать принадлежность носильной вещи.

— Да, мои это штаны, мои… — нехотя согласился Крынкин.

— В таком случае ознакомьтесь с заключением экспертов.

Крынкин со страхом смотрел на бумагу с грифом, протянутую полковником Быковым, но не взял и даже отвернулся:

— Я и так вам верю…

— Что, ужас пробирает? Небось, думали, все шито-крыто, никто не узнает, организовывали дело — комар носа не подточит? Ан нет… Да, Крынкин, много вы натворили.

— Да не убивал я Фролова, гражданин следователь! — взвыл Крынкин. — Не знаю, чем доказать! Серьги мне дал один парень, я его первый раз видел, он мне передал привет от Саши, ну, от Чернова. Потом сказали пугнуть Ленку, как сумею. Я пугнул. А ее отца я не видел.

— Хорошо, вы вышли из дома, довольный, что нагнали страху на беззащитного человека, что дальше?

— Ко мне подошел мужик и передал привет от Саши и Валеры. Ну, от Демкина. Мужик сказал, давай серьги, я отдал.

— Так, а что же Саша? Вы его видели в тот день или в ту ночь?

— Сашу? Нет… Он на место не выходит. Он шеф нашей пятерки.

— Какой еще пятерки?

— Ну, нашей… — Ян тяжело вздохнул, — не знаю, как объяснить.

— Когда вам привезли девочку?

— Вчера вечером, в понедельник…

— Кто?

— Валера. Потом позже приехал Саша, дал деньги, взял машину и уехал.

— Куда?

— Не знаю. Велел дать команду блокировать Окружную, потом блокировать направления автотрасс с Щелковской… И все. Больше я его не видел.

— И каким же образом вы выполнили его команду? Вы что, впятером с таким заданием справились, которое только полку под силу?

— У меня пять номеров телефонов. Если это смягчит мое положение, я все вам назову. И шестой — Сашин. Вот… Я звоню по пяти, они тоже звонят каждый по пяти, каждый по своему списочку, передают команду, потом выходят в пикеты, если надо, или еще делают, что надо. А девочку я не обижал. Маленькая… Что я, не понимаю? Гражданин полковник, это же смягчает…

— Крем для бритья смягчает, Крынкин. Где сейчас Чернов?

— Не знаю.

— Он уехал из Москвы один?

— Не знаю. Но мы вчера переговаривались, вроде с ним какой-то мужик был, я второй голос слышал.

— Кто? Чернов называл имя этого человека? Голос был вам знаком?

Крынкин отрицательно покачал головой.

— Кто такой Макс?

— Не знаю.

— Воздвиженский, Арбузов, Горохов?

— Нет, не знаю никого… Ничего я не знаю… Знаю, что убивали, шантажировали, они ж смеются над вами, когда похваляются… Но кто, не знаю… Мне не говорят! — парень озлобился, начал кричать. — Мне говорят — делай! Говорят, куда, с кем, как! А за что? Почему? Приказы не обсуждают! За исполнение платят! Я винтик! Они не хотят быть винтиками. А я — делай, что говорят!

— Зачем же ты это делал, Ян? — Быкову показалось, сейчас он докопается до сути этого подонка.

— Ну, потому что… все… Потому что я не трус. И потому что хочу жрать, как они, красиво одеваться хочу, как импортный. Я что, из другого теста? И мне интересно, мне интересно, что, кроме вставай и пошел на работу, есть на свете, может быть, другая жизнь, как в кино, когда можно убедиться, что ты не быдло!..

— Сколько вам лет, Крынкин? — спросил Быков, чтобы сбить начинающуюся истерику.

— Двадцать один, гражданин следователь, — Крынкин посмотрел умоляюще, — если вам нужен Чернов, я вам его достану. Только скажите, что это смягчит. Смягчит?

— Ну, зачтется.

— Тогда доставьте меня к телефону, я ему позвоню.

— Куда? Может, я ему сам позвоню?

— Я ж ему в машину позвоню.

— Вы что, ребятки, спецмашину угнали?

— Нет, что вы… На «Волге» смонтировали рацию, как у такси. Это не проблема. Я хочу позвонить сам, чтобы мне зачлось, что я добровольно содействую, без принуждения…

Сержант отвел задержанного в комнату с телефоном. Рядом сел Сиволодский. Быков в соседней комнате снял трубку параллельного аппарата.

— Саш, ты чего не отвечаешь, как дела? — услышал Быков голос Крынкина.

— Что тебе нужно? Что случилось? — голос прерывался. Слышались эфирные помехи.

— Девчонка дурит. Что делать? Долго еще?

— Плюнь, разотри и жди. Я скоро скажу, куда ее привозить,

— Где ты, Саш?

— Не задавай дурацких вопросов.

Сейчас определят, откуда шел разговор. Быков вернулся к задержанному.

— Коль уж ты начал, — сказал он, — надо продолжать помогать нам. Вот что, Крынкин, сейчас капитан Сиволодский отведет тебя на вашу базу. Вместе там будете ждать звонка Чернова. И не советую валять дурака, Крынкин. Мы должны точно знать, куда, когда и зачем нужно доставить девочку.

Крынкин согласно кивнул.

Быков направился к себе в кабинет.

В холле у открытого окна сидела майор Левченко. Лицо усталое, глаза измученные.

— Ты что, Валя? — спросил Быков участливо. — Запирается бармен?

— Если бы… Слава, Славочка, хоть ты объясни… Ну, есть в сознании образ преступника. Не то рецидивист с кайлом, по фене ботающий, не то… циничный лицемер, хапнувший миллион, его деньги от всего мира отгородили… А тут сидит мальчишка, мальчик, ты понимаешь, Слава, и порет… о примате силы, о подчинении разболтавшегося общества, о красоте власти, о все подчиняющей воле… Я чувствую, для него это чужие слова, он не только марионетка, он еще и чей-то рупор… Но он верит в то, что говорит! Кажется, мы встречаемся с каким-то психологическим феноменом, вот что страшно, Слава… Убить человека ничего не стоит, кроме денег…

— Мда, — буркнул полковник, — чтоб было, как в кино, чтобы знать, что ты не быдло…

— Что?

— А это из репертуара Яна Крынкина.

— Вот видишь… — безнадежно вздохнула майор.

— Все это было под луной, — понимающе кивнул Быков. — Что Демкин показал по существу?

— Из ценного — он не знает, кто такой Макс, но утверждает, что это человек, содержащий «Элладу». Дал Арбузову денег на открытие кооператива, теперь Арбузов выплачивает ему долг с процентами. Объединение, которое представляют Чернов, Демкин и Крынкин, он так и говорит, объединение, заинтересовано в переориентации «Эллады». Поскольку у Ламко с Арбузовым имелись разногласия, некоторое время рассчитывали на то, что она поможет убрать Арбузова, переизбрать его, посадить на его место человека их круга, с ней даже велись переговоры, как я и думала, в «Будапеште». Но она отказалась сотрудничать. Переговоры вел человек, известный Демкину как Король. Кроме Чернова, Демкин руководства так называемого объединения не знает. У меня такое впечатление, что, хоть Демкин и бравирует, и чушь несет, он говорит правду. Я пыталась выяснить степень его информированности, но… В принципе он сказал то, что мы и так знали. Скорее, чувствовали и понимали.

— Нет, дорогая, это мы знали. Только сделать ничего не могли. Опоры не имели. Фактов, доказательств, свидетелей…

Служба сообщила, что передатчик работал в сорока километрах от города Киржач Владимирской области.

Машину Горохова обнаружили на стоянке автовокзала, откуда уходят автобусы на Киржач и Владимир. Так что получается, Чернов гонится за Гороховым? А где Воздвиженский? Куда Чернов поедет дальше? Куда вызовет своих подручных?

29

Вера еще спала, когда Гриша ушел с Саней на ферму. Он надеялся, что Вера отойдет от их ночной ссоры и успокоится.

Саня вел непривычные для Гриши странные разговоры ни о чем. Нет, смысл в них, конечно, был, но это были просто разговоры человека с человеком, а вовсе не то, к чему Гриша привык. За этими разговорами не стояло ничего, кроме тяги к общению и доброжелательного любопытства. Именно любопытства, а не интереса в Гришином понимании, когда контакт с человеком обусловлен тем, что с него можно иметь.

Вчера вечером к ним с Верой нагрянула знакомиться, как выразилась Вера, «земская интеллигенция». Гриша даже не сразу понял, что симпатичный парень с чеховской бородкой — местный поп. Он рассказывал об истории деревни, некогда богатого и обширного села, которую он взялся описать по уцелевшим церковным книгам. А жена его Лиля — женщина как женщина, с образованием, инязовка, и надо же — попадья. Как-то прежде Гриша не задумывался над существованием подобных людей.

Любопытной оказалась и пара из Нарвы, местные арендаторы. Она — экономист, он — инженер. У них своя программа, они шутя ее окрестили «Программа Соя». Буквально на днях знакомые из Ленинграда прислали им соевые семена прямо из всемирно известного института растениеводства.

— Это прекрасный корм, — доказывали они, — вся Западная Европа, вся Америка растит скот на сое, страшно рентабельно, — и они развивали грандиозные планы возрождения отечественного животноводства и молниеносного личного обогащения. Инженер вдохновенно горячился, как и положено дилетанту.

— Словом, вы начинаете с нуля, — скептически заметила Вера.

— Так это же прекрасно, Верочка, суметь начать с нуля, — не сдавался бывший инженер.

— Это значит, в руках есть силы, а в душе нет места разочарованию. — И его жена принялась уговаривать Веру и Гришу присмотреться, сделать выбор, на их примере убедившись в преимуществах развивающейся сельской жизни. — Все только начинается!..

Гости опустошили самовар и разошлись за полночь. Гриша сказал Вере:

— Знаешь, а ведь в жизни один раз, но приходится делать выбор. Казалось, свой я уже сделал, но… Расплатой запахло. Все, что я имею и могу иметь, не стоит этой цены, когда над головой висит закон, мало того, твой батька в придачу. Чего мне ждать — тюрьмы или смерти из-за угла? Ни того, ни другого не желаю. Почему я должен был бежать сюда, как шелудивый пес? Почему по ночам мне должно сниться, как переворачивают мою новенькую квартирку, как машину мою, «зубилку», конфисковывают? Твой батька решил меня в жертву принести. Не поняла еще? Следствию решил отдать. И «пришить», чтоб на допросах я рот не открыл, оправдываясь. Он бы меня давно убрал, да я ему нужен такой замазанный, чтоб никаких сомнений не оставалось, что я, я убил Ламко! Одна надежда. Пока тут сидим, там разберутся. В деле убийства Ламко моей вины нет. А другое… Похоронить, забыть и точку поставить. И снова не начинать, ну вас, я жить хочу, выжить и жить.

Вера серьезно глянула на него:

— Здесь начать новую жизнь? А папы тебе нечего бояться. Был бы отцу нужен твой свеженький труп, он не дал бы доброго совета уносить ноги, — она усмехнулась.

— А не дал ли он тебе этот добрый совет, чтобы навлечь на меня еще большее подозрение? Бежит и скрывается тот, у кого есть к тому очень серьезные причины.

Вера тяжело вздохнула:

— Все можно вывернуть наизнанку. А вообще, — она презрительно поморщилась, — тебя чуть поприжало, так ты и поплыл… Не крепок на излом, однако. Или это пейзанская идиллия расслабила тебя? Дорогой мой, да ты участвуешь в ней, как кинозритель в сюжете фильма! Давай завтра отсюда мотать. Прямо с утра.

К Вере он вернулся только вечером.

Ее глаза светились яростью.

— Ты мне назло пропадал целый день? Я все собрала, со всеми расплатилась. Пошли.

— Ты с ума сошла? Я устал, я есть хочу! И куда? Зачем?

— Дурак! — в сердцах выпалила Вера — Ладно. Как знаешь. А хочешь жрать, вон консервы, больше ничего нет. Если б ты видел эту знаменитую автолавку! Тот еще «Елисеевский»!

Гриша не мог понять, что с ней происходит. А она не могла, а после вчерашнего разговора с отцом не смела ему это объяснить. Ей стал понятен замысел отца. Она сразу почувствовала себя его пособницей. Нет, она такого не хотела. Она не могла не позвонить отцу, как условились, она была уверена, что он беспокоится, хочет знать, все ли у них в порядке, надежно ли их убежище. Теперь единственный выход она видела в том, чтобы скорее бежать из этой проклятой деревни, о которой знает отец. Но она не знала, как, не признаваясь в предательстве, уговорить Гришу уехать. Ему тут хорошо, черт побери! Он даже не чувствует опасности.

Вера подошла к Грише и опустилась на колени:

— Прости меня. Христом Богом прошу, уедем отсюда.

Под окнами раздался хруст, будто наступили на кусок шифера.

Вера обернулась, вскочила на ноги. Ей показалось, что кто-то глядит на нее из сумерек. Определенно, за окном кто-то стоит. Она вгляделась. Мужчина. Она решила, это отец.

— Гришенька… — шепнула, — я так и знала… Он… Приехал… Это конец… Смотри… — и она прижалась к Грише, как к шаткому, ненадежному, но укрытию. Так во время грозы прижимаются к единственному дереву в чистом поле. Гриша ее не понял, отстранился и подошел к окну. Да, там стоял человек и рассматривал их. Он сразу узнал его. Это был Воздвиженский.

«Значит, он нас выследил, — понял Гриша. — Кто же нас продал? Макс? А он как узнал, где мы?»

— Это мой знакомый, — сказал он Вере, — наверное, лучше его впустить. Успокойся, тебя это вряд ли касается. И не надо лишнего шума.

Гриша толкнул неплотно притворенную раму.

— Здравствуйте, — донеслось из темноты. — На пару слов, Григорий Борисович. Вы позволите?

— Входите. Дверь не заперта.

Воздвиженский вошел. На нем был светлый плащ. Руки он держал в карманах.

— Ее я нигде не видел. Но раз вы здесь, значит, и она… — тихо и печально заговорил Воздвиженский. — Вы не сможете мне отказать, — он умоляюще посмотрел на Веру, — верните ее.

— Кого? — глухо спросила Вера и посмотрела на Гришу — бледный, растерянный, молчащий, он испугал ее больше, чем появление незнакомца.

— Я третьи сутки на ногах. Я объехал столько деревень…

— Вы не один? — настороженно спросил Гриша.

— Григорий Борисович, давайте по-хорошему. Я готов предложить вам выкуп, все, что у меня есть, все, что удалось сколотить за последние четыре года…

— Вадим Федорович, я тут ни при чем. Я все знаю, но я тут ни при чем, — торопливо ответил ему Гриша, надеясь на том и закончить разговор.

— Зачем же вы тогда здесь?

— На отдыхе… Я к этому не причастен. Понимаете? Я этого не совершал. Да вы представляете?.. — он оглянулся на Веру. — Вы представляете, что я реально мог?..

— И к тому, как меня отделали, вы не причастны? — с ненавистью выпалил Воздвиженский. — Неужели вам было мало? Но сейчас не о том речь. Я готов забыть, я уже забыл, как велели. Я хочу разойтись мирно.

— Я не могу вам помочь, поверьте…

— Понятно. Вас не уполномочили вести со мной переговоры. Но вы ведь здравомыслящий человек, Григорий Борисович. Вы не можете не понимать всех последствий. Если хотите, сейчас мы оба страдаем напрасно. А вы еще и сильно рискуете, таская из огня чужие каштаны. Отдайте девочку, и мы расходимся. Вы мне верите? Если ее здесь нет, проводите меня к ней. Пойдемте. Ведь, кроме вас, некому… Если не вы, то кто же поможет мне найти ее?

— Не знаю, как вам объяснить… — смешался Гриша. Ему вдруг стало ужасно тоскливо… Бьешься в стену, а стена с шипами. Он махнул рукой, в изнеможении сел на старомодный продавленный диван и обхватил голову руками.

— Девушка, — обратился Воздвиженский к Вере, — у вас же есть мать, у вас есть сердце… Сколько страданий… Представьте, что ваша мать должна чувствовать, потеряв вас! То же самое…

— О Господи… — прошептала Вера. — Какая девочка? Кто потерялся? О чем вы говорите?

Воздвиженский подскочил к Вере, попытался схватить ее за плечи, она увернулась.

— Вы издеваетесь! — закричал он. — Вы пойдете со мной!

И Вера увидела, как медленно он достает из кармана светлого плаща черный пистолет. Животный ужас, кошмар смертельной опасности, какой, должно быть, испытывает безответная жертва скотобойни, подбросили Веру.

— Й… яа! — дико заорала она, изгибаясь всем телом выбрасывая вперед ногу в своем молниеносном полете, вкладывая в удар каратэ всю силу страха и отчаяния. Грянул выстрел.

Вера не поняла, успела ли она ударить. Резкая боль, жаркая волна затопила ее. Гришино лицо закрыла красная завеса.

Гриша рванулся к ней, но что-то сломило и его, и он рухнул рядом, так и не помяв, что же случилось и с ним, и с Верой.

30

Услышав выстрелы, Чернов грязно и смачно выругался. Делать нечего. Теперь Воздвиженский пусть сам изворачивается.

Чернов сдал назад и начал разворачиваться, выбираясь из густого кустарника на берегу озера, где они с Воздвиженским прятались. Если завтра местные пинкертоны и обнаружат след протекторов — ерунда, может же автотурист просто заехать помыть машину.

На выезде из проселка черновскую «Волгу» обогнала «Нива». В свете фар Чернов увидел профиль водителя и вздрогнул. Макс?! Черт побери, эта сволочь уже мерещится. Откуда ему тут взяться? «Даже если Воздвиженский скажет в милиции, что завез его в эту глухомань соучастник, некто Чернов, — размышлял он, стараясь забыть о водителе «Нивы», — ну и что? Он уже на стольких людей наклепал! Поклепом больше, поклепом меньше. Алиби у меня будет. Пил без просыха с Яном и Тимониным, именины отмечали… Однако какое-то начальство в деревне есть, конечно, и оно уже зашевелилось. Ну, не начальство, так общественность, она теперь везде резвая. Пойдет писать губерния… Могут перекрыть дороги. Где же мне лучше перехватить Яна? Где-то здесь, до развилки на автостраде».

Чернов резко сбавил скорость, подыскивая место, где можно остановиться и спрятать машину.

Из-за старого потерявшего голову идиота все пошло наперекосяк! Начиналось все, как планировалось. Три дня поиска не прошли даром. Горохова они обнаружили на хоздворе, когда день клонился к закату. Как заправский механик, Гришка возился в моторе старого «Кировца». Чернов отправил Воздвиженского проследить, в каком доме остановился Горохов, узнать, с кем он тут, у кого живет, вдруг родственники или друзья, словом, своя кодла? В отсутствие Воздвиженского нужно было связаться с Яном. Не при любящем же дедушке речь вести о девчонке!

— Бери атлас дорог, открывай на Владимирской области и следи по карте, я буду давать ориентиры. Я вас встречу на дороге, где окажется удобнее.

Ян уточнил, где именно.

— Не разминемся, — ответил ему Чернов.

Воздвиженскому было сказано четко: только разведать обстановку и возвращаться, ведь идти за девочкой все равно одним нельзя, нужно прежде найти местных представителей власти, брать Горохова с поличным. Чернов таким образом собирался выиграть время, придержать Воздвиженского на те два — два с половиной часа, за которые Ян с Тимопиным привезут малышку и спрячут ее в одной из построек двора, где обретается Горохов. Вот тогда и начнется настоящий спектакль. Сам Чернов, разумеется, принимать в нем участие не собирался. Он только анонимно вызовет милицию — телефоном областного управления он запасся.

После разговора с Яном прошло сорок минут. Воздвиженский не возвращался. И только услышав выстрелы, Чернов понял, почему. Кто же кого там порешил? Это уже не имело практического значения. Все полетело в тартарары. Теперь нужно только перехватить Яна, чтобы он с девочкой не прикатил в Кузнецы, где наверняка уже началась заваруха.

В это время в тишине над его головой застрекотал вертолет. Чернов проследил за его полетом и понял: вертолет идет прямо на Кузнецы. Значит, это милицейский вертолет. Он бросился к машине. Схватился за телефонную трубку. Мастерская не ответила. Конечно, Ян давно уехал. Поручить кому-то перехватить его нереально. Маршрут знает только Ян. «Что же делать? — Чернов начал кусать старый болезненный заусенец. — Яна не остановишь, придется сидеть и ждать его здесь, что тоже рискованно». Волей-неволей в мыслях Чернова начала складываться взаимосвязь: выстрелы, померещившийся Макс, милицейский вертолет и молчание телефона в мастерской, — в такой момент там не могло никого не быть. Чернов даже начал сомневаться, кого настигла пуля. Горохова ли? А если Воздвиженского? Макс мог и не привидеться. Так что же главное? Перехватить Яна, отмежеваться от Воздвиженского. Остальное уже детали.

«В этой машине, — думал Чернов, — полным-полно отпечатков пальцев, и моих, и Вадима… И это бесспорное доказательство, что мы действовали заодно. А если поискать, найдутся и отпечатки пальцев девочки. Ведь я ее вез на этой машине. Вот и получается… А, машина дело наживное. Да и не моя она в конце концов. Общая, то есть ничья».

Чернов снова сел за руль. Вывел машину на дорогу. Прислушался. Нет, гудения моторов, звуков приближающегося транспорта он не услыхал. Вышел из машины, открыл багажник, вытащил канистру. Полная, да и в бачке почти под завязку. Это хорошо. Хорошо, что он запаслив. Раскрыл канистру, потом раскрыл дверцу и вылил бензин на оба сиденья — на переднее и на заднее. Обивочная ткань не сразу впитывала маслянистую жидкость, она стекала на пол и застывала мелкими лужицами на резиновых ковриках. И это тоже по-своему хорошо. Чернов скомкал газету, вложил в нее камень, поджег и бросил в раскрытую дверцу «Волги». А сам побежал вперед. За его спиной взметнулось пламя. Потом раздался взрыв.

А он бежал и бежал, всматриваясь в синюю тьму. Ни машина Яна, ни какая другая не встретились ему.

31

Вадим Федорович не собирался стрелять. Он взял оружие и держал его в кармане потной рукой лишь на случай, если придется попугать, оставляя за собой последнюю возможность принудить. Он не верил в существование людей, не боящихся смертельной угрозы.

Он впервые стрелял в человека. Он побежал в ужасе, так и не поняв, убил ли, ранил ли? И почему как мертвый упал Горохов? Он услышал за своей спиной возбужденные голоса. В домах вспыхивал свет в окнах. Улица пошла в гору. На пригорке она кончилась. Воздвиженский увидел густые заросли. Бросился к деревьям и не заметил, как перемахнул через ограду. Сделал несколько шагов и понял, что очутился на кладбище.

— Он здесь! Обходите слева! Гена, заходи со стороны озера! Василий Иванович, Василий Иванович, вы где? Не пускайте народ, он вооружен!

Голоса перекрыл рев вертолетного двигателя. Воздвиженский все понял. Как он ошибся! Надо было прорваться сквозь безоружную толпу к Чернову, к машине. Теперь поздно. Он бросился к белеющей среди деревьев церкви. В старых церквах всегда есть обширные подземные лабиринты. А может быть, и подземный ход.

Алтарные врата были притворены, но не закрыты. Он вошел в алтарь и присел на корточки у подножия распятия. Разрыдался. Он ни о чем не сожалел, кроме одного, — Настю не увидел. И он устал, смертельно устал… Потом снова услышал голоса:

— Надо позвать отца Виктора, он знает, где тут что…

— Товарищи, разойдитесь… Здесь опасно.

Голоса шли с улицы.

Воздвиженский заметался. Вход в подземелье должен быть где-то рядом. Вот! Уходящую под пол лестницу окружали низкие перильца. Он начал спускаться на ощупь. И очень быстро остановился возле заколоченной, обитой холодным железом двери. Он привалился к каменной стене и застыл. Снова услышал голоса и приближающиеся шаги. Опустил руки в карман. Отстреляться — это последнее, что дано. Ему показалось удивительным, что в панике он не выбросил пистолет. Проверил затвор. Подумал, как странно, что в церковь никто не заходит, его не ищут, даже не окликают. Он решил подождать сам не зная чего. Но скоро понял, что продрог до костей. Снова поднялся в молельню и увидел: она полна света. Наступало новое утро. Заметил выход на звонницу и пошел по ступенькам. Прямо перед собой увидел небо и темный силуэт колокола на нем. Встать во весь рост не решился. Осторожно заглянул в бойницу и увидел милицейский желтый газик. Они ждут его… Или собрались вступить в переговоры? А это… это… Неужели это полковник Быков?!

Внизу его, видимо, заметили. Раздался голос, усиленный мегафоном:

— Бросайте оружие! Выходите!

Воздвиженский отпрянул от просвета в толстой стене колокольни и понял, что сам себя загнал в ловушку. Куда идти? Только вниз, по этой лестнице, потом — на эту площадь. Чтобы протянуть руки к наручникам и сесть в милицейский газик. Как, однако, просто все кончается в его жизни, которая всегда казалась ему такой сложной! Сколько в ней было накручено надежд, суеты, стремлений, потуг… И такой прямой финиш… Даже смешно. Он тихо горестно засмеялся.

— Храм окружен! Выходите! Выходите добровольно! — снова проговорили в мегафон.

«Я обречен» — кроме этой мысли, ни одна другая не посетила Воздвиженского. Голова была пуста, свободна. Он не знал, что делать дальше. Но знал, как закон поступит с ним. Его охватило поразительное безразличие ко всему, даже к Насте. Но он чувствовал в той степени, насколько в эти секунды чувства, ощущения заменили ему мысли, что теперь таким, каким стал за этот день, во что превратился, таким он Насте не нужен, даже вреден. Единственно, кому он сейчас нужен, это тем людям внизу. А они ему нет.

Воздвиженский подошел к низкому парапету звонницы. Он рванул ворот рубашки и простер руки. Перегнулся через перила и зажмурился. И вдруг ощутил несказанное блаженство. Счастье освобождения. Мысленно он уже парил над людьми, над деревней, над желтым милицейским газиком, над лесом, над яркой кромкой зари, неожиданно вспыхнувшей на границе дальнего поля. Надо только оттолкнуться пятками, чуть сдвинуться с места, и муки уйдут навечно.

32

Максим Максимович привез в «Националь» менеджера фээргевской группы «кантри-мьюзек», ужинать с ним он не собирался. Но немец настаивал, пришлось согласиться. Не расскажешь же гостю, что на днях похоронил единственную дочь. Увы, пока с этим немцем надо считаться. У него свои прихоти. И не скажешь ему, что проводишь последние часы на родной земле.

Немец сносно говорил по-русски, но беседа текла вяло, деловые вопросы давно уже были утрясены, а чтобы выпить и похвалить угощение, достаточно нескольких слов. Подали кофе, и Максим Максимович вздохнул с облегчением. Сейчас немец пойдет в свой номер, а он поедет домой прощаться с Ольгой. Она не хочет выезжать за рубеж. Ничего… Одумается. А в общем, не все ли равно. Так и так здешняя жизнь кончена. Может быть, он и сам от горя впал бы в апатию, но все же он-то еще жив, и ему интересно еще раз начать, начать новое свое дело, но уже в других условиях и с иным размахом, с другими возможностями, главное, ничего не боясь, не сдерживая свое предприимчивое изворотливое нутро, глядя на свет Божий широко и открыто. Впереди еще столько всего: ведь ему нет пятидесяти. Он будет много работать, окружит себя роскошью — и все забудется. Максим Максимович хотел надеяться. Он всегда жил надеждой — она ведь умирает последней…

Об одном сожалел Максим Максимович: что не уложил мерзавца Воздвиженского. Хотя знал, что поступил правильно, сдержавшись, когда понял, что Вера мертва. И все же судьба справедлива. Она сама расквиталась за Веру.

…Наконец гость поблагодарил за удачные деловые встречи, приятный вечер, прекрасную беседу. Они оба поднялись из-за стола, Максим Максимович проводил менеджера до дверей зала, вернулся к столику, чтобы расплатиться, и вдруг ему захотелось водки — именно водки, фужером, не закусывая, хотя он давно забыл ее вкус, так как в основном если пил, то только коньяк или виски. Он снова сел к столику и стал ждать официанта. А мысль крутилась все та же: «Я был прав, когда ушел, не стал даже глядеть на нее, мертвую… Не может быть три трупа и ни одного убийцы, не может быть. Пули разные, конечно, но на то налогоплательщик и кормит милицию, чтобы она шарады разгадывала».

— Добрый вечер, Максим Максимович, — раздался сзади велеречивый голос, — позвольте принести искренние соболезнования… Бедная девочка! Но риск всегда сопутствует нам, не так ли?

Гурьев искоса глянул — Лебедев… Верно говорят, борода его облагораживает. И как только он сюда попал? А впрочем… Если внимательно оглядеть столик за столиком, станет ясно, что среди иноземных бизнесменов, ловящих в Москве миг удачи, сидят-посиживают и дельцы отечественного образца.

«Наверное, напрасно я не отдал его Быкову, — слушая сочувственные тирады старого конкурента, думал Гурьев. — Знал бы ты, Борода, что я в руках держал фоторобот, с твоей физии срисованный. А в принципе, как бы я ни ненавидел тебя, отдать не смог бы. Это значило бы раскрыться самому. И меня ты никогда не продашь по той же причине. Мы спаяны, как не каждые друзья и братья… Быков, если найдет тебя, то не скоро. Прописка-то, небось, сочинская или все еще воркутинская. Пока доищешься среди трехсот миллионов сограждан. Что обидно — в милицейской картотеке ты не значишься, не попадался, прохвост!»

Максим Максимович тяжело посмотрел на Лебедева и сказал:

— Замолчи. Я знаю цену твоим сочувствиям. Знаю, за что несу крест. И с чего все началось, знаю. Хоть и поздно, к сожалению, узнал. На своих грешил. А это ты мне подножку поставил тем убийством. Тебе, дружок, надо было давно связаться со мной лично, а не доверяться мальчишкам, охочим до псевдоромантики, — он кивнул на высокого стройного парня с тонкими очками на интеллигентном лице, стоящего поодаль.

— Это моя гордость, — усмехнулся Лебедев, — Черныш… Надежнейший из воспитанников.

— Ты меня слушай, мне твой Черныш неинтересен. Кстати, не он собрался со мной тягаться, нет? Так вот скажи своему воспитаннику — руки коротки… Макса ментуре отдать! А «Элладу» я бы вам просто подарил. Не настолько это доходное место, как вам показалось издаля на палочке. — Гурьев крякнул. — Особенно после убийства Ламко. Дураки, на нее-то и можно было делать ставку, если уж чего-то хотеть… Все, «Эллада» мне не нужна, завтра я уезжаю.

— Знаю, потому и подошел, Максим Максимович. Мне понятна твоя щедрость. Раньше ты таким не был. А с остальными точками как? Из Европы контролировать будешь?

Максим Максимович понял: Лебедев догадался — из очередной краткосрочной поездки за рубеж Гурьев не вернется. А он надеялся, что, кроме него и Ольги, об этом пока никто не знает. Но сделал вид, что открытого намека не понял, сказал буднично:

— Я передам Арбузову, когда он поправится, чтобы остатки долгов возвращал тебе. Черт с тобой. Что еще хочешь? Я, к примеру, хочу водки и дать тебе в морду…

— Благодарю, Макс, но твоего Арбузова посадят, как только выпустят из больницы. А Ламко мне самому жаль. Но я боролся не с ней. Признаю, я в проигрыше. А на «Элладе» висит дело, она мне тоже больше не нужна. И тут я проиграл.

— Ты, дурак, мне даже краплеными картами проигрывал. Варианты считать не умеешь. Уходи.

Лебедев кивнул своему спутнику и величественной походкой проследовал к дверям. Ему улыбнулся и поклонился метр — с той мерой такта, которая не позволяет поклону выглядеть лакейским.

Максима Максимовича обуяла злоба. Этот негодяй играл и заигрался. Он не одну Ламко погубил. И Вера в конечном счете на его счету. И Гришка, если разобраться. И Воздвиженский, если вдуматься. Он должен быть наказан.

«Это не в моих правилах, — подумал Гурьев. — Бог простит, а следов не останется. Имею же я право напоследок получить удовольствие остаться отомщенным».

Максим Максимович поднялся из-за стола и тоже вышел из зала. Увидел, как Лебедев и его подручный спускаются по отливающей золотом лестнице. Когда они подошли к дверям и створки автоматически распахнулись перед ними, Максим Максимович сделал несколько шагов и встретился взглядом с сидящим в углу на банкетке под зеркалом юношей. Тот встрепенулся. Максим Максимович кивнул на удаляющуюся пару, и юноша бросился бегом к парадному выходу, не спуская глаз с Лебедева, — того было хорошо видно через стекло витрины. А Максим Максимович вернулся в зал ресторана, ведь он так и не выпил водки. Сейчас, пожалуй, он мог бы себе позволить и два фужера. Придется задержаться здесь на пару часов, пока обернется этот малый.

«Вольво», в которую уселись Лебедев и Чернов, устремилась к Дзержинке, а потом свернула на Рождественку и понеслась вперед, к Бульварному кольцу. Затем свернула к Сретенке и выехала в пустынный переулок. По обе стороны проезжей части стояли дома с пустыми глазницами окон — ремонт еще не начался, а жизнь уже затихла. Вдруг из подворотни проходного двора вылетел «Москвич». Сзади неспешно ползло такси. Таксист притормозил, опасаясь столкновения. Неожиданно раздалась автоматная очередь. Таксист резко взял влево, едва не опрокинулся, разворачиваясь на двух колесах, ударился днищем о высокий край тротуара и исчез. Человек стрелял по «Вольво», приоткрыв дверцу «Москвича», опустив ногу на мостовую. «Вольво» сначала заметалась, словно поскользнулась, а потом встала как вкопанная. Стрелявший подбежал к ней, через лобовое стекло выпустил еще две очереди по уже недвижимым окровавленным телам. И все стихло…

33

Левченко стояла у окна, глядела на дождь и ритмично стучала пальцем по стеклу. Получался марш Черномора.

— Перестань, — сказал Быков, — на нервы действует…

Он отодвинул от себя стопку фотографий. Изрешеченный пулями автомобиль «Вольво», простреленная голова Чернова, прошитая очередью грудь некоего Лебодидзе, если верить найденному при убитом паспорту.

— Да… гора трупов, десяток арестованных «шестерок», Арбузов, утративший дар речи вследствие перенесенного инсульта… Это все, что мы имеем. Опоздали, как же мы опоздали в эти Петушки!

— В Кузнецы, — машинально поправила Левченко.

Зашел капитан Сиволодский.

— Вячеслав Иванович, звонил Боря Михеев из Пресс-бюро. Вас на брифинг приглашает. Надо идти. Журналисты требуют объяснений.

— Не пойду. Иди сам, если хочешь.

— Ну и что я там скажу?

— Что произошла перестрелка между двумя преступными группировками, чьи действия вышли из-под контроля органов внутренних дел, — с раздражением ответил полковник. — Придумали же формулировку! Что тебе еще надо?

— Надо как-то объяснить, почему Горохов застрелен из макаровского пистолета, а при Воздвиженском нашли только «Вальтер», из которого убита Гурьева. А на крыше дома в Даевом переулке обнаружен новенький пулемет…

— Скоро они танки из своих гаражей выпустят! — Быков хрустнул пальцами.

— Не пропустим, Вячеслав Иванович, грудью закроем родную столицу, как в сорок первом… — попытался отвлечь руководителя Сиволодский, но видел только, как все тяжелеет его взгляд. — Вы на брифинг пойдете, Вячеслав Иванович? Мне это пока не по чину. Что полковнику Михееву ответить?

— Не ерничай, — сказала Левченко, — это какой-то жуткий замкнутый круг! Ведь ясно, ясно же, что этот Макс сидел вот в этом кабинете, говорил со Славой, отказался опознать Лебодидзе, который наверняка какой-нибудь Лебедушкин, уж поверьте мне, на грузина или осетина он не похож, хоть паспорт вроде неподдельный. Вот чей человек Чернов, вот кто патрон Чернова, вот кто стремился устранить Макса, вот ради чьей прихоти убита Ламко… А Макс уже над Атлантикой. Уверена, это он приказал расправиться с этими людьми. Он! Больше некому. Получилось, не они его, он их укатал! Утром звонили из таксомоторного парка. Один из шоферов вечером после смены рассказывал, как оказался свидетелем перестрелки на Сретенке. Стреляли из старого «Москвича» в упор. А утром, когда инспектор районного угро хотел допросить этого водителя, он отказался давать показания и заявил, что просто-напросто выдумал эту историю, чтобы потешить сотоварищей.

— Новая Шехерезада! — Быков выругался сквозь зубы. — Скорее примет клеймо лжеца, чем согласится «ввязаться в историю»… Что будешь делать? Так ничего и не добились от этого таксиста?

— Ничего. А как его заставишь говорить правду?

Сиволодский сказал с досадой:

— Хотя бы номер этого «Москвича» знать! Приметы водителя, цвет машины! Уверен, нашли бы способ доказать его контакты с Максом. Спрашивается, что мы тут сидим? Надо давить показания, надо связываться с Аэрофлотом, разворачивать самолет… Вираж над Атлантикой — и курс к родным берегам.

— Даже если воспринимать твой треп всерьез, что мы предъявим Гурьеву? — спросил Быков, не глядя на Сиволодского. — И что значит «давить показания»? Пробиваться к совести, к гуманности? Скоро я забуду, что это такое!.. Где эти добрые чувства, какая лира их способна пробудить и, черт возьми, где эта лира, в чьих руках? «А при чем тут я?» — скажет таксист. Слово в слово, точно так же скажет Гурьев: «А при чем тут я?» — Быков отшвырнул фотографии. — А эти свидетели… они уже ничего не скажут. Они врали живые, а теперь, мертвые, молчат… Вот спросите меня, за что погибли эти люди. Скажу: ни за что!

— Люди гибнут за металл, — заметил Сиволодский.

— Нет, Миша, — покачал головой Быков. — За металл они борются. А эти погибли как путники, потерявшие ориентир. Не то снежная лавина их настигла, не то наводнение на них обрушилось, не то лава испепелила их…

— Да, новые законоположения в некоторой своей части весьма туманны, — вставила Левченко, будто поняв полковника.

— Да нет, Валя, — продолжил он, — не в законах дело, даже не в гениальной многоликости формулы «разрешено все, что не запрещено». Шпана типа Крынкина поняла демократию как слабость власти. Арбузовы, возомнив себя первыми прогрессистами, решили, что на свободный рынок достаточно выйти с алчностью во взоре и пачкой купюр в кулаке. Чернов, Горохов и им подобные и вовсе перепутали путь к инициативе с большой дорогой и вышли туда с кистенем. Воздвиженский… Среда родила, если хотите, приспособленца нового типа. Приспособленца к криминогенным условиям. Если бы мог, я так бы и сказал на брифинге, не углубляясь в экономические, социальные или нравственные аспекты. Да ведь некоторые нервные идеалисты меня, пожалуй, ошикают. Нацелившись на абстрактный гуманизм, они забыли, знать не хотят, что преступление страшно именно конкретностью зла.

— Господи, — вздохнула Левченко, — когда все это кончится, когда слепцы прозреют?..

Быков не ответил, подошел к окну, встал рядом с Левченко, тоже начал глядеть на струйки дождя, ползущие по стеклу. Дождь припустился сильный, летний. Москва умывалась.

Капитан Сиволодский смотрел на них и не знал, что сказать.

Лариса Захарова Владимир Сиренко

Петля для полковника

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Такси остановилось между двумя интуристскими «Икарусами», перекрывшими всю стоянку.

— Ждать не надо, — бросил Виктор Николаевич шоферу, протягивая две купюры — красную и синюю. Таксист попытался отсчитать сдачу, но клиент уже хлопнул дверью.

Отъезжая, водитель такси видел, как щедрый клиент стоял перед резным крыльцом ресторана «Былина», словно не решаясь войти.

«Нет, — думал Киреев, — этого «псевдо» нам не надо. Почему, интересно, у нас обычно охотней мыслят стереотипами, обращаются к удачным образцам, нежели утверждают свое собственное, новое? Обязательно старина, непременно — трактир. А мы не ямщики, чтобы сидеть по трактирам. Мы современные люди и должны иметь нечто свое. Пожалуй, недурственная тема для полемического эссе. Мак, — так про себя он называл главного редактора Макина, — оценит. Почему бы, кстати, мне не предложить ему новую рубрику — «Как я стал директором?». Это может прозвучать. Не то что детская игра «Если бы директором был я», как у умненьких ребят с бульвара».

Он легко поднялся по ступенькам. Кивнул швейцару, тот, упредив гардеробщика, принял от него пальто, шляпу, потянулся за спортивной сумкой с изображением теннисной ракетки.

— Возьму с собой. Глеб на месте?

— Глеб Васильевич всегда на месте, — улыбнулся швейцар, ладный сухопарый парень с выверенными движениями недавнего сержанта.

Виктор Николаевич с легкой досадой обнаружил, что за его любимым столиком в глубине эркера сидит не то шведская, не то норвежская группа, судя по пристрастию к бело-голубой гамме в одежде и совсем непонятному говору, и под руководством бывшей инязовки поедает интуристский комплексный обед, меню которого входит в программу постижения экзотики «а-ля рюсс»: свекольный салат под майонезом — правда, о таком соусе на Руси слыхом не слыхивали, однако салат разложен в городецкие плошки, отсюда и колорит; солянка, о которой только в девятнадцатом веке узнали русские люди, но тоже сходит за экзотику; вот поросячий бок с кашей, пожалуй, даст иностранцам некое представление о русской национальной кухне, если по этой микродозе можно судить о хлебосольстве русских.

«Пища должна быть простой, но отменного качества, — подумал Виктор Николаевич, — если это ветчина, пусть будет хороший кусок свежайшей нежирной ветчины, если отбивная, то рыночная. Даже если элементарные сардельки с картофельным пюре, пусть это будут те сардельки, что Лида покупает в кооперации, и пюре — из рыночного картофеля и с хорошим датским маслом «от Елисеева». Такой подход сделает нарочитую экзотику просто необязательной». К нему подошел белокурый парень в косоворотке и плисовых штанах, которые сидели на нем как современные «бананы», — официант. Посадил за свободный накрытый столик, достал блокнот.

— Похлебку по-петровски, — заказал Виктор Николаевич. — Икры, лучше красной. Масла, конечно. Горячих калачей.

— Посмотрю, если есть.

— Посмотрите, — вздохнул Виктор Николаевич, запуская руку во внутренний карман пиджака. — Будете смотреть, передайте мою визитку Глебу Васильевичу, — и протянул официанту глянцевую белую картонку с русской и латинской вязью.

— Напитки?

— Кофе. И не торопитесь с ним.

— Понял, — на лице официанта появилось озадаченное выражение; мужика этого, приятеля шефа, он давно приметил, а вот водки он не заказал впервые. И первый раз приехал один.

Когда Виктору Николаевичу несли заказ, за столом интуристов уже закончили трапезу, однако вслед за официантом потянулось немало точеных нордических носов. Он нес фирменное блюдо «Былины» — похлебку по-петровски — грибной навар благоухал на весь зал.

«А что стоило вместо протокольной солянки поставить перед каждым скандинавским гостем по горшочку, запечатанному блином? И содрать за эту настоящую экзотику, в Европе невиданную, втридорога. Они бы выложили валюту, с удовольствием выложили бы, хотя тогда обед в «Былине» не входил бы в стоимость поездки. Но ведь ни у нас, ни у них нищие зарубежным туризмом не интересуются».

— Привет, Виктор! — раздался за спиной голос старого приятеля. — Как угощаю? Десертом брезгуешь?

— Потом. Садись, Глеб.

— Ты чего какой-то не такой? — Шеф-повар «Былины» снял крахмальный колпак, фартук, нарукавники, небрежно бросил их на лавку с прялкой под стилизованным оконцем и вполне цивильным гражданином присел к накрытому на одну персону столу.

Официант сейчас же поставил второй прибор.

— Кофейку захвати, Шурик, — лениво сказал ему Глеб Васильевич, отодвигая выстроенный как при банкетной сервировке хрусталь — рюмки и фужеры.

— Очень мне плохо, Глеб, — вздохнул Виктор Николаевич, когда официант отошел. — После того как похоронил маму... — Он отвернулся, наморщил высокий, благородных очертаний лоб и принялся глядеть поверх голов куда-то вдаль. — Такая пустота... Ты не представляешь. Легче самому лечь туда.

Глеб неестественно заерзал:

— В таких случаях, старик, не знаешь, что и сказать. Выражаю соболезнование, так, вроде? Но мы же старые друзья, чтобы официальными кирпичами изъясняться. Может, и легче туда лечь самому... Да, говорят, нет ничего тяжелее ребенка отпевать. Наоборот-то естественней.

— Чем больше живу, тем больше убеждаюсь — смерть противоестественна в сути своей. Сначала Сонечка, Машина мама. Потом папа. И вот теперь мама...

Они помолчали.

— Чем поддержать тебя? — участливо спросил Глеб, со страхом наблюдая, как на глазах у Виктора наворачиваются слезы.

Наконец он справился с собой, перевел дыхание; ладонь, лежащая на столе, сжалась в кулак.

— Спасибо за участие. Ты сам знаешь, как ко мне тянутся люди. Да и я... Я ведь много в своей жизни делал для людей. Может быть, теперь наступил момент, когда и я могу что-то взять от них для своей души. Маму отпевали в Новодевичьем. Эраст помог.

— Все было на уровне? — деловито осведомился Глеб.

— Для нее зажгли синодальные люстры...

— Ох, Виктоша, в этом деле что синодальные, что хрустальные... Но главное — ты доволен. Эраста я найду чем отблагодарить...

— Все как надо. Но, знаешь, такая пустота... Я ведь все пятнадцать лет после отцовской смерти был при маме.

— Честно говоря, ты мог бы и лучше провести эти годы. Если бы одна твоя сестричка меньше каталась в зарубежи...

— ...А другая меньше выясняла, каковы мои намерения? Дело прошлое, я их простил. Я о другом. У мамы в доме все знают, как я жил, чем я жил... И вот правление, точнее, председатель правления, ты должен его помнить, Круглис, мы были здесь в прошлый Первомай... Он знает, что у меня экономическое образование. Сделал мне предложение — у них пустует первый этаж, и он предложил мне его под кооперативное кафе. Не скрою, он рассчитывает на мои связи. Поскольку дом кооперативный, прибыль от кооперативного кафе будет влиять и на казну ЖСК. Аренда и прочее... И представь себе, я получил разрешение во всех инстанциях. — Виктор Николаевич сделал многозначительную паузу. — Для меня, если хочешь, это способ заполнить ту зияющую душевную пропасть... Новое дело, где надо крутиться, люди рядом.

Глеб поднял брови:

— Поздравляю. Никогда не сомневался в твоей пробойной силе. Но ты понимаешь, на что идешь?

— Разумеется. И хочу пригласить тебя идти со мной вместе.

— Смотрю, ты не пьешь... — в растерянности проговорил Глеб. — Вообще-то сегодня у нас и пить нечего. Коньяк дагестанский, водочка рязанского розлива, а из сухого...

— Отвечай по существу. Я не пить сюда приехал. Мне нужен хороший, классный, высококлассный повар. Лучше тебя я никого не знаю.

— Поваров, что ли, нет? Это не проблема для кафе — завпроизводством найти.

— Я говорю, не знаю никого лучше тебя, Глеб, — в голосе Виктора Николаевича появились властные нотки. — Уж если открывать заведение, то такое, чтобы туда шли охотнее, чем в «Берлин» или в «Прагу».

— Высоко берешь... Иди, Шурик, спасибо за кофе. В следующий раз только шевелись активнее, — хмуро сказал Глеб Васильевич официанту, и тот мгновенно ретировался. Виктор Николаевич понял: на парне Глеб сорвал досаду от замешательства. И еще поднажал:

— Сколько ты тут имеешь, извини за некорректную постановку вопроса?

— Двести тридцать. В общем, мне тут хорошо и уходить отсюда я не собираюсь.

— Не собираешься? А я ухожу из редакции, хотя престижность моей конторы будет повыше вашей «былинной». Значит, двести тридцать... Ну, еще сыты твои домашние. На круг выходит рублей пятьсот. Учти, твой охламон скоро бабенку приведет, тоже на шею посадит, ему ведь еще не скоро диплом вручат... Сам отец, знаю, как это бывает. В кооперативном кафе ты будешь иметь не двести тридцать, не пятьсот, а куда больше, и главное — вполне о-фи-ци-аль-но! — Виктор Николаевич значительно поднял палец. — Официально! Понял, о чем я?

— Подумать надо... — Глеб усмехнулся. — А ты правда уходишь из редакции?

— Устал, честно говоря. Да и Мак стареет, времена... Инвалидность у меня, ты знаешь. Мамина смерть больно ударила.

— Ага, — отрешенно буркнул Глеб.

— Вот, смотри, что я вчера купил, — Виктор Николаевич наклонился к сумке и дернул молнию. — Коньяк крымский, массандровский. Гляди, головка-то сургучом залита!..

— По-моему, такого я не пробовал. — Глеб с интересом рассматривал бутылку. — Нет, не пробовал...

— А я пил очень давно. Но букет помню, и ты сейчас оценишь. Отец, царствие ему небесное, прямо-таки гонялся за крымскими коньяками.

— Помню... — задумчиво сказал Глеб. — Николай Михайлович был знаток!

II

Лида бесцельно ходила по квартире. Ленуська и Виктор еще спали. Ей не хотелось начинать утреннюю уборку, хотя по полу уже который день летали ошметки свалявшейся пыли. Уговаривала себя, что не стоит пока шуметь. Завтрак готовить тоже не хотелось, вообще не хотелось ничего делать. Встанут, тогда... «Здорово будет, — мечтательно думала она, глядя в окно, — если Витина затея с кафе выгорит. Спустился и наелся, и никаких хлопот».

Телефон с убавленным звонком звякал с утра — Лида трубку не снимала. Сидела в кухне, курила в форточку. Но пришлось встряхнуться, когда настойчиво позвонили в дверь. «Наверное, опять председатель правления, — лениво вставая, досадливо подумала она. — Сколько можно договариваться? Так и тянет его толочь воду в ступе!»

Но на пороге стоял незнакомый человек.

— Здравствуйте, Лидочка, — сказал он. — Я — Глеб Васильевич Пастухов, не слышали от Виктора? Не смог дозвониться, он должен ждать меня для решающего разговора. — Мужа человек почему-то называл на французский манер с ударением на «о».

Лида невольно опустила глаза на свой махровый халат, из-под которого торчала ночная рубашка, запахнулась.

— Проходите, — неуверенно произнесла. Про Пастухова она вообще-то слышала, но кто это — сейчас не помнила. — Пожалуйста. Но... у нас еще спят. Муж работал ночью.

— Не угасает жажда творчества? — усмехнулся гость. — Я подожду. И все-таки вы уж напомните ему, что двенадцатый час. Как говорится, пора и честь знать.

Случалось, к Виктору иногда вламывались незнакомцы. Из тех, кого он задел в своих выступлениях. Или герои положительных очерков — с благодарностью.

Виктор уже не спал — она видела, — хоть и лежал с прикрытыми глазами.

— Кто там? — спросил полушепотом, покосившись на Леночку. У девчонки после смерти бабушки появилась манера среди ночи являться в спальню к родителям и бухаться посередке.

— Какой-то Пастухов, — тяжко вздохнула Лида, подчеркивая, какой обузой явился для нее нежданный визит.

— Эт-то не какой-то! — отчеканил муж, хватая с тумбочки спортивный костюм. — Я оденусь, иди к нему, прими по-человечески. Как следует прими! — прикрикнул вдогонку шепотом.

«Икру, что ли, открыть? Колбаса у нас из кооператива, жалко резать, да, видно, придется», — наскоро переодеваясь в ванной, соображала Лида.

От красной икры и колбасы гость отказался.

— Я, видите ли, Лидочка, профессиональный повар. Повар в ресторане, — объяснил он. — Холодный цех у меня и ночью перед глазами стоит. Поэтому еду люблю непритязательную, домашнюю. Например, омлет, котлеты, жареный рубленый хек. С утра пеку себе оладьи. Жена их с вечера поставит, они аж во какие, — он показал толщину.

— Может, твоя жена и для общества такие оладьи печь станет? — спросил с улыбкой входящий на кухню Виктор Николаевич. — Чего ради вы тут уселись, Лида? — Он укоризненно покачал головой. — Неужели нельзя было накрыть в гостиной на кофейном столике?..

— На журнальном? — тупо переспросила Лида. — Можно. Но... Глеб Васильевич сам здесь пожелал. Он курит.

— Ты давай, Лида, организуй там, — повторил Виктор Николаевич, — а мы пока немного потолкуем. Ну что? — обратился к Пастухову. — Решился, Глебушка?

— На пятьдесят процентов. Остальное зависит от тебя, точнее, от твоих ответов на два очень принципиальных для меня вопроса. Только, Киреев, договоримся сразу: лапшу ты мне на уши не вешаешь и журналистскими тропами далеко не уводишь. Точно и по существу. Из болота в болото перелезать смысла нет.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Виктор Николаевич.

— Очень просто. В общепите после известных тебе событий и указов работать стало непросто. Даже если ты честный человек. А я человек честный, мне перед тобой распинаться не нужно. Но жизнь пошла такая... Ты и знать не будешь, а виноват окажешься. В чем именно, тоже знать не будешь, а ответишь по всей строгости. Поэтому если переходить, то с уверенностью, что на новом месте будет не только прибыльно, но и спокойно.

— ОБХСС везде один.

— Я не о том. Всегда есть на чем подловить, если очень захотеть и не слишком разобраться. Сегодня это качество продукции, завтра санитарное состояние кухни...

— Понял. Итак, твои вопросы?

— Первый. Откуда у тебя первоначальный капитал?

Киреев пожал плечами:

— Я же говорил тебе прошлый раз о разрешении. Мое материальное положение официально признано вполне достаточным, чтобы начать собственное дело, совершенно «чистым», если так можно выразиться. Накопления трудовые, это гонорары за книги, ну и к тому же я получил наследство родителей. Так что теперь дело за помещением. Тоже все официально. Плюс кредит в Госбанке.

— Да, я помню, ты говорил о ссуде. Но я не первый год работаю в системе, Киреев. При твоем замахе — это капля в море.

— Доложим свое, все окупится.

— Окупится... Гм... У меня на книжке тысяча триста пятьдесят рублей, оставшиеся от страховки. — Пастухов полез во внутренний карман пиджака и вытащил серенькую, увенчанную государственным гербом книжицу. — Вот, не вру. И другой книжки у меня нет. Веришь на слово?

— Если бы я тебе не верил, я вообще не стал бы обращаться к тебе, — осклабился Киреев.

— Я не могу оставить семью без гроша. Только безоглядные социальные оптимисты утверждают, что черных дней у наших людей нет. Есть! Черные дни, когда нужны деньги, много денег. Те же похороны. Или болезни, или...

— Да не прошу я у тебя твоих денег, — укоризненно сказал Киреев. — Тем более, я повторяю, мы с Лидой договорились: наследство, полученное после мамы, — он судорожно вздохнул, — вложим в дело. Да, одним кредитом не обойтись, если хочешь открыть не просто пельменную.

— Ты так говоришь, будто у твоей мамы был миллион, — усмехнулся Пастухов. — И потом, ты не единственный наследник, ведь есть еще сестры.

— Во-первых, я единственный наследник, — важно проговорил Киреев. — Есть такой закон, Глебушка, если Н. проживал с наследодателем более года, вел совместное хозяйство, он считается единственным наследником. Я жил с мамой все пятнадцать лет после смерти папы. Да и существует нравственный аспект. Сестры должны считаться с тем, что я, мужчина, ухаживал за совершенно больной женщиной, не считаясь с элементарной... щепетильностью...

— Да что твое наследство... — вдруг хмыкнул Глеб. — Что я, не знаю, какая пенсия у генералов?

— А, старичок, тебя волнует, чисты ли деньги, что я намереваюсь вложить в кооператив? Не конфискуют ли?.. М-да, хорошо ты обо мне думаешь, мой старый друг... — Пастухов хотел возразить, но Киреев оскорбленно и великодушно пояснил: — Ты не забывай, папа никогда нe был пенсионером, работал до последнего дыхания. Можно сказать, умер на кафедре. — Киреев на секунду прикрыл глаза в ответ на второй жест Глеба — извиняющийся, горестный, мол, попал впросак. — Ты забыл, что у папы было несколько государственных премий, изобретения, печатные труды? Он был не просто военный инженер, не просто профессор, его работы...

— Что, танки? — заинтересованно спросил Пастухов, очевидно, выискивая возможность сменить тему.

— Да, — Киреев уклончиво повел бровью, — с крыльями...

— О...

— В общем, деньги чистые. Это тебя волновало больше всего? Не думай, я не обиделся. Пойдем, Лида уже накрыла. Крымского коньяка нет, но кое-что найдется.

— Я за рулем. Постой. У меня второй вопрос. Если ты вложишь, помимо ссуды, и собственные деньги, значит, ты должен свои траты компенсировать. Следовательно, твоя доля прибыли будет больше?

Киреев приподнял брови:

— Милый, то, о чем ты говоришь, — завуалированная эксплуатация чужого труда. Я не покушаюсь на коренные установления нашего государства — как тебе могла прийти такая мысль? Мы с Лидой решили употребить доставшиеся нам по наследству средства на кафе лишь потому... Я же объяснил. Чтобы это было достойное дело. А не шалман «Рваные паруса». Да и ничем я не рискую. Всегда могу изъять из оборота свой пай. Конечно, если к тому моменту мы не прогорим. А это зависит и от меня в том числе. Твой второй вопрос?

— Ты рассчитываешь, мы вдвоем потянем?

— Нет, — сразу ответил Киреев. — Я прекрасно знаю, что вдвоем это вряд ли возможно. Нужно еще по крайней мере два человека. И как об одном из компаньонов я думаю о твоем брате.

— О Боре? — удивленно спросил Глеб. — Он не пойдет.

Киреев молчал, сразу стало слышно, как официальный голос теледиктора сообщает о программе передач — Лида обычно включала телевизор с утра, используя труд работников Останкина и Шаболовки в целях воспитания дочки и обеспечения личного покоя.

— Но ведь у него специальное образование, — наконец задумчиво проговорил Киреев. — Он ведь кончал в свое время кооперативный техникум. Я не ошибся?

— Кончал. Было.

— А до этого — как и ты, кулинарное училище.

— Да об этом он давно забыл...

— Ничего, как чистить картошку, при надобности вспомнит. Кстати, где он теперь? Все на комсомоле?

— Давно ушел. Возраст. А сейчас установка — в комсомоле пенсионеры не нужны.

— Сколько Борису?

— Тридцать шесть.

— Да, выбыл из комсомольского возраста. Так где он теперь?

— В кооперативном магазине, в Малаховке, замдиректора. Его устраивает.

— Но все же, может быть, стоит переговорить с ним? Позавтракали бы — и к нему. Тем более сегодня суббота.

— Он может быть и на работе. Но телефона у него нет.

— Тогда поедем. Слушай, Глеб, неужели не понятно: чем брать кого-то, лучше своего.

— Допустим. Кто четвертый?

— А это уж на ваше с Борей усмотрение. У меня готовых предложений нет. Этот четвертый должен, как мне видится, иметь крепкие ноги и руки. В общем, быть экспедитором, подметалой, уборщиком, швейцаром, официантом, если надо — вышибалой.

— Что, спиртное будем продавать?

— Нет, конечно. Мы же кафе открываем. Там нельзя спиртное.

— А посуду кто помоет? Лида?

— Лида моет посуду раз в три дня.

— Вроде бы ты был доволен молодой женой, — сказал Глеб без иронии.

— Недостатки человека суть продолжение его достоинств. Пойдем в гостиную, чтобы ты мог убедиться в последнем.

Глеб убедился, что накрывать на стол Лида умеет. И выглядит не всегда так неряшливо, как сегодня с утра. И девочка, их дочка, довольно мила. Но больше всего Пастухову понравился телевизор. Он висел на стене, экран у него был большим, квадратным и плоским.

— И давно, Виктор, у тебя эта роскошь? — спросил невольно.

— Пришлось купить, когда мама перестала вставать. Ты ведь помнишь, какая она была театралка. Вот так все о ней напоминает. Куда ни ткнись. Посмотришь кругом — все с ней связано!

— Мама и говорит, — вдруг прозвучал детский голос, — меняться нужно, пока бабушку не выписала милиция.

— Лена, смотри телевизор! — строго прошипела Лида.

Киреев развел руками:

— Нынешние дети — особенно поздние, мой случай — склонны размышлять... Свои выводы. А ведь ничего не понимает. С кем меняться, глупышка?.. При чем тут милиция... Бабушку не вернешь. Присаживайся, Глеб. Лида, вы бы поехали с Леной погулять в Нескучный сад. Возьми там, знаешь, на такси и кафешку.

III

Борис сидел, слушал и улыбался недоверчиво. Да, конечно, газеты он читает, программу «Время» не пропускает, материалы пленумов в системе партучебы прорабатывал. Все так. Перспективы Виктор и Глеб раскрывают широкие. Но словно стена какая-то стоит.

— Вы что, Боря, не доверяете нам? — с пафосом негодования вдруг спросил Киреев.

Не доверять Виктору Николаевичу и Глебу у Бориса оснований не было. Однако, как ни крути, в нэпманы зовут, если уж теперь принято называть вещи своими именами.

— А разве нэп, нэп, провозглашенный Лениным, — не дождавшись ответа, снова заговорил Киреев, — разве нэп не дал стране экономической передышки после тяжелейшей эпохи военного коммунизма? Разве новая экономическая политика, коль уж вы, Борис, хотите вести беседу привычными вам, молодежному работнику, категориями, не дала возможность нашей экономике создать платформу, на которой потом поднялись три кита — коллективизация, индустриализация, культурная революция?

— Нас все больше призывали быстрее коммунизм строить, чем военный коммунизм вспоминать... — неопределенно отозвался Борис. Но вот его голос посуровел: — И вовсе не был нэп платформой! Он был лишь одним из факторов быстрейшего восстановления народного хозяйства, о чем так и говорили на X съезде ВКП(б). Я знаю историю партии, Виктор Николаевич. А вы что же, считаете, что через семьдесят лет после Октября мы в такое положение попали, что опять надо новую экономическую политику устанавливать, чтобы поддержать экономику? Ни войны, ни разрухи мое поколение не знало.

Киреев беспомощно посмотрел на Пастухова-старшего и тихо возразил:

— Но застойные явления... Развертывание, пробуждение инициативы... Это в данный момент важно обществу.

Глеб откашлялся и деловито сказал:

— Ладно, митинговать до утра можно. Говори: согласен, нет — и дело с концом. Не у тебя одного диплом кооперативного техникума, имей в виду.

— А что ты меня понукаешь? — усмехнулся Борис. — Тут вот Виктор Николаевич интересовался, доверяю ли я вам. Доверяю. Но сомневаюсь. Не сомневаются только круглые идиоты.

— Я же говорил, мы не ошиблись в кандидатуре твоего брата. Он человек умный, знающий... — проговорил Киреев горделиво.

— Да не задабривайте меня... — почему-то огрызнулся Борис. — Я или решу, или нет. Морочить голову вам не стану. А чтобы решить, должен понять.

Вдруг дверь соседней комнаты распахнулась. На пороге маленькой спальни стояла жена Бориса, Люся, — голова поверх бигудей повязана старым японским шелковым платком, из которого там и сям торчали истершиеся люрексные нити:

— А что тут понимать? — заговорила она с откровенным возмущением. — Что тут понимать?! Тебе люди предлагают начать жить! Жить! Тебе тридцать шесть лет, а ты жил когда-нибудь? Я жила когда-нибудь? Мы что парню оставим? Долги? Тебе парню велосипед купить не на что! Тебе не надоело копейки считать? Нищета! Долги, долги, долги... Вы думаете, я не экономная? Или он пьет, что у нас денег нет? — не меняя крикливого тона, обратилась Люся к Кирееву. — Ничего подобного! Уж всяко изворачиваюсь, а он, — Люся резким жестом указала пальцем в сторону мужа, — еще до борьбы с этим самым алкоголизмом никогда в рот не брал! Он идейный, понимаете? Идейный! Поэтому сидит в этой Малаховке! У меня мои кровные инженерские сто шестьдесят — и на сапоги, и на яйца всмятку! И у него еще семьдесят пять под отчет и сто в аванс. А жизнь какая? Все прожираем. Все!

— Люсь, Люсь... — безвольно протянул Борис. — Посторонние в доме...

Видимо, к грозным эскападам жены он давно привык. Но Киреев понял, что в лице Люси он нашел мощного сторонника.

— Жизнь, Людмила Тимофеевна, во всем мире изрядно подорожала. Был я, скажем, в Венгрии, в ГДР. — Женщина посмотрела на Киреева с интересом и улыбнулась. — Кстати, о моих поездках. — Киреев обратился к Борису. — Я наблюдал там за сотрудничеством кооперативов с государством. Выгодно обеим сторонам. А основы... Основы незыблемы. Мы вам предлагаем почти четыреста рублей. — Он бросил быстрый взгляд на Людмилу, у той глаза потемнели от расширившихся зрачков. — Четыреста приблизительно, по нашим расчетам. Предприятие законное. Разумеется, дело будет делаться чистыми руками. Почему, собственно, мы и стремимся, чтобы в общем нас окружали свои люди. Кстати, нам нужен еще один человек. Экспедитор. У вас никого нет на примете?

Борис опять только усмехнулся.

— Да хватит тебе фыркать! — цыкнула на него Люся.

— Вам нужны люди особого склада, — тяжело вздохнул Борис, — умеющие через себя перешагнуть. Через представления, укоренившиеся понятия и так далее. Экспедитор нужен? — Пастухов-младший задумался. — Есть у меня один парень, у него «Волга»-пикап. Все, что осталось от былой славы. — «Опять, — отметил про себя Киреев, — эта тонкая, будто приподнимающая его, Бориса Пастухова, над женой, братом, гостем усмешка». — Спортсмен был неординарный. Но давно уже в тираже. А амбиции не смиряются с бытием. Их продолжает определять сознание кумира... «Виноградов, шайбу, шайбу!» — орали стадионы — от дворового, где мы мальчишками консервную банку пинали, до тех, где он гонял шайбу с известинским снеговиком...

— Ты что, про Кирюху Виноградова? — полуудивленно-полуобрадованно спросил Пастухов-старший.

— Про него.

— Как он сейчас? Это, — пояснил Глеб Кирееву, — наш старый сосед. Боря с ним еще в одном классе учился. Он хоть сейчас не пьет, а, Борис?

— Говорит, не пьет.

— «Торпеду» вшил?

— Нет. Пить не на что.

— А вообще это мысль... — сказал Глеб. — Борь, сведи нас накоротке.

— Свести могу. Слушайте, — он серьезно посмотрел на Киреева, и Виктор Николаевич наконец увидел в его взгляде интерес, — если у вас все тип-топ по официальной части, то и помещение есть?

— Если хотите, можем поехать посмотреть прямо сейчас.

— Борьк, поехали, пока парень в школе. Интересно же! — зачарованно проговорила Люся.

— Так... А оборудование? Я ведь отчего вспомнил про Кирилла. Не только из-за пикапа. Помните, после Олимпиады по Москве много сиротливых павильончиков под брезентом стояло? Там кухонное оборудование первоклассное было. Его списали. Свезли куда-то. Но оно не пропало. И вряд ли им пользуются. Я думаю, если оно записано за спорткомитетом, Кирилл мог бы помочь приобрести его. Это будет и дешево, и по-хозяйски.

— Ваше предложение, Борис, я расцениваю как косвенное согласие вступить в наше сообщество, — любезно проговорил Киреев. — Так куда мы сначала? К Кириллу? Или взглянем на будущее хозяйство?

— Согласие я дам, когда разберусь, на что вы там замахиваетесь... А Кирилл здесь рядом живет.

— Насчет оборудования, наверное, придется в Лужники тащиться... — с заминкой сказал Глеб.

Киреев посмотрел на него, сунул руку в карман брюк. Из красноватой денежной пачки отсчитал пять десятирублевых купюр.

— Вот на бензин, — сказал, протягивая деньги Глебу. — Первое время, пока с экспедитором не определились, придется же твои «Жигули» гонять.

Люся Пастухова жадными глазами проследила, как деньги из одних рук перешли в другие.

IV

Человек с лицом, на котором самым приметным был нос — одновременно и греческий, и кавказский, с горбинкой, — держал в руках ключи. Борис подумал, что таким — приземистым, худым — должен выглядеть ростовщик в «Скупом рыцаре» у Пушкина. Казалось, сейчас он своими ключами отомкнет эту неказистую, обитую оцинкованным железом дверь — и за ней окажется тот Сезам, который полтора часа назад описывали ему брат и Киреев. Разумеется, со всеми причиндалами Сезама — сундуками, дукатами, жемчугами и, конечно, джиннами в бутылках. «И верно, — думал Борис, — не выпустим ли мы этими «кафешками», «шалманчиками» джинна из бутылки? Арабские сказки утверждают, что джинны не всегда благодарили тех, кто срывал пробку с их «тюрьмы».

Человек с примечательным носом долго открывал дверь. Наконец она поддалась, навстречу пахнуло застойным воздухом. На полу в коридоре валялись какие-то упаковки, стояли прислоненные к серой стене жестянки, рамы, похожие на те, что используют художники для этюдов.

Они шли гуськом по изломанному коридору, приходилось заворачивать за угол. Миновали очередной угол — и в глаза ударил яркий свет.

— Стекло, бетон... — констатировал Глеб, оглядывая просторное помещение, четвертой стеной которого служила витрина от пола до потолка. — Тут зимой не околеем? Не Гавана, не Калькутта...

— У нас хорошо топят, — заверил человек со связкой ключей.

— Раньше тут был выставочный зал, — начал объяснять Киреев вполголоса. — Потом у художников что-то разладилось, арендатора не стало, вот Казимир Харитонович и предложил нам освоить данную целину. — Киреев расшаркался перед «ключником». — Как председатель правления, он оказал нам огромное доверие.

Казимир Харитонович скучно посмотрел на Киреева.

— Я ключики вам оставлю, — сказал он голосом невыразительным и пасмурным. — Вы, Виктор Николаевич, позже зайдите, распишитесь. — Уныло помолчал и добавил: — А там, глядишь, и за другие ключики распишетесь. Главное — начать. Успеха вам. — И, не уделив внимания остальным, пошел к темнеющему в стене проему.

В углу большого зала стояла одна табуретка. Виноградов, которого они успели захватить с собой, огляделся и, не стесняясь присутствия дамы, уселся на нее.

— Это еще про какие он ключи? От чего? От подсобок? — поинтересовался Глеб, глядя вслед уходящему.

— Да так... — неохотно бросил Киреев. — Пойдем, посмотришь, где я мыслю кухню и кладовые. — Он кивнул на неприметную дверь.

В бывшем выставочном зале остались Борис с женой и Виноградов. Бывший спортсмен вдруг засмеялся:

— Ну вроде бы все пробовал, все перепробовал, только дворником не был. Теперь и это попробую.

— Если не прогоришь, — насмешливо сказал Пастухов-младший.

— А чего прогорать? Люди, видно, солидные. Раз за дело взялись люди солидные, чего прогорать?

— Ох, Кирюша...

— А ты не вздыхай, Боренька, — сказала Люся, — ты соглашайся. Может, от твоего согласия и зависит, прогорят они или нет. Ты ведь специалист!

— Вот именно! Я слишком хорошо знаю, что такое кооперация! — В голосе Пастухова-младшего послышалась горечь. — Глеб хорош только у плиты, организатор он никакой.

— Вот и стань организатором, — настаивала Люся.

— У меня для такой оргработы кишка тонка, милочка моя.

— Да не горячись, Борюня, — беззаботно сказал Виноградов. — Тут сразу видно, кто играющий тренер. Этот Виктор Николаевич все сорганизует. Будь спок. А от тебя, Борюня, требуется мозговой трест. Со мной тоже все понятно. Двигаться нужно, а этому соответствует вся моя профподготовка. Значит, кухню им достать? Расстараюсь, ей-богу, расстараюсь. Почему не попробовать, правда, Люсенька?

Люсе Виноградов был явно симпатичен. Особенно после того, как ей сказали, что он дважды выезжал с нашей сборной за океан.

Борис стоял у витрины, смотрел сквозь пропыленное до зеленой ряски стекло на прохожих. Им не было никакого дела до этого заброшенного пустого зала — они даже не смотрели в сторону этого дома. А ведь людям свойственно, шагая по улице, рассматривать витрины и окна. И Борису почему-то стало обидно. За тех людей, что выстроили этот зал. Наверное, не для того, чтобы тут разгуливали мыши, валялись ржавые ведра и густела пыль. За бесхозяйственность, которая торжествовала тут годами. За упущенные возможности. «А может быть, зря я скептически отношусь ко всему? — подумал он. — Что держит меня в Малаховке? Привычка к людям, с которыми сработался? Уверенность, что у нас в магазине честный коллектив? Да, пожалуй, именно это. Но на дорогу трачу почти два часа. На автомобиль, на свой домик в Малаховке я вовек не заработаю».

— Как играть кончил, — рассказывал Люсе Виноградов, — так будто все оборвалось. Вот не поверите... Пустота. Лягу спать — заснуть не могу. Объяснимо: нагрузок нет, не устал. Дурак я, конечно, сам виноват. Надо бы в инфизкульт, хоть в областной, хоть на заочный... А я как-то подумал: школу окончил под давлением тренера. Куда ж мне в вуз? Честный был. А у нас в команде за то время, пока я сомневался, ребята не то что в дипломированные тренера, в кандидаты наук повыходили! Один сезон играет студентом, другой — уже аспирантом. Когда что сдавал? Когда готовился? Если мы с ним на одних сборах едва-едва до койки каждый день доползали? А я, дурак, пример не брал. Теперь жалею. Куда идти? С пацанами в детской секции не смог — не педагог я. Туда сунулся, сюда... В цирк пробовал. На силовые номера. Говорят, не сценичный. Артистизма нет. Вот на ипподроме у меня одно время пошло... Да... Денег тех я уже домой не приносил. И Верка моя... Разочаровалась. А я под это ее разочарование как пошел... Одеколоном, правда, брезговал. Это меня, наверное, и спасло. Водка-то не по моим заработкам. Тем более я хорошо закусывать люблю. Под сукнецо у меня не идет.

— Кем же вы сейчас? — сочувственно спросила Люся.

— Да, можно сказать, никем. Числюсь на спасательной станции спасателем-водолазом. Работы никакой. Пруд как в Останкине, у телецентра, там и кошка не утонет. Тем более пьяных не стало. Ну и денег за такую «работу» — кот наплакал. Если здесь выгорит — женюсь. И детей нарожаю. Знаете, за рубежом как считается? Чем у человека больше детей, тем он, стало быть, состоятельней, а значит, авторитетней. У канадских профи у всех ребятни навалом — авторитет! — Люся только улыбнулась.

— ...Тут поставим стойку бара... — послышался голос Киреева, — я на выставке в доме Хаммера, на Краснопресненской, такие завлекательные вещи видел! Представляешь, в эту стойку что только не вмонтировано! И комбайн, и взбивалки, шинковки, хлеборезки...

— У нас тоже такое есть, — отозвался Пастухов-старший.

— Я и на внешторговские конторы выход найду!

— Будет у нас соответствующий оборот — тогда и найдешь!

Они вернулись в зал.

— Ну как? — бодрячески спросил Киреев. — Нравится?

— Да тут пока еще особенно нечему нравиться, — отозвался Борис. — Но место бойкое, народу, как я наблюдаю, много здесь ходит.

— А как вам, Кирилл Степанович?

— А мне все всегда нравится. Были бы люди хорошие.

— Тогда решим первый вопрос. Какие работы, какими силами необходимо произвести в первую очередь?

— Убраться бы тут надо, — оценивающе глянув на полы, сказала Люся. — Прямо и не знаю, кто тут возьмется. Из «Зари» такие капризные...

— Сейчас, Люсенька, я поднимусь наверх, позову жену, вы с ней, как добрые хозяюшки...

— Как наверх? — оторопел Глеб. — Разве ты тут?..

— Ты не узнал дом моей мамы?

V

Кафе назвали «Ветерок». Без претензий. Киреев устраивал конкурс названий, но путного ничего не выходило, все крутились вокруг стандартных «посадов», «харчевен», «огоньков». Хотели назвать и эдак, по-прибалтийски, — «У... чего-то». Или кого-то. Однако архитектурных и прочих городских достопримечательностей поблизости не имелось, кругом стояли блочные дома, никаких ассоциаций со стариной. Да и райисполком торопил. Открываться было пора, рекламу давать. Вот и назвали как назвалось. Люся придумала «Ветерок». А почему бы нет?

Открылись, составили недельное меню. Народ поначалу шел робко, но к концу третьей недели в обеденное время у дверей уже стояла очередь, и волей-неволей Кириллу пришлось-таки исполнять обязанности швейцара. Теперь он в шутку именовал себя «экспедитором-уборщиком, и. о. швейцара» — и Люся поняла, что не особенно лестны сии занятия закатившейся спортивной звезде. А сама Люся теперь после работы пулей летела в кафе, чтобы помочь Лиде прибраться, перемыть посуду, поставить пироги к утру (с завтраками пока не клеилось, народ все же не приучен по утрам бывать в заведениях, а приезжих в этом районе почти нет), но пироги шли и так. Иногда Кирилл выходил с ними к метро — раскупали споро. Киреев стал прикалывать к корзине картонную рекламу — «Кафе «Ветерок» — и адрес. Так что покупатели теперь знали, куда идти, чтобы отведать пироги с черемухой, с куртом и яйцом, курники и банницу с брынзой. И по утрам начала появляться клиентура. Для ранних посетителей стали покупать творог у частников на рынке. К двенадцати он расходился целиком. Лида не могла нарадоваться. Она теперь ходила на службу через день, используя льготы для матерей малолетних детей. А Ленусю сдали в детсад. Лида не ленилась, как это бывало дома, — вертелась. Тут все вертелись.

Прошел месяц. Киреев подсчитал прибыль — и все обомлели... Хорошо! Не зря вертелись день и ночь до седьмого пота.

— Эдак через год импортное оборудование купим, — довольно улыбался Пастухов-старший.

— Подождите, что скажет фининспектор, — невесело предупреждал Киреев, поглядывая в ведомость. — Не круто ли забираем? Ладно, я в райисполком...

С утра Кирееву позвонили из прокуратуры. На вопрос, по какому поводу его приглашают, молодая, судя по голосу, женщина ответила уклончиво: «За вами замечены нарушения соцзаконности». Киреев тут же подумал о работе «Ветерка», о том, кто и что мог «накапать». По существу, беспокоиться было не о чем. Но на всякий случай он попросил перенести встречу в прокуратуре на вторую половину дня, рассудив, что с документами в руках, с документами, в которых полный ажур, ему будет проще объяснить, что он и его сотрудники-кооператоры работают честно, исключительно в рамках законности.

По пути в исполком он вспомнил мемуары об Алексее Толстом, где Наталья Крандиевская очень выразительно обрисовала, как писатель в сердцах разбил пишущую машинку потому как при «таких налогах писать вовсе бессмысленно». Вспоминал и «Разговор с фининспектором...» Маяковского. То была, конечно, литература, но на мажорный лад она, однако, не настраивала.

Но в райисполкоме все прошло гладко. Отчитался, получил нужные бумаги, зашел в ближайшую сберкассу, уплатил. Все как по маслу.

Не рассчитал, что освободится так быстро, на прием в прокуратуру было еще рано. Взял такси, поехал за Ленусей в детский сад, хотя туда тоже было рано. Не отпускал такси, пока собирал дочку. Она упрямилась, уходить не хотела — ее уже укладывали спать. Но он настоял, посадил девочку в такси. Она перестала капризничать, увлекшись ездой в автомобиле, но вид был утомленный — бледненькая. «Это и к лучшему, что она так смотрится...» — подумал Киреев и заколебался: не стоит ли и ему переодеться? Впрочем, костюм на нем был далеко не новый, и рубашка не первой свежести, как и положено в конце педели человеку, который работает, а не дурака валяет. Они немного погуляли с Ленусей в небольшом скверике напротив того старинного особняка, который пригрел прокурорских работников. Киреев специально избрал для прогулки аллейку погрязней, чтобы его новые ботинки утратили блеск и издали напоминали стоптанные.

Ровно без пяти три к особнячку подкатили голубые «Жигули». Высокая молодая женщина в широкополой кокетливой шляпе, меховом ондатровом жакете — последний крик моды — привычным жестом вогнала ключ в замок автомобильной дверцы. «Однако!..» — оценил Киреев, поняв, что это и есть та самая Татьяна Львовна Сергеева, ему описали ее достаточно подробно.

Когда они встретились в кабинете, уже не было экстравагантной шляпы и шикарного жакета — был строгий синий прокурорский мундир, который, впрочем, сидел на ней как костюм от дорогого портного и, несомненно, шел к стройной фигуре и светлым пышным волосам.

«Она либо дочь весьма достойных родителей, либо прекрасно выдана замуж, — подумал Киреев, почувствовав запах «Же-Озе» — восьмидесятирублевых французских духов. — Либо...»

— Извините, Татьяна Львовна, что я с ребенком. Оставить, понимаете ли, не с кем, — извиняющимся тоном проговорил Виктор Николаевич.

Сергеева так холодно посмотрела на девочку, что Киреев сразу понял — своих детей у нее пока нет.

— Хорошо, — сказала она, поправляя обеими руками прическу, словно перед ней сидел не мужчина, а так... нечто. — На вас, гражданин Киреев, поступили сигналы о противоправных поступках.

— Минутку, Татьяна Львовна. Я, кажется, несмотря на сигналы, не совершил доказанно противоправных действий, чтобы вы могли именовать меня гражданином. Так что в социальном отношении мы с вами пока на равных, и будьте любезны...

Сергеева наконец увидела его. Посмотрела с минуту в лицо, криво улыбнулась:

— Ради бога... Привычка. Так вот, товарищ Киреев, на каком основании вы сняли пломбы, — она придвинула к себе какие-то документы, — с опечатанной участковым инспектором двери квартиры номер двадцать три дома номер два по улице Алых Роз, в которой до апреля этого года проживала умершая Киреева?

— Прежде всего умершая, как вы говорите, — он печально потупился, — умершая Киреева — это моя мать, вот ее бабушка. А снял пломбы я невольно. Я живу в этой квартире, и, выходя утром, даже не заметил, что сорвал. Поставил об этом в известность нашего участкового. Но я напомнил ему, что квартира отходит мне, поэтому ему не стоит волноваться и повторять неуместные манипуляции с пломбами.

— Как это не стоит волноваться? — Сергеева надменно подняла брови. — Вы, товарищ Киреев, что, не знаете закона?

— Я все знаю, Татьяна Львовна. Я понимаю, что после смерти мамы я должен был выехать из квартиры, в которой прожил с семьей более пятнадцати лет, ведя при этом общее с родителями хозяйство. Оставлять насиженное место, отлаженный быт...

Он вовремя сказал о ведении общего хозяйства, отлаженном быте — на гладком, покрытом персиковой крем-пудрой лице Сергеевой появилось замешательство.

— Позвольте, — медленно проговорила она, — какое общее хозяйство?.. Вы же прописаны в другом месте. На улице Даргомыжского.

— Совершенно верно. Но я пятнадцать с лишним лет жил с матерью, вел с ней общее хозяйство. Людские судьбы складываются настолько по-разному, что... Татьяна Львовна, моя больная мать не могла жить одна. А я не могу сейчас вернуться туда, где прописан. В той квартире проживает моя замужняя старшая дочь от первого брака со своей семьей — мужем и двумя детьми. На площадь к своей нынешней супруге, ее маме, — он кивнул на Леночку, сонно покачивающуюся на стуле, — я тоже не имею морального права: там, в комнате коммунальной квартиры, буквально ютятся моя теща и свояченица. Куда же нам деваться? Честно говоря, я был крайне удивлен, когда увидел эти пломбы. В отделении милиции прекрасно известно, что на правлении кооператива, к которому относится дом два по улице Алых Роз, сейчас решается вопрос о моем приеме в члены ЖСК и передаче квартиры матери мне как сыну и единственному наследнику. Вопрос в стадии оформления.

— Так... Следовательно, проживать по месту своей прописки и прописки своей жены вы не можете. Документы у вас с собой?

— Простите, какие?

— Ну, на квартиру, меня интересует выписка из домовой книги по улице Даргомыжского. Документы по месту прописки вашей жены. Копия заявления в ЖСК. Мне ведь нужно реагировать.

«В конце концов эта муть, склока семейная, перетрется. Есть пломбы, нет пломб... Говорим о человеческом факторе, а в формальности упираемся, как бараны в новые ворота. Действительно, какие же могут быть пломбы, когда в квартире живут люди?» — подумала Сергеева, но, словно споткнувшись о свою мысль, тут же спросила недоверчиво:

— Одно неясно, гражданин Киреев, если вы находились дома в момент опечатывания дверей, почему не вышли, не отозвались?

Он неопределенно пожал плечами, но нашелся довольно быстро:

— Вероятно, дело происходило утром. Жена ушла на службу, дочку увела в садик, а я, видите ли, Татьяна Львовна, человек свободной профессии. Я вполне мог накануне этого события всю ночь работать. После этого я так сплю, хоть канонада — не услышу.

Она вяло улыбнулась.

— Счастливый вы человек. Так вы поняли, какие документы вам следует принести?

— Разумеется. Думаю, в самом скором времени я принесу вам и копию постановления правления о моем приеме в члены кооператива. И все ваши вопросы окажутся автоматически сняты.

— Что ж, я очень рада, что недоразумение так легко разрешилось. Всего доброго, товарищ Киреев. Но не тяните, это в ваших интересах.

«А что, собственно, мне тянуть? Бумаги подделывать мне не нужно, — подумал он. — Одного я не выяснил, кто же заявил на меня в прокуратуру? Соседи?»

— Извините, Татьяна Львовна, я заранее готов принять ваш отказ, если мой вопрос нарушает служебную тайну. Но не могли бы вы объяснить, кто пожаловался? Повторяю, начальник отделения милиции, начальник паспортного стола полностью в курсе дела и в виде исключения...

— Да-да, — кивнула Сергеева, — сигнал поступил не из милиции. Пришло письмо за подписью граждан Киреевой и Пожарской.

— Вы знаете, что это мои родные сестры? — потрясенно спросил Киреев.

— Конечно, — равнодушно отозвалась помощник paйонного прокурора. — Собственно, это и позволяет мне в известной степени допускать исключение из обязательного общего правила. Видимо, у вас семейный спор? Я не ошиблась?

— Да нет, вовсе нет...

— Ну, словом, это ваше семейное дело. И тем не менее формальности я соблюдать обязана. Так же, как и вы, товарищ Киреев. Жду вас через... Думаю, недели на оформление вам хватит.

Он опять взял такси, подъехал к дому. Сквозь витрину за одним из столиков своего кафе увидел Лиду.

— Иди к маме, — сказал Леночке, — пусть она тебе мороженого даст, с вареньем, дядя Глеб сегодня готовил... — а сам направился на кухню, к Глебу.

— Привет, Глебушка, как дела?

— Скоро вечерний гость пойдет.

— Потчевать чем будешь?

— Борис привез отличную баранину с рынка и языки. Уже объявили в меню шурпу, чанахи, плов, манты. Из выпечки сегодня шаньги — с картофелем, с зеленым луком, с творогом... Про языки я тебе сказал?

Они зашли в маленькую комнатку, где стоял сейф с документами, выручкой и рабочий стол с телефоном, за которым обычно сидели Виктор Николаевич или Борис, если ему нужно было делать заказы.

— Что-то меню у тебя больно обширное сегодня, — с сомнением проговорил Киреев, — успеешь все блюда распродать?

— Конечно. У меня всего понемножку. А Боря придумал над меню плакат вывесить: «Сегодня мы угощаем блюдами из баранины».

— Длинно. Надо короче, ярче. Например: «У нас в гостях чайхана». И заваривай зеленый чай.

— А вот зеленого чая у нас как раз и нет. А мысль недурна.

— Сейчас пошлю Виноградова на Кировскую.

В зале Виноградов уже включил недавно купленную в кредит акустическую систему. Звучал Рей Кониф. «А ведь это только у нас, — с гордостью отметил Киреев. — Только у нас можно теперь послушать настоящую джазовую музыку, а не модный трень-брень, от которого глохнут в ресторанах и на дискотеках». Он поспешно пошел к выходу, даже не поговорив с женой. Ленуська ей расскажет все — и что надо, и что не надо.

VI

Александр Павлович Павлов четвертый год работал в Прокуратуре РСФСР. Десять лет назад он не мог бы себе и представить, какие люди окажутся сидящими напротив него, следователя по особо важным делам, на привинченном к полу табурете в камере следственного изолятора. Шлюзы прорвались, и звания, чины, должности, деньги, связи — все, что многие годы служило всеоткупающей индульгенцией, оказалось сметено.

Сегодня Павлов занимался необычной для себя работой — вел прием граждан. По специальному графику его осуществляют все ответственные работники Прокуратуры России.

В кабинет вошли две немолодые, но очень следящие за собой женщины: хорошая косметика, неброские, весьма элегантные туалеты. Павлов понял, это сестры. Очень похожи.

Женщины переглянулись, словно спросили друг у друга, кому из них начать — начала та, что показалась выше ростом:

— Видите ли, мы так устали ходить по замкнутому кругу, мы так устали, извините, от вранья в самых авторитетных кабинетах, что... Нам о вас говорили как о человеке знающем и, главное, справедливом. Как о неподкупном человеке.

— Пожалуй, это главное, — тихо заговорила вторая сестра. — До чего же мы дожили! Все только за деньги. И закон поворачивается куда угодно. Но ведь правда-то существует? От нее все равно не уйти?

— Хотел бы на это надеяться, — кивнул Павлов. Он не любил комплиментов. При его должности порой комплимент нечто вроде взятки.

— Понимаете, — снова заговорила та, что была повыше. — Нам с сестрой уже ничего и не надо. Но до того обидно! Мы хотим одного — справедливости. Да, Варя?

Ее сестра кивнула:

— Смешно, но он нам даже по сувенирчику не дал на память о маме.

— Кто? — не понял Павлов. — Районный прокурор, на которого вы, судя по заявлению, жалуетесь?

— Брат. Районный прокурор, начальник райотдела милиции, районный нотариус, завотделом распределения жилплощади в райисполкоме — это все марионетки у него в руках. В руках нашего брата.

Павлов глянул на женщин с любопытством. Кто же такой их брат?

— Давайте познакомимся для начала, — сказал Павлов. — Это вы подписывали жалобу на помощника прокурора Сергееву? Стало быть, вы, — он повернулся к той, кого сестра назвала Варей, — Киреева Варвара Николаевна. А вы, значит, Анна Николаевна Пожарская?

— Да. Урожденная Киреева. Киреев Виктор Николаевич — наш брат. Таких, как он, давно надо сажать на скамью подсудимых.

— Вот как! — недоверчиво покачал головой Павлов.

В последние годы в судах все чаще стали слушаться дела по разделу наследуемого имущества между родственниками. Да, люди теперь живут обеспеченнее. Но как эти дела обнажают подчас глубоко спрятанную, спящую в людях жадность, как сеют они рознь между самыми близкими! Вот, пожалуйста, не поделили на троих дачу, и засудить готовы родного брата! Ну да, в своем заявлении они уже намекают и на взятки, и на круговую поруку, и на прочее лихоимство, обеспеченное якобы кошельком братца.

Павлов склонился над документами, аккуратно сложенными сестрами в тонкую голубую папочку. Итак, помощник районного прокурора Сергеева обвинялась ими в том, что сквозь пальцы посмотрела на действия милиции, не опечатавшей своевременно квартиру умершей гражданки Киреевой М. В., не воспрепятствовавшей проживанию в квартире не прописанных на этой площади сына покойной и членов его семьи. Далее сестры жаловались на Сергееву, что она не рассмотрела их жалобу на нотариуса Ивлеву, которая якобы нарушила закон о наследовании, умышленно не проведя описи имущества, подлежащего разделу. А это уж совсем любопытно: Сергеева не приняла надлежащих мер против незаконного решения районного народного суда об отмене решения общего собрания членов ЖСК, отказавшего Кирееву в приеме в кооператив. Значит, в деле не все так просто, как кажется этим милым с виду женщинам.

— Кто ваш брат? — спросил Павлов.

Варвара Николаевна покраснела:

— Стыдно сказать, в кого он превратился. Наш отец, генерал Киреев, перевернулся бы в гробу!

«О господи, — мелькнуло в голове у Павлова. — Началось! Сразу норовят задавить титулами. Генералы, министры, маршалы... Отцы, дядья, знакомые... Надоело. И при этом сами же требуют социальной справедливости!»

Сестры ничего не прочитали на его лице. Все их мысли были сосредоточены, видимо, на более выгодных для себя ответах на вопросы о брате.

Анна Николаевна иронично подняла брови:

— Что ты говоришь, Варя! Он у нас всегда на острие событий. Наш брат недавно поменял профессию журналиста на дело председателя кооперативного кафе. Это же так популярно! Он, правда, экономист по образованию, так что, возможно, наконец-то оказался на своем месте. Организовал себе справку об инвалидности второй группы... Как жениться на шестом десятке и дитем обзаводиться — он здоров как бык! А, что там!.. Он делец. И всегда был дельцом.

«Значит, их отец тот самый генерал Киреев... Довольно известный военный конструктор, — наконец понял Павлов. — Каково же может быть наследство, за которое вступили в борьбу эти трое? И все трое, видимо, далеко не нищие люди, что характерно!»

— Наш отец, генерал Киреев, военный инженер, профессор... Он вел кафедру в академии, он лауреат трех Государственных премий, у него много трудов. Больше всего я страдаю от того, что гибнет, просто гибнет уникальная библиотека отца. Сожительница нашего брата половину уже отправила к букинистам, — скова заговорила Варвара Николаевна.

— Минутку... Однако среди документов, — Павлов постучал карандашом но папке, — я не вижу самого необходимого. Коли у вас имущественный спор, почему же вы не обратитесь в суд?

— У нас не приняли иск, — ответила Анна Николаевна.

— Почему же?

— На том основании, что мы не предъявили опись имущества, да и нет ее у нас. Нотариус же нам заявила, что, по словам нашего брата, все документы и сберкнижки находятся у нас. А на самом деле все эти документы он из рук не выпускает.

— В том числе и опись имущества?

— Опись имущества, повторяю, вообще не производилась. Нотариус нам объяснила, что брат не впустил в квартиру мамы нотариального исполнителя, а нотариус не имеет полномочий принудить брата.

— Более того, — перебила сестру Варвара Николаевна, — брат подал в суд, и его признали единственным наследником. Это же прямое оскорбление памяти родителей! Разве нас не существует? Или нас мама на стороне прижила?

— Но ведь деньги по вкладам в сберкассах вы получили... — пожал плечами Павлов. Он уже ничего не понимал, сестры говорили о нарушениях настолько элементарных правил, что он с трудом верил в подобную реальность. — Раз вам выдали часть вкладов отца и матери, следовательно, наследницами вы признаны. Не так ли?

— В этой части, наверное, да, — дружно кивнули сестры.

— Ну что ж, я попытаюсь разобраться в этом деле, — Павлов постарался улыбнуться помягче.

Когда Киреева и Пожарская ушли, Павлов внимательно, делая выписки, еще раз прочитал все документы. Они вырисовывали картину по меньшей мере странную. Чтобы разобраться, нужно ответить хотя бы на следующие вопросы: почему правление ЖСК после смерти Киреевой не опечатало квартиру? Почему районный отдел милиции, куда обратились сестры с жалобой на администрацию ЖСК, не предпринял соответствующих мер? Какова была реакция районной прокуратуры на жалобу сестер о непринятии мер милицией по выселению из квартиры их матери незаконно проживающих лиц и обеспечению охраны имущества? По каким причинам до сих пор не составлена нотариальная опись имущества, подлежащего разделу между наследниками? Как понимать позицию руководства ЖСК, не выселившего Киреева с жилплощади, однако согласно решению общего собрания не принявшего его в члены кооператива? На каком основании суд признал неправомерность решения общего собрания ЖСК об отказе Кирееву в приеме в кооператив?

Павлов пунктуально выписал все вопросы и, перечитав их, вышел в коридор, чтобы пригласить следующего посетителя. По коридору шел его старый друг полковник МВД Быков.

— О, привет... Ты случайно не ко мне?

— Нет, к твоему начальству. А ты что не в своем кабинете сидишь? Опять повысили?

— Пока нет, — улыбнулся Павлов. — Сижу на приеме. Втравливаюсь в наследственную тяжбу. Кстати, между детками человека уважаемого и известного — генерала Киреева. Вот кошмар!

— М-да, — согласился Быков, — знакомая фамилия. Летающие танки... крепости... Сын, по-моему, журналист. Он что, тоже судится?!

— Это с ним собираются судиться сестры. Надо же, какой ерундой заниматься приходится! — вздохнул следователь.

Полковник положил руку ему на плечо:

— Ладно, Саша, я побежал. Звони, не пропадай.

VII

Киреев вышел из кафе. Такси не было. Двинулся к перекрестку.

«У нас в гостях чайхана» — конечно, неплохо, как и зеленый чай для любителя. Но это не выход, — рассуждал про себя Виктор Николаевич. — Вообще все, что происходило за время после открытия, не совсем то. И спиртным мы не торгуем. Хорошо это или плохо, но с Квакиным из-за ерунды ссориться не буду. Пока дело крутится на уровне самоокупаемости. На уровне поддержания штанов, чтобы не упали. Но не ради же этого я...»

Показался зеленый огонек такси. Киреев энергично вытянул руку. Машина остановилась, он привычным броском занял переднее сиденье.

— В Мневники. По Хорошевке поворот налево сразу за памятником Зорге.

— Знаю, — покровительственно сказал таксист, — туда народ валом валит. Там фирменный мебельный финский...

Когда уже подъехали к дому Федора, Киреев засомневался — зря не позвонил, вдруг Федора и дома-то нет. А куда ему деваться, с другой стороны? Но на всякий случай сказал водителю:

— Я вас попрошу, подождите, пока я позвоню из автомата. Может быть, придется еще ехать по другому адресу.

Тот с готовностью кивнул.

Телефон Федора ответил сразу. К сообщению, что гость стоит внизу и сейчас поднимется, тот отнесся так спокойно, словно они общались пять раз на дню. «Понимает, что я могу еще пригодиться, — подумал Виктор Николаевич. — И чувство благодарности должно сработать. Где бы он сейчас был, если бы не мои связи?»

В домах этого типа лифт почему-то останавливался на площадках между этажами. Киреев так никогда и не помнил, подниматься ли вверх или спускаться вниз. Пошел вниз. Не ошибся. Федор уже стоял на пороге квартиры — в тапочках на босу ногу, в адидасовском влагонепроницаемом костюме, заспанный.

«Он так и спал в этой пленочной упаковке?» — усмехнулся про себя Виктор Николаевич.

— Отдыхаешь?

— Ага, помылся... Сомлел.

— Ясно, после бани — дело святое. А я к тебе с рабочим визитом.

— Проходи... Нинки дома нет, в кино прохлаждается. А может, еще где. Как меня скинули, я ей мало интересен стал. Смотри, как бы Лидка твоя тоже интереса не утратила в связи с угасанием твоей журналистской популярности.

— Лидка популярность видит только в одном — в титях-митях. Сейчас мои гонорары резко возросли.

— Что, пошла твоя лавочка?

— Извини, кафе. Заходи при случае. С Ниной.

— Напоить все равно не напоишь, а вкусно пожрать я дома можно. Прошу...

Они вошли в кабинет Федора Сергеевича Преснецова. Старинная мебель всегда интересовала Виктора Николаевича, и всегда порог этой небольшой, очень тесной комнаты он переступал, испытывая легкую зависть. Очень вовремя подсуетился Федор, когда ломали старую Молчановку и несчастные коренные москвичи, переезжая в новостройки, по бросовой цене, а иногда вовсе за так отдавали мебель красного дерева. Шкафы, горки, серванты, зеркала не вмещались в приплюснутые квартирки блочных пятиэтажек. Сколько раз потом Виктор Николаевич упрекал себя за несообразительность. И хранить было где, и хороший краснодеревщик-реставратор был тогда под рукой...

— Водки хочешь? — спросил Федор, доставая из-за стеклянной дверцы книжного шкафа бутылку «Столичной».

— Нет, спасибо.

— Ну а я выпью с твоего позволения.

«Сколько уже не работает, а все пьет... — подумал Киреев, снова внимательно, придирчиво оглядев кабинет. — Нет, пока не исчезло ни одной ценной безделушки. И в книжных рядах прорех не видно. Даже, кажется, появилось что-то новое. Нинка бриллиантики спускает? Если только по рукам продает. В скупку им нести свои камушки опасно. Могли бы и мне предложить. Я бы с удовольствием взял, для Ленуськи».

Преснецов налил рюмку, поставил ее на инкрустированный александровского стиля дамский письменный столик, пить не стал, вопросительно поглядел на Киреева:

— Ну?..

— Кто у тебя остался на холодильнике?

— Практически никого.

— А Балакин? Его же не тронули.

— Уполз в область. — Федор тяжело, будто сокрушаясь, вздохнул и опрокинул рюмку, высоко задрав голову.

— В качестве кого? — осведомился Киреев. — Далеко от системы он все равно уйти не мог.

— Главбух в совхозе «Зеленодолье».

— Ну и что у него там есть?

— А что тебе надо? Как я понимаю, тебе нужны продукты для твоей забегаловки? Так у него найдутся. Мясо, молоко, овощи.

— Карп есть? Рыба?

— Не в курсе. Может быть. Сейчас модно в лужи мальков запускать. Тебя с ним свести, что ли?

— До чего же ты, Федяша, деловой человек... — вздохнул Киреев, поглаживая шелковые подлокотники кресла времен Очакова и покоренья Крыма. — С тобой много и не поговоришь...

— А что время тратить... — Он опять налил себе водки.

— Мне рыба нужна, рыба.

— Понятно... Слушай, а у тебя дочь-то где живет? И мужик у нее вроде моряк.

— Военный моряк, он рыбу не ловит.

— Ха, можно подумать, он на весь Янтарпилс один капитан и ни с кем водки не пьет. Вот сразу видно, Николаевич, что нашего хлеба ты еще не поел. Иначе у тебя машинка, — он постучал себя по лбу, — знаешь, как бы все варианты просчитывала?

— Раз с холодильником туго, выводи на совхоз.

— Сам туда будешь наведываться?

— У меня, во-первых, зам есть, а во-вторых, экспедитор. Виноградов Кирилл, тот самый, старая звезда.

— А... Не боишься, что пропьет твою лавочку?

— Он недавно в общество трезвости вступил.

— Это он у тебя авторитет зарабатывает, — хмыкнул Федор. — Слушай, а Виноградов, и тот, второй, они, надеюсь, понимают, что почем в этом мире? Сообразят, что Балакин не за спасибо и не по номиналу?..

— Главное, это мне понятно.

— Угу, — наклонившись, он вдруг вытащил из ящика стола телефонный аппарат — вполне современный, самый обычный, польский.

— Господи, — изумился Киреев, — зачем ты его прячешь?

— Чтобы ансамбль не нарушать, — снял трубку, но накручивать диск не стал, спросил, прищурившись:

— Слушай, Витек, а что я с этого буду иметь?

— А что ты хочешь? — тем же тоном поинтересовался Киреев. — У тебя все есть. Главное, у тебя есть свобода.

— Ты думаешь, я тебе за нее обязан? — Преснецов медленно покачал головой. — Нет, Витенька, это ты тогда просто только со мной сквитался. Неужели я тебе мало помог в твоей непростой биографии генеральского никчемного сынка с университетским дипломчиком? И опять ты не к кому-то пришел, а ко мне... Что, кормить меня бесплатно в своей закусочной будешь?

— Не знаю, что тебе и предложить, — деланно озаботился Киреев. — Дети у тебя, и те устроены, в медпомощи ты не нуждаешься... Знаешь... — Киреев весело засмеялся. — У них там, у этих капиталистов, традиция такая ресторанная есть... Если в заведение прибывает почетный гость, знаменитость, он обязательно расписывается на стене.

— Значит, звоню за роспись на стене? Не жидко?

— По-моему, приятно чувствовать себя знаменитостью. Тем более, ты и есть своего рода знаменитость. Редкого везения человек... Сейчас ведь уже забылось, что в тот момент в органах все еще оставались люди, на которых можно было воздействовать по старой памяти. И что ты просил меня об этом. А я тех людей кое-чем повязал в свое время. Это тоже мало кому известно. А вот ты сейчас пытаешься повязать меня... — Виктор Николаевич говорил медленно, как будто вяло. — Но ты знаешь, я молчать умею.

— Только поэтому и звоню Балакину, — примирительно проворчал Федор и начал набирать телефонный номер, начинающийся с пятерки.

В это время хлопнула входная дверь.

— Черт! — рявкнул Преснецов, перебросив трубку собеседнику. — Добирай: семь ноль два... — а сам принялся спешно заталкивать бутылку и рюмку за стеклянную дверцу шкафа, подальше, за книги. — Нинка пришла! Сейчас дерьма не оберешься...

К тому моменту, как жена вступила в кабинет, Преснецов сухо и деловито говорил по телефону — с таким серьезным видом, что Нина только уважительно покосилась на него, широко улыбнувшись Кирееву:

— О, как давно, как рада... Сейчас приготовлю кофе. И не отказывайтесь, Виктор! Гость всегда радость.

Он церемонно поднялся и склонился к руке хозяйки дома.

Преснецов оторвался от телефона и долгим недобрым взглядом посмотрел на согбенную спину своего гостя.

VIII

Ехать в «Зеленодолье» Киреев решил вместе с Виноградовым. На хозяйстве остались Лида, Глеб и Люся — та уже всерьез подумывала бросить к черту свое экономико-статистическое управление и целиком отдаться чистке рыночного картофеля, мойке посуды, замесу теста.

К тому же ручной труд в кафе резко сократился: купили две универсальные кухонные машины «Центр».

— За такие деньги, — сказал Глеб, задумчиво глядя на две ярко-красные с нержавейкой тумбочки, — эти «Центры» могли бы не только провернуть мясо и вымесить фарш, но и поджарить котлеты...

— А может быть, — как-то предложил Кирилл, — я переговорю с моими ребятами, махнем, Виктор Николаевич, выручку на чеки, купим в «Березке» японские посудомойки? Одну хотя бы? — Виноградов по вечерам мыл котлы...

— Никаких незаконных финансовых операций! Запомните раз и навсегда! — отозвался Киреев.

Они выехали за город.

— Виктор Николаевич, — заговорил Кирилл, когда свернули с основной магистрали, — а хорошо бы попросить Харитоныча прирезать нам часть двора. Мы бы вокруг асфальтовой площадки коробку сделали из легких прутьев, на них — тент, а под тентом — столики... Коктейли, мороженое...

— Неплохая мысль, — равнодушно отозвался Киреев, поглощенный собственными думами.

О въезде во владения совхоза «Зеленодолье» проезжего и пешего извещала здоровенная стела. Довольно быстро оказались на территории центральной усадьбы, выехали к площади, где слева — Дом культуры, справа — дирекция.

Балакин очень посвежел с тех пор, как Киреев видел его в последний раз. Лицо разгладилось, помолодело. «Что значит — на воздухе, — подивился Виктор Николаевич. — А мне и на дачу выехать некогда. Но Лиду с Ленуськой отправлять надо, непременно!.. А то Варвара с Анной ждать себя не заставят. Потом не выкуришь».

— Здравствуй, Игнат Игнатьевич, здравствуй. Тебя не узнать, — заговорил Киреев панибратски. — Помолодел ты здесь на воздухе, помолодел...

— Ага, — кивнул Балакин. — Приехал... Раньше тебя ждал. Один?

— Да нет, с помощником, вон в машине.

— Вот и пусть посидит, я сейчас.

Вернулся минут через десять.

— Позвонить следовало бы, — сказал, устраиваясь на скамье. — Без звонка дела не делаются. Неужто Федор не записал номера?

— Я звонил. Легче в Рио-де-Жанейро позвонить...

— Связь — дело загадочное. Значит, бросил писанину, на настоящее дело набрел, хорошо, Николаич. А знаешь, ту «Волжанку», что ты помог добыть, я продал. Но память не продается. Поэтому и отношусь к тебе с интересом. Но поскольку ты человек на этом поприще свежий, для начала объясню, что к чему, за счет чего. Иначе тебе непонятно будет, при чем тут старые наши отношения и как они перельются в новую фазу.

— Давай без предисловий.

— Ладно. — Балакин оглядел свои мохнатые валеночки. — Знаешь, что самое сложное в нашем деле? Покрыть недостачу — это пара пустяков. А вот от излишков грамотно избавиться — это целая история. Но и мои излишки в нашем с тобой разговоре — это только предмет. А суть в том, как мы с тобой разойдемся. Федор сказал, ты горишь на закупках. Это ясно как божий день. Ты и должен на них сгореть, потому что закупаешь по кооперативной цене, а то и по рыночной. Но мы изберем золотую середину. — Балакин достал из обтрепанного кармана старых брюк японский микрокалькулятор. На кнопочки легонько нажал.

— Смотри сюда, вот мой навар, со ста кил мяса. — В окошечках зеленые циферки показали три сотни. — Это я считаю по кооперативной цене на говядину вообще. А если вырезка? У частника вырезка по десятке идет, так что тут и вовсе навар миллионерский. И учти, тебе твои две сотни с центнера пойдут чистоганом, а я вынужден делиться с тем же завскладом. Разве справедливо? Новую «Волжанку» ты уже мне не достанешь.

— Жизнь течет, все меняется... — неопределенно отозвался Киреев. — Пусть мне останется полторы сотни Пятьдесят добавишь кладовщику из моих. Больше я не могу. Я еще и сам на ноги должен встать.

— Понял... Молодец. А то все как-то не верилось, что у тебя базовое экономическое образование. Да, пожалуй триста пятьдесят к полутораста будет честнее. Но ты не пожалеешь! Я тебе организую договор на овощи и фрукты. Шампиньоны хочешь? То-то! Но имей в виду, это уже другой склад. Я с тем кладовщиком ни-ни, понял?

— Отлично, Игнат Игнатьевич! — Киреев задумался. — Значит, у тебя два склада. Один — мясной, другой — со всем прочим... Так?

— Так точно.

— Приходно-расходные накладные и там и там одного образца?

— Разумеется. А ты что, Витюшка, хочешь и мясо получать по накладным?

— Так было бы лучше. Бланков, надеюсь, у тебя хватает?

— Неужели своих надуть решил? — Балакин предостерегающе поднял сухую ладошку, как бы заранее останавливая Киреева. — Я это сразу понял, как ты мне легко уступил полсотни.

— Не будем об этом, Игнат Игнатьевич. Хотелось бы вот чего еще — в договоре не указывать всю номенклатуру товаров.

— Ну, насчет мяса — само-собой...

— Разумеется. Я не о том. Хотелось, чтобы перечень продукции был подвижным. С одной стороны, сезонность, с другой, не всегда у вас есть, не так ли?

— Что верно, то верно. Помаракуем, сделаем. Слышал, мать твоя померла? Ну, царствие ей небесное. И говорят, квартирка тебе отходит? А твоя? Я ведь помню твою квартирку на Даргомыжского. Сдавать будешь?

— У меня там дочь.

— А я свою сдаю. Аспирантам из Закавказья. Совхоз же меня теперь служебной площадью обеспечивает. И на дачу не надо ездить. Ты родительскую дачу продавать не собираешься?

— Нет. Никогда.

— Верно, крыша над головой в наше время — крайне ценная штука. Держись за крышу.

IX

В воскресенье Киреевы с утра собирались на дачу. Но выехать по утренней свежести не удалось.

Виктор Николаевич терпеть не мог любых выяснений отношений, чего бы то ни касалось, но все его жены (почему так «везло»?), пожалуй, кроме первой, Сони, покойной Машиной матери, ввязывались в склоку с полуоборота.

— На кой ляд тебе эти мошенники? — начала Лида, едва встав с постели. — Небо в крупную клетку захотелось увидеть? Не торопись! Ленуська растет! А этот Балакин, этот Федя — проходимцы, прохвосты... Что тебя так и тянет к прохвостам?

Сначала Киреев останавливал жену испытанной фразой:

— Лида, храни очаг...

Но она лишь больше распалилась:

— Да ты посмотри, кем ты себя окружаешь! Этот твой польский грек Харитоныч чего стоит! Со мной в доме уже не здороваются! Ну и что, что за него голосуют на отчетно-выборных собраниях в правление? А кто еще эту обузу на себя возьмет? Кому охота мараться? И вообще! Вместо того, чтобы отмыться, тихо тянуть новое дело и под него спокойно свое тратить, ты... Ты что думаешь? У тебя вторая жизнь будет? Ты что, свои мешки с деньгами в гроб положишь? Жить надо! Сколько тебе лет?! Может, вторую кубышку ты и сложишь, только потратить не успеешь! Кончай с проходимцами, говорю!

В машине сидели взвинченные, ничто не радовало. А он так любил дачу! И как ее не любить? У кого теперь еще такая есть? Отец этот участок получил вскоре после войны — генеральский гектар, как тогда говорилось. Все есть — и лес, и сад, и огород с теплицей, и бассейн с рыбками, правда, повымерзли они прошлой зимой. Даже пчельник был — пчелы тоже погибли, давно, через год после смерти отца. За ними ухаживать ведь надо. А дом! Боже мой, какой дом! Его строили загорские мастера. И ведь как построили! Конечно, теперь нужно ремонтом заняться. Но договариваться с сестрами о ремонте бессмысленно. Вот закрепить дачу за собой, тогда и браться за дело. Через ветровое стекло такси Киреев увидел, что калитка их дачи отворена.

Благостное настроение, охватившее его, как ветром сдуло. «Прикатили сестрички, — подумал зло. — Лида была права, когда предлагала поменять замки».

Лида выгружала вещи, Ленуська уже скакала по дорожке между переродившимися в шиповник штамбовыми розами, Виктор Николаевич расплачивался с водителем такси.

Затем, не глядя на сестер, пошел к дому, понес вещи. Эти дачницы новоявленные уж и костры поразводили — прошлогоднюю листву жечь, перерядились в спортивно-туристические костюмы. Распоясались на его даче!

Он остановился и в упор посмотрел на сестер. Они оценили его взгляд.

— Варя, — спокойно сказала Анна, — поставь чайку. Пора перекусить.

«А я не дам ей пользоваться плитой! — злорадно подумал Виктор Николаевич. — Баллоны они привозили? Они за них платили?» — и, завернув за угол дома, перекрыл доступ газа.

Варвара показалась из кухни через пять минут. С лицом сухим и бесстрастным.

— Виктор, я не советую тебе заниматься мелкими гадостями, — подошла и включила газ.

Он сейчас же выключил. Она опять включила. Он вновь выключил. Когда Варвара снова потянулась к баллону, Виктор Николаевич резко толкнул сестру в грудь. Варвара ударилась спиной о железный ящик и закричала пронзительно, горько. Увидев в ее глазах недоумение, он еще больше рассвирепел и завопил:

— Убирайся отсюда вон!

Лидия, стоя у окна, с интересом и торжеством наблюдала за происходящим.

X

В понедельник Павлов отправился в районный нарсуд. Иск Киреева против правления жилкооператива вела судья Масленникова И. Д.

— Здравствуйте, Ирина Даниловна, — сказал он, зайдя за Масленниковой в комнату отдыха. — Вот мои документы. Мне необходимо ознакомиться с делом Киреева против правления ЖСК.

— А, да... Было такое... Здравствуйте, Александр Павлович. А что? По делу заявлен протест?

— Пока нет. Поступила жалоба.

Масленникова молча достала из шкафа папку с делом и положила ее перед Павловым:

— Знакомьтесь. А я, извините, выйду чая глотнуть...

Перевернув последний лист дела, Павлов представил себе его суть таковой. Чтобы получить квартиру матери, Кирееву необходимо стать членом жилищного кооператива. Но общее собрание его не приняло. Люди не считали основанием для приема то обстоятельство, что в этом же доме открыто кооперативное кафе во главе с Киреевым. Именно на это обстоятельство ссылался председатель правления ЖСК. Председателю возражали, напоминая, что отданная под кафе площадь прошлогодним общим собранием пайщиков предназначалась под культурно-оздоровительный комплекс. Председатель правления считал, что это решение утратило силу, ссылался и на райисполком, на его решение открыть кафе, на некоего ответственного работника Квакина. «Нужно уточнить», — отметил для себя Павлов.

А что же Масленникова? Суд отменил решение общего собрания ЖСК и рекомендовал снова рассмотреть вопрос о приеме Киреева. При этом упоминалась статья Гражданского кодекса РСФСР, которая гласит, как помнил Павлов, что предметы обычной домашней обстановки, обихода переходят к наследникам, если они проживали совместно с наследодателем до дня его смерти не менее одного года. Киреев прожил с матерью пятнадцать лет. Но он ведь претендует не только на утварь и предметы обихода, а на квартиру в целом. Нигде в наследственном праве не говорится о наследовании жилой площади. В кооперативах наследуется пай, но не площадь. Масленникова не случайно акцентировала в своем решении факт длительного проживания Киреева с матерью. А далее она указывала, что Кирееву негде больше проживать, поскольку по месту прописки живет его взрослая дочь с семьей. Вот и выписка из ДЭЗа по улице Даргомыжского: в двухкомнатной квартире фактически две семьи, трое малолетних детей — дочь Киреева от последнего брака и двое его внуков. Действительно, тяжелая ситуация. Есть и еще одна деталь: муж старшей дочери Киреева на Даргомыжского не прописан. Значит, она разведена? Вряд ли она мать-одиночка, детей-то двое. Значит, разведена. Тоже осложняющее ситуацию обстоятельство. Киреева М. В. женщина еще молодая, тридцати с небольшим, надо же дать ей возможность и личную жизнь устроить. Как-то даже неладно — у отца жизнь сложилась, у дочери — нет. Наверное, это тоже гнетет Киреева.

Пришла Масленникова.

— Ирина Даниловна, я посмотрел дело, действительно неординарная ситуация. Вы беседовали со старшей дочерью Киреева?

— А зачем? Она претензий не предъявляет.

— Старшая дочь Киреева должна была быть вызвана в суд и опрошена.

— Да что еще прояснять! Вы бы видели этого человека, Киреева! До сих пор в таком горе после утраты матери! — возмутилась Ирина Даниловна. — Рядом ребенок, жмется к отцу, словно чувствует, что вот-вот лишится крыши над головой. А там уже сложившийся быт. Ребенок ходит в детский сад рядом с домом, в спортивную секцию, тоже недалеко. И все это ломать? Мы же люди и должны понимать...

— Все так, но Киреев не единственный наследник, и здесь, — Павлов постучал карандашом по обложке папки, — должно быть это сказано.

— О господи, — вдруг вздохнула Масленникова, — подождите, Александр Павлович... Вспомнила! Ко мне приходили две женщины. Точно! Сестры его! С жалобой на милицию и нотариат. И я их отправила в отдел юстиции... А что же они тянут? Замоталась, — она сокрушенно покачала головой, — это у вас в прокуратуре, видимо, свободный режим, а у меня — конвейер.

XI

«Человечек, — определила про себя Люся, едва увидев Балакина. — Осколок от человека». Почему так, не могла понять. Почувствовала, и все. Она увязалась с Борисом и Виноградовым в «Зеленодолье» получать продукты, потому что хотела на обратном пути заехать в Малаховку, в тот магазин, где много лет проработал Борис. Скопилась определенная сумма, та, на которую можно не просто купить что-то, а вообще можно покупать: прийти в хороший универмаг и не ломать голову выбором — если я куплю то-то, уже не смогу купить того-то, а купить и то, и другое, и третье. Вот такая сумма впервые в жизни скопилась в семье Люси и Бориса Пастуховых. Выписывая накладную, Балакин покосился на Люсю. На ней был индийский брючный костюм — Лида себе купила, но он ей мал оказался, уступила. Костюм, между прочим, из «Березки» — Люсе он очень нравился. Модно, ярко, кругом заклепочки, удобно и не жарко, но Балакину, видно, броский наряд не по душе пришелся.

— Давай, иди, получай... — протянул накладную Борису. — В следующий раз, — опять бросил на Люсю тяжелый взгляд поверх очков, — разделяй дела и пленэр. До четверга, привет...

Люсе стало совестно. Надо было остаться в машине с Кириллом. Но не хотелось. Настроение у него было не ахти, он не балагурил, как обычно, не рассказывал интересных историй из своего спортивного прошлого, о чем-то думал явно озабоченно. Неужели из-за вчерашнего? Люся вспомнила, как после закрытия Кирилл из-за какой-то ерунды сцепился с Лехой, безобидным парнем, который приходит убирать тару за двадцатку в месяц, на красненькое-то Лехе не хватает в нынешних условиях. Так что сидеть рядом с угрюмым Кириллом ей не улыбалось, и она пошла следом за мужем в контору.

— Кирилл, ты сейчас на Егорьевское ориентир бери, — сказал Борис, когда они покончили со вторым складом — получили телятину. До этого на первом они загрузились огурцами, зеленым луком, творогом. — Там я покажу, как к Малаховке повернуть.

Магазин выглядел непритязательно. Казалось, что и товар в нем на самый повседневный, самый невзыскательный спрос. Но так лишь казалось.

Люся с Кириллом потянулись вдоль прилавков, а Борис сразу прошел к Фоме Фомичу, своему бывшему директору.

— Знал, что ты рано или поздно вернешься.

— Здравствуйте, Фома Фомич, — Борис широко, даже заискивающе улыбался: неужели, робел, он все-таки утратил расположение этого милого старика? — Я по дороге завернул.

— Тянет, однако, к нам?

— Честно говоря, скучаю без коллектива. Без вас, — признался Пастухов.

— Без хороших людей и правда скучно. А приехал-то, говори, зачем?

— Навестить хотел. А вы меня в штыки, — Борис невольно сделал шаг назад в тесной директорской комнатушке.

— Если в гости, садись, — Фома Фомич наконец улыбнулся. — Садись, не стесняйся, частничек... А что подзуживаю — обида на тебя не отпускает.

— Человек, Фома Фомич, ищет, где лучше...

— Ага, а рыба... Только в придонной темени невода не видать. Знаешь об этом?

— Да нет, там все нормально. Честно. Люди солидные. Все вполне достойно.

— Рассказывай, интересно ведь... — Фома Фомич усмехнулся. — Большую я жизнь прожил, много видел, а вот к новым этим веяниям никак не приживусь. Читаю, умом понимаю, а на сердце преграда стоит.

— Это от робости, Фома Фомич. Робеют люди от такого резкого поворота во взглядах на экономику, да и на все... А за границей, в соцстранах, давно так... И хорошо.

— По телеку видел. У них по-всякому быть может, у нас только по-нашему. — Фома Фомич вдруг оборвал себя, словно не хотел договаривать. — А жить, значит, стал лучше. Приоделся, гляжу...

— Да... — неопределенно протянул Борис.

— Сколько тебе в месяц положили?

— Все от выручки зависит. Мы же на самоокупаемости. Как постараешься, так и получишь. У меня иной раз до четырехсот. А Глеб, мой брат, он поваром, так и семьсот, и восемьсот имеет.

— Это после выплаты налога? — удивился Фома Фомич. — Интересно, конечно. Ну а публика идет к вам? Вы ведь дороже берете. А у жен какая калькуляция по утрам — вот тебе, касатик, рупь на обед, шестьдесят копеек на сигареты. И себе рублешник отложит перекусить, а то и сэкономит его, по магазинам перерыв пробегав.

— Мы в центре, люди идут к нам. У нас быстро, вкусно. Котел маленький, поэтому получается прямо по-домашнему. Продукты качественные, воровать никто не норовит, себя невыгодно обирать. Так что в кастрюлю — полную выкладку. И у Глеба руки золотые.

— А вечером?

— Вечером вроде маленького ресторана. Раз в неделю дискотеку для молодежи устраиваем. Ребята — народ невзыскательный, небогатый. Мы им хорошую музыку и что подешевле — жюльены, оладьи с медом, блинчики, сладкое, соки, мороженое... И Глебу разгрузка. А молодежи главное — музыка хорошая. Кирилл Виноградов — за диск-жокея, в зале — не протолкнешься. Ребятня, знаете, как на него глядит? Во все глаза! Живая знаменитость...

— Ну, заезжай... — сказал Фома Фомич на прощание. — А если что, возвращайся.

Люся покупала самозабвенно. Мерила кофточки, туфельки, перебирала в руках белье. В ее сумке уже лежал большой сверток.

— Я сейчас такие весенние сапоги оторвала! — упоенно сообщила мужу. — «Робингудовки», Австрия. Сто рэ... Умереть — уснуть!

Кирилл стоял возле полок с магнитофонами и телевизорами, был поглощен разглядыванием какой-то сверхмодерновой акустической системы.

— Жаль, денег не взял, — сказал он Борису. — Хотя бы предупредили, братцы: мол, бери, Виноградов, заначку, едем в клевое место.

— У меня казенные деньги остались. У Люськи попросим, — предложил Борис.

Кирилл покосился хмуро:

— Не... Это ты брось. Казенные даже в долг трогать нельзя. Чтобы в привычку не вошло. Это дело святое. А скурвиться легко. Не надо, Боря, никогда не надо.

XII

От плиты шел сладкий дух ржаного хлеба. Глеб сидел за пишущей машинкой и печатал обеденное меню. Вошел Киреев.

— Над чем пыхтишь? Что печешь? — спросил весело. — Почему черняшкой пахнет?

— Ржаную муку в нашем магазине вчера давали. Я взял десяток килограммов, — отозвался Глеб, не поднимая головы. — Калитки пеку с картошкой и пшенкой. Забытый рецепт... А вот как выкрутиться завтра, не знаю, — он посмотрел на Виктора Николаевича. — Что-то Бориса долго нет. Раньше тебе надо было отправлять его в «Зеленодолье». Не успеем к ужину, придется дуть на Черемушкинский рынок. А там свинина по десятке кило. Это будет такое блюдо, что самим придется платить, есть и плакать.

— Вегетарианцев нынче мало, и по кафе они не ходят.

В кухню заглянула Люся:

— Виктор Николаевич, там вас спрашивают...

Посреди зала, неуверенно оглядываясь, стоял молодой человек с папкой под мышкой.

— Я вас слушаю, — подошел к нему Киреев.

— Дело в том... Где бы мы могли поговорить? — Молодой человек никак не мог найти верный тон.

Виктор Николаевич провел его в свой кабинет. Молодой человек выложил на письменный стол несколько документов.

— Я из нотариата, исполнитель.

— Ничего не понимаю, — с деланной растерянностью произнес Киреев.

— Так вы ознакомьтесь, — молодой человек подвинул бумаги ближе к Кирееву. — Тут все сказано. Речь идет об имуществе умершей Киреевой Марии Викторовны.

— Вы что же, товарищ, собираетесь опись производить?

— Это моя обязанность. Тем более, я ведь прихожу сюда уже какой раз, а вас дома нет. И разве вы не получали наши извещения, направленные по месту вашей прописки на улицу Даргомыжского?

— Я там не проживаю. Это практически квартира дочери. Она мне ничего не передавала.

— Странно, — удивился молодой человек. Он несколько раз приезжал на улицу Даргомыжского, звонил, стучал в дверь, но там не открывали. Ему даже показалось, что квартира нежилая. Но всяко бывает в жизни. — Ну, так что же, — сказал исполнитель, — давайте поднимемся и приступим...

— Об этом не может быть и речи, — сурово заявил Виктор Николаевич. — Какая опись? Нотариус товарищ Ивлева знает, что я собираюсь возместить сестрам их долю деньгами.

— Но я пришел с поручением произвести опись...

— А я вам говорю — не позволю! Не позволю даже входить с этой целью в дом, где жили и умерли мои родители!

— Но ведь необходимо установить размер компенсации, — нашелся молодой человек.

— Мои сестры отлично знают, что и во сколько может быть оценено. А для меня существуют вещи, которым — в моральном плане! — нет цены! И сестрам моим передайте, — продолжал он с пафосом. — Если не верят мне на слово, пусть обращаются в суд! Да, в суд! Если они посмеют трепать по судам имя брата, отца и матери.

«А в суде у меня относительно благополучно, — подумал Киреев. — Там меня еще и поддержат... Если возникнут затруднения, обращусь к Квакину. Тот умеет идти напролом».

— Что же делать, Виктор Николаевич, — молодой человек покачал головой. — Придется мне составить акт, — он поднялся и, не прощаясь, пошел к выходу.

Пожалуй, это был его единственный волевой и должностной поступок.

Киреев призадумался. Ясно, что сестры завертелись. Эх, надо было сдержаться в воскресенье!.. Вероятно, в дело влезла прокуратура, хотя с прокуроршей Сергеевой, считал Киреев, он ловко утряс все вопросы. Но что могло подвести? «Где у меня слабо? — спросил себя Виктор Николаевич. — Харитоныч будет молчать, ему не хватало новой судимости. Он о прежней вспоминать боится. С Балакиным все чисто. Моя некоторая помощь разным людям? Ну, те сами мне слишком многим обязаны, кроме, пожалуй, одного... Да, кроме одного. Что касается той паспортистки с Даргомыжского, она давно на пенсии, если вообще жива. Да и разве назовешь тот дешевенький подарок взяткой? Только при очень воспаленном воображении. Стало быть, остается Дьяченко... Этот вариант надо срочно проработать!»

Он потянулся к телефонному аппарату, начал набирать междугородку, но раздумал. Разговоры такого рода предпочтительнее вести с глазу на глаз. А чтобы дочь не всполошилась и не поняла ничего, есть хороший повод для встречи с ней — пусть повлияет на теток. Они Машу весьма уважают. А для своих тоже есть повод поехать в Янтарпилс, решил Киреев, вспоминая разговор с Глебом.

Он вернулся на кухню. Глеб громыхал овощерезкой.

— Слушай, Глеб, мне нужно уехать на несколько дней. Пусть Борис дела на себя возьмет. Я хочу выйти на рыболовецкий колхоз и договориться о поставках. Ты прав, свиные отбивные даже для себя — непозволительная роскошь.

— На Машу рассчитываешь? — улыбнулся Глеб. — Привет передавай. Я ее совсем маленькой помню. Хорошенькая, умненькая была девочка.

Виктор Николаевич его не слушал. Поглощенный собственными мыслями, вышел во двор, где уже стояла машина Бориса.

— Боря, на два слова... Я уезжаю, все оставляю на тебя.

— Когда вернетесь, Виктор Николаевич? — спросил Борис, вытаскивая из машины ящик.

— Не знаю. Через пару дней или немного позже. Как ты сегодня съездил?

— Как обычно. Привез мясо, грибы, цветную капусту. Вот, возьмите накладные.

— Хорошо, — Киреев сложил листки.

— Только у самой окружной ГАИ остановило, — отозвался Виноградов, принимая у Бориса ящик.

— Что такое? — нахмурился Киреев.

— Да так, ерунда, — отмахнулся Борис. — Грузы проверяли, всех останавливали, кто с грузом. Накладные посмотрели, и все.

— Номера не списывали?

— Нет... — неуверенно протянул Пастухов-младший. — Кирилл, они ничего не писали?

— А черт его знает... У меня и права забрали, и накладные. Прошли в «стакан». Вернулись, взяли под козырек, как водится. Все в порядке, Виктор Николаевич. Не берите в голову. Когда вы едете?

— Сейчас.

У служебного входа Киреева нагнал Леха, подсобный рабочий.

— Хозяин, слышал, уезжаете? А как же я? Моя двадцатка?

— Держи, — хмуро на ходу бросил Киреев и не глядя протянул из толстого бумажника две десятки.

XIII

Федор Преснецов уныло смотрел в сад сквозь плетенку верандных окон. Бывало, здесь, на даче Игната Игнатьевича Балакина, все колесом вертелось, когда бывали гости. Шашлычный дух скручивал слюнные железы всей округе. Вон там, на площадке меж розовых кустов, всегда ставили самовар на еловых шишках. А стол накрывали между яблонями, если что, можно и закусить терпким, сладко-кислым яблочком прямо с ветки. А теперь... Даже розы, и те не цветут... Чай будет, конечно, из чайника. Вместо шашлыка — какой-то полуфабрикат со сковородки. А как иначе? Все правильно. Теперь вся общественность забыла, что для вторжения в чужой дом требуется санкция прокурора. Так и прутся подглядеть, все ли в трезвости пребывают, нет ли чего антиобщественного, асоциального... По труду ли существует раб божий али по потребностям. И сиди теперь, перемалывай воспоминания на веранде, при запертой калитке, с одной бутылкой втроем. Хорошо еще, Балакин после всех приключений пить стал аккуратнее — сердце человеческое, оно не железное, столько натерпелся мужик, еще и сивуху на «мотор» вешать — рискованно. Внуков надо поднимать. Конечно, денег у Игната Игнатьевича и на внуков, и на правнуков хватит. А вот связи, горестно подумал Федор, связи растеряются, если с Игнатом что стрясется. А деньги нынче — это только приложение к связям, без надежных людей и верных выходов — деньги так, мертвый груз, теперь еще и опасный.

Преснецов взял бутыль «Золотого кольца», с сожалением убедился, что уровень жидкости в ней опустился ниже середины, и будто нехотя разлил по рюмкам. Балакин чиркнул по своей рюмке ногтем, мол, достаточно... Третий гость, старый знакомый Игната Игнатьевича, начальник дальневосточного порта местного значения, был уже навеселе и даже не замечал, как в его рюмке появляется новая порция. Дальневосточный гость, как понял Федор, прибыл на дачу, уже «поддав». Он что-то хотел спеть, потом хотел включить магнитофон, кончил же просмотром заумной телепередачи — на экран глазел с детским изумлением, высоко подняв брови, не в силах постичь того, что показывалось, о чем рассказывалось — впрочем, понять это было нелегко и на трезвую голову.

— Пойдем, Федя, проветриться требуется, — вдруг сказал Балакин. — Пойдем, на моей любимой скамеечке посидим. — Игнат Игнатьевич, сопя, поднялся из-за стола. Преснецов поспешно налил себе еще одну рюмку, единым глотком выпил и заторопился следом за хозяином — не зря вызывал Балакин, — на скамеечке любимой, среди глухой стены шиповника и жасмина запрятанной, Балакин обычно оговаривал самое важное, самое потаенное...

Выйдя на крылечко, Федор шумно вздохнул, подставляя лицо ветерку. Жарко было на веранде сидеть, солнце сквозь стекло немилосердно пекло, как в хорошей парилке. Спросил:

— Банька-то твоя, Игнат, еще служит?

— Служить-то служит... — уклонился от прямого ответа Балакин, но Преснецов понял: гостевых помывок не устраивается. Скромнее, ох, скромнее приходится жить! Нелегкие времена, что и говорить.

Буйный колючий кустарник так плотно обступил любимую скамью Балакина, что Преснецову казалось — вот-вот колючки вопьются в спину. Видно, пришлось Игнату и от услуг платного садовника отказаться — не из-за денег, конечно, из-за лишних разговоров. А сам забыл, как и секатор в руки брать.

— Слушай, — Балакин уселся поудобнее. — Приезжал ко мне Николаич со всей своей компанией. По-моему, зря ты меня в это дело втравил. Но сделанного не воротишь. Поэтому нужно обсудить.

— Господи, да что такое? — не понял Федор.

— Бога в черных делах не поминай, бог этого не любит. Была с ними бабенка, жена киреевского помощника. Мне тебе рассказывать не надо, навидался дамочек. Так вот, те, что к деньгам, к хорошим магазинам, дорогим портным и дефициту дорвались, особенно тщательны в своем облике. А жена Пастухова... На ней костюм был с чужого плеча. — Игнат из-под бровей значительно посмотрел на Федора. — А на ком бывают чужие наряды? Ну, не молчи, догадывайся... — Преснецов пожал плечами. — На ряженых, дорогой. Вот... Это первое, что мне не понравилось. Могу я думать, что женщина, выдающая себя за жену Пастухова, одетая в чужой импортный дефицитный костюм, — переодетая лейтенантша-милиционер? Могу. И стал я рассуждать дальше. Ты видел Бориса Пастухова?

— Нет, — дрогнувшим голосом ответил Федор.

— Жаль. А то и тебе бы показалось подозрительным, что человек с таким лицом взялся за наше хитроумное дело.

— Что, «валенок»? — с облегчением спросил Федор.

— Если бы... У него обличье комсомольского вожака. А хочешь — передовика с плаката. Или опера, работающего под простака.

— Да хватит, Игнат... Бдительность, конечно, нужна, но...

— Ты подожди. Я еще не все сказал. Знаешь, кто у Киреева в кафе экспедитором и шофером служит?

— Виноградов, член сборной, хоккеист...

— А где ты видел, чтобы эти короли жизни, спортсмены, при титулах и медалях в кооператоры, тем более в экспедиторы шли. Я точно знаю, куда они пристраиваются, когда в тираж выходят. По канцеляриям спортивным сидят, во-первых, во-вторых, в дипкурьеры идут, а у кого сила и сноровка уцелели, — Балакин со значением поднял указательный палец, — опять-таки отправляются в МВД. В розыскники, в оперативники! Там их спортивная ловкость очень нужна. Так сказать, при задержаниях с применением...

— Игнат, твоя озабоченность объяснима, но есть же логика!

— У меня своя логика. Как только Киреев завел со мной дела, тут же в совхозе — проверка за проверкой, разные комиссии: и районные, и областные. Но суть одна. Ищут. И что примечательно: люди, которые, приезжают, ни мне, ни нашему директору практически не знакомы. Вот.

— Если ты думаешь, что Киреев... — Преснецов вдруг вспомнил недавно прочитанный политический детектив времен февральской революции, документальный, серьезный. — В Азефы Витек не годится. И на попа Гапона не тянет...

Взгляд Балакина был так остр, что Федор почти протрезвел. А Игнат Игнатьевич продолжил:

— Не тянет? То, как мы с ним мяском играемся, — пустячок. Особенно если учесть былые достижения. Уж через что мы прошли! А он уцелел, хотя сидел на самом гребешке. Через кого рыба к нам на холодильник поступала? Кто был на связи между нами, поставщиками и Треуховым? Киреев! Так-то! А его даже в качестве свидетеля не вызывали, когда Треухова взяли.

— Так ювелирно же работали...

— Они тоже ювелирно работали, МВД-то... А может, тогда-то его и завербовали. Хочешь жить, хочешь свободы — так помоги выловить остальных, но доказательно. И смотри, как он легко в это новаторское предприятие затесался. Без посторонней заинтересованной помощи вмиг кафе не откроешь. Я знаю. Мне говорили. А Витек только захотел — и пожалуйста. Все это нужно кое-кому!..

— Нет, не верю. — Преснецов сломал сухую ветку.

— А я тебя не заставляю верить. Я прошу подумать. Еще такой факт. Зачем это Киреев пришел к тебе первому? Он что, не мог сразу мне позвонить? Телефончика у него не сохранилось? Он, жук, найдет, когда ему чего надо, из-под земли.

— Он приходил ко мне, потому что искал выход на холодильник. А я его к тебе послал, ведь холодильнику как боевому подразделению давно хана. А что везет Кирееву, так ему всю жизнь везет. Под везучей звездой родился.

— Меня не надо агитировать. Я знаю, на чем он выехал. Орал громче всех, когда еще студентиком был. По целинам катался. Только вкалывал там не руками, а языком. А тогда все по целинам катались и все орали, у кого была луженая глотка и пара незатасканных мыслишек. А если еще родственники репрессированные, так вообще... Правда, репрессированных родственников у Киреева не было, зато папаша был — герой войны, герой труда... Крикуны-то те в клетчатых ковбоечках, кроме людей не изверившихся да как-то прижившихся, после кто спился, кто диссидентами назвался, а кто... скурвился. Чихнули они на высокие принципы. А что? Логика развития. Орали, ничего не выкричали, так надо руки включать, а руки к себе подгребают. Это мне все понятно. Как понятно и другое. Времена изменились, и этот блестящий везучий курвяк изменился вместе с ними. Он привык жить на гребне. Сейчас, чтобы удержаться на гребне, ему выгодно не просто полить грязью былое, но и... помочь разоблачить. И не на словах — на деле, вот что ценно сегодня — дело. К тебе он к первому явился прозондировать, чем ты дышишь, на что живешь и как.

Преснецов только вздыхал. Он вспомнил, как когда-то давно Балакин да еще кое-кто из тех, кого уж и на свете нет (утихли или отбывают заслуженное этим двадцатилетием), познакомились с этим умницей Киреевым. Треухов называл его другом и братом. Сначала было любопытно, потом временами противно слушать изящные идейные речевки. Затем интересно стало наблюдать, как этот изощренный демагог строит изощренные комбинации. Правда, бывало, посмеивались над Киреевым: не профессионал, не видит, что путь к деньгам куда короче, чем тот извилистый, на который он чаще всего выбирается. Даже там, где не надо, где только дурак не положит в карман провороненное добро. Но он не сбивался, а результат получал не худший, чем те, кто пер напролом. Конечно, спускал Киреев нажитое быстрее, за это его тоже осуждали. Но каждому свое. Кирееву — женщины и роскошь. Привык генеральский сынок серебром с саксонского фарфора жрать. «А в общем, — подумал Федор, — нам всем, пробившимся к «житухе», к водке, к деликатесам, к шмоткам, к сертификатам, к уверенности, что завтра не надо думать про наличность, всем нам Витек нравился тем, что он со своими высокими мыслями, красивыми речами, генеральским происхождением, изворотливостью и приличными манерами, в сущности, такой же подонок, как и мы. И если нам еще есть чем оправдать, так сказать, грехопадение, мол, с детства слаще морковки не ели ничего, то ему не оправдаться, он по сути своей подонок и вор». Федор окончательно протрезвел.

— Игнатьич, а что же теперь делать? — шепотом спросил Балакина. — Ведь если... Если Киреев нас разоблачит, если он раскроет нашу операцию «Море»... Если одно это размотать — нам конец, крышка!

— Да брось ты свои блатные приемы! — выкрикнул зло Балакин. — Операция «Море»! Это хорошо звучало тогда, когда вон там, на полянке, где самовар ставили, Треухов млел, а там, в баньке под сауну, знатная персона парилась, которая с той операции «Море» рыбку жрала под дармовой коньяк «Греми». Жрал он, зная, как дважды два, и откуда рыбка, и почему ему позволено ее жрать, и за что в багажник его служебной «Волжанки» ему ящик «Посольской» положен. А сейчас ты о тех временах забудь! А что нам делать с Киреевым, я и сам думаю. Посмотрим... Как дело пойдет. Если я еще что замечу, то все. И ты смотри в оба. Пьянствуй поменьше, Нинку предупреди. На худой конец есть человек... На него и будем надеяться. Я тебя с ним познакомлю. Человек верный. Имя у него хорошее. Мне нравится. Артем. В переводе с греческого — охотник.

XIV

Маша сидела над толстой рукописью, пристроившись сбоку к обеденному столу на кухне, и было ей себя до слез жалко. Читала, поправляла ошибки — а еще писать внутреннюю рецензию, желательно положительную, поскольку автор местный, а в издательстве установка: «варягов» заворачивать, своих пропускать. Впрочем, установка не железная, а зависящая от сиюминутной конъюнктуры — художественный уровень особой роли при этом не играет. Когда в областной газете работала, сколько она написала острых газетных материалов против рутины, делячества и так называемых «соображений»! Стало быть, все зря?!

Маша продолжала читать необыкновенно скучное произведение.

«Или это только у нас так, в провинции? — подумалось ей. — В Москве, в Ленинграде, где существует подлинная литература, должно быть, все иначе. Однако если, например, взять...» В дверь позвонили. Маша удивилась. Детям из школы рано, Феликс полтора месяца назад ушел в автономку. Его еще долго не будет. Соседки на работе. Почта? Дворник?

На пороге стоял отец. Это была мистика. Ведь только что она подумала именно о нем. В столичных издательствах при всей их столичности и ориентации на самых-самых больших писателей тем не менее хорошими тиражами в прекрасном оформлении выходили и его книги, откровенная компилятивная халтура на злобу дня.

— Папа? — У Маши широко раскрылись глаза. — Откуда ты? Почему без звонка? Я бы встретила...

— Пройти можно? Я уже третий день у вас, — ответил Киреев, снимая пиджак, раздумывая, не попросить ли тапочки зятя: после вчерашней беготни по дюнам болели ноги. — Был в колхозе «Звейнекс», заключал договор о поставках. Чаю дашь? Как у тебя дела?

— Да ничего, — вздохнула Маша. — Очень трудно, правда, противостоять демагогии...

— Что поделаешь, — Виктор Николаевич усмехнулся. — Как дети, Феликс?

— Все хорошо. Феликс в автономке.

— А друзья? Кстати, как поживает Дьяченко? Ваш приятель, который жил с Феликсом в одной комнате академического общежития? Я, помню, немного помогал парню в свое время.

— А... — Маша кивнула. — Да, Дьяченко. Был такой. Кажется, ты помог ему с машиной? Он ведь перед поступлением в академию с Кубы вернулся. А теперь служит на другом флоте, даже не знаю, на каком точно. А что?

— Да так... Думал, поддерживаете отношения. Хотел привет передать. — «Замечательно, что она не помнит, не знает сути... Великолепно!» — подумал с облегчением. — А к тебе у меня маленькая просьба, Марусенька.

— Да, папа?

— Не могла бы ты пообщаться письменно или по телефону со своими тетушками и выяснить их намерения в отношении меня? Они вдруг стали крайне агрессивны. Бегают в прокуратуру, жалуются. И всего лишь потому, что я изъявил желание жить в доме собственных родителей!

— Признаться, папа, из писем тети Ани я поняла другое, — осторожно сказала Маша. — Они хотят кое-что из вещей, хотя бы на память, а ты возражаешь. Они хотят жить на даче, а ты не позволяешь. В общем, я их понимаю. Честно говоря, я тоже хотела бы иметь некоторые дедушкины книги, что-то из тех вещей, которые я знала с детства. Не забывай, я выросла в той самой квартире...

— Дорогая моя, — Киреев широко улыбался. — Ты ведь умная девочка. Напиши им, что я не могу позволить разорять родительское гнездо. Кстати, это и в твоих интересах. Ты и Лена — мои прямые наследницы.

— Папа, я, к сожалению, хорошо знаю твою жену. А ты — мое мнение о ней.

— Это мнение внушено тебе твоими тетками. Она не так меркантильна, как вы все считаете.

— Допустим, папа. Но давай хотя бы с глазу на глаз назовем вещи своими именами. Бабушка жила у Ани, у Вари, у меня.

— Разумеется, когда Леночка была крошкой. Ребенок кричал, это беспокоило маму.

— Однако ты отправил ее ко мне именно тогда, когда у меня кричало два младенца, в этой двухкомнатной, а не в трехкомнатной, как на улице Алых Роз.

— Мама болела, ей был необходим морской воздух. Не отправлять же ее в санаторий — нонсенс! По-моему, тогда ты все это отлично понимала... — пожал плечами Виктор Николаевич.

— Да, я понимала, как плохо бабушке с твоей Лидией. Лида даже не кормила ее!

— Я боюсь, Маруся, сейчас мы начнем ссориться. Я бы не хотел этого.

— И я не хочу. Но считаю, что претензии теток вполне обоснованы и законом и моралью.

Он слушал дочь и думал: «О Дьяченко она не помнит и не знает. А вот с наследством может подвести. Но что любопытно: ни сестры, ни эта умная дурочка не поняли главного — почему я так борюсь за наследство. Почему иду на все ради... в общем-то, незначительной суммы».

XV

Павлов рассматривал человека с университетским ромбиком на кителе.

Авдеев Павел Андреевич, майор милиции, начальник паспортного стола районного отдела внутренних дел. Много вопросов к этому человеку накопилось у Александра Павловича. Особенно после вчерашней беседы с Круглисом Казимиром Харитоновичем.

Ну, разумеется, Авдеев прекрасно знал, как должен был действовать — о чем говорить! Да, он должен был выселить непрописанных родственников умершей квартиросъемщицы, опломбировать квартиру независимо от обстоятельств наследования, способствовать нотариату в охране имущества.

—Участковый заходил, — объяснял Авдеев, — квартиру пломбировал, только они срывали...

— Кто — они?

— Ясно, Киреевы. Вообще-то...

Павлова потрясало обыденное спокойствие, безразличие в лице Авдеева, с которым он буднично пояснял вещи, ни в какие ворота не лезущие. Будто подобные нарушения в его «епархии» происходят так часто, что он устал придавать им какое-либо значение.

— Вы мне свое «вообще-то» оставьте! — невольно повысил он голос. — Говорите по существу. Вы докладывали начальнику отдела? Кто контролировал участкового? Что вы, лично вы, предприняли против явных нарушений? Конкретно?! Или вы согласны с этими нарушениями, так вас понимать?

— Да нет, что вы, товарищ Павлов... — Авдеев даже отстранился.

— Так вы все-таки докладывали начальнику?

— Да наш начальник все знал, — вяло сказал Авдеев. — Знал. Но... Вообще-то... Простите, — майор насупился, глянул исподлобья. — Вы бы видели Киреева... Девочка маленькая. Такое горе. Никогда не видел, чтобы мужик рыдал. А он рыдал. И девочка. Он все время с девочкой. Деть некуда. У вас бы тоже рука не поднялась.

— Человеческий фактор, — усмехнулся Павлов, вспомнив судью Масленникову: та говорила о Кирееве почти теми же словами.

— Вот-вот, человеческий фактор... Закон у нас ведь гуманный.

— Да, наш закон гуманен, но это не отрицает необходимости его исполнения. Поэтому я вынужден писать вашему руководству представление о грубом неисполнении вами, майор Авдеев, служебных обязанностей и, как следствие, о вашем несоответствии занимаемой должности. Вы свободны.

Авдеев вдруг словно проснулся. В бесстрастном лице появилось нечто взволнованное: естественно, лично задет. Сидит, не уходит.

— У вас есть что сказать по существу?

— Видите ли, товарищ Павлов, — майор поерзал на стуле. — Вообще-то... Простите. Вполне конкретно дело было так. Мне позвонили... Даже не позвонили. На совещании в райисполкоме мне завотделом торговли товарищ Квакин сказал, что к квартирному вопросу товарища Киреева следует отнестись повнимательнее, не буквоедски. Товарищ Квакин отзывался о сестрах Киреева плохо. — Авдеев потупился. — И я их видел. Понял: алчные они.

— Алчные они или нет, в данном случае значения не имеет. Они не посягают на долю брата. Они свое получить не могут. В том числе потому, что определенные лица, в том числе и вы, майор Авдеев, извините за выражение, играют с законом в кошки-мышки.

— Да нет... Какие кошки-мышки... Я, можно сказать, указание получил. В форме дружеского совета. Мы все люди подневольные, разве секрет? В общем, задача так формулировалась: время оттянуть. Вопрос о передаче Кирееву квартиры в ЖСК решался, чего же человеку с места трогаться? А в ЖСК, сказал Квакин, все будет в рядке. Так вроде оно и есть на деле.

— Вы оказались заинтересованы в получении Киреевым квартиры?

— Я — нет, — Авдеев побледнел, догадавшись о смысле, который вложил Павлов в свой вопрос.

— А товарищ Квакин?

— Не знаю...

— Тогда объясните, как вы и, с ваших слов, Квакин стали заинтересованными лицами в деле незаконного получения Киреевым кооперативной квартиры? Вам известно, что Киреев располагает отдельной квартирой в другом районе?

— Знаю, прописан вроде на площади жены, в коммуналке. А интерес... — Авдеев потер руками белое, помертвевшее лицо, — нет, клянусь, интереса у меня не было. Я просьбу, если хотите, указание товарища Квакина исполнял.

«Наконец-то ты, голубчик, заговорил внятно», — подумал Павлов. Не нравился ему этот майор...

— Итак, вы исполняли указание Квакина, допустим. Тогда почему вы не объяснили своего отношения к делу Киреева помощнику районного прокурора Сергеевой? Более того, вы ввели ее в заблуждение. Вы уверили ее, что квартира опечатана, закон соблюден, все в порядке. Зачем вы прикрыли Квакина? Это же именно так выглядит — сейчас, на мой взгляд.

— Да не принято о таких указаниях распространяться, сами знаете, — пожал плечами Авдеев. — Что касается Сергеевой, не очень-то я ее уверял! Сказал, что все будет в порядке. Не первый день с ней дело имею. Если она вопросом занималась, то почему не довела его до конца? Вот на кого представление надо писать, товарищ Павлов. А что до Квакина... Был у него интерес. Не в вашем смысле, но был. В этом доме, в ЖСК, на первом этаже, где раньше выставочный зальчик был, Киреев кооперативное кафе открыл. А кооператив в общепите, сами знаете, дело новое, райисполком в нем заинтересован. Квакин мне, между прочим, очень внятно насчет препон новому делу разъяснил. Ну что мне вам рассказывать?.. — Авдеев отвел глаза. — Тем более в итоге все равно будет по-квакински, по-киреевски. Потому что у них за спиной новое прогрессивное дело, которому мешать, если хотите, аполитично.

— А вам не приходило в голову, майор, что даже самое новое дело должно делаться чистыми руками, в русле закона? Иначе дело окажется скомпрометировано. Кстати, вы знаете, что сейчас происходит в кафе «Ветерок»?

Авдеев пожал плечами:

— Я своими вопросами занимаюсь.

«Значит, либо Авдеев не был на оперативке у начальника отдела внутренних дел, либо тот на этой оперативке не информировал о кафе».

XVI

Киреев никогда не сообщал о возвращении. Являлся и все. Вероятно, потому что еще до рождения Лены, когда жил с Лидой незарегистрированным, все думал застать, разоблачить. Боялся этого, но думал. Ведь по здравому размышлению двадцать два года разницы наталкивают на определенные сомнения. Конечно, годы шли, Лида вела себя так, что заподозрить ее в чем-либо было трудно, но из командировок Виктор Николаевич все равно всегда возвращался внезапно. На всякий случай.

На повороте с проспекта улицу Алых Роз обнесли забором, оставив узкий проход, «кирпич» повесили — что-то приспичило ремонтировать, и такси остановилось на углу. К счастью, багаж невелик — старый портфель со сменой белья и бумагами.

Вспомнил, какое сегодня число — нечетное, значит, Лида не на службе, в кафе — и ускорил шаг.

Издалека еще, из-за забора, перегородившего улицу, увидел — не тянется очередь к «Ветерку», хотя время обеденное. Удивился, обычно завсегдатаи заранее выстраиваются в борьбе за одно из пятидесяти посадочных мест.

На дверях болталась написанная от руки табличка «Учет». Кто велел? Зачем? Ведь решили же — никаких антрактов! Когда учитывать, когда санитарию наводить — сугубо внутреннее дело, посетитель не должен страдать, Противный холодок пробежал по спине — проверка сверху? Но Квакин железно обещал: никаких вмешательств, пока дело окончательно не станет на ноги.

Киреев толкнул дверь, она оказалась закрыта на замок. Постучал, потом позвонил. Сквозь матовое стекло увидел Виноградова. Дверь открылась — вид у Кирилла был словно с жуткого перепоя. Мрачно взглянув, Виноградов удивленно протянул: «А...» — и ни здрасьте тебе, ничего: повернулся спиной и пошел в вал, шаркая ногами.

— Привет, ребятишки! Что у вас стряслось? Почему вид похоронный? — бодрячески завопрошал Киреев. — В чем дело?

У гардероба стояла Лида — бледная, злая.

— Ты почему так долго? — тоже без предисловий. — Твоя доченька не удосужилась передать? Или ты у нее не был? — Тон грозный.

Да что у них происходит?

— Звонила как дура, телеграмму дала! Море и сосны не отпускали?

—Умер кто? — раздраженно спросил Киреев.

— Хуже, — прохрипела Лида. — Бориса арестовали.

— Что?!

— Вчера утром на квартире, — отрывисто проговорил Кирилл. — Люську ждем. Она поехала выяснять...

Киреев взял себя в руки, пошел в зал, сел за первый столик. Теперь уже Виноградов и Лида поплелись за ним.

— Где Глеб?

— У него с сердцем плохо. Инфаркт даже предполагают, — ответил Виноградов, — в больницу взяли.

— Вот, значит, что у вас за «учет»... — хмыкнул Киреев, никак не осмыслив еще весь кошмар происшедшего. — Кто арестовал, за что?

— Убеждена, все из-за его языка! — Лида резко кивнула на Виноградова. — Он Леху рассчитал с треском! Глеб и Борис поддержали, и вот... Что, мешал тебе Леха? Враки это все были, враки! Ты побежал, он и отомстил... Сволочь!

— Ничего не понимаю! — пожал плечами Киреев. — Какая связь? Леха, Кирилл, Борис... Кто куда побежал? При чем тут этот несчастный бич?

— А при том, Виктор Николаевич, — начал Виноградов, и Киреев почувствовал, как он закипает. — При том, что я не желаю снова ходить в драной майке и считать гроши! Не желаю! А Леха этот после восьми водкой спекулировал. Здесь, в кафе! Между прочим, в том числе и в розлив. Десятка стакан, то есть двухсотка. Я давно за ним заметил. Что же мне было делать — спокойно наблюдать?

— Вот-вот! И выпустил джинна из бутылки. А Борис, который отвечал за все, пострадал. И дело тоже. За что боролись, — Лида презрительно фыркнула, — на то и напоролись. Тоже мне, борец за трезвость! «Торпеду» уже вынул? Перестроился?

— Тихо, — Киреев жестом остановил жену. — Этого не может быть. Рассказывай толково, Кирилл. А ты молчи, — приказал Лиде.

Виноградов собрался с мыслями, сосредоточенно глядя в одну точку, пожевал губами. Лида отвернулась.

Киреев окинул взглядом зал. Пусто. Даже холодно. День пасмурный, поэтому?..

— Я давно заподозрил, что Леха спекулирует водкой, — раздался глухой голос Виноградова, — решил пронаблюдать, чтобы убедиться. Никому не говорил, потому что оклеветать человека — самое простое дело. А такому мужику, как Леха, сойти с дистанции — раз плюнуть. В этом смысле все сходилось. Представил себе картину: не дай бог — милиция. Но не успел с ним разделаться. В этот день, накануне ареста Бориса, общественники приходили. Не знаю откуда. Только потом, когда Люся принесла им ужин, говорят: «Контрольный заказ» — и к весам, и за калькуляцией. Но все обошлось нормально, с ними Глеб и Борис объяснялись. Никаких претензий. Только пока они там проверку устраивали, я смекнул: а ну как дальше пойдет эта контрольная?.. Не вовремя смекнул, как утверждает ваша супруга. Но я испугался. И на задний двор! Тем более уже девятый час. Самое время, как говорится. И буквально за руку этого мерзавца схватил!

Из груди Киреева вырвалось нечто нечленораздельное, но явно горестное.

— Нет, в зубы я ему не давал, — по-своему понял это восклицание Виноградов. — Я с ним культурно расплатился и сказал коротко и ясно: «Пошел вон!» А он юзом-юзом — и к Борису за защитой. А там общественники. И то ли общественники уже прознали про Лехины аферы, то ли вообще это были не общественники, а... Сами понимаете кто. Наутро Бориса арестовали. Вчера. А контроль был позавчера.

«Это когда я с Машкой тары-бары разводил... — отрешенно подумал Киреев. — Истинно, когда бог хочет наказать — он лишает разума. До Дьяченко ли мне сейчас?! Далась мне эта рыба! К рыбе не придерутся. Там все в соответствии с уставом. «Зеленодолье» — вот где слабое место! Но Балакин целиком на Борисе, меня там и не было после подписания договора. А договор законен, абсолютно. Или Борис начал собственные игры? Тогда все логично, пусть расплачивается. А я ни при чем. Глеба терять не хочется, конечно... Если с Борисом серьезно, придется мне и с Глебом расстаться — брат, никуда не денешься. Ничего, поваров в Москве пруд пруди. Значит, нужно менять троих. Люська сама уйдет. Квакин? Чем мне реально может помочь Квакин? А больше и помочь некому».

— Почему закрыли кафе? Что, жизнь остановилась? — спросил жестко.

— У нас ни продуктов, ничего... — бросила Лида.

— Ну и дураки... Это все недоразумение. Чтобы к ужину кафе открылось! В магазин идите, в угловой, на рынок трухайте... — швырнул им деньги из кармана, не считая. — Отчет составите потом.

Лида только хмыкнула. Виноградов помялся, но деньги взял.

— Но если только холодные блюда, Виктор Николаевич...

— Я в райисполком. И чтобы к вечеру вы мне кафе открыли! Ищите повара, звоните жене Глеба, ищите Люську... Или кого угодно! Иначе нас действительно закроют, и ты, мой дорогой, — в упор посмотрел на Виноградова, — опять будешь при пиковом интересе. Понял? Я тебя из дерьма вытащил! — порывисто встал, направился к выходу.

Хорошо, что в поезде побрился. Сорочка... А, бог с ней, с сорочкой! Схватил такси, хотя до райисполкома всего три троллейбусных остановки. Таксист повез, когда показал ему трешку. Показал — и бросил на переднее сиденье.

Счастье, Квакин был на месте.

Он уже все знал. Вздыхал.

— Давайте напрямик, Виктор Николаевич, — предложил мягко. — Лично я спокоен, но волнует то обстоятельство, что в наших отчетах, я же знаю, завышалась сумма доходов кафе. Замечу: регулярно завышалась.

Киреев усмехнулся. Зачем он об этом говорит? Он что, сам хочет туда, где сейчас Борька?

— ...Поэтому меня интересует, — продолжал тот, — знал ли сам Пастухов, его брат, его жена, что мы с вами договорились — дабы придать новому делу больший вес — чуть-чуть приподнимать для начала сумму оборота?

— Они ничего не знали.

— Вот и славненько. Значит, огорчаться нет причины. А я звонил уже, пытался утрясти. Даже обращался за помощью к Игорю Михайловичу, — назвал имя председателя райисполкома. — Игорь Михайлович обещал поддержку.

Киреев вспомнил, как он пришел за разрешением открыть кооперативное кафе и как Квакин сказал ему, нарочито растягивая слова:

— Я же понимаю, Виктор Николаевич, почему вы стремитесь получить под кафе именно это помещение. Я ведь понимаю, почему вы предпочитаете квартиру матери собственной квартире. И смотрю сквозь пальцы на то обстоятельство, что, имея прописку в другом районе, вы никак не входите в сферу интересов нашего исполкома. Вы понимаете, Виктор Николаевич?

Киреев «понимал». В самом деле, от решения Квакина зависело, пойдут ли в гору доходы кооператоров. А сам Квакин — что же, так и останется при своей довольно усредненной зарплате государственного служащего? С того и начались белые конверты с деньгами, которые Киреев регулярно вручал Квакину.

— Да, Игорь Михайлович обещал поддержку, — тон Квакина из вкрадчивого стал предостерегающим. — И кстати, мы с вами договорились о том, что следует предавать фигуре умолчания. Если вы будете молчать, если я буду молчать, если семейка Пастуховых и прочие ваши сотрудники действительно не в курсе... — зачем волноваться? — Квакин усмехнулся. — И надевать вчерашнюю рубашку в спешке? Это не к лицу деловому человеку.

Виктор Николаевич ответно глянул так, что Квакину стало неуютно.

XVII

«Прямо спрут какой-то, а не дело», — в сердцах сказал майор Абашкин из ОБХСС, когда они с полковником Быковым возвращались из совхоза «Зеленодолье».

Это сравнение Быков вспомнил сразу, как только генерал заговорил о Балакине.

— Когда вы, Вячеслав Иванович, вели дело по Треухову и работали с его контрагентами, Балакин проходил у вас свидетелем.

Быков помрачнел. Он был одним из многих следователей МВД СССР, которые трудились над раскрытием громкого, очень громкого дела «столпов» торговли Треухова, Певцова, Соловьева и Носова.

— Нет-нет, — заторопился внести пояснения генерал, видя изменившееся лицо полковника. — К вам у меня, да и у высокого руководства претензий нет. По делу Треухова и его компании вы и не могли ничего предъявить Балакину ввиду отсутствия наличия как говорится... А сейчас присутствие наличия налицо, — генерал усмехнулся. — Балакин тянет за собой многих. В том числе и этого человека, — генерал взял в руки письмо. — Пастухов, так его зовут. Либо Пастухов пешка в чьих-то руках, либо он сам кого-то покрывает.

— Кафе «Ветерок» — это мелкий эпизод в деле Балакина, — сухо сказал Быков, — я им не занимался.

— Я знаю, Вячеслав Иванович, чем у меня занимаются следователи по особо важным делам. Их у меня не так много. Понимаете, в этом письме что-то есть... Отнеситесь с вниманием, — и он протянул Быкову конверт.

Письмо действительно вызывало неясное тревожное чувство. «Уважаемые товарищи Министерства внутренних дел СССР! — читал Быков. — Обращается к вам небольшой коллектив магазина коопторга поселка Малаховка. Как нам сообщила жена нашего недавнего сотрудника, бывшего заместителя директора нашего магазина Б. В. Пастухова, Л. Т. Пастухова, ее муж арестован. Мы не знаем обстоятельств дела и почему арестован Б. В. Пастухов, только, со слов жены его, знаем, что из-за непорядков в совхозе «Зеленодолье», но мы уверены, что Пастухов ни в чем не виноват и виноват быть не может. — Далее следовала пространная положительная характеристика арестованного и — опасения: — Мы как чувствовали всем коллективом, что отпускать Б. В. Пастухова из магазина на работу в кооперативное кафе не надо, нельзя даже. Пастухова в это кафе сманили, потому что очень настойчиво, по словам его жены, просили, чтобы он шел туда на работу. Причины, которые выдвигал Киреев, известный журналист, когда приглашал Пастухова к себе в кафе, были самые простые и понятные, — читая, Вячеслав Иванович вздохнул. — ...Но неспроста эти уговоры были. И как теперь происходящее понимать надо, свалили на Б. В. Пастухова чужую вину. — Быков покачал головой. — ...Поэтому мы, коллектив магазина, готовы взять его на поруки в случае осуждения...» — и так далее. В конце — семь подписей, а рядом, в аккуратных скобочках, — фамилии с указанием должностей.

«Люди, как это ни прискорбно, — думал Быков, — обладают способностью искренне заблуждаться... Журналист Киреев? Уж не тот ли это Киреев, о наследственной тяжбе которого с сестрами говорил мне Павлов? Ну и ну... Чтобы известный в своей области журналист подался в кооператоры? А если и подался, так уж сразу занялся махинациями? Впрочем, видали мы перерожденцев и почище. Надо будет узнать у Павлова про наследственную тяжбу подробнее. И вообще, тот ли это Киреев? Позвоню-ка Абашкину».

Быков снял телефонную трубку.

— Пастухов, — пояснил Абашкин, — почти карманник, по примитиву отношений и комбинаций. Накуролесил, осознал. Там все элементарно. Он вел закупки от кооперативного кафе. С «Зеленодольем» кафе заключило договор. Пастухов вошел в сговор с Балакиным. Мясо продавали для кафе из искусственно образовавшихся излишков, конечно, не по госцене. В «Зеленодолье» накладных на мясо нет. В «Ветерке» тоже нет, кроме двух последних. Хотя сотрудники ГАИ держали в руках накладные, списали их номера — но эти накладные исчезли.

Абашкин помолчал. Потом сказал со вздохом:

— Понимаешь, Вячик, Пастухов твердил, что накладные он в целости и сохранности передавал Кирееву. Киреева мы допросим.

XVIII

Ленуська спала, обнажив худенькие, в ссадинах, ножки. Одеяло свисало с кроватки. Сердце Киреева затопило теплом и любовью. «Ничего, Ленуся, нам только продержаться эти дни... Только продержаться... Ах, какая дивная жизнь тебя ждет! Все для тебя... Сокровище мое последнее». Девочка была очень похожа на Виктора Николаевича, и когда он в порыве отцовской нежности прижимал ее к себе, ему казалось, что они неразделимы, что это самая сокровенная часть его самого, что ее шелковистая кожа с запахом чистоты и солнышка — это он сам. Киреев сознавался себе, что Ленуся — поздний, не слишком поначалу желанный ребенок, оказалась первой его истинной любовью. Машу он не прочувствовал, на других руках росла, у деда с бабкой; внуков почти и не знал, а женщин у него было так много, что отношения с ними, похожие и повторяющиеся, быстро приедались.

Кресло отца, в котором генерал Киреев всегда сидел, работая за письменным столом, было отодвинуто к кроватке, на него брошена Леночкина одежонка. Киреев огляделся и сел на низкий пуф от маминого трюмо — само трюмо перекочевало в их с Лидой супружескую спальню, а пуф Лиде не нравился. Сидеть на нем, и верно, было неудобно. Но Киреев сидел, глядя на стеллажи с книгами. Пушкин, Гоголь, Владимир Соловьев, Достоевский... — переводил он взгляд с корочек современных собраний на тяжелые переплеты издательства Маркса. Вот и знаменитое издание Чехова, которого Маркс на тяжелых кабальных условиях заставлял писать и писать — предприимчивый был издатель... Вот Брокгауз и Эфрон... Вот юбилейное издание Пушкина — 1937 года, — это его детство, он помнит иллюстрации, покрытые тонкой папиросной бумагой, и возле них — молодые мамины руки в кольцах — тонкие, изящные, с красивыми ногтями. Тогда ногти не красили, но у мамы с дореволюционных времен хранилась такая штучка, бархат был на ней или хорошая замша, но этой штучкой ногти отполировывались до перламутрового сияния. Так и закрепилось в памяти: иллюстрация к Пушкину — и молодые, сияющие перламутром мамины руки...

Будто толкнули — Киреев невольно резко обернулся. Словно в комнату вошел некто невидимый. Вдруг явно почувствовалось присутствие отца. Видно, дунуло в окно, сквознячок подхватил устоявшуюся пыль обивки кресла и принес старый запах — одеколона, коньяка и сигар. До самой смерти отец брился опасной бритвой, которую точил на длинном кожаном правиле, потом долго растирал щеки хорошим дорогим одеколоном. Киреев помнил, как после войны, когда отец вернулся с фронта, в их доме появились изящные флаконы с заспиртованными ветками цветов — французский трофейный одеколон. Последние годы отец покупал в «Сирени» на Калининском проспекте тоже французский одеколон, но, утверждал, уже далеко не тот. А коньяк и сигары отец обожал. Но и того и другого позволял себе понемногу, чтобы только ощутить вкус, посмаковать, насладиться — он себя берег, знал, как плохо будет без него его Мари, большой Мари, гранд-Мари, как он говорил, и Мари-маленькой, внучке. Аромат коньяка, сигар, одеколона — такой же родной, как детский запах дочки, — но неожиданное появление запаха этой смеси в комнате Киреева напугало. Будто сейчас возникнут вот в том углу стальные отцовские глаза и он холодно спросит: «Как ты посмел?» Нет, ничто не оправдало бы Виктора Николаевича. Даже если бы действительно из долин невиданных пришел сейчас отец и задал этот вопрос, на который Виктор Николаевич смог бы ответить лишь одним, патетически указав на детскую кроватку: «Ради нее...» — все равно: ни веры, ни прощения, ни спасения ему не было бы.

Чтобы избавиться от наваждения, Киреев снова заставил себя посмотреть на стеллажи с книгами. Что тут рассусоливать! Он не смог. Неужели можно подумать, что те слова ему ничего не стоили? Да он десять лет жизни сегодня оставил в кабинете следователя!

Шел с одной мыслью — нужно суметь быстро оценить ситуацию, расклад ситуации: в чью она пользу, против кого. Это трудно, но с учетом профессионализма, наработанного десятилетиями в журналистике, — можно. Вот на чем все строится: на двух квитанциях, которые дурак Борька сунул ему в ящик стола! Ну что ж, подумал тогда Киреев, и на такой поворот событий готов ответ.

Когда привели Бориса и началась то ли очная ставка, то ли перекрестный допрос, эти слова, решившие все, поставившие все точки над всеми «и», вырвались у него как бы сами собой:

— Я никогда не получал от Пастухова квитанций на мясо... — Это следователям. И Борису: — Ведь вы, Борис Васильевич, обычно говорили, что мясо приобретено вами на рынке!

— А все-таки, откуда две квитанции? Квитанции, выписанные в дни вашего отсутствия? — снова спросил полковник с тяжелым квадратным подбородком, который он то и дело потирал ладонью. — Откуда они?

— Право, не знаю... — протянул Киреев. — Я никогда не получал от Балакина накладные на мясопродукты. Да и договором с совхозом поставки мяса не предусмотрены, — твердо сказал, с искренним недоумением. — Я считал, что мясо для кафе закупается на рынке. Или у кооператоров. Разве нет, Борис Васильевич?

Пастухов ответил ему ошеломленным взглядом. «В кафе есть накладные на оговоренную договором продукцию «Зеленодолья», — лихорадочно соображал Виктор Николаевич. — И на грибы, и на овощи, и на молочные поставки. Эти же накладные и у Балакина. Все чисто? Да, все. О мясе — никаких документов ни тут, ни там. Конечно, какие-то номера зафиксировали гаишники. Допустим. Накладных с этими номерами не обнаружено у Балакина. Что это значит? Что Балакин их уничтожал. Следовательно, то были накладные на «левый» товар. До кафе эти накладные, естественно, не доходили, и не дошли, значит, их уничтожал тот, кто получал эти накладные, то есть Пастухов. Зачем он их брал? А вот как раз на тот случай, если дорожная инспекция заинтересуется провозом товара. Это же как елку под Новый год тащить по городу: чем красавица пышней и свежей, тем скорее подойдут, поинтересуются квитанцией, на каком елочном базаре куплена. Оттого продавцы елочных базаров всегда напоминают: не выбрасывайте нашу квитанцию, это документ... За порубку самовольную что положено? Вот и вся логика. А вывод... Вот его нужно подать как следует и не продешевить, — окончательно решил для себя Киреев и успокоился. — К тому же невольно помогут Виноградов и Люська. Да, они были свидетелями, как в «Зеленодолье» отпускали мясо для кафе, как выписывали накладные. А вот что было с этими накладными дальше — они понятия не имеют. Да откуда им знать? Хорошо и то, что Борис язык проглотил от ужаса».

Ошеломлен он и его, Киреева, поведением. Впрочем, на это и рассчитывал Виктор Николаевич, ожидая очной ставки; была мысль, что в любой ситуации Борис и должен язык проглотить.

Допрос продолжался. И вот наконец прозвучали те слова, которых с нетерпением ждал Виктор Николаевич:

— Почему вы, Пастухов, положили две последние квитанции в стол Киреева, когда тот отсутствовал? Почему вы не уничтожили их, как все другие?

Борис только руками развел, вспотел еще больше:

— Я всегда их туда клал... — выдавил он из себя.

И тут Киреев сказал:

— Очевидно, его заставила это сделать проверка ГАИ на дороге и мое отсутствие. Таким образом, можно было бы полагать, что накладные уничтожал я. Меня нет, и накладные целы. — Киреев нехорошо усмехнулся, заметив на себе пронзительный взгляд полковника с тяжелым подбородком. Кажется, его фамилия Быков.

...Опять порыв ветра шевельнул занавеску, опять почудился старый запах коньяка, сигар, одеколона...

«Откуда это в тебе, Витя? — донеслась из запретных глубин памяти фраза отца, сказанная незадолго до скоропостижной смерти. — Почему ты считаешь, что тебе позволено все? — Повод, из-за которого это было сказано, забылся, видно, ничтожен был, а отец любил, ох как любил с высоты своего положения преувеличивать значимость всего и вся. — Откуда эта вера во вседозволенность? Мораль одна для всех».

Мораль? Одна? Для всех? А как же насчет «морали обеспеченного класса»? Это Шоу точно показал, выведя мусорщика, ставшего миллионером. И потом... Никак не поставишь всех на одну доску. Социальная справедливость... А оклады у всех, так сказать, категорий трудящихся, однако, разные. Поднимись на ступеньку выше — тоже получишь. А не смог, так сиди, помалкивай о вседозволенности и прочем. Нет, тогда Виктор Николаевич отцу не противоречил. Это было бесполезно. У людей «старой закалки» свои критерии. Разубедить их, если они убеждены и верят — увольте, невозможно... И не стал говорить с отцом об очевидном для себя — это было в середине семидесятых. Но уже тогда Виктор Николаевич знал: раз его отец, генерал-лейтенант Киреев, всю жизнь посвятил тому, чтобы общество, в котором живут его дети, в частности, сын, процветало, раз его отец кровь, пот, мозг отдавал — все должно сторицей вернуться сыну. Что же, отец зря из сил выбивался? Общество процветай, а родной сын начинай с нуля? А мораль? Ну что такое мораль? Она оттого и разная, что люди придумывали ее ради собственного удобства. А что такое удобство?.. Комфорт. Сытость и бездумие, спокойствие за завтрашний день.

XIX

Быков ознакомил Людмилу Тимофеевну Пастухову со статьей, предусматривающей ответственность свидетеля за дачу ложных показаний. Процедура вызвала неординарную реакцию:

— Так это самая правда, знаете ли, в моих интересах!.. — В глазах Людмилы сверкал гнев праведный.

Она начала говорить о негодных порядках в «Ветерке». Вячеслав Иванович лишь кивал головой. Что ж, письмо из Малаховки, безусловно, написано под влиянием темпераментных речей этой женщины. Понять ее, конечно, можно, мужа защищает, все верно.

Затем она долго повествовала о Борисе — он такой, который никогда ни в чем... И это укладывалось в схему письма из Малаховки. Ничего нового. Пастухова далее утверждала, что никогда раньше ее муж не был знаком с Балакиным! Ладно.

— Скажите, Людмила Тимофеевна, ваше материальное положение стало намного лучше после начала работы вашего мужа в кафе?

— Ну, сначала, конечно, нет. Пока долги раздавали, за квартиру вперед заплатили... А потом — да, одеваться начали. Думали, магнитофон купим...

— А вот Виноградов... Испытал на себе какое-то изменение от прилива больших доходов?

— Не знаю. Он парень очень славный. Он будто воскресать начал. Одеваться стал лучше. Даже не дороже, нет, а тщательней и чище. И так знаете... Ну, воскресает...

— Понятно, что вы хотите сказать. Виноградов ведь знавал лучшие времена. Теперь опять стал тем Виноградовым, который имел и собственное достоинство, и тягу к престижу?

— Да. И не пьет. Он ведь Леху в шею выпер!

— Леху? Кто такой Леха?

— Виноградов его бичом называл, деклассированным подонком. Вздумал у нас водкой на заднем дворе торговать. Кирилл его и выгнал.

— Когда это произошло?

— А когда... — Она заплакала.

Быков подал воды.

— Ладно, не надо, — Пастухова отодвинула стакан. — В общем, как Киреев уехал, все так и посыпалось.

«Да, именно когда тот уехал, — отметил про себя полковник и сделал пометку: «Леха-бич, выяснить, допросить». — А не уехал ли Киреев в эти дни намеренно? Вдруг он чего-то ждал? Вдруг кто-то мог предупредить его? Как это проверить? На допросе и очной ставке Киреев держался безукоризненно. Обманутый, ошарашенный человек...» — И опять Быков подумал о двух не уничтоженных Пастуховым накладных из «Зеленодолья». Почему они остались целенькими именно в дни отсутствия Киреева? Но это же не улика — ни для обвинения Киреева, ни для оправдания Пастухова.

— Скажите, Людмила Тимофеевна, когда вы познакомились с Балакиным?

— Я? — Пастухова удивилась. — А я с ним не знакома. И не знакомилась никогда. Один раз всего и видела. Он даже недоволен был, что я зашла. Я это сразу поняла.

— Почему он был недоволен вашим присутствием?

— Не знаю. Может быть, потому, что он по телефону в это время говорил? Не знаю.

— С кем говорил? О чем? Не помните?

Женщина смотрела растерянно.

— Да мне какое дело было?

И тогда полковник использовал прием, который всегда считал запретным. Но сейчас ей нужна хорошая встряска. Она ведь не о Балакине думает, а только о своем муже. Быков сказал:

— Постарайтесь вспомнить! Мы ведь можем пройти мимо какой-то мелочи. А в этой ерунде — спасение, может быть, вашего мужа, Людмила.

Пастухова смотрела умоляюще. Будто просила — ну помогите собраться, помогите вспомнить... Вячеслав Иванович видел: ей есть что вспомнить, нужно только поймать момент, ассоциацию. Из глаз катились тяжелые крупные слезы. Наконец она проговорила:

— Балакина приглашали на дачу. Было сказано о каком-то холодильнике. И еще имя — Федор.

«Да, Балакин раньше работал на «холодильнике», то есть на хладокомбинате, — подумал Быков. — Некоторые его дружки по сей день там работают. Кто не угодил в тюрьму. Вот, кстати, еще один факт, что Пастухов плохо знал Балакина. Людмила ведь тоже не знает, где Балакин работал до «Зеленодолья». И Пастухов показывал полную неосведомленность о жизненном пути главбуха совхоза. Нет, не бывает, чтобы малознакомые люди сразу вступали в сговор. Или бывает все-таки?»

XX

Быков пришел к генералу с новой версией. Быков усомнился в виновности Пастухова.

— Если следовать за логикой Киреева, — рассуждал полковник, — то, систематически уничтожая накладные, взятые у Балакина лишь как оправдательный документ на провоз мяса, Пастухов должен был сохранить те накладные, номера которых зафиксировало ГАИ. И сказать при этом Кирееву: «Да вот, удалось купить мясца подешевле, в «Зеленодолье» предложили, я не отказался, оформлено все в соответствии с законом». Тут никуда не деться — ГАИ зафиксировало, за руку поймало. Значит, надо выпутываться, выкручиваться аферисту Пастухову. Если следовать за показаниями Киреева, так должен был действовать Пастухов: те, зафиксированные, квитанции хранить, а не другие. Однако сохранились именно те, которые Пастухов привез в дни отсутствия Киреева. К тому же настораживает раскованность, с которой держится на очных ставках с Пастуховым Балакин. Значит, Балакин знает: ничем, совершенно ничем не может Пастухов выдать или уличить его.

— Что же вы предлагаете, Вячеслав Иванович?

— Посмотреть, как Киреев вел дела с другими поставщиками. Я пришел проситься в командировку.


В Рижском аэропорту полковника Быкова встретил начальник Янтарпилсского УВД Лагутенко. Вячеслав Иванович поинтересовался делами в «Звейнексе».

— Зря волнуетесь, «Звейнекс» — лучшее рыболовецкое предприятие. Заранее могу сказать: товарищи из БХСС глядят на его причалы и документацию с улыбкой искреннего умиления.

В колхозе Быкова встретили радушно и по-деловому. Без лишних вопросов бухгалтерия «Звейнекса» представила всю документацию, что связывала колхоз с «Ветерком» и с другими кооперативными предприятиями общественного питания, география которых оказалась для Быкова на удивление широкой. Миногами, угрями, салакой, мойвой, треской, которые вылавливались здесь, интересовались и в Москве, и в Киеве, и в Ленинграде, даже в Ташкенте.

О Кирееве председатель колхоза отозвался как о человеке деловом, симпатичном:

— А добавить к этому мне нечего. Претензий у нас к этому предприятию нет. Очень точны, никаких накладок. Правда, наше сотрудничество только началось, — добавил, видимо, прикинув, что не зря приехал из Москвы полковник МВД и не зря задает вопросы о московском клиенте.

— Как вы считаете, почему Киреев обратился именно к вам?

— У нас рыба хорошая. И коптильня отменная. К нам многие обращаются. Мы стараемся не отказывать. Ну а когда сама столица!.. Почли за честь.

— Я думаю, — сказал Лагутенко, — если вас, Вячеслав Иванович, волнуют причины обращения Киреева именно к нам, они просты. Дочь его живет в нашем городе. А через нее он всегда может что-то решить, не выезжая сюда лишний раз. Может быть, вы хотите встретиться с ней?

— Хочу, — твердо сказал Быков.


* * *


Полковник из Москвы показался Маше симпатичным.

— Ваш отец уполномочивал вас поддерживать связь с колхозом «Звейнекс»? — без всяких околичностей приступил он к сути дела.

Маша усмехнулась:

— Он знает, «толкач» из меня неважный.

— А посредник? Отец не жаловался вам на своих сестер?

Маша ответила долгим взглядом:

— Ах, вот в чем дело... Я-то думала, действительно вас интересует, не замешана ли я в коммерческие выкрутасы. А вы приехали по поводу этой постыдной тяжбы...

— Нет, у вашего отца неприятности в кафе. Я приехал по поводу, как вы выразились, «коммерческих выкрутасов» и пока не считаю, что вы обязательно должны быть замешаны в них.

— Неприятности, стало быть, — грустно проговорила Маша, — такие, что разбираются на высоком уровне. Печально.

— Увы, — кивнул Быков сочувственно.

— И есть веские основания утверждать, что виноват отец?

— Мы пока ничего определенного сказать не можем. Но помощника вашего отца, Бориса Пастухова, пришлось арестовать.

— Бориса я не знаю... — Маша сокрушенно покачала головой. — Но все равно жаль. Беда. Вы надеетесь, я могу помочь вам прояснить картину? Так что же вы хотите узнать у меня о жизни кафе? Я там никогда не была. Как-то я не совсем понимаю...

— Я пришел просто поговорить. Это не официальный допрос. А почему вы назвали тяжбу постыдной?

Маша пожала плечами:

— Если хотите, это мое отношение вообще к делам подобного сорта. Для нашего с вами времени они не типичны.

— Отнюдь. Скорее наоборот. Суды довольно часто разбирают наследственные споры.

— Я не знала. Но считаю, что дела между близкими у интеллигентных людей должны решаться по взаимной договоренности, не так ли?

— Взаимопонимание трудно достигается, — усмехнулся Быков. — Как у вас насчет этого с отцом?

— У нас слишком многогранные и многотрудные отношения. И не забывайте, я его дочь, и, наверное, я люблю его по-своему. Как и он любит меня.

— Тоже по-своему?

— А у него вся жизнь на свой собственный манер, вы это учтите, пытаясь разобраться в тех самых неприятностях. Ну кто бы мог подумать, даже очень хорошо зная его, что он заделается кооператором, ресторатором?.. Уму непостижимо! Я до сих пор понять и принять не могу. Хотя с другой стороны — а почему бы нет? Ведь если предложено развивать инициативу, кто-то должен начать это. Почему бы не мой отец? Он человек толковый, действительно инициативный, с воображением, предприимчивый. Хороший менеджер. Он порой делал такие неожиданные вещи, что руками разведешь. А потом вроде так и надо.

— Например?

— Да хотя бы его поздний ребенок. Ну какой здравомыслящий человек на шестом десятке ребенка заведет? Но с другой стороны — какая же семья без детей? И как это молодой женщине не быть матерью, если она замужем?

— Вы ревнуете отца к его новой семье?

— Нет. Я привыкла. Новая семья — это тоже у папы своеобразное хобби. Но прошу вас — не мне его судить.

— А как ваш отец относится к людям вообще?

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Ваш отец доверчив? Бывает ли он предвзятым? И, извините, способен он напролом шагать к некоей цели?

Маша вспыхнула.

— Не надо так. Если вы считаете, что он перешагивает через моих теток, дабы получить полностью все, что осталось от дедушки и бабушки, что ж... Можно подумать о нем плохо. Но отец — натура противоречивая, широкая. Например, он может помогать малознакомым или почти незнакомым людям. Совершенно искренне и без всякой корысти.

— Вы знаете подобные примеры?

— Знаю, что бывало такое. А примеры... Есть и примеры. Был у мужа один знакомый. Не знакомый даже, так, однокурсник в академии, жили в одной комнате. У него случилась неприятность. А отец ему быстро и хорошо помог. Этот товарищ долго работал за рубежом. Собрался купить «Волгу». Приехал, в академию поступил, и пока все это делалось, упустил свою очередь на машину. Отец помог, и он получил «Волгу».

— Каким же образом помог ему ваш отец?

— Не знаю. Я не вникала.

— И почему отец вообще взялся помогать однокашнику зятя?

— Почему?.. — Маша потупилась. — Действительно, почему?.. Резонный вопрос. Как-то мы с мужем были у отца в тот момент, и Феликс ему рассказал об этом. Мол, вот так: академия или «Волга» — экзамены или очередь... И отец сказал, что может помочь, коли так. Я говорю, он — человек широкий, его доброта порой немотивирована.

— А ваши тетки утверждают, что он якобы не добр, а, скорее, практичен. Как же звали того однокашника вашего мужа?

— Дьяченко Леня... А что?

— Вы знаете, где он служит?

— По-моему, на Тихом... А почему он вас интересует?

— Да хотя бы чтобы оценить, насколько широк и добр ваш отец, и отмести те запальчивые измышления, которые выдвигают ваши тетушки.

«И тем не менее Мария Викторовна не отрицает, что отец способен на неискренность, — итожил Быков. — Об отношениях с сестрами он лгал в различных кабинетах. Павлов тоже считает, что Киреев способен нагло лгать. Ведь он везде говорит, якобы в его квартире живет дочь с семьей. А вот она сидит здесь, передо мной, за тысячу километров от квартиры на улице Даргомыжского. Лжет Киреев убедительно. Как же все-таки Киреев помог этому самому Дьяченко Лёне, служащему где-то на Тихом океане? Какие пускал в ход связи? Ведь Киреев не завмаг... И не функционер торгового управления. Стоп. Функционер управления торговли. Вот куда нужно сделать запрос. И нужно найти Дьяченко».

— Вы знакомы с кем-то из старых друзей отца?

— С некоторыми. Например, с Глебом Пастуховым. С Федором Преснецовым. Они бывали в нашем доме, когда я была еще девочкой.

— А с Балакиным? — Вот что было важно для Быкова.

— Такую фамилию, пожалуй, даже не слышала.

Но это для полковника уже было несущественно. Балакин такой же старый приятель Преснецова, как Преснецов — старинный друг Киреева. Одна компания, короче говоря. И Пастухов тут ни при чем.

XXI

Самолет улетал в полдень.

Утро, ласковое и теплое, показалось Быкову таким необыкновенным, что он решил позволить себе немного вольности. И пошел на городской пляж. Чистые, кривоватые, устремленные к морю улочки вызвали в нем некое подобие умиления безыскусной прелестью. Он удивился отсутствию человеческой сутолоки, свойственной южным курортным городкам. Вячеслав Иванович наслаждался. Ноги сразу увязли в золотистом песке, едва он сделал шаг с асфальтовой дорожки. Нашел себе место, уселся на потертое полотенце, которое всегда брал в командировки. Посмотрел на бескрайнюю водную гладь и размечтался. «Тут, — твердо решил, — будет хорошо всем. Море мелкое, вон сколько малышни барахтается без всякого риска, значит, Марина будет спокойна за Кольку, а я не буду маяться от жарищи, тут есть где погулять. Есть куда и вечерком самим податься, и детей пристроить — Иринку, конечно, привлечет дискотека. Сомнений никаких — в отпуск нужно ехать сюда и только сюда!»

В аэропорту, дожидаясь объявления на посадку, гулял вокруг ларьков, приглядывая сувениры. Купил кораблик Кольке. Выбрал для Марины недорогие янтарные сережки и призадумался, что купить дочке. Украшения? Ведь уже шестнадцать. А что это Павлов там говорил про Иринку и своего Димку? Что старина Сашок имел в виду? Даже стало как-то обидно. Пройдет два-три года — и что же? Приходит в дом некий молодой человек — конечно, Димка Павлов парень грамотный, неплохой, — и забирает, понимаешь ли, родную дочь?.. Вячеславу Ивановичу было непонятно. Они же дети! И он купил Ирке куклу в национальном костюме.

В министерство Быков попал к концу рабочего дня.

— Что это за новые действующие лица в нашем веселом спектакле «Трактирщик»? — спросил генерал, однако, серьезно. — Телеграммы тут идут через Морфлот, с каких-то кораблей! Среди штормов и шквалистых ветров ведет свой мужественный поиск полковник Быков. Дожили!

Пропустив мимо ушей фразу насчет штормов, Вячеслав Иванович поинтересовался:

— Так что же в телеграммах?

— Читайте сами, я, признаться, мало что понял...

«О своей неудаче с приобретением «Волги» я рассказывал многим знакомым, просто жаловался, ничего не просил. И однажды мой сосед по общежитию академии, капитан второго ранга Лапинь, дал мне телефон, позвонив по которому, я, возможно, получу помощь. Я обратился к человеку, которого знал как тестя Лапиня. Тот сообщил, что слышал от своей дочери о моих неприятностях, предложил встретиться. При личной встрече Киреев Виктор Николаевич предложил мне написать письмо в редакцию с жалобой на волокиту и формализм. Поскольку я собрался расплачиваться за машину чеками Внешпосылторга, это затрудняло ситуацию, и Киреев предложил передать их лично ему, а остальное — его дело. Через несколько дней после этого я получил открытку из магазина на получение автомобиля». — И длинная лента подписей «верно», «радист принял», «радист передал». Показания Дьяченко шли в МВД с корабля, находящегося в плавании.

— Так что же тут непонятного? — вздохнул Быков. — Тут как раз все ясно, как божий день. Дьяченко просто-напросто дал Кирееву взятку и фактически не отрицает этого факта.

— Не украшает взятка боевого морского офицера, — хмыкнул генерал.

— А для Дьяченко эта взятка взяткой и не выглядела, очевидно, — предположил полковник. — Смотрите, Василий Матвеевич, Дьяченко собирался расплатиться с Киреевым чеками Внешпосылторга. Стало быть, с Дьяченко Киреев просто-напросто получил сумму, равную стоимости второй «Волги». Для Дьяченко это одна и та же по сути своей сумма, а для Киреева, с учетом, что на «черном рынке» пресловутый «березовый рубль» идет один к двум, — это удвоенная сумма. Хотя допускаю, что не вся она ему досталась, безусловно, делился. Вот так, начинает раскрываться механизм, это уже хорошо... — Быков посмотрел на генерала.

— Вы еще ничего не доказали.

— Любое открытие начинается с гипотезы. Я делал еще один запрос, есть какие-то материалы?

— Мне ничего не показывали. Это-то принесли... — генерал улыбнулся, — видно, испугавшись всех этих «верно», «радист принял», «сдал»... Решили, не иначе — от Штирлица.

— Я воспользуюсь вашим телефоном, — извинился Быков, потянувшись к внутреннему аппарату.

В трубке раздался женский голос. Это была старая знакомая полковника, майор Левченко, сегодня она дежурила.

— Валюша, Быков. Я делал запрос в архив управления торговли. Пришло? Валя, я у Василия Матвеевича, найди кого-нибудь, пусть занесут.

На запрос Быкова архив управления торговли переслал в МВД копии ходатайства из редакции, в которой работал Киреев, с просьбой разобраться с бюрократическими проволочками со стороны торговых организаций в выделении автомашин ГАЗ-24 семнадцати гражданам, в том числе Дьяченко, Балакину и Преснецову. Все письма были подписаны Киреевым В. Н. И на каждом письме стояла размашистая резолюция: «Удовлетворить! В порядке исключения. Треухов».

— Лю-бо-пыт-но... — пробурчал генерал. — Взятки, получается? Как говорится, женихи к женихам, а деньги к деньгам? Так говорил Тевье-молочник у Шолома Алейхема?

— В той среде это называется благодарность. А в общем, избитая ситуация. Помните, как я искал чиновного взяточника в городке, знаменитом лесохозяйствами? Та же система, тот же прием.

— Тут, пожалуй, изощреннее. С привлечением, так сказать, средств массовой информации. М-да... Живешь-живешь, а удивляться не перестаешь. Хотя давно пора привыкнуть.

— Удивляться? Одно удивляет, зачем Кирееву, автору книг, статей и прочее?.. Кирееву зачем? — Быков вдруг остановился на полуслове, долгим взглядом посмотрел на разложенные на столе документы, сказал, словно поняв все до конца: — Легализация денег! Вот почему он открыл кафе, вот почему начал борьбу за наследство! Обеление денег! Вот вам, Василий Матвеевич, ответ на вопрос «Кому выгодно?», который, вы считаете, я люблю задавать к месту и не к месту. Легализация денег, полученных взятками и мошенничеством.

— Вы думаете? — насторожился генерал.

— Сейчас мы можем предполагать, что, добывая на своем журналистском авторитете машины друзьям-приятелям и даже посторонним, как Дьяченко, Киреев за услуги брал. Анализируя показания Дьяченко, мы можем утверждать, что имели место завуалированные взятки. Вероятно, Треухов и его сообщники, ныне находящиеся в местах отдаленных, от этой комбинации с привлечением средств массовой информации тоже соответственно имели. Треухов сел. Его имущество конфисковано. Но у Киреева эти неправедные деньги еще лежат. Смотрите, Василий Матвеевич, как осторожен Киреев. В годы всеобщего потребительского разгула он машину не приобретает, на меха и бриллианты не тратится, дачу не строит. Весь, можно сказать, в алиментах. Выжидает. Но вот времена изменились. Теперь даже мебельный гарнитур без декларации о доходах не купишь. Что станет Киреев писать в декларации? Во-первых, он весьма прилично зарабатывает в кафе, во-вторых, он получил наследство. Все, можно тратить: хоть на мебель, хоть на машину, хоть на бриллианты! Деньги чистые, честные! Вот оно, обеление старых денег. Но ведь и без новых скучно. Честно работать в кафе — получишь не больше законного. И Киреев обращается к людям, которые, как мы видим, — Быков постучал карандашом по бумагам с грифом управления торговли, — ему обязаны. Кстати, дочь Киреева утверждает, что Преснецов — один из старейших приятелей Киреева. Далее. Он по-прежнему осторожен. Поэтому вместо себя высылает в совхоз Пастухова — прикрывается его подписью. Пастухов мог ничего не знать, мог. Он и не знал ничего. И, ни о чем не подозревая, расписывался, принимал «левый» товар, брал накладные, сдавал их Кирееву, отчитываясь. Суть махинации Киреева и Балакина в том, что Балакину килограмм мяса из излишков стоит ноль рублей. Кирееву, точнее, кафе — пять рублей.

— Все это логично, но требует доказательств.

Часы показывали начало восьмого вечера. Быков зашел к себе в кабинет, переоделся из мундира в легкий костюм, позвонил домой.

— Ну, что там у нас? — спросил, услышав голос жены. — Как дела?

— Дима арбуз принес.

— Кто? — переспросил Быков. — Кто принес арбуз?

— У нас Дима Павлов. Завернул, говорит, по дороге из института.

— Ему теперь с Левобережной на Новорязанку через Отрадное ближе?

Марина засмеялась.

Не вешая трубку, только ткнув пальцем в кнопочку, заменявшую рычаг, Вячеслав Иванович набрал другой номер. Павлов тоже еще не ушел домой.

— Позвольте, Александр Павлович, пригласить вас на чашку чая по случаю моего возвращения на родную землю. Заодно воочию увидишь, в какой «библиотеке» пишет диплом твой сын.

— А у тебя чай какой — индийский, со слоном? — самым серьезным тоном спросил Павлов. — Другого, имей в виду, не употребляю.

— Со слоном, с синим... Не с тремя же звездочками!

Павлов выдержал паузу.

— Ладно, ответ перед Катей будем держать вместе с Димкой. Достанется наполовину меньше. Только слушай, может, у тебя машина случится?

— До Отрадного довезу. А на такси домой с сыном скинешься. Ну?

— Через пятнадцать минут буду на бульваре, где обычно.

Быков вызвал машину, уложил в сейф папки с делами, закрыл кабинет и не спеша пошел вниз.

На улице, когда отыскивал в веренице одинаковых черных «Волг» ту, номер которой назвала диспетчер, к нему подошел высокий плечистый сутуловатый мужчина. Лицо пряталось за козырьком спортивной кепки. Быков не сразу узнал Виноградова.

— Извините, бога ради, Вячеслав Иванович, мы тут, — он кивнул на женщину, стоящую неподалеку, это была жена Пастухова, посеревшая, ставшая остролицей, — пробивались к вам... Вот хоть встретили. А то все говорят «нет и нет», не пускают.

— Меня действительно не было, — быстро сказал полковник. — У вас что-то срочное?

— Да, в общем... Поглядите на эту газету, — Виноградов несмело протянул старый номер, развернутый на второй и третьей полосах. Названия газеты Быков не увидел, но заметил аккуратные дырочки от дырокола — значит, газету вытаскивали из подшивки. — Посмотрите вот эту заметку, — указал Виноградов на большой газетный «подвал». — Тут про Балакина, про Преснецова, и что самое главное — об этих людях пишет Виктор Николаевич. Значит, они старые знакомые. А Борис Пастухов никакого отношения к этим людям никогда не имел. А теперь Киреев систематически переплачивает Люсе, чтобы молчала...

Быков взял газету, кивнул:

— Спасибо. Это может оказаться полезным.

— Да это вам спасибо... Вам спасибо...

В машине Быков пробежал глазами очерк Киреева о работе хладокомбината, того самого, на котором «трудились» Преснецов и Балакин. Писал прямо-таки взахлеб! Хоть к ордену их представляй!

«Когда же это было? — подумал Вячеслав Иванович. — Судя по газетной дате, это было, когда на хладокомбинате работали комиссии партконтроля и бригада ОБХСС. Значит, когда только начиналось. Выходит, решили поддержать через печать, притупить бдительность газетными аплодисментами. А машины Киреев доставал Преснецову и Балакину еще раньше».

Павлова Быков увидел издалека. «А что это Димка, — вдруг подумал, — в институте делает? Ведь ему вроде на картошке положено быть? Боже мой, да ведь сегодня второе сентября!..» А он планировал отпуск. Допланировался!

XXII

Накануне вызова в МВД СССР Преснецов не спал всю ночь. Всю ночь пил, и его не брало.

Быков рассматривал Федора Филипповича Преснецова, бывшего главного инженера хладокомбината, ныне человека без определенных занятий, утверждающего, что в данное время он оформляет инвалидность.

— Что же болит? — участливо спросил Вячеслав Иванович.

— Гипертония совсем замучила.

— С Киреевым давно знакомы? — перешел полковник к делу, скептически глянув на отекшее лицо Преснецова. Несмотря на гипертонические кризы, ведущие к инвалидности, от «болящего» шел терпкий запах одеколона «Лаванда», не способного, однако, перебить устойчивый дух винного перегара.

— Как давно знаком с Киреевым? — Бывший главный инженер хладокомбината склонил лысеющую голову. — Да как вам сказать... Прилично.

— Расскажите, каким образом Киреев помог вам приобрести автомобиль?

С минуту Преснецов смотрел на Быкова недоуменно. Потом, издав некое саркастическое «гм!», сказал:

— Три года назад из меня тянули, на что я купил машину. Новые времена — новые вопросы? Покупал, как все тогда покупали. Объявили на холодильнике запись на машины. Мы с Балакиным записались. Потом получили. Балакин, кажется, свою уже продал. Бензин дорогой, нерентабельно.

— Не было у вас на комбинате записи на ГАЗ-24. Я уточнял, — сказал следователь.

— Да? Значит, я запамятовал. Давно было дело. Это все ерунда, полковник. Покупал, как все тогда покупали. Или вы думаете, что была взятка? Нет. Я взятку Кирееву не давал. Да и за что? Он машинами не торговал.

— А вот за это ходатайство разве вы не благодарили Киреева? — Быков выложил письмо Преснецова в редакцию с жалобой на формализм и волокиту при продаже ему автомобиля — с резолюцией Треухова.

— Ах, вот что вас тревожит, — хмыкнул Федор. — Ладно, отвечу. Разве вам не известно, какую вакханалию вокруг торговли автомобилями организовали? Концов не найти! А все специально, чтобы порядочные люди... — Преснецов говорил, но думал о другом: «Прав оказался Игнат... А я не хотел верить! Но если здраво рассудить: три года я даже участкового в глаза не видел, а тут в милицейские верха выдернули. Копают там, где вроде им и копать-то неинтересно, где я вроде ни при чем. Дураку ясно: издалека подходит, наводку Киреева маскирует. Логично: три года назад, когда напрямик ломили, где сели на меня, там и слезли. Кроме Киреева, выставить меня некому. Прав Игнат! Где гарантия, что, кроме этого письма, у полковника в столе не лежат другие, тоже с подписью Киреева? Над нашим с Игнатом... смертным приговором?»

— Итак, Киреев вызволил вас из хаоса автомобильной торговли. Хорошо. Как же вы его за это отблагодарили? — спросил Быков.

— Взятки не было, — с нажимом повторил Преснецов. — Помилуйте, взяткодатель привлекается к ответственности, как и взяточник. Я знаю. Зачем мне это? Да и Киреев ничего не просил за помощь. Если только сыграть в «американку» — придет нужда, и я ему помогу чем-то.

— И вы помогли?

Преснецов задумался: «Судя по тону, он ждет конкретного ответа. Балакин, конечно, что-то наверняка сказал. Киреев, черт легавый, — само собой. Не попасть бы впросак! Не нарваться бы! Посредничество могут пришить. Хотя... Договор у Киреева с «Зеленодольем» вполне законный».

— Помог, конечно, — сказал по возможности уверенно. — Помог я Кирееву. Советом. Обратиться в «Зеленодолье». А с Балакиным Киреев знаком лучше, чем со мной.

— И все?! Так на вас, стало быть, висит неоплаченный долг Кирееву? — насмешливо поинтересовался Быков. — Так, по сути, и не сквитались за авто?

— Какие счеты у друзей... — нагло глядя в лицо полковнику, процедил Преснецов сквозь зубы. — Или у вас есть доказательства противного?

«Пока у меня нет прямых доказательств, как и сколько взял с тебя Киреев, — думал Быков, — но у меня есть другое — сценарий получения тобою автомобиля полностью совпадает с тем, по которому получил свою «Волгу» капитан Дьяченко. Дьяченко приобрел машину позже. Стало быть, в случае с капитаном Киреев шел уже проторенной дорожкой. Ну ничего, доберусь я до ваших «американок».

Преснецова пот прошиб, когда он миновал бюро пропусков и снова оказался на шумной улице московского центра. Шел, сам не зная куда, пока не оказался перед высокими витринами университетского музея и подивился — куда же делись такие привычные здесь скелеты гигантских вымерших ящеров? Это удивление сбило навязчивое ощущение, что вот-вот всплывет его причастность к рыбным, икорным, крабовым аферам. «Это ж до чего мы дело закрутили, — вдруг подумал он, — чтобы в России тараньки не стало! Воблу превратили в дефицит... А ведь чудо, что я вышел из кабинета этого Быкова. Почему он отпустил меня? Ведь по его глазам видно — он в курсе или почти в курсе. Хочет поглядеть, кого я побегу предупреждать? С кем на пару начну заметать следы трехлетней давности? А не с кем уже. Все у вас, полковник! А некоторые у... Нет, этих граждан святой Петр в рай не пустил».

Федор огляделся. Телефон-автомат на противоположной стороне улицы, возле овощного магазина.

— Артем? Привет тебе от Игната. Я вступаю в долю. Больше сомнений нет. Когда? При первой же возможности.

XXIII

Отпустив Преснецова, Быков вызвал машину. Ему уже было ясно: накладные на мясо не уничтожены потому, что их некому было уничтожить — ведь Киреев находился в отъезде. Следовательно, Пастухов невиновен.

Но необходим факт, либо опровергающий логическое заключение полковника, либо подтверждающий его. Допросы Преснецова и Балакина такого факта не дали.

...Пастухов сидел на табурете и пустыми глазами смотрел на Быкова.

Поначалу Борис пытался сопротивляться событиям, обернувшимся против него. Горячился, спорил с вполне симпатичным, человечным майором Абашкиным, пытался что-то доказать. А потом понял: доказать вину можно, невиновность — нельзя. Найденные милицией накладные — документ, на основании которого можно сказать только одно: он, Борис Пастухов, — преступник.

«Плетью обуха не перешибешь, — решил Пастухов, — я больше не в силах говорить одно и то же. Если в этот ужас вникнуть до конца, можно сойти с ума... Лучше тюрьма, чем психушка. Скорее бы все это кончилось. Скорее бы суд, который все поставит на свое место: столько-то лет такого-то режима».

Вялость и безучастность Пастухова полковнику Быкову не нравились. Что стоит за этим непротивлением — безволие, вина, уверенность в обреченности, неверие в торжество правосудия? Активная натура Вячеслава Ивановича протестовала. Он повел себя наступательно:

— Почему вы не уничтожили накладные на мясопродукты, выписанные вам Балакиным в дни отсутствия Киреева? Когда обычно вы уничтожали документы? Каким образом? Зачем, наконец, вы брали их, если все равно они подлежали уничтожению? Проще было бы не иметь накладных, наверное? Тем более что при любой проверке вы могли объяснить наличие груза приобретением мяса у частников — Устав кооператива этого не запрещает.

Борис сказал глухо:

— Я брал накладные, потому что мне их выдавали под отчет. Об остальном я уже неоднократно рассказывал. Ничего больше добавить не могу.

— Почему?

— Потому что добавить мне нечего. Вы говорите: «Пастухов ограбил банк». Что я могу сказать, кроме: «Я банка не грабил»?

— Если вы не уничтожали накладные, значит, их уничтожал кто-то другой. Кто?

— Я не знаю. Я не видел, чтобы Киреев, которому я их передавал, рвал, сжигал, съедал накладные. Как никогда не видел, чтобы документы оставались где-то лежать свободно и любой имеющий дурные намерения мог получить к ним доступ. Я считал, что вступает в силу обычное делопроизводство.

— Вы говорите неубедительно.

— Может быть, но больше мне нечего сказать.

«Что он хочет? Чтобы я показал на Киреева так же, как тот оклеветал меня? Методом исключения? Если не я, то он? Так этим методом исключения меня и засадили в изолятор... — думал Пастухов. — Теперь нужно, чтобы и от меня ниточка потянулась?»

— При каких обстоятельствах вы познакомились с Балакиным?

— Я уже рассказывал. Вместе с Киреевым и Виноградовым я приехал в «Зеленодолье». Киреев выполнил формальности, заключил договор, я познакомился с Балакиным, директором совхоза, договорились, по каким дням буду приезжать за продуктами.

— По каким же дням?

— Вторник и четверг. Уже обо всем этом я говорил и писал.

— Вы получали продукты у одного и того же кладовщика?

— У разных. Там два склада. На одном мясо-молочные продукты, на другом — все остальное.

— Я уточняю вопрос: мясо вы получали у одного и того же кладовщика или это были разные люди?

— Пожалуй, у одного и того же. Видимо, я всякий раз приезжал в его смену.

— Когда Балакин выписывал вам накладные, до того, как вы отправлялись на склад, или после?

— Разумеется, до того, иначе как же получишь товар?

— Он под копирку выписывал накладные?

— Я не обращал внимания, — Борис поднял на Быкова удивленные, встревоженные глаза. Он понял, почему полковник спрашивает о копирке — был ли вообще второй экземпляр накладных? Или... или с самого начала, да, с самого начала то был подлог? Ах, как же соблазнительно сказать: «Нет, не было копирки, я помню совершенно точно! Видите, я невиновен, меня сделали статистом в дурном театре!» — но Пастухов не решился. Он на самом деле не помнил.

— Вспоминайте, — сухо сказал Быков и склонился над протоколом.

— Я всякий раз получал на руки первый экземпляр... — робко, медленно начал Борис, — копирка... Может быть, была — Балакин всегда, садясь за стол, надевал нарукавники. Чтобы не испачкаться, должно быть.

— О копирку?! — вскинулся Быков.

— Кроме этого, я ничего не могу сказать.

— А когда Балакин отрывал накладные от книжки бланков — перед тем, как заполнить накладную, или после?

— Не могу утверждать... — Пастухов задумался. — Но, кажется, он это делал сразу. Оторвет и выписывает. А может быть, после...

— Почему у вас нет уверенности в своих словах? — с горечью спросил полковник. — Отчего, Борис Васильевич?

Пастухов посмотрел удивленно. Неужели следователю не понятно, отчего?.. Но было во всем облике полковника что-то такое сострадательное, теплое, человеческое, что Борис не выдержал. Слезы душили его.

— Не виноват я, понимаете? Не виноват ни в чем! Я все время говорю правду, одну правду! Я не знаю, почему мне не верят, не знаю... Я только в одном виноват: не подумал, согласился. Не учел: если в государственных торговых общепитовских точках иной раз бог знает что творится, концов не найти, то тут-то, где вообще все на честном слове... А если не на честном слове? Вот не подумал об этом и стал виноват! Хотя я и не виновен. Но как доказать? Не могу доказать!

— Я могу. И стараюсь доказать, кто в чем виноват. Обязанность это моя, — сказал Быков. — Про презумпцию невиновности слыхали?

— Тогда почему я арестован, если вина не доказана?

— Арестован, поскольку следствие располагает против вас весьма серьезными уликами. Но, кстати, если вины за вами нет, чем объяснить, что на очной ставке с Киреевым вы молчали?

Пастухов густо покраснел:

— Когда вот так в глаза, как Киреев... Смотрит в глаза, и без всякого сомнения, без всякого пардона, — Борис усмехнулся. — А ты стоишь, оплеванный и оболганный. Я не могу... Когда хамят, врут в глаза, черное за белое выдают, не могу! Теряюсь, что ли? Ошеломляет меня... Удачные и нужные ответы потом приходят.

— После очной ставки, значит, нужные слова пришли, — Вячеслав Иванович сокрушенно покачал головой. — В таком разе можно попросить встречу со следователем. И высказать ему запоздалые, но верные суждения.

— Киреев убедительно говорит. А один из нас врет. Кому вера? На мне-то уже пятно...

Быков глухо заворчал.

— Скажите, — задал следующий вопрос, — Киреев и ваш брат действительно долго уговаривали вас перейти в кафе?

— Да.

— Вам не показалась странной их настойчивость?

— Я месяц думал. А что они настаивали — понятно. Если работник нужен, так ведь...

— Чем Киреев и ваш брат мотивировали, что им нужны вы, именно вы? Вы давно сами знаете Киреева? Давно дружите?

— Глеб с ним дружил. А я — нет. Понятно, из-за разницы в возрасте. Да и потом... Я рано женился, зажил своей жизнью. Ушел на комсомольскую работу... В общем, я от брата оторвался. А вот на первый вопрос я ответить вам не могу. Чем мотивировали Глеб и Киреев?.. Вы не поверите, Вячеслав Иванович.

— Ну почему же? В чем причина? Я верю вам.

— Не поверите. Потому что причиной всему — моя честность. Так Киреев и говорил.

«Все верно, — согласился в душе Быков. — Кирееву нужен был честный, открытый, простой Пастухов. Вот она — простота, что хуже воровства». И снова спросил:

— У вас были свидетели, при которых вы передавали Кирееву накладные из «Зеленодолья»?

— Конечно, — с неожиданной, даже поразившей Быкова готовностью ответил Борис. — Иногда при этом присутствовала жена Киреева, иногда мой брат Глеб. Но ведь она не станет свидетельствовать против мужа, а мой брат сильно болен, — Пастухов поник головой. — Вот как вышло...

— Не печальтесь. Это все явления временные, я почти убежден: в вашей семье все будет хорошо. — Следователь глянул на часы, до очередного допроса у него оставалось ровно полчаса. Может быть, этот допрос что-то прояснит? Быков продолжил:

— В каких отношениях вы с Тимофеевым?

— Кто это?

— Подсобником был у вас.

— А, Леха... Не знаю его фамилию. Какие у меня с ним могут быть отношения? Выгнали мы его с Виноградовым за спекуляцию водкой — вот и все.

XXIV

В министерстве полковника ждала новость. Исчез Киреев.

Этот факт больно уколол профессиональное самолюбие Быкова. «Предусмотреть подобный оборот дела было нетрудно, — думал он, — хотя не тот человек Киреев, чтобы безоглядно кидаться в бега. С другой стороны — что мне возмущаться собой. Ни один прокурор не позволил бы мне не то что арестовать Киреева, но даже взять у него подписку о невыезде. Доказательств пока нет, одни версии и доводы».

Подавив раздражение, Быков пригласил к себе очередного свидетеля по делу Пастухова.

Напротив следователя сидел худой молодой человек, которого с первого взгляда можно было принять за юношу, если бы не жилистые, натруженные руки и лицо, изрядно потасканное, серое, морщинистое. По паспорту Тимофееву Алексею Михайловичу двадцать три года, он женат и имеет двухлетнюю дочку.

Тимофеев был заметно обескуражен.

— Что я вам сделал? Или всех хулиганов уже переловили? Теперь на высоком уровне пьяницами занялись?! Я не тунеядец, я служу...

— Служите, — усмехнулся Быков, — грузчиком, стало быть. Нравится?

— А чего? Даже хорошо, спокойно, в системе коллективной безответственности не задействован. Что, на учет будете ставить? В ЛТП сдавать?

— Из какой вы семьи? — поинтересовался Быков.

— В анкете пишу из «служащих». Зовут Лехой-бичом, деклассированным элементом считают, — безразлично ответил Тимофеев.

— Так... Пьете давно?

— Извините, всю жизнь. Кроме последних лет. После указа о борьбе с алкоголизмом и так далее уже не пью, а только выпиваю. В ЛТП согласен. Чтобы навсегда исчезли желания — при отсутствии возможностей. Дом, где я вырос, хлебосольством славился. Мать любила на стол накрыть, а отец за столом дела решать. Он был директором завода.

— Где же теперь ваш отец?

— А где ему быть! От меня батюшка отказался, как я ПТУ при его предприятии бросил, — сообщил Тимофеев и вдруг добавил: — Не надо меня профилактировать, товарищ полковник. Меня очередь отпрофилактировала. Я очень не люблю очередей.

— Я вызвал вас вовсе не для профилактики, — Быкову надоела болтовня Тимофеева, — а для того, чтобы выяснить, на что вы пьете и как вы, с вашей нелюбовью к очередям, организовали перепродажу, то есть спекуляцию спиртным в кафе?

Лицо Тимофеева оцепенело от удивления.

— Я думал, дело закрылось. Штрафа мне мало, что ли?

— Вы не отвечаете на мой вопрос, Тимофеев. Чтобы спекулировать водкой, ее надо иметь. Где вы ее брали?

— Ладно. Коль до точки дошло. Меня, значит, подсадили... Ладно. Тем же отвечу. — Быков видел: парень решается на что-то нелегкое. — За молчание мне заплатили вперед три сотни без четвертака, а сами, значит, разнесли, как приперло! Она дала мне двести семьдесят пять, у нее не хватило...

— У кого — у нее? — нетерпеливо перебил следователь.

— Я же объясняю, подождите. На той неделе я зашел к Кирееву за недоданным четвертаком. Даже ту бумажку с собой взял, что он мне случайно отдал вместе с деньгами, с недельной платой. И деньги не на пропой — жене приспичило за детсад платить. — Быков решил не перебивать. — Она у меня гордая, баба моя. Из приличной семьи, как говорится. У нее, знаете, где родители живут? В высотке на Котельниках. Они ее прокляли, что со мной до сих пор не развелась. Она меня любит, я ведь человек интересный. Она художник, выставляется, но доход нестабильный. В общем, я к Кирееву. А он меня развернул. Ну, думаю, надо мне к ней, может он ничего не знает, он про нее много чего не знает, как я понял.

— Да кто же она?! В кафе всего две женщины, Пастухова и Киреева. Кто из них? С кем вы входили в сговор?

— С Лидией Сергеевной. Она спиртным заправляла. Она и меня нанимала.

— Вы что, давно знакомы с Киреевой?

— Давно. Я у нее свидетелем в загсе был. Она, извините, была фиктивной женой моего приятеля. То есть оно, конечно, жить с таким пацаном она не жила, но ведь прописка в Москве стоит кое-чего. Они по таксе расписались. По таксе и развелись. И прописывалась она в квартире моего приятеля, и разменивались они потом тоже по твердой таксе. Она уже от Киреева беременная была, когда они разводились. Лида — девушка такая — ух! Коня на ходу остановит! Что она Киреева под себя подмяла, так то ерунда для нее...

— Ваш приятель чем занимается? — Быков подумал, не он ли доставал для Тимофеева водку, естественно, тоже за отчисления.

— Он профессиональный фиктивный муж. Фамилию называть не стану. Официальный статус — поэт-модернист.

— О господи!.. — невольно вздохнул Быков. — Где водку брали?

— Лидочка доставала. По прямым связям.

— Неплохо... — процедил полковник сквозь зубы.

— Конечно, милое дело. У нее в исполкоме приятель есть, он ей за отчисления выписывал такие талоны — то на похороны, то на свадьбу. Можно взять ящик. А то и два.

— Фамилию исполкомовца знаете? — Быков подумал о Квакине.

— Секреты фирмы на заборе не пишут.

— Слушайте, Тимофеев, — Быков испытал к этому типу с подвешенным языком подлинное отвращение. — Я передам вас вашему участковому. Если вы сами не понимаете, что так жить нельзя...

— Да все я понимаю! Я всегда хочу по-хорошему, — заторопился Тимофеев, видимо, обрадовавшись, что дело кончается для него «легким испугом» — подумаешь, проработка участкового! — Я всегда все миром-ладом! Я и с этим хлюстом Киреевым хотел по-хорошему. Не только за четвертаком приходил. Я ему его же бумажку нес. А он выпер меня как собаку!

— Что за бумажка? Вы говорите о ней уже второй раз.

— Это, как ее... Ну, выписывают-то... Квитанция! И пустяковая. На пять кусков. — Тимофеев значительно посмотрел на Быкова.

— Вы вернули Кирееву документ?

— Да говорю — нет. Не успел. Он меня выгнал.

— Где же документ сейчас? — как можно спокойнее спросил Вячеслав Иванович. Он чувствовал — сейчас решается судьба всего дела. У Быкова даже пальцы похолодели от мысли, что этот тип мог запросто выкинуть важное вещественное доказательство.

— Где? — Тимофеев порылся в карманах. — Может... — вытащил кучу мятой бумаги, в том числе два истертых рубля. И среди мусора Быков высмотрел край тонкого шершавого листочка.

Он бережно взял его, расправил — вот она, накладная на мясопродукты, полученные Пастуховым в «Зеленодолье». На ней подпись Балакина. Быков уже помнил те номера накладных, что зафиксировала ГАИ, — это была та самая накладная.

Когда процессуальные формальности были закончены, полковник направился к генералу с двумя представлениями — о прекращении уголовного преследования и немедленном освобождении гражданина Пастухова Б. В и об аресте гражданина В. Н. Киреева, производстве обыска в его квартире и объявлении его самого во всесоюзный розыск.

XXV

Разрешения на внеочередное приобретение винно-водочных изделий на имя Лидии Сергеевны Киреевой и на имена подставных лиц выписывал именно Квакин.

Разговор Павлова с Квакиным шел тяжело, ведь, помимо махинаций с водкой, прокурор должен был выявить целый ряд должностных преступлений Квакина, так или иначе связанных с делом Киреева. ОБХСС уже представил свои материалы.

«Так злоупотреблять, — думал Александр Павлович, — можно либо надеясь на крепкую поддержку «сверху», как это бывало еще недавно, либо за большие деньги. Киреев как раз и располагает такими деньгами».

Квакин держался, однако, свободно. У него находился ответ на каждый вопрос прокурора.

— На каком основании вы предоставили Кирееву помещение для кафе вопреки решению общего собрания пайщиков ЖСК?

— Я не предоставлял помещение. Исполком утверждает. Но я скажу. Потребности дня — в расширении узких мест с общественным питанием — вот причина.

— Почему же вы позволили именно Кирееву открыть кафе? Не было других претендентов? Вот заявления с предложением открыть кондитерскую и пиццерию.

— Он инвалид второй группы, к тому же предприимчивый человек, можно сказать, человек новой формации, — важно ответил Квакин.

— У вас были основания считать Киреева предприимчивым человеком? Вы сталкивались и до открытия кафе?

— Я хорошо чувствую людей. Моя служба...

После долгого утомительного разговора о пресловутой «киреевской» квартире в ЖСК, когда Квакин, подобно остальным заинтересованным лицам, упирал на альтруизм, Александр Павлович выложил перед ним разрешения на приобретение водки.

— Сколько же свадеб сыграла Киреева за эти полгода? Кого же хоронила так часто? Сколько платил вам Киреев за каждый талон? Сколько он заплатил вам за «обработку» райотдела милиции и народного судьи?

Квакин дернул свой галстук, сорвал верхнюю пуговицу с белоснежной коттоновой сорочки:

— Позвольте письменно...

Павлов потянулся за бумагой, но в это время зазвонил телефон.

— Привет, сват. Ты не знаешь, твой сын еще не сделал предложения моей дочери? Так сказать, в предварительном порядке? — услышал Александр Павлович неожиданно веселый голос полковника Быкова.

Павлов опешил:

— Вячеслав Иванович, я как-то...

— Ладно, я тебе делаю предложение. Поехали на обыск к Кирееву.

XXVI

Киреев жил у своей второй жены, к которой порой возвращался в память о молодости, и она принимала. Виктор Николаевич рассчитал, что у оставленной, следовательно, оскорбленной им женщины его не станут искать, так что укрытие вполне надежно. Лидия, конечно, не знала, у кого он. Приятелей много. Лидия верила, что он ночует у всех по очереди.

С тещей договорились, что телеграмму из Магнитогорска она даст на Даргомыжского, соседке, на любое имя — старуха безвылазно сидит дома, телеграмму ей принесут, она от нее откажется, но ведь расскажет, как приносили по ошибке. Кирееву был важен факт доставки телеграммы, больше ничего. В тексте ее всего три слова: «Доехала благополучно, целую».

Но ждал он эту телеграмму с надеждой и страхом. Три слова означали, что теща у своих, и все, что она везла с собой — а с собой она везла, можно без преувеличения сказать, всю киреевскую жизнь, все состояние, — все это запрятано на совесть. Киреев уже знал об обыске в квартире на улице Алых Роз. Знал, что оперы побывали и на даче. Но понял, насколько плохо дело, когда обыск провели даже в коммуналке, где жила теща. Вовремя он ее отправил. Тут повезло!

Хорошо, что его дом на Даргомыжского стоит на углу. Выйдя из леска, которым ближе идти от метро, Киреев сразу увидел милицейские «газики» и черную «Волгу» «Большое начальство явилось по мою душу, — хмыкнул он в отпущенную бороду, — пусть порадуется творческой удаче!» — Перешел на другую сторону улицы, стараясь держаться ближе к деревьям, густо развесившим низкие ветви, и юркнул в парадное дома напротив. На третьем этаже встал у окна лестничной площадки и принялся смотреть на окна своей квартиры, ждать...


— Похоже, в двери стальной лист, — констатировал молодой лейтенант. — Да такая сталь! По блату, прямо из Магнитогорска!

— Что ж, похоже, — отозвался местный участковый.

— Товарищ полковник, — обратился лейтенант к Быкову, — разрешите вызвать бригаду с автогеном. В косяки стальные штыри загнаны. Не выломать.

Полковник взглянул на часы.

— Хорошо. Идемте в машину, мне тоже нужно позвонить.

Быков вышел из полутемного, пахнущего нечищеным мусоропроводом подъезда. К нему подошел Павлов.

— Сиволодскому звонить пора? — кивнул на машину. — Нужно узнать, как дела в Магнитогорске. И все-таки, — заворчал, — надо бы брать ее прямо на вокзале...

— Не горячись, — буркнул Быков, — успеем.

Они сели в машину. Вячеслав Иванович набрал номер и тут же услышал голос Сиволодского:

— Встретили. Она с внучкой. На телеграф, на переговорный пункт не заходила. Поехала на автобусе. Судя по всему, на квартиру к брату. У него есть личный автомобиль, а у его жены — дом в деревне.

— Имейте в виду, — сказал Быков, — телеграмму в Москву можно дать по телефону, а также позвонить по автоматике или заказать разговор в кредит. Держите постоянную связь с Магнитогорском. Разрешение на задержку корреспонденции Киреева у нас есть. Я еще буду звонить. Привет, Мишель.

— Не понимаю, — тем же ворчливым тоном снова сказал Павлов, — как можно позволить старухе с чемоданом денег и золота мотаться по стране... Давно пора задержать ее.

— Саша, не учи меня жить. Мне нужно, чтобы Киреев телеграмму получил и тем себя обнаружил. Понимаешь?

— Сколько времени киреевская теща уже гостит у братца?

— Три часа.

— Вот. Телеграмма уже должна дойти. Кстати, ее не обязательно посылать Кирееву. Можно направить на имя родственников, знакомых. И не обязательно подписывать именем любимой тещи. Можно вообще не подписывать и не указывать обратного адреса.

— Попытались и это предусмотреть.

— А не зря ли мы вообще гоняемся за старухой? — засомневался Александр Павлович. — Она с девочкой могла просто уехать подальше от неприятностей. Квартиру тряхнуть надо как следует. Это же квартира-сейф, дорогой. Просто так наборные замки не ставят, дверь не бронируют, стальные штыри в косяки не загоняют. Жаль, долго нет техников, время уходит...

— Вот именно, Саша, — Быков бросил на Павлова недовольный взгляд. — Мы тут время теряем.

— Привезут автоген...

Вячеслав Иванович раздраженно махнул рукой:

— В этот автоген весь запал и уйдет. Квартира пустая. Ничего там нет. Или есть ровно столько, сколько Кирееву нужно, чтобы нас успокоить. А остальное таскает по стране, как ты изволил выразиться, старушка. Видел я ее фотографию. Она чуть старше нас с тобой и крепка, как героиня первых пятилеток. А взор истовый как у раскольников времен молодого Петра. В огонь — и не дрогнет...

— Я готов согласиться с тобой, — степенно начал Павлов, — что, вероятно, за дверью только тот мизер, что приготовлен нам для конфискации. Но по этой логике Киреев должен накинуть на дверь крючок и запереть ее на один оборот металлоремонтовского ключа. Однако...

— Он умный человек.

— Поэтому делает вид, что на сто запоров закрываем действительно последнее. Он же считает, что ничего, кроме дел с «Зеленодольем», мы ему не предъявим. Не знает, что мы вышли на Дьяченко и тот его отдал с руками и ногами. Не знает и о показаниях Квакина.

— Если ты такой прозорливый, Слава, — Павлов скептически вздохнул, — скажи, где Киреева искать?

— А зачем его искать? Он вот-вот с повинной явится. Охота за тещиной телеграммой — это так, на всякий случай.

— За что я тебя всегда любил, друг Быков, так это за романтику...

— В тайгу Киреев не побежит. И по вокзалам ночевать не будет. Интеллигент как-никак!

Из-за угла появилась машина с автогенной установкой.


Входили в квартиру, лавируя в маленьком коридоре тамбуре между наставленных друг на друга коробок и мешков. В кухне — допотопный столик со следами мышиного помета: первый этаж есть первый этаж. В комнате стояла старая продавленная тахта, несколько разнокалиберных стульев, колченогий стол и детская кроватка со снятыми колесиками. Во вторую комнату квартиры-распашонки зайти оказалось непросто — сразу за дверью громоздились коробки и старые чемоданы. Оперативники кинулись раскрывать их.

— Ну вот, а ты говорил, — пробормотал Павлов, с интересом заглядывая через плечо участкового.

В коробке, которую тот разбирал, лежал старый гусь-хрустальский набор рюмок и фужеров. В других коробках были сложены крепдешиновые и кримпленовые отрезы, палехские шкатулки, старые нейлоновые мужские сорочки в нетронутой упаковке, нераскрытая упаковка французских духов — тонкий бельгийский целлофан обтягивал двадцать нарядных коробочек «Кристиана Диора», пакетики с гэдээровскими дамскими колготками...

— А ведь все любовницам, большой, видно, маэстро, — посмеивался милиционер-водитель.

Быков крякнул:

— Еще одна форма помещения денег, только и всего. Нечего тут разглядывать, начинаем осмотр.

Аритмично застучали молоточки, кулаки и ладони — по стенам, по полу, по потолку.

— Тут какая-то коробка старая, — услышал полковник голос из ванной. — Ой! Вот это да!

Все кинулись на возглас.

Молодой лейтенант стоял на коленях на кафельном полу перед блекло-синей, с маркой «Цебо», коробкой из-под дамских сапог. В ней лежали деньги. Аккуратные пачки купюр.

Вячеслав Иванович бросил небрежно:

— Для Киреева это не деньги. Тут тысяч пять.

— Александр Павлович, — к Павлову подошел участковый, — посмотрите, что я обнаружил. Документы вроде. Может, для следствия как раз то, что надо?

В фанерном чемодане без ручки навалом лежали листы и листки, покрытые старинным, давно утраченным в обиходе бисерным почерком, выцветшими фиолетовыми чернилами. Чертеж от руки, колонка расчетов, беглые записи, слова с сокращениями, с ятем, дата — 6.XII.1915.

Павлов медленно покачал головой:

— По-моему, это архив генерала Киреева. Сыновний долг, горячие слезы... Квартира-музей! Не должно пропасть ни единой книги, ни единой картины, говорил. Да... Слава, ты только посмотри! Вот подлец!

— Что, накладные? — подлетел Быков и тут же остыл, потер подбородок.

— М-да... Как любишь говорить ты, Саша, — «что характерно»... Штрихи к портрету любящего сына. Ладно, я поехал.

Уходя, Быков благодарно пожал руки понятым.

У подъезда в растерянности стояла старая женщина. В ее авоське перекатывались пакет молока и два апельсина. Увидев Быкова, она несмело подошла:

— Извините, здесь некого спросить. Могу ли я пройти? Я здесь живу. Пойдемте со мной, покажу документы.

— Пожалуйста, проходите!.. — обескураженно проговорил Вячеслав Иванович Быков, предупредительно потянув к себе дверь подъезда. — Проходите...

— Какой неприятный переплет! — поморщилась старая женщина. — Не зря я видела дурной сон. Утром приносят странную телеграмму, а вслед за этим милиция вскрывает соседнюю квартиру! Прямо не знаю... — Она пожала плечами.

Быков насторожился:

— Минутку. Вы читали телеграмму? Что в ней было?


Киреев видел, как полковник Быков говорил с его соседкой. Видел выражение лица полковника. И все понял. «Теперь они знают о телеграмме, — думал он. — Ну что ж... Закономерно и это. Лиды в Москве нет, я скрываюсь, чтобы меня найти, они начнут «трясти» тещу, поскольку только она из всей компании обнаружила себя. Но ее они не подозревают, иначе перехватили бы с чемоданом в поезде, на вокзале, да где угодно! Значит, все в порядке. Телеграмма самого житейского содержания, адекватная ситуации, ну, ошиблась старуха номером квартиры, в которой зять лишь прописан... Даже если они будут интересоваться тещей всерьез, то только ради того, чтоб найти меня. Она, конечно, кадр железный. Но их внимание к ней совершенно излишне. Переключить же его может только одно: мое появление. Что ж, явка с повинной — это очень смягчающее обстоятельство. Я им чистосердечно покаюсь в грехах гражданина Балакина и в некоторых своих заблуждениях, — он усмехнулся. — Вот только не многовато ли я им оставил? Впрочем, пять тысяч есть сейчас у любого уважающего себя слесаря».

Он увидел, как черная «Волга» с полковником Быковым отъехала от его дома, и начал спускаться по лестнице.

Он шел к метро перелеском.

«А подземкой я доберусь до центра, пожалуй, быстрее, чем он на своем телефонизированном лимузине», — прикинул Киреев и почувствовал, как сзади кто-то ускорил шаг. Он невольно обернулся. Нет, не милиция. Его догонял молодой человек в спортивной куртке ярко-лимонного цвета. «Японская или фээргэвская», — невольно отметил Киреев.

Только опытный взгляд смог бы определить, что куртка двойная — если ее вывернуть, из желтой она становилась голубой. Киреев осмотрелся. Ни души. У него екнуло сердце. Он втянул голову в плечи и побежал.


На труп Киреева едва не наступила женщина, акушерка расположенного рядом роддома. Она не растерялась и привела в лесок постового милиционера. Тот узнал в убитом человека, вчера объявленного в розыск. Через час о случившемся стало известно в МВД СССР.

...Полковнику Быкову казалось, что кто-то умышленно выбил почву у него из-под ног.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Антология советского детектива-11. Компиляция. Книги 1-11

Телефон зазвонил в тринадцать десять. Лейтенант услышал в трубке шум, разноголосицу и хорошо поставленный, но взволнованный женский голос:

— С вами говорят из пятьсот девяносто третьей школы.

— Слушаю вас. Лейтенант Сиволодский.

— На моем уроке ученик седьмого класса «В» Вадим Саблин сделал заявление, что в прошлую пятницу видел убийцу, о котором написала газета... В лесочке на стыке улиц Даргомыжского и Бородина. Вадим гулял там с собакой. И видел одного и того же человека сначала в куртке желтого цвета, а потом в такой же, только голубой.

— Я сейчас приеду. Где вы находитесь?

— На улице композитора Бородина, рядом магазин «Овощи», стандартное школьное здание, белое, блочное...

I

Утром в субботу Федор Филиппович Преснецов как обычно вывел машину из гаража и поехал на Арбат за минералкой. Он всегда ездил туда, в фирменный магазин. Заодно в киоске «Союзпечать» покупал «Неделю», «Огонек», «Крокодил», чтобы потом, потягивая «Арзни», наслаждаться разоблачениями, на которые ныне стала щедра пресса. Читая, злорадствовал — дураки попались, допрыгались, а вот он — нет, значит, умен...

Но сегодня он подошел к киоску «Союзпечать» сразу, еще не отоварившись минералкой. В «Неделе» за прошлую субботу появилась заметка об убийстве Киреева, призывающая откликнуться свидетелей, находившихся в такое-то время в том треклятом лесочке. Артем клялся, что его никто не видел — никто! Ну а вдруг?

Получив в руки пачку газет, Преснецов направился к магазину. Купил воду и все же не утерпел, зашел в недавно открытую кофейню.

Отхлебнув кофе, сразу же раскрыл предпоследнюю страницу «Недели». Нет, он не упал, даже не вздрогнул. Он только хотел было сказать бармену: «Сто коньяка!..» — но вспомнил, что до двух теперь не подают, а вообще здесь не подают — Арбат не только пешеходная зона, но и безалкогольная.

Со страницы «Недели» на Федора Филипповича смотрел Артем. Преснецов чисто автоматически единым махом заг