Book: Циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-11



Циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-11
Циклы фантастических романов. Компиляция. Книги 1-11

Владимир Журавлев

Сын планеты

1

Здесь за окном ночь и дождь. Здесь всегда по ночам дождь. И одиночество.

Я стою у окна в помещении, которое я для себя определил как больничную палату — те же стерильность и безличность. Дверь за спиной с шорохом открывается — а может, откатывается в сторону? Я пока ни разу не смог этого разглядеть. Что-то не в порядке со зрением: когда напрягаюсь, изображение плывет и множится.

Его я определил как эквивалент медсестры — здоровый парень с самоуверенной ухмылкой. Такие медсестры горшки не носят. У таких медсестер горшки сами вылетают. Вместе с больными.

— You must to be in bed, — заявляет он на ужасном мировом языке.

У меня с этим языком взаимная ненависть. Чтоб на нем говорить, надо так выдвинуть — или задвинуть? — челюсть, чтоб лицо приняло лошадиное выражение.

Я и сам знаю, что надо в кровать. Эта кровать — она больше для лечения, а не для сна. Но знаю я и другое — чтоб выздороветь, мне обязательно надо двигаться. Видимо, такова моя природа. В памяти сразу встает картина: бесконечная лента шоссе, дрожащий воздух над асфальтом, синие горы вдали, манящий простор степей, двое мальчишек на обочине… Откуда это? Я пока не знаю. Может, постель меня и лечит, но заодно с какой-то целью начисто отшибает память. Я совсем не помню себя.

— Знаешь, — задумчиво отвечаю я «медсестре», — все же дверь в палату не открывается. Она расширяется.

Улыбка здоровяка становится многообещающей. Ну, это мы проходили. Пожалуй, стоит прилечь ненадолго.

— All right, I go уже, — говорю я примиряюще.

Парень разочарованно уходит. Да, дверь определенно не открывается-закрывается, а расширяется-заращивается. Интересно, за окном все еще дождь?

Я снова у окна. Вернее, того, что я определил как окно. Оно не пропускает дождь, но пропускает запахи, звуки и немного ветра.

Кто я? Не помню. Пока не помню. Где я? С этим немного проще. Таких больниц у нас нет. За рубежом, конечно, гораздо лучше, чем у нас, но не настолько же. Отсюда вывод: я и не за рубежом, а дальше. Гораздо дальше. Накатывает тоска одиночества. Ну и что? Я всегда был одинок. Этого я не забыл.

Анико, она тоже одна. Ее мама, видимо, важная шишка здесь, и занята настолько, что не только не может поиграть с девочкой, но и нанять воспитательницу не имеет времени. Я эту даму иногда вижу — высоченное хрупкое существо, диковинной красоты лицо и отсутствующий взгляд.

У Анико неправильное сложение: плечики всегда высоко подняты, шеи оттого совсем не видно (хотя я и не видя скажу, что наверняка цыплячья), и при этом она еще умудряется сутулиться, приволакивать ноги и кривить талию. Очаровательный подросток.

Мне нечем заняться, и я ее всячески заманиваю к себе. Она немного знает мировой, да только я знаю его значительно хуже. Я ей рассказываю сказки. Так как общего языка нет, в основном пользуюсь пантомимой. Анико нравится, она покатывается со смеху. Мне тоже нравится. Я никогда раньше не пробовал показать лягушку.

— You are no skilful, — заявляет она, отсмеявшись. — It's no beauty?

И показывает сама: скользит-струится-летит по палате, поет-звенит-сияет…

— Fine, — вынужден признать я.

И прилагаю все силы, чтоб не выдать свое изумление. Я не артист, но разбираюсь достаточно, чтоб понять: то, что делает она, гораздо выше нашего мирового уровня. Во много-много раз выше. На этом уровне искусство оказывает уже гипнотическое воздействие.

— You are the witch, — серьезно говорю я ей.

Она отчего-то поражена.

Она, в свою очередь, тоже признает, что я много знаю по сравнению с теми, кто был здесь до меня. Ей интересно, кто я такой.

— Воспитатель в детском саду, — бормочу я на родном языке.

То же я могу сказать и на мировом, но как потом объяснить, что далеко не каждый воспитатель владеет мировым языком и пантомимой? И еще кое-чем весьма экзотичным.

А вот чиновники здесь такие же, как у нас! Неистребимое племя. Может, потому, что их пока что никто не пробовал истреблять. Я недавно побывал у одного из них, здесь же, при больнице. При том, что здесь повсюду отличная система оздоровления воздуха, пришлось долго ждать в душном коридоре, когда начальство освободится неизвестно от чего, чтоб соизволить что-нибудь сказать мне. Брезгливо морщась, начальство делало мне выговор за то, что я нарушаю режим лечения, правила общения с персоналом, которые я непонятно откуда должен был знать. В заключение начальство многозначительно намекнуло, что типы, подобные мне, долго бегают по инстанциям, прежде чем получат индивидуальную карту личности. Я ушел на середине его монолога. Лучше б он объяснил, куда я попал.

Была у меня еще одна встреча с местными властями. Этот, скорее всего, представлял нечто аналогичное нашим правоохранительным органам. Безликий мужчина тщетно пытался выяснить, как я попал туда, куда я попал. Он единственный здесь владел моим родным языком.

— Повторим ваш маршрут снова, — терпеливо говорил он. — Итак, вы ехали. Куда?

Ну как ему объяснить, что: не было у меня на родине работы, а что была, та не могла прокормить; и было отчаяние, безнадежность и потеря всего, что связывало меня с реальным миром; хотя многие на моем месте жили спокойно, ожидая перемен; и сел я тогда в поезд и поехал неизвестно куда, по принципу «хуже не будет»?

— Видите ли, — осторожно намекаю я. — Важно не то, куда я ехал, а откуда. И от чего.

Он не понимает. Он уже знает, откуда я ехал. Тогда говорю все, как было.

— Так вы бродяга, — делает он дикий, но абсолютно логичный вывод.

И мы беседуем дальше. Итак, что было дальше? А дальше — поезд горел. Крушение? Нападение сепаратистов? Откуда мне, вылетевшему через стекло, разбившемуся о землю, окровавленному, полуживому, это знать? Но чиновник мне не верит. Ведь я же там был? Был — и не знаю?

— Затем вы напали на нашего наблюдателя, — напоминает чиновник.

Да, это я помню. Такая сытая широкая рожа, и охрана вокруг. Я еле до него добрался. И опять же, как объяснить, зачем я рвался к нему, зачем нанес удар? Какими словами передать мою ненависть к миру сытых господ, уничтоживших мою жизнь и построивших на ее обломках свою жирующую элиту? Но чиновника на этот раз не интересует «почему». Его очень беспокоит «как». Он напоминает, что я прошел охрану. Хорошую, надо полагать, охрану, раз беспокоится. И ударил главного. В горло. И упал с ним в красный туман.

Чиновник волнуется. Его очень интересует, откуда я узнал о наблюдателе. И как прошел. Главное — как прошел. Ведь я — лишь воспитатель в детском саду? Не коммандос, нет? Не оперативная группа войск? Конечно, нет. Тогда как? Полуживой, изломанный?

— У нас такая странная жизнь! — сказал я ему вдохновенно. — Воспитатель детсада, бывает, должен иметь подготовку получше всякого коммандос. Когда с родителями детей общаешься, например…

Расстался он со мной глубоко усомнившимся в знании моего родного языка. Как мог, я рассказал ему о житье-бытье детсадовского воспитателя, разве что чуточку приукрасил, но ведь это принято в устном творчестве? Теперь он, кажется, считает, что детсад — это филиал школы диверсантов, некий полигон по выживанию.

Представитель правоохранительных органов тоже, естественно, не соизволил объяснить, где это я очутился, где двери заращиваются, девочки гипнотизируют танцами, а кровати лечат и калечат.

— Я вам не информационный центр! — ответил он настолько по-нашему, что мне показалось, будто он деньги отказывается поменять на нашем базарчике.

Объяснила ли Анико, куда я угодил? Конечно же, нет. Я спросил ее, она раскинула руки, поплыла над землей-запела-заискрилась:

— Родина моя, Астора, звездочка зеленоглазая во мгле ночей, в заре рассветов; заря лесов, заря морей, как пенье ветерка над белыми песками, прибой бурунный, южные моря — и песни моря; Астора — родина моя, мой смех и горе…

Затем остановилась, опустила руки и вздохнула:

— Но это не Астора. Это Граница. Место, где живут подобные тебе и даже хуже.

Я и сам видел теперь, что это не Астора. Странно, но я ее понял. Граница. Уже не Земля. Но духом, бесчеловечностью своей и равнодушием — все как у нас. И Граница сразу перестала меня интересовать. Подумаешь, зарубежье. Только очень, очень дальнее. Ну и что? Мне ж за билет не платить.

А вот Астора меня заинтересовала чрезвычайно. Это, похоже, нечто вроде рая. Если, конечно, можно в таких вопросах верить одинокой, страдающей в чужой обстановке девочке.

Что-то все же оборвалось во мне, когда я вылетел из горящего поезда и разбился о землю. То ли благоразумие. То ли малодушие. Или это одно и то же? Когда я в очередной раз попал к чиновникам, прошел через вереницу мелких унижений, я вдруг сказал себе:

— А зачем терпеть-то?

И от души врезал ближайшему из них. Внес посильный вклад в истребление их пиявочного племени. Теперь не рискую спать в чудо-кровати, только под ней. Неизвестно, что теперь они во мне залечат. А в чиновном коридоре, я заметил, объявился пост вооруженной охраны. У чиновного племени обнаружился превосходный инстинкт самосохранения, что неудивительно. Прощай, индивидуальная карта личности, а с ней возможность устроиться на работу, найти жилье и прочее. Ну и не страшно. На родине у меня была аналогичная ситуация, и что? И ничего. Живу.

Рассказал об инциденте Анико. Она глянула своими непонятными черными глазищами:

— Почему бы тебе не отбросить гордость?

Я усмехнулся:

— Гордость — это все, что я имею. Больше ничего у меня нет. Ну и как от нее отказаться?

Боюсь, усмешка получилась горькой. Анико — чуткое существо, под чужим горем сразу съежилась и замолкла. Пришлось зазвать ее играть в догоняшки. Она еле согласилась.

— Будем играть на Холме Прощаний, — предупредила она. — И я покажу тебе Астору.

В догоняшки на холме? Почему бы и нет?

Граница — бесконечный город. В нем добротный, быстрый и полупустой общественный транспорт. Я им не пользуюсь, потому что там надо платить через индивидуальную карту. Вот оттого транспорт и ходит полупустым.

Наверно, город занимает целую планету, только без индивидуальной карты не узнаешь. Но Холм Прощаний — он рядом, можно дойти пешком. Просто большой холм, группа скал на плоской вершине. И широкая тропа от вершины к подножию. Внизу тропа утонула в разливе садов, за которыми угадывалось теплое море. И никаких небоскребов и скоростных шоссе. Рай.

— Астора! — благоговейно пошептала девочка.

Прекрасная Астора? Просто название дачного поселка? Как легко быть раем для невзыскательной девочки!

Мы играли в догоняшки. Чрезвычайно трудное занятие, если учесть, что я мог догнать ее в три шага, а она могла из-за этого смертельно обидеться.

— К тропе не бегай! — предупредила Анико серьезно. — Путь на Астору заколдован. Барьер жжется, и будет больно.

Значит, заколдован. Хорошо, не будем туда бегать. Десять лет — чудный возраст, полный детских фантазий и взрослого скептицизма.

И тут небо над садами вспыхнуло изумрудным огнем.

2

Доктор Бэра ничего не делал. Он отдыхал. Как любой арт, он, конечно же, нуждался в длительном отдыхе буквально ежедневно — и отдыхал с наслаждением. Сейчас он сидел в оконном проеме, болтал босыми ногами и глазел на людную улицу, преимущественно на девушек.

Неуверенно заморгал экран связи. Серое лицо командира пограничной стражи Асторы было напряженным. Он всегда терялся, когда разговаривал с коренным асторянином.

— Командир пограничников Асторы Санго Риот, — зачем-то представился он.

— А почему ко мне? — с любопытством спросил доктор Бэра.

Командир пограничников, видимо, ожидал какую-то другую реакцию. Босоногий юноша, сидевший на подоконнике, все же был членом Совета Управления Асторы. Так где же его официальность? Или хотя бы серьезность?

— В Совете Управления вы один из тех, кто наблюдает за обороной, — угрюмо пояснил Санго Риот. — Мой вопрос касается сферы ваших интересов.

— Вы — Санго Риот? — вспомнил вдруг юный доктор. — Командир пограничников, да?

Гигант недоуменно кивнул.

— В вашем распоряжении находятся десять орбитальных заградотрядов! — обвинил доктор. — Кажется, еще корпус перехвата вторжений? Еще служба разведки, никто не знает из скольких бойцов? Еще курсанты разведцентра? Еще все ресурсы Границы, которые по материальным показателям давно превосходят аналогичные у Асторы? Еще что? Служба контрразведки, корпус внепланетных наблюдателей? Так существует ли что-то, чего не можете вы все, но могу я один?

— Да, — твердо заявил командир пограничников.

— О! Говорите.

— Холм Прощаний! — выдал Санго Риот и в затруднении надолго замолк.

— Ну-ну? — поощрил доктор Бэра дружелюбно.

— Как известно, это — самый прозрачный узел связи миров. И он самый незащищенный! По статусу это просто холм в пригороде Границы! На нем играют в догоняшки! Хотя стоит врагу шагнуть на него, следующий шаг будет уже в Астору. В самое ее сердце, к побережью Южных морей. Поэтому — разрешите усилить его охрану.

— Всего лишь! — развеселился доктор Бэра. — Разрешить, и только! А завтра, к примеру, прекрасная Ронна-сан отправится на полевые исследования в вашу Границу, поднимется по знакомой с детства тропинке, и что? И уткнется в вашу тупую, да еще и вооруженную, да еще и неподкупную охрану? Или в минные поля? Мы, асторяне, не в тюрьме. Мы желаем жить свободно. Поэтому не раз-ре-ша-ю!!! Считаете нужным охранять — забавляйтесь сколько душе угодно, но чтоб статус Холма Прощаний остался таким же, каким он был последние пять тысяч лет.

— Но Холм нужен мне для работы! — возмутился Санго Риот, забыв про почтительность. — Я должен поддерживать связь с разведчиками в иных мирах? Как соблюдать режим секретности, если во время сеанса связи какая-то компания торчит за спиной и комментирует все мои распоряжения?!

— Пользуйтесь особым, жутко секретным разведывательным языком или отгородитесь ширмой! — посоветовал доктор Бэра и отключился.

Санго Риот только и мог, что злобно глянуть в потухший экран. Он находился на Холме Прощаний, в замаскированном под группу скал секторе разведцентра по другую сторону забора типа «мираж» играла странная пара. Мужчина в потрепанной одежде, не асторянин и даже не пограничник, и девочка-подросток, очаровательно-неуклюжая асторянская красавица. Ее Санго Риот знал. Дочь Роны-сан, врача-инспектора Асторы на Границе. Большое начальство для любого пограничника. Любой асторянин— большое начальство. Профессионального пограничника Санго Риота играющие у забора сверхсекретного центра раздражали до багрового тумана в глазах. Мало ли чего там приказал — или запретил — доктор Бэра! Догоняшки на пограничной полосе — кощунство! Вот превратить бы здесь все в неприступную крепость … Хотя есть нерушимый барьер Асторы. Загадочная система самозащиты сверхцивилизации, действующая по загадочным принципам. Вот он, никуда не делся, дрожит струями теплого воздуха. Последние годы Санго Риот по-всякому пытался преодолеть его — в целях контроля надежности! — но не преуспел. Соответственно и сама Астора оставалась для него непознанной. Охрана того, никто не знает чего.

И Санго Риот решил: приказ о статусе положено выполнять, конечно, но защита границы прежде всего. Холм Прощаний — слишком важное место в сплетении миров, чтобы на нем гулял кто ни попадя. Или играл там в догоняшки!!!

Приближался миг заката — фантастический, безумный праздник всех красок неба, но, увы, длящийся лишь мгновения. Доктор Бэра схватился за инструменты художника. Повторимыми средствами передать неповторимость красоты — это ли не увлекательно?! Видел бы Санго Риот … Он и так уже начинает подвергать сомнению авторитет работодателей. И их разумность. Пускай. У каждого своя задача. У Санго Риота относительно простая: махать кулаками, стрелять, защищать границу Асторы от себе подобных. А у доктора Бэры задачи сложные: как, например, избежать неизбежной ситуации, когда вооруженная защита начинает помыкать безоружными защищаемыми. Ясно ведь, что не послушается Санго Риот, наложит свою могучую серую руку — с бластером — на Холм Прощаний, из лучших побуждений наплевав на свободы асторян. Правда, данная ситуация не опасна: что делать, асторяне знали еще пять тысяч лет назад.

Поэтому доктор Бэра мог азартно запечатлевать неповторимый закат Асторы, сравнимый по красоте разве что с неповторимым рассветом Асторы, выкинув из головы и Санго Риота, и варвара, играющего с Анико-сан на Холме Прощаний в догоняшки

3

— Today is, perhaps, the last day for us, — предупредил я Анико на языке, который, я надеялся, походил на мировой.

— Why? — искренне изумилась она.

Ну как при моих скудных возможностях объяснить существу чужой культуры подозрительность больничной службы, провожающей нас с Анико похабными взглядами; их тупое недоумение — и возмущение! — нашей странной разновозрастной дружбой; их рвение угодить асторянской благодетельнице, начальнице больничного комплекса и каким-то боком матери Анико? Сначала они взялись за меня по поводу избиения чиновного племени. Взялись — и отпустили. Что сделаешь с человеком, у которого ничего нет? Ну, отберешь свободу. Я вычеркнул из своей жизни тюремную неделю, записал опыт познания жизни в Границе. Тогда они заперли меня в палате для усиленного лечения, заключавшегося преимущественно в отсутствии еды. Ослабевший от голода человек не способен на агрессию по чисто техническим причинам, вот на что был расчет. Лечение продолжалось до момента, когда санитар неосторожно вошел в палату один, посчитав меня достаточно ослабевшим. Вышел один я, а он остался вспоминать свое былое надо мной превосходство. Это при условии, что без сознания что-то вспоминается.



И вот я, голодный и свободный, иду с Анико к Холму Прощаний, и мне становится понятным его название.

— Откуда ты знаешь, что я колдунья? — в упор спрашивает Анико. — Скажи, и я обещаю, что познакомлю тебя с мамой. Все стремятся с ней познакомиться, потому что это очень почетно. Ведь она — арт.

— Арт — это богиня? — бормочу я равнодушно. — И что? Я безбожник.

— Я точно познакомлю тебя с мамой! — решает пораженная Анико.

Я не говорю ей, что мама наверняка уже знает про меня все. Даже то, чего не было. Особенно то, чего не было.

Она встретила нас на Холме Прощаний, одна, без охраны и сопровождения, напряженно-звонкая и горящая гневом. Анико, чуткий тюльпан, сразу сникла.

— Не бойся, — сказал я ей. — Никого не бойся. Я всегда с тобой. Даже если меня нет рядом.

— Барьер Асторы нерушим, — обреченно пробормотала девочка. — Он не пускает чужих. А меня теперь не пустят сюда.

Мама сказала-пропела-проворковала дочери что-то иронично-насмешливое, взяла за руку, и они отправились по тропинке вниз. Верно: со мной разберется и больничная обслуга.

Я заступил ей дорогу. Взгляды скрестились. Мои глаза сказали ей очень, очень много неприятного. А чтоб было понятней, я добавил на родном языке:

— Ну ты и дрянь. Посмеешь обидеть Анико, я твою Астору переверну.

— Анико-сан, — тихо поправила девочка, и они отправились через барьер в свой мир. Запросто, без звездолетов и кабин нуль-переходов, просто по тропинке на ту сторону холма. Что это другой мир, я не сомневался после того, как увидел пляску цветов в закатном небе Асторы. На Границе такого не было и быть не могло. Зачем Границе бесплатная красота?

А женщина вернулась. Одна.

— Ронна-сан, — представилась она сумрачно.

— То есть Ронька, — брякнул я.

Она насторожилась на интонацию, но ничего не последовало, И она легким жестом показала: проходите, будьте, мол, гостем. Очень мило, если учесть, что тропа заколдована и барьер жжется. А плевать! Я пошел вперед и услышал тихое ах, когда нерушимый барьер Асторы пощекотал мне лицо теплым ветром. Пожалуй, техника Асторы лучше хозяев разбиралась, кто здесь свой и кто чужой.

— Куда и зачем мы идем? — спросил я хозяйку мира из принципа на родном языке.

Она внезапно ответила так же:

— Будьте моим гостем, воин.

И добавила виновато:

— Я не дрянь. Я просто очень, очень занята. Я же арт. Спасибо, что развлекли мою красавицу и дали ей радость первой победы. Она хочет, чтоб вы и дальше сопровождали ее по жизненному пути. И я хочу.

— Я не способен быть нянькой в богатой семье, — честно сказал я.

— Я не богатая, я арт, — легко возразила она. — Это … несколько иное. И вы гость, а не нянька. Это тоже … несколько иное.

Она по-прежнему говорила на моем родном языке, и это меня убедило.

Внизу нас ждала Анико. Я взял ее хрупкую, чуткую ладошку, и Астора приняла нас в ночную тишину своих садов.

4

Астора благословенна, как сон, чудесный и прекрасный. Право, я провел там свои самые лучшие — в смысле беззаботности — дни. Но ничто не вечно, и это правильно. Не вечно, ибо развивается и меняется, то есть попросту живет. Ну вот и наши отношения с Роной-сан развивались… И теперь я стою перед патрульными Границы, а те самодовольно улыбаются. Еще бы — они же сумели меня найти! Им даже кажется, что поймали.

— Follow me! — небрежно приказал старший.

Значит, следовать за ним добровольно? Ну, вообще-то контакты с силами правопорядка подобны движению поезда: если встал на рельсы, то в сторону уже не свернешь. Только вперед или назад, что, в сущности, равнозначно — все равно же останешься на рельсах? Вперед — это на допрос. Оттуда — на тюремный рыбозавод, без всякого суда. На какой суд может рассчитывать существо без идентификационной карты? У таких и срока наказания не бывает, потому как суд не положен. Если ловят, то навсегда.

Но есть и движение назад. Вот у патрульных дубинки-шокеры, вот шнуры-самозатяжки. Это и есть назад. А потом на допрос, то есть все равно вперед. Это при условии, что после дубинок останешься жив, что вовсе не гарантируется.

Можно, конечно, рискнуть и свернуть с рельсов. Это крушение. Это драка с патрулем, в результате обвальная охота на преступника по всей Границе. Граница очень велика, но все же не настолько, чтоб в ней спрятаться. Так что сопротивление … бесперспективно.

Вот так и рождается рабство!

Они были здоровенными ребятами, так что отвесил я им что было сил. Прошлый раз пожалел одного, а он встал и достал меня шокером. То-то ощущения были!

Старший хрипел в шнуре-самозатяжке.

— Бери переговорник, — ласково сказал я. — Вызывай начальство. Пусть оно разберется, виноват ли я в чем.

Был крохотный шанс, что начальство окажется хоть сколько-нибудь человечным. Прошлые разы, впрочем, не везло.

— Дурак! — прохрипел старший. — Какое начальство?! За нападение на патруль … подохнешь в камере! Лично забью!

А ведь и забьет. Такая перспектива меня не обрадовала, и шнур-удавка затянулся на невесть сколько делений сразу.

— Бери переговорник! — посоветовал я младшему патрульному. — Вызывай начальство. Зови босса, понятно? Того, кто решает, а не старшего смены, такого же долдона, как и ты!

Он решил, что я беру заложника, и что-то бешено забормотал в прибор. Мда. Вот теперь здесь скоро окажется антитеррористическая группа. Со штатными снайперами. Ну и зачем мне этого дожидаться? Так что я ушел. Прощай, несытая моя жизнь на Границе. Не жалко. Не много-то я и потерял: грязную работу за кормежку да ночевки под крышей в подсобке магазина на коробках из-под печенья.

Конечно, с идентификационной картой все обстояло бы по-другому. Да только ее выслужить требовалось, а у меня после крушения жизни что-то поломалось внутри — и не могу я больше кланяться. И терпеть чиновное племя не могу тоже. Совсем больной, по любым меркам. Зато на душе легко и светло, как никогда в жизни, и ночевки в подсобке кажутся вполне приемлемой платой за свободу.

А пока требовалось укрыться и хорошенько подумать, как — и где — жить мне дальше. Ну, у меня имелось идеальное укрытие. Прекрасная Астора. Барьер по-прежнему меня признавал. Да только не ждет меня больше Рона-сан, потому что отношения наши развивались и доразвивались …Мда. А вот с Анико все в порядке. Да только она как-то быстро выросла. А потом огляделась вокруг в поисках идеала-рыцаря-на-белом-коне, как это и бывает в определенном возрасте. А вместо него уставилась на меня, ведь я же и болтался все время около нее. Представляю, какой у меня был видок — с позиции сравнивания с гипотетическим героем-на-белом … В общем, не до меня ей сейчас, она сейчас в поисках объекта воздыхания. А мой затертый вид эти самые объекты стопроцентно отпугивает. Ну, хотя бы пойду покупаюсь в море. А подумаю на пляже. Пляжи-то на Асторе бесплатные. Да у них и все бесплатное. Только не дают.

Трава на Холме Прощаний пожухла. Осень. Снова осень. Снова серое небо, бесконечные дожди и угрюмые потоки людей по мокрым улицам. Но даже это мне сейчас не светит, после сегодняшнего. Тоже не жалко.

Нерушимый барьер приветствовал меня упругой стеной теплого ветра. Прекрасная Астора, здравствуй.

Ну… сколько ни купайся, а кушать захочется все равно. А на Асторе не подают. Естественно, пришлось возвращаться в Границу. Естественно, там меня ждали. Одинокий серокожий гигант в будничном комбинезоне пограничников. И в красных глазах его мне почудились отблески человечности. Дело в том, что я знал его. Да и кто его не знал?! Командир отряда коммандос с Гоэмы, извечного врага Асторы, добровольно перешедший на сторону последней. Ныне — начальник всей службы безопасности Границы, могучая рука, поддерживающая надежный шит над хрупкой прекрасной Асторой. Человек из легенд, чьи изображения заполонили всю Границу. По слухам, вполне такая справедливая и честная легенда. Я даже на вгновение поверил, что удача улыбнулась и мне. Вот приехал великий Санго Риот, он нас и рассудит …

— Так это ты и есть знаменитый землянин, любитель асторянских девочек? — усмехаясь, спросил небрежно гигант.

И надежды мои на справедливый суд рухнули в грязь. Оттого-то я, наверно, и взбеленился.

— Так это ты и есть знаменитый предатель, поменявший службу родине на сладкий кусок асторянской подачки?

Ну вот и познакомились. Позже, в госпитале, возвращая своему носу привычную форму, гигант проворчал:

— Не называй меня предателем, хоть я и есть он. Астора — наша праматерь, — и ваша тоже, психопат! — и служить ей есть великая честь и святой долг сердца!

Я не ответил ему, отчасти потому, что тоже приводил в порядок свое лицо. Интересно, почему, когда мужчины спорят, они всегда норовят заехать в нос, хотя тактически грамотнее пнуть по коленке?

Удача все же улыбнулась мне. Санго Риот оказался, несмотря на все занимаемые посты, хорошим человеком. Как бы дико это ни звучало по отношению к высококвалифицированному убийце. Мордобой он воспринял единственно правильным образом — как начало дружбы.

— Про вас с Анико столько наговорили, — буркнул он в виде оправдания.

Что я мог ему ответить? Что все наговоренное, скорее всего, правда, и даже не вся правда?

— Не твое дело.

И он с этим согласился.

— Санго Риот, можешь называть меня так! — торжественно представился он. — Как называть тебя, воин?

Я только пожал плечами. Мое прежнее имя погибло в чаду того поезда, что горел когда-то, в иное время, в ином мире. Тот тихоня и неудачник, он умер, и нынешний безжалостный и агрессивный я на него совсем не похож.

— Я буду звать тебя Иван, — решил Санго Риот. — Ведь это самое распространенное имя твоей родины?

Это было вовсе не так, но какая разница?

— Странный ты человек, Иван, — заметил покровительственно Санго Риот. — Ты можешь проходить через барьер Асторы. Ты — и асторяне. И больше никто. Служба безопасности Границы должна знать, как ты проходишь защитный барьер. Это часть ее обязанностей. Тебя просто вежливо спрашивают, не бьют, не мучают — а ты все чем-то недоволен.

— Просто спрашивают, — согласился я. — Сначала в патрульной машине. Потом в участке. Потом у дежурного по мегаполису. Еще в тюрьме. Еще представители разведки. Задерживают якобы для выяснения личности, хотя прекрасно знают, кто я такой — иначе бы не задерживали именно меня. Наказывают за отсутствие документов, хотя сами же их не выдали. Не дают спать, есть и пить, чтоб охотнее отвечал. И все это только за то, что я иногда ухожу из Границы послушать прибой южных морей или встретить рассвет Асторы. Причем асторяне не возражают, а даже наоборот. Конечно, у вас не пытки, у вас гуманизм.

Санго Риот очевидно принадлежал к серокожим аборигенам Гоэмы, самой ближней и самой воинственной планеты — или места? Гневом он запылал мгновенно — такова самая характерная примета этой расы.

— Спишь на складе! — загрохотал гигант. — Ешь объедки! Но какого гордого корчишь, да? В тюрьме ему плохо, да?!

— Гордость — это все, что у меня осталось, — как заклинание, сказал я и взял в руки что потяжелее.

Санго Риот яростно подышал, посверкал багровыми глазами — и так же мгновенно успокоился. Этого следовало ожидать. У мгновенной вспыльчивости обязательно должен существовать противовес — иначе раса самоуничтожается.

— Как ты проходишь на Астору? — резко спросил он. — Рассказывай, и закончим это дело. Из любой ерунды создавать проблемы …

Я поразмышлял. Рассвет Асторы горел передо мной как наяву, многоцветная радуга дрожала в прозрачных водах заповедного озера, и крутилась в стремительном танце хрупкая танцовщица… Теплый аромат аллеи розовых пальм накатил, и зазвучал голос Анико:

— Я хочу, чтоб во взрослую жизнь отнес меня на руках именно ты …

И ее хрупкие руки невесомо опускаются мне на плечи …

… Бирюза моря и блеск пляжей Белых песков — прямо в глаза; взлетает в небо ловкая прыгунья, дрожит волна под подушкой силового батута, точеная фигурка пронзает прозрачную толщу воды, и вот уже смеющимися огромными глазищами сияет мне девочка-асторянка, хрупкий цветок горных степей … Вот потому и пропускает меня нерушимый барьер Асторы — но как это рассказать?!

— Спроси лучше у Роны-сан, — бормочу я. — Или у доктора Бэры.

— Да они мне не говорят! — вырывается у Санго Риота.

Мда. Как же это он попал на такой высокий пост? И для чего его туда пропихнули, тоже интересно …

— Пойдем! — решаю я. — Покажу, как это делается.

Мы не спеша бредем к Холму Прощаний.

— Нерушимый барьер Асторы, — размышляю я вслух, — что-то же из себя представляет? Что он есть такое? Несомненно это очень сложная система. Может, она учитывает пульс, тонус, состав крови, биотоки, походку, символику движений и поз, наверняка мысли … Должны быть тысячи тысяч позиций учета. У очень сложной системы простые понятия должны сливаться в нераздельные более крупные блоки, а те в нечто единое и цельное. Назовем это симпатией. Барьер пропускает тех, кто ему симпатичен. Но барьер — не человек, и потому он не подвержен субъективному ослеплению одним качеством. И потому он никогда не ошибается. Барьер объективен.

— Так просто? — не верит Санго Риот.

— Так сложно, — поправляю я.

Поток теплого воздуха ударяет в лицо. Здравствуй, прекрасная Астора.

Идущий следом Санго Риот шипит:

— Бесполезно! Он не пропускал меня раньше!

— Может, он учитывает также, с кем ты пришел? — предполагаю я. — Может, это последняя из миллиона позиций, которой недоставало для положительного заключения?

Гигант рычит от боли.

— Тропа заколдована, — назидательно говорю я. — А ты терпи. Вдруг барьер еще должен оценить твое мужество? Но, может, и нет …

И он честно терпит. И идет вперед. А снизу, от подножия холма, на нас пораженно смотрит хозяйка этого мира Рона-сан. Я догадываюсь, что она только что встретила мужчину, которым будет пленена. И я желаю им счастья, как бы по-разному ни понимали его эти два человека. А сам иду обратно. У меня появилась идея, где раздобыть еды.

5

Ночь. Аллеи светящихся деревьев мерцают розовым светом, отчего серое лицо Санго Риота кажется диковато черным.

— Давно хотела у вас спросить, — говорит Рона-сан. — Тот человек… вы звали его Иван … что с ним?

Санго Риот лишь пожимает огромными плечами.

— Не знаете? — недоумевает Рона-сан. — Но… это ведь он же провел вас через барьер Асторы? Кто прошел через барьер, считается гражданином Асторы. Вы гражданин Асторы благодаря Ивану, и вы никак не позаботились о его судьбе?

— Он был и вашим гостем! — возмущается Санго Риот. — И он был другом вашей дочери! Вы могли сделать для него гораздо больше!

— Что я могла? — тихо возражает женщина. — Предложить кров? Я предлагала. Он отказался. Сказал, что не нахлебник, и ушел. И я хочу знать, куда.

— Отказался, значит, придурок … А при чем тут нахлебник?

— Вы, конечно, гражданин Асторы, но про жизнь здесь ничего не знаете, — по возможности мягко замечает Рона-сан. — Вся сложность в Доме. У каждого асторянина есть Дом. Это очевидно. Но … больше Домов нет. На Асторе нет того, что на Границе называют гостиницами, ресторанами, магазинами … Иван жил у нас. Таков выбор: или вы чей-то гость, или ночуете под кустом. Последнее крайне неудобно, несмотря на исключительно добрый климат Асторы. Скажите, почему он отказался?

— Но хотя бы транспорт у вас есть? — озабоченно спросил Санго Риот. — Мы весьма далеко от Холма Прощаний, и уже ночь.

— Есть, — виновато ответила Рона-сан. — Дома. Они у нас всё.

— Но не у всех, — поморщился пограничник. — Ладно, вернусь как-нибудь. Про Ивана же знаю следующее: он вернулся в Границу, сразу же записался в корпус внепланетных наблюдений. Служил. Недавно — по приказу Асторы, кстати! — корпус был направлен в район Первой и Второй Желтых планет, это где-то на периферии… На подлете транспорт наблюдателей местными военными был случайно обнаружен и сожжен. Хоронить нечего, почести не положены. Точка.

— Корпус наблюдений? — растерянно повторила Рона-сан. — Служил? Зачем?!

— Чтобы поесть? — предположил Санго Риот. — У нас в Границе порядки простые, кто не работает, запросто подохнет с голоду. А в корпусе его хотя бы кормили.

— От вашей помощи он отказался тоже? — спросила Рона-сан.

— Он не просил ничего, зачем тогда мне с чем-то навязываться?

— Понятно…

— Он был странным и не понимал реальной жизни, — заявил Санго Риот. — Но иногда говорил очень метко, видимо, случайно … Как-то он случайно удивился, что меня пустили на столь высокий пост. И я задумался. И сейчас задаю этот вопрос вам. Как? Я ведь не политик. Не дипломат. Не экономист. Я просто хороший воин, даже не полководец. Как?

Санго Риот впервые требовательно смотрел на существо высшего порядка.

— Сейчас нам нужны именно воины, — пробормотала Рона-сан. — Это связано с Желтыми планетами.

Санго Риот церемонно опустился на колено:

— Приказывайте, моя госпожа.



— Пройдемте ко мне, — улыбнулась она. — Доктор Бэра нас ждет. Рабочих офисов, как вы догадываетесь, у нас тоже нет, есть Дома. Я предлагаю вам быть моим гостем. Мой Дом сейчас на побережье, это близко, вы не устанете.

У берега моря они остановились. Вечный прибой пел вечные песни, и каждый их понимал по-своему. Рона-сан услышала в его шуме грусть одинокой асторянской девочки и вздохнула.

6

Он сух и жарок, мой новый мир. Жгучие камни, бешеное солнце, ветер-суховей. И как здесь люди живут? Как растения. Ночью, у воды. Конечно, это не Астора. Это даже и не Граница, хотя попал я сюда одинаково: дым, огонь, удар, боль — провал. Вот больницы не было, зажило и так. Зато не было и проблем с памятью, что хорошо, также и проблем с документами. В смысле, без документов-то проблем хватало … В этом мире жизнь была устроена просто: если не знаешь языка, не имеешь документов и денег, то ты однозначно раб. Вот тебе миска поганой еды и много работы. Сбежищь — хозяева обидятся и убьют. Я не сбегал. Нужно было оглядеться, подучить язык. В корпусе наблюдателей почему-то не предполагалось хорошего знания языка страны наблюдения. Да там вообще ничего не предполагалось… Ну, пока я оглядывался, меня сдали в армию вместо хозяйского сына и под его именем и данными. Так что теперь я какой-то там Саат Боат, двадцати лет от роду, житель Второй Желтой, абориген долин. И ерунда, что белый и вдвое старше записанного. Никого вокруг это не смущало, с чего бы беспокоиться мне?

И вот ведь странность какая: в рабстве жить оказалось в каком-то смысле проще и … получается, что свободней. Свободней, чем в Границе. И уж тем более свободней, чем на моей несчастной далекой родине. Может, это потому, что здесь распоследний раб может ходить везде, не опасаясь, что его унизят или оскорбят. За своего раба хозяева готовы драться — и дерутся — насмерть со всем миром. И хозяйки тоже. И все их дети, способные держать оружие. Хотя в общем это мирный, незлобливый народ. Ну, если их не трогать …

Я — наблюдатель Границы. Я обязан собрать сведения о наблюдаемой зоне, составить рапорт по заданному вопроснику и отправить по инстанции. Выживание и эвакуация сообразны обстоятельствам — то есть случаются далеко не всегда. Гражданство Границы — очень дорогой кусок добычи, ценой ему жизнь.

Рапорт составить несложно. Войска Второй Желтой усиленно готовятся к войне. Хватают всех годных к службе и небогатых, наряжают в боевые халаты, утертые до дыр и масляного блеска — и в лагеря подготовки. Подготовка в основном состоит из бессмысленных горных маршей — потому что воевать будем в городах и нигде больше. Это до боли напоминает мне родной мир. Разве что теперь на плече вместо учебного автомата болтается увесистое полено, имитирующее местное громобойное оружие. Скоро наша толпа пойдет в бой. Скоро — это через месяц. Военных секретов здесь не практикуют, решения штабов обсуждаются на каждом углу. Мы воюем против Первой Желтой, которая в данный момент является агрессором, захватив приморские столицы планеты. Но это неважно: недавно Первая Желтая с треском вышибала из своих жилых массивов агрессоров Второй Желтой. Причина именно этой войны по меркам моей родины смехотворна. Планеты не поделили недавно открытый астероид с какими-то, может быть, даже ценными свойствами. Но из-за этого они вовсе не собирались воевать. Вот еще! Бизнес есть бизнес, всегда можно как-то договориться. Однако на переговорах офицер одной стороны намеренно слегка наступил на ногу солдату другой стороны, который стоял непочтительно близко. Солдат, истинный сын своей родины, засветил офицеру в глаз, и поехало. Давно уже нет в живых ни того солдата, ни офицера — погибли в драке делегаций. А война длится и длится. Вот и сейчас: столицы захвачены! Ну как их не освободить?! И вломить агрессору в его собственном поганом логове, чтоб неповадно было!

Так что составить доклад не проблема. Но отправить его нечем. Разведчики сыплются на связи? Ну так меня никогда не разоблачат, потому что у меня связи с Границей нет. Обломки транспортов корпуса наблюдателей разбросаны по горам Второй Желтой. Выходит, я застрял здесь навсегда. И что? В Границе я был в таком же положении, и ничего. Люди живут везде.

Ребята моей группы — действительно ребята. Кое-кто — не более пятнадцати лет, совсем дети, хотя по документам такие мужики, что ого-го! Как все местные, они знают и умеют немного — зато хорошо. Они здорово скачут на уродинах, функционально аналогам наших ишаков. Они могут десятки часов азартно, с глупыми шутками рыхлить землю, таскать воду, месить глину. Что-то еще подобное они знают и умеют. И все. Лишним себя они не загружают. Зато из-за примитивности и понятности жизненных задач они невероятно целеустремленны, настойчивы и всегда абсолютно уверены в правильности своих поступков. Я отлупил их всех, чтоб в их правоте нашлось место и для меня. Теперь, сталкиваясь со мной, они шипят нечто вроде «год ир зёгэн!!!» — и уступают. А что еще делать с сопляками, которые хватаются за ножи, если им показалось, что их место в солдатской столовой не соответствует их месту в жизни — это в столовой-то, где все места равны, в смысле равно противны!

Как явно самого старшего и самого умного меня назначили командиром компании. Это пока ничего не значит. Просто, если компанию ставят чистить навоз в личном хозяйстве офицера, работаем мы все наравне, но за плохую работу накажут прежде всего меня, а уж я — виновных. Если, конечно, сил хватит. Верно и другое: если заранее, до работы, надавать кому следует пинков, то за блестящие сараи получу поощрение я и только я. Опять же, если хватит сил защитить полученное. Мне приходится делать и то, и другое. В своей компании я не самый рослый, зато самый старший, то есть специфического опыта хватает. Сараи офицерам мы чистим регулярно, регулярно же получаем поощрения. В отличие от других командиров я делю премию на всех. Ребята меня не понимают, а потому сторонятся, тайно презирают и норовят уйти в другую компанию. Я не против. От меня ушли все местные жилистые ребята, а прибились всякие слабаки, выходцы городских окраин, слабо приспособленные к солдатской жизни. С такими поощрения не дождаться. Командир соседней компании не понимает:

— Зачем они тебе?!

И действительно, зачем они мне? Может, затем, что я им нужен. А следовательно, они нужны мне. Но простому уму как объяснить? Он и слов таких не понимает.

Вечером, когда уходит жара, когда под черным небом и яркими звездами приходит способность думать и вспоминать, один из моих слабаков рыдает. То ли маму вспомнил, то ли девчонку. То ли умирать не хочется, потому что вспомнил девчонку или маму. Ну и что мне до него?

— Ха, не мы первые, — говорю я ему. — Миров множество — а жизнь везде примерно одинакова. Вот в одном из миров городской, между прочим, парень попал в жуткую ситуацию. Вот как было: он рос, как положено, полным балбесом — точно, как вы! — и что умел? Гонять по небу на ракетном ишаке, играть на бренчалке, не знаю, как она там у вас называется …

— Кымм — мэзз… — нестройно подсказывают слабаки и подтягиваются поближе.

— … на кымм-мэззе, — продолжаю я. — И работу себе нашел такую же …

Слабаки мои постепенно подбирают сопли, слушают, штопают боевые халаты … Я так жутко перевираю, извращаю и упрощаю некогда читанную вполне романтическую сентиментальную вещь, что авторы наверняка переворачиваются в гробах.

— А драться почти как он я вас научу! — обещаю я. — И бегать. И стрелять. Но бегать — это главное. Потому что вы молодые, у вас жизнь только начинается, и так интересно, что мне хочется посмотреть, что будет дальше.

Конечно, за месяц мало чему научишься. Трудно так быстро что-нибудь поменять в мышцах. Разве что в головах. Разве что в сердцах. Разве что в душах. И то совсем немножко.

А через месяц нас бросили в бой.

7

Война в городе — жуткое, кровавое, грязное — но пугающе величественное представление. Мгновенные стычки в коридорах — вот я вас, вот вы меня! Взрывы гранат, пыль и боевые газы в глаза, и грозные фигуры вражеских десантников-смертников, и дикие рукопашные в комнатах, уставленных мебелью. Режущая боль в животе от грязной воды. Снайпера на крышах и в окнах. Кумулятивные снаряды — сквозь бетонные стены! Путаница улиц, бои без тыла и флангов. Мальчики мои, слабаки, маменькины сынки, слушавшие сказки о космических разведчиках — нет их уже. Что мне поощрение, с кем его делить? Да, лучше всех, отбили, удержали, не побежали. Главное — не побежали, хотя уже умели. Не побежали, как все остальные. Может, потому, что слушали сказки о рыцарях неба. Потому, что что-то немного изменилось в сердцах и умах. Вражеский десант смертников — волки против моих котят. Что с того, что лежат и они, как и должно смертникам, глазами в небо? Ведь лежу и я. Прекрасная Астора, душа моя летит к твоим рассветам, туда, где плачет, где смеется черноглазая девчонка, нежный цветок горных степей …

Смотрит на меня военный врач, бормочет:

— Командир компании, спецучет. Герой войны. Годен. В лабораторию!

Понимаю, что дошел-таки я до военных секретов, есть они здесь, никуда не делись. Вот она, лаборатория войны, одна из целей, ради которых был брошен десант наблюдателей на смерть под огонь космической обороны планеты. Пора бы действовать, наблюдать. Но летит уже душа моя, и звучит в ушах чарующий голос Роны-сан:

— Прекрасная Астора приветствует тебя! …

Следующее мое четкое воспоминание — я выбил дверь. Нечаянно. Военврач озабоченно смотрит на меня.

— Ты знаешь, что такое «год ир зёгэн»? — спрашивает он не то, чего ожидал я.

Я уже знаю, что это самое грязное местное ругательство и, конечно же, самое ходовое. У него масса смыслов, все неприличные.

— «Зёгэн» в научном языке обозначает помесь животного и человека, — усмехается военврач. — Это возможно. У нас — возможно. Так вот ты — зёгэн. Только немного сложнее. Помесь человека, животного и машины. Сила и чутье животного. Точность машины. Универсальность человека. Ты — грозное оружие. Но спящее. Собой надо уметь пользоваться. Видел пушастиков домашних? Ты — как они. Пока спишь — мягкий, вялый, слабый. Проснулся — сталь! Но не просыпайся зря! Зачем тебе дверь?

— Я нечаянно.

Военврач тычет в пояс, что на мне:

— Энергия. Берешь много энергии. Без пояса сожжешь себя. Хватит на два раза. С поясом больше, но нужна постоянная подзарядка. Ты грозный воин, но очень дорогой, понимаешь? Ничего ты не понимаешь, сельский болван, год ир … в того самого! Чтоб не трогал дверь!

Но я понимаю, я понятливый. Военврач хмурится, затем заявляет проницательно:

— Слишком умен! Ты не сельский. Ты, наверно, шпион? А, неважно. Теперь ты стал очень преданным нашим. Машина-матка, понятно? Без энергии помрешь. Отключим твою ячейку, и пух! Сгоришь. Не отключим — будешь отличным воином. Десантный легион «Непобедимых». Операции в космосе и на планетах врага. Воюй, как воевал до этого, только лучше! Воюй, зёгэн!

В палате я долго осматриваю себя. Обычное тело. Почти без шрамов. И все же я зёгэн. На понятном мне языке — киборг. Да еще и с толикой животного. Пушастик домашний. Вот он, на картинке в моей палате, теперь понятно, почему ее здесь повесили. Ближайший мне родственник, если вдуматься. По виду — самый настоящий тигр, иссиня-черный, только туловище несколько короче привычных земных пропорций. Что означает, что он больше бегает, чем лазит …

И что теперь? И ничего. Ничего я не потерял, так как ничего не имел. Впереди меня ждет учебная часть спецназа, легион «Непобедимых», операции в космосе. Где-то там же, в космосе, незримо присутствует Санго Риот во главе корпуса перехвата вторжений. Есть здесь какие-то интересы Асторы, иначе к чему наблюдатели? Если здесь пограничник Санго Риот, значит, здесь в каком-то смысле граница самой Асторы. Вот будет забавно, если придется сойтись в бою со знаменитыми пограничниками Санго Риота. Говорят, эти ренегаты и отщепенцы сражаются отчаянно, выслуживая милость своей покровительницы Асторы.

8

— Во все времена своей многотысячелетней истории Астора придерживалась традиционного нейтралитета, — медленно говорит Санго Риот. — Тогда зачем нам Желтые планеты? Где они, за какими безднами пространства? Они ничтожны со своими конфликтами. Ядерные дикари. Космическая шпана.

Рона-сан улыбается одними глазами. Стены ее Дома растворяются, и огромное небо с мириадами звезд накрывает их.

— Прекрасна Астора, — звучит голос женщины. — Высоко в горах мчит свои воды река, стоит на ее пути силовая плотина; дети приходят любоваться подводным царством горных вод, и дрожит, прогибается незримая ткань сил; живут на планете колонии мудрых Домов, берегут, защищают хозяев; мерцают защитные экраны заградотрядов, хранят от хищных взглядов соседей хрупкую красоту Асторы; летят звездолеты и трудятся машины, собирают информацию разумные травы Информатория; наводят через бесконечность свои мосты-переходы отважные разведчики … А глубоко в космосе, в черной бездне плывут две искусственные планеты, как два полюса того, что является обитаемой вселенной. Это — тайна тайн Асторы, богатство богатств: ее мозг, ее память, ее единый вычислитель, ее хранитель всей информации. Одно из имен этой тайны — Хранилище. Весь мир пронизывают нити Хранилища, и на этих нитях записаны все знания мира. И еще: абсолютно всем на Асторе управляет Хранилище. Оно — единый и единственный мозг всех технических систем Асторы, от робота-газонокосилки до защитных экранов заградотрядов. Без Хранилища рухнет все!

— Желтые планеты — на окраине мира! — бормочет Санго Риот.

— Да, — кивает Рона-сан. — В своей дерзости и агрессивности они достигли Хранилища — но посчитали его астероидом! Пока что они не смогли проникнуть внутрь. Но это пока. Хранилище необходимо защитить. Защитить, а затем увести в глубь космоса. Дальше от людей.

— Хранилище, — бормочет Санго Риот. — Надо же! Какое заурядное имя у вашей великой тайны.

— И опять ты прав в своем сомнении! — улыбается женщина. — Мы зовем его иначе. Это не просто мозг всех интеллект-машин. Это еще и наша родовая память, мудрость наших предков. Матрицы всех живших когда-то людей записаны там. И не просто записаны. Они … действуют. В каком-то смысле это бессмертие. Частичное. Вы, пограничники, в невежестве зовете это информационным полем, либо астралом, даже Брахмой …

— А! так вот что это такое! Сказки южных морей! Это — сказки! Я слышал их в детстве, и уже тогда не верил. Да уж, Великая Тайна!

— А настоящая великая тайна всегда на виду, — серьезно замечает женщина. — Великое спрятать невозможно. По определению.

Санго Риот встал и выпрямился во весь свой гигантский рост.

— Ну а я понимаю так, — угрюмо буркнул он. — Просто Желтые планеты уничтожили нашего общего знакомого, любимую игрушку вашей несравненной дочурки. И сейчас вы бросаете в бой весь корпус перехвата вторжений, чтоб посчитаться за женские обиды. Все очень просто.

Женщина покачала головой:

— Я ничего не могу бросить в бой. Я ничем не распоряжаюсь в вашей Границе. Что я могу? Только попросить своего мужчину … своего мужа и защитника. Я могу отправить в бой только вас.

— Я готов! — твердо сказал Санго Риот.

— Пусть будет так! — прозвенел голос женщины. — Сберегите Хранилище! Идите смело, но опасайтесь за своих бойцов! Там может действовать сила, еще не познанная нами!

— Какая Сила?! — махнул рукой Санго Риот, и глаза его на мгновение из пронзительно-красных превратились в пронзительно-желтые. — Я там все … в прах развею.

И он церемонно опустился на одно колено.

9

— Ты вправду зёгэн? — в который уже раз интересуется Непобедимый.

Ему кое-что во мне непонятно. Он в спаррингах побивает меня во всем: и на шок-ножах, и в рукопашной, и в огневом контакте. А командиром компании поставили меня. Конечно, Непобедимый быстро прибрал власть себе. Он помыкает молодыми бойцами и покрикивает с презрением на меня. Я пока не возмущаюсь. Ведь скоро в бой. А бой все расставит по местам.

У меня хороший напарник. Я подозреваю, что он и есть настоящий зёгэн, по праву рождения, настолько сильна в нем животная составляющая. Он невероятно силен и проворен, и его ясный взгляд не затуманивают никакие мысли. В самой жестокой заварушке он лишь с легким любопытством рассматривает противников, в то время как его руки умело и добросовестно выбивают из них дух.

В спецназе, к сожалению, между собой дерутся гораздо чаще, чем с врагом. Я вижу в этом прямое влияние спаррингов и прочих кровавых методов обучения искусству убивать. Потому я числюсь на занятиях самым упрямым лодырем.

Мы лежим на глинобитной крыше сарая-казармы нашего горного учебного центра. Над нами — черное небо и мириады звезд. Здесь они бешено яркие. Я молчу и гляжу вверх. С недавних пор меня тянет в небо. С того самого момента, когда я падал из космоса на землю в аварийном модуле-крыльчатке и чувствовал себя в воздухе … безопасно, что ли? Да, это одна из граней того странного чувства родственности с воздушной стихией. Чем выше, тем безопасней, даже если ты без парашюта. Все неприятности поджидают внизу, на земле, не так ли? А пока не упал, ты в воздухе — бог.

— Правда, что ты можешь слышать радиопередачи? — интересуется мой напарник. — Ловко устроился, тебе и приемника не надо, слушай музыкальную волну и балдей. И никакой инструктор не засечет!

Я действительно могу слушать радиодиапазон, и, чем больше тренируюсь, тем лучше получается. Я могу слышать практически все волны. Но отчетливо — только ту, которую слушаю. Иногда, невесть за счет каких чудес пространства, до меня доносятся голоса моей несчастной родины. Там все, как и прежде: в почете воры, бандиты и торговцы, что суть одно и то же, но не я.

Внизу, под нами, очередное отвратительное действо. Мое лихое отделение поймало молодого бойца. Это называется «воспитывать бдительность». Сейчас его собьют шок-ножом, а потом, оглушенного, станут с наслаждением мордовать. Интерес здесь в том, чтобы дождаться вспышки отчаяния, когда молодой озвереет и схватится за оружие. Самый смак для лихого спецназа — бить вооруженного, но заторможенного. Страшновато и не опасно.

Я оказываюсь внизу, даже не думая, зачем. Гулкие барабаны гремят в голове и оглушают. Ревут боевые трубы — ВРАГ!!! Шок-нож! Ногой его, и вдогонку свой! И веером запасные лезвия, и винтом по кругу! Тигр в глубине моей души хрипит и рвется наружу — ВРАГ!!!..

Отделение лежит. Лежит циничный Непобедимый со своими дружками, лежат бывалые тренированные спецназовцы.

— Ну и что из того, что слышу радиоволны? — говорю я напарнику. — Какой от этого прок, если передают всякую дрянь? Я не могу найти передачу по своему вкусу, потому что ее просто нет! Всякую дрянь передают! Только голова болит …

Напарник ничего не говорит. Он озадаченно прикидывает высоту сарая, на который я машинально запрыгнул, возвращаясь на свое место. Мда, отвлекся и выдал себя. Мне еще очень сильно недостает самоконтроля.

10

— Я выдвинул корпус перехвата вторжений на боевые исходные, — угрюмо доложил Санго Риот. — Я развернул его и против Первой Желтой, и против Второй — сил хватает. Транспорт для астероида-Хранилища находится в постоянной готовности. Ученые моего Центра разработали для захвата астероида силовой невод, он испытан и годится для транспортировки. Курсанты разведцентра отмобилизованы в две штурмовые группы для захвата центров управления ядерным оружием аборигенов. Служба разведки отслеживает все действия противника.

— И что? — с легким недоумением спросил доктор Бэра.

— Я могу начинать боевые действия?

— А вы можете их начать? — внезапно заинтересовался доктор Бэра и даже слез с подоконника. На этот раз его Дом находился на сороковом этаже жилых сотов, упасть вниз от удивления было нежелательно.

— Могу!

— Ну вот! — облегченно вздохнул доктор Бэра. — Сами спросили, сами ответили! Всегда бы вопросы решались так просто, так нет же …

И он отправился на подоконник. Командир пограничников упрямо не выключал экран. Доктор Бэра с жалостью глянул на него.

— Ну почему, чтоб убрать жалкий астероид, необходимо устроить драку? — подумал доктор Бэра. — Вот стоящий вопрос! Задать бы его, да нельзя. Какой смысл спрашивать у газонокосилки, зачем она уничтожает траву? Санго Риот — воин, он по-другому не умеет. Все они на Границе — воины. Драчуны. Хулиганы. Бандиты. Командир пограничников, по крайней мере, хороший воин, следовательно, обойдется наименьшими жертвами.

— Что докладывает ваш корпус внепланетных наблюдений? — вежливо поинтересовался доктор Бэра.

Игру следовало доводить до конца, даже если она надоела.

Санго Риот дрогнул — странное движение в исполнении гиганта! — и доктор Бэра с запозданием припомнил, что корпус наблюдателей, кажется, не совсем удачно десантировался …

— Наблюдатель сообщает, — бесстрастно сообщил пограничник, — что на Второй Желтой действуют лаборатории войны, их координаты уточняются. Продукция лабораторий — боевые машины десанта. Созданные на базе людей. Мы называем их киборгами. На Второй Желтой их называют …

Санго Риот осекся. С юного лица члена Совета Асторы на пограничника глянули древние усталые глаза старика.

— Я догадываюсь, как их называют, — вздохнул он. — Извините, но я вынужден открыть вам Великую Тайну.

— Про Брахму, что ли?

— Что вы! — отмахнулся доктор Бэра. — Это вообще не тайна, это читают детям! Но вот вам действительно Великая Тайна: Астора не боится людей. Любых людей. В любом количестве. В частности, поэтому ваш десятислойный кордон у Холма Прощаний не имеет практической ценности. Кого Астора действительно боится, так это киборгов. Не опасается, не сторонится — именно боится. Панически. Такой путь развития людей — это процветание человечества, в примитивном, разумеется, смысле — и смерть Асторы. Добавлю: отсветы первой войны с киборгами до сих пор озаряют небеса Асторы изумрудным сиянием.

— Не понял, — признался пограничник.

— Что неудивительно — ведь это наша другая Великая Тайна. Вы так желаете приказов? Вот вам мой первый приказ: чтоб ни один киборг не проник на священные земли! Ни один! А наблюдателя, передавшего ценнейшую информацию, наградить! Щедро! И, разумеется, он должен получить статус Пограничника. Ведь в корпус наблюдателей, если я правильно помню, вы вербуете всякое отребье, приманивая сказкой о гражданстве? Или я не прав?

— Вы правы, — признал Санго Риот. — Но … мы не знаем, кто этот наблюдатель. Он использует неизвестный нам передатчик и не использует известные нам коды. Передает открытым текстом. Но это не фальшивка, мы проверили.

— Не фальшивка, — пробормотал доктор Бэра. — Проверили …но кто проверит вас? … Да, вот еще что: ваш силовой невод не поможет. Вы сможете убрать астероид, но не Хранилище. Вообще, какая дикая мысль — ловить неводом Брахму!

— Не понял, — сказал гигант привычную фразу.

— Хранилище управляется изнутри. Есть два пути, чтоб туда попасть. Можно умереть. Матрицы всех людей попадают в Хранилище. Но, правда, не факт, что ваша матрица сможет убедить Хранилище в необходимости покинуть данный сектор космоса. Путь второй — слияние с Брахмой. Но я не понимаю, какой смысл вкладывают ваши верующие в это выражение. И, опять же, послушает ли Хранилище слившуюся с ним душу? Уж очень разные весовые категории, если говорить понятным вам языком. В общем, успехов вам, пограничник!

И доктор Бэра выключил экран.

11

— Так, значит, ты — зёгэн? — цедит Непобедимый.

Он уже очухался. Он уже отмылся. Он поднялся к нам на крышу казармы и теперь цедит:

— А почему считается, что ты — зёгэн? — размышляет он. — В спаррингах, например, я тебя бью.

Мой напарник жизнерадостно ржет, уставившись на деформированное лицо Непобедимого. Тем самым он подписывает себе смертный приговор, но ничуть этого не боится. Не боятся же быки неизбежной смерти на бойне.

— А это — случайность! — объясняет Непобедимый. — Никто не ожидал от старика такой прыти. Теперь ожидают. Побить всех возможно — но только один раз. Так в чем ты зёгэн? Слышишь радио? Но это ты так говоришь. Может, у тебя есть маленький приемник в кармане? Пояс? У тебя есть пояс. И у меня есть пояс. У всех есть пояс! Но твой — светится. Значит, хороший пояс, с лампочкой. Снайперу удобнее целиться тебе в живот. Так в чем ты зёгэн? В словах. Назвался сам, чтоб все боялись. Но я — не все! Понял?

Он легко спрыгивает вниз. Напарник заинтересованно швыряет ему в спину комочек глины. Прыжок! Непобедимый взлетает обратно — почти как я. Хлесткий удар — и напарник надежно уплыл в аут.

— Вы бы лучше подружились, — бормочу я.

— Нет, не получится, — с сожалением отзывается Непобедимый, присаживаясь рядом. — Он только к тебе привязался, животное… Такие, как он, признают одного хозяина.

И он благожелательно смотрит на бесчувственного силача.

— Зачем ты служишь Второй Желтой? — внезапно спрашивает он.

Он очень непрост, этот Непобедимый. Ну, по крайней мере, он так считает. Он думает, что задал сложный вопрос. Но вопрос простой на самом деле. А вот ответ на него сложный. Нет, даже не так. И ответ простой. Ответ простой, поэтому понять его — сложно. И потому я пытаюсь уклониться от серьезного разговора.

— Думаю, главное значение имеет паек командира отделения, — отвечаю я.

— У Первой Желтой паек лучше.

Это аргумент. Я долго его исследую. О правых и виноватых в этой войне говорить бессмысленно — они веками дерутся. Еще с тех пор, как жили вместе на планете под названием, как я предполагаю, Третья Желтая. И паек у Первой Желтой действительно лучше. И я не абориген, я не связан родней, родиной, детьми, традицией, наконец. Тогда почему?

Непобедимый терпеливо ждет ответа. Он для него почему-то очень важен.

— Где-то там, далеко, — бормочу я, — живет чудесная девочка. Анико очень огорчится, если я когда-нибудь предам, неважно кого. Она съежится и увянет — а я этого не хочу.

Непобедимый морщится и плюет.

— Что-то такое я слышал в церкви, — бросает он как ругательство и уходит.

И вот первый мой рейд в легионе Непобедимых. Цель — Первая Желтая, центр военных технологий, гигантский научно-промышленный комплекс. Ну совершенно никаких военных секретов нет у планет-противниц. Два родственных народа и треплются одинаково. Вчера на Первую Желтую прибыл отряд каких-то жутко профессиональных наемников, и вот наш легион невидимой саранчой валится с ночного неба проверить наемников на прочность. При такой секретности горячий прием нам гарантирован еще на подходе. Но нам везет. На Первой Желтой какой-то религиозный праздник, им воевать некогда. Вторая Желтая тоже его отмечает, но на неделю позже — разные календари, видите ли …

Снова бесконечная высота и чувство слияния с миром — до встречи с асфальтом. Привет, мы уже здесь! Лупит со всех стволов охрана, мечутся тени. Оружие дергается в моих руках, я бью из всего наличного арсенала — и пока не промахиваюсь. Вялый пушастик проснулся — сталь и бархат! Нет со мной сладу! Все вижу, всех бью! Пояс полыхает, перекачивая энергию. Спасай, матка, машина-мать, своего новоприобретенного сына!

Непобедимый оценивает мою эффективность и пристраивается рядом.

— Думал продаться за паек, — откровенно поясняет он. — Но лучше в следующий раз. Шумно, стреляют все, будущие работодатели могут и не понять, чего я хочу.

И мы рвемся вперед втроем: друг-напарник слева, враг-напарник справа.

Непобедимые проиграли. Неведомые наемники Первой Желтой оказались более квалифицированными убийцами, и легион растаял.

Мы втроем пробились слишком далеко, в какие-то лаборатории. Шли по сопротивлению: что защищалось, туда и ломились. Ведь не было б ценного, тогда б не защищали? По ходу громили, что могли.

— Отходим! — хрипит Непобедимый, — К эвакуаторам, год ир зёгэн!

Но я-то вижу, что у нас один путь отхода — вперед. Мы проломились почти сквозь весь комплекс, и теперь эвакуаторы впереди нас. Непобедимый не понимает этого и бьется в коридорах до последнего. Мой напарник бросается ему на помощь. А я зачарованно смотрю сквозь стену. Переход. Нуль-переход, техническое чудо Границы. Плоскость вспыхивает искорками — видно, что-то случилось в глубинах Вселенной… И в это сверкание идут и идут черные воины, тащат ящики и устройства. Хотелось бы знать, откуда у ядерных дикарей нуль-переход? Трофей? Но в таком случае у них не должно быть ни одного кода выхода. За одним исключением. Есть одно место, куда сработает любой нуль-переход без кодов выхода. Холм Прощаний, перекресток миров, где ткань мироздания удивительно тонка и прозрачна. Наш с Анико холм, где мы играли в догоняшки так давно, в прошлой жизни…

Мы дошли до перехода. Непобедимый упал у самой плоскости, прикрывая моего напарника. Ноги его судорожно дергались, он все еще рвался в бой, но душа его, свободная от забот, уже летела к вечным небесам Асторы рядом с незамысловатой сутью моего напарника. И тогда мне пришлось шагнуть за грань возможного. Гулко ударили барабаны, и взревели боевые трубы — ВРАГ!!!

У перехода осталась груда тел. Бросок в переход! Догнать, уничтожить! Но за плоскостью меня не встретил осенней жухлой травой Холм Прощаний. Хвост колонны черных воинов втягивался в изгиб бесконечного коридора. Туман-дыхание у ног. Миллионы переговаривающихся голосов. И что же это? Или даже — кто?

Существо взглянуло на меня мудрыми глазами доктора Бэры. Вопросительный импульс-общение. Оно не было уверено, что человек сможет его понять — и не погибнуть при этом.

— Можно и без разговоров, — пробурчал я. — И так понятно, что толпа убийц со взрывчаткой в нутре разумного существа недопустима. По определению.

Снова легкий импульс. Существо полагало, что меня убьют, если я попытаюсь освободить его от проникшей внутрь заразы. Правильно, в общем-то, полагало. Где я и где машина-матка? Нет больше ревущего водопада энергии в моем поясе, и против тренированных убийц встанет обычный, очень даже смертный человек. Как же сложно объяснять очевидное … В итоге я пробурчал свое привычное оправдание, к тому же бывшее частью правды:

— Анико обидится, если я предам. Не хотелось бы огорчить такую славную девочку.

И тут черные воины обратили на меня свое внимание…

12

А в разведцентре на Холме Прощаний суета. Кто-то перехватывает — уже перехватил! — управление гнездом нуль-перехода и теперь ориентирует его в непонятных координатах! Санго Риот с группой смертников замер у плоскости перехода в полной беспомощности. Переход остался в режиме экрана и лишь показывал что-то непонятное, находящееся невесть где, в неведомых координатах. Какие-то коридоры и туман. И колонна бойцов, уходящая за поворот.

А потом Санго Риот увидел, как у плоскости экрана встал знакомый ему человек и произнес клятву пограничников-смертников:

— Здесь я еще стою. И здесь вам не пройти.

В плоскость экрана ударил шок-нож, брошенный со страшной силой. Началось! И тогда командир пограничников понял, что он видит!

— Джан! — заорал Санго Риот, вскидывая в ярости руки. — Джан!..

Его глаза вспыхнули пронзительно-желтым огнем, а в следующий миг вспыхнуло все …

— Джун-гари-гари-джан, джан-гари-гари-джун! — тихо пели рослые бойцы, уходящие в переход.

— Джан?

— Джан — это по-нашему брат, — сказал какой-то серолицый юноша. — Мы здесь все — братья.

— Здесь?

— На Границе, — пояснил юноша. — Тебя выбросило на Границу, брат. Мне выпала честь охранять сон и покой спасителя Хранилища и защитника Асторы. Спи в мире, герой.

— Джан— гора-гира-джан! — тихо пели пограничники, уходя в переход на дежурство в заградотряды…

Доктор Бэра и Санго Риот шли по аллее махровых пальм. Они впервые разговаривали как друзья.

— Как просто оказалось попасть в Хранилище! — рассуждал доктор Бэра. — Взять любой переход. Ориентировать на возврат к исходной. То есть к Хранилищу. Так просто! А мы это уже забыли. Что-то можно ведь забыть за пять тысяч лет? А варвары в невежестве своем решили, что исходная — это Астора.

— Но это не так? — уточнил Санго Риот.

— Не так, конечно! Астора — сон, чудесный и прекрасный. Всего лишь. Разве может сон быть исходной для такого множества миров?!

И он легко засмеялся. Санго Риот угрюмо подумал, что вполне может быть, что доктор Бэра просто так шутит. И что он вообще никогда всерьез не говорит. По крайней мере с ним. Складывалось почему-то именно такое впечатление…

— Учтите эти сведения в своей дальнейшей службе, — отметил доктор Бэра. — Хотя …Хранилище погрузилось в себя, и боюсь, что это навсегда. Больше в него нет переходов. Порвалась великая связь, и мир потускнел …

— Учту! — торжественно пообещал Санго Риот. — И надеюсь на вашу дальнейшую помощь … ну, по части сведений.

— Не надейтесь! — снова засмеялся юноша. — Я покидаю свой пост! Он теперь ваш! Кстати, поздравляю.

— А… а как же я теперь?… А вы?…

— Ну, вам в чем-то поможет Рона-сан. А я… Вы никогда не задумывались, почему в пространстве Асторы мало мужчин? Задумайтесь. И — удачи вам, защитник Асторы! На прощание я отвечу на любой ваш вопрос, таков мой подарок. Вы же всегда хотели меня о чем-нибудь спросить!

Санго Риот обиженно глянул на него.

— У меня действительно много вопросов, — признал он. — Но теперь, после ваших слов… Лучше я разберусь сам. Вы все равно ничего не объясните, только запутаете еще больше. И всегда надо мной смеетесь!

Доктор Бэра тепло улыбнулся:

— Тогда прощайте, мой друг!

И он ушел, оставив пограничника с чудовищным грузом забот…

Рона-сан и Санго Риот. Аллея махровых пальм.

— Я … сочувствую вам, — тихо сказала Рона-сан. — Доктор Бэра покинул нас так внезапно. Теперь на вас огромный груз. Груз решений.

— Он сказал, что вы будете помогать мне, — напомнил Санго Риот.

Женщина печально улыбнулась:

— О да! Я сделаю, что смогу. Но что я могу? Я всего лишь арт. Это очень много … но не в вопросах войны. Хотя кое-что полезное для вас я действительно могу сделать!

Санго Риот внезапно почувствовал холод в груди и слабость в ногах. Нет, конечно же, нет, это был не страх! Но что-то очень похожее…

— О мой бронированный рыцарь! — засмеялась женщина. — А вы, оказывается, умеете предчувствовать? Я вас недооценивала! Да, вы правильно догадались — я тоже вас покидаю! Отныне вы — единовластный и единственный Защитник Асторы! Удачи вам на трудном посту!

— Не бросайте меня, — глухо сказал гигант. — Прошу вас.

— Мир меняется, — серьезно сказала женщина. — И на Асторе тоже все меняется. Жизнь неповторима. Неповторима, понимаете? И движется дальше. Касательно вас это обозначает…

— Я не смогу без вас, — пробормотал Санго Риот.

— А вот ваш друг не унизился до просьб о подачке. Он предпочел корпус наблюдателей за чашку еды.

Санго Риот опустил голову.

— И еще… — нерешительно сказала женщина, — на прощанье: иногда у вас другие глаза. И другой вы. Я думаю, это очень, очень опасно. Ваше иное Я на Второй Желтой…

— Нет ее больше, — буркнул Санго Риот. — В пыль.

Женщина кивнула:

— Это подтверждает мою догадку. Разберитесь с ним. Неподконтрольная тяга к разрушению — вовсе не то качество, которое допустимо проявлять Защитнику Асторы. Обещаете?

— Да, — не поднимая головы, отозвался Санго Риот.

И женщина ушла.

Аллея махровых пальм. Многоцветное небо. Тишина звенящая. Потому что ночь. Но Санго Риоту теперь не до сна!

— Эти варвары, — бормочет он, — лезут на Астору с диким, совершенно необъяснимым упорством! Изо всех щелей. Что им здесь надо? Мы, пограничники, конечно, на посту. Взять, к примеру, те же Желтые Планеты…хотя там и брать нечего, так, пыль всякая по орбите… Но они лезут по-прежнему, теперь вот другие! А это значит — изобретают другие, неожиданные уловки, к которым мы не всегда готовы! Ресурсы Границы не бесконечны! Мы гибнем и гибнем. А количество жадных до Асторы миров не уменьшается! Что делать?

Пограничник поворачивает ко мне яростное лицо:

— Вот ты! Ты же обычный человек? Не силач, не гений единоборств, нет ведь? Как ты смог пройти в Хранилище?! Защитить его? Уничтожить черных бойцов, таких же варваров, как и ты? Как ты смог? Кто ты?!

— Землянин? — предполагаю я.

— Землянин, — успокаивается гигант. — Это объясняет, да! Отсюда идея: я найду землян, подобных тебе, для защиты Границы от варваров, подобных тебе же! Ты будешь моим представителем в вашем мире. Вербовщиком.

Я не задумываюсь ни на секунду:

— Нет. И еще раз нет. Я не вербовщик. И не бандит. Не вор и не торговец.

— Надо же, кто бы мог подумать! А кто ты?

— Бывший воспитатель детского сада.

— Тогда ваши детсады — это что-то чудовищное! — заключает Санго Риот. — Что ж! Получается, все меня бросили?

— На высокий ответственный пост, — вставляю я.

— Угу. А вы куда теперь, бывший воспитатель детского сада?

— Я же наблюдатель, — напоминаю я. — Корпус восстановили, так ведь? Отправят на наблюдение куда-нибудь, у нас простои не оплачиваются.

— Арктур и Голубая Вега, — прикидывает мой начальник. — Дикие, жестокие миры. Тебя так тянет бесславно погибнуть?

— Зато там пограничные полисмены не пристают, — объясняю я. — Я почетный гражданин Асторы, но Границы это не касается. Документов и карты идентификации у меня как не было, так и нет. И места жительства тоже. И денег на жизнь.

— Да дам я тебе все, только попроси!

— Вот именно, — бормочу я. — Наведи лучше порядок в своих ведомствах, чтоб люди могли нормально жить в Границе и без твоей протекции. Время у тебя есть, я на Границе появлюсь не скоро. У меня запланирован длинный интересный отпуск. А вот и он, очень кстати…

В конце аллеи свернулось стальной улиткой чудное существо. Мой новый Дом. При нашем появлении он зажигает габаритные огни, откидывает входной люк и приподнимается над дорожкой.

— Здравствуй, Дом, — говорю я. — Я твой новый хозяин. Надеюсь, мы станем друзьями.

— Да мы уже друзья, — откликается Дом. — Привет, хозяин! Куда направимся?

— Ну, перед нами весь мир, — улыбаюсь я.

— Весь мир? Забавный маршрут… Поехали.

Дом принимает меня в заботливые объятья, и мы убываем, оставив на аллее удивленного Санго Риота. Похоже, до него только сейчас дошло, что Дома — полноценные разумные существа. И умеют разговаривать.

13

Мы встретились с ним нескоро. С одной стороны, я был очень занят все это время. Весь мир познать не удалось, но и то, что успел … впечатляло. С другой стороны, Санго Риот во власти — не очень приятный тип. В частности, попасть к нему было теперь непросто — бюрократия стояла плотным заслоном. Но потом появилась веская причина для встречи, и я прошел.

— А, явился, бывший воспитатель детского сада! — рассеянно поприветствовал он меня. — Тот, который не вор и не бандит… Хотя, чем ты отличался от них на Второй Желтой, кто бы мне объяснил, э? А, ладно, не до разговоров, извини уж вора и бандита …

— Я слышал, сигнал тревоги был? — поинтересовался я вместо спора.

— Не мог ты слышать сигнала, он по внутренней сети прошел…

— А по какому поводу общая тревога? Просто так, чтоб не расслаблялись, или есть причина?

— Мои соплеменники захватили базу Седьмого заградотряда! — заявил Санго Риот гордо. — И сейчас мы будем их вышибать! Кстати, как ты прошел в разведцентр? И что тут делаешь?!

Его глаза горели восхитительным красным огнем.

— У меня подготовка для ближнего боя, — напомнил я. — Дай оружие и место в группе.

— Как ты прошел в разведцентр?!

Но оружие и место в группе я получил. С ним можно было ладить, с Санго Риотом во гневе, и это подводило к сомнениям в искренности его гнева.

План боя был прост до неприличия. Нас выбрасывают на базу в случайных местах — и вперед, в смертельную игру! Центр управления гнездами нуль-переходов находился под контролем десантников Гоэмы, поэтому выброска имела всякие …варианты. Один из неприятных — попасть под огонь своей же автоматической системы защиты. Самый хороший — попасть в центр управления и все там поломать. Правда, хороший вариант предполагал несомненное наличие и плохого — автоматическая система защиты, собственно, этот самый центр и защищала.

— Я-то пограничник! — заявил мой напарник. — Защищать Астору — мой долг и моя работа. А тебе здесь нечего делать, варвар. Иди отсюда. Здесь тебе не дадут лишнюю тарелку еды, здесь убивают.

Себя он, конечно, полагал бессмертным. Он закрыл мне переход. Накачанная фигура, высокий, естественно, рост, самоуверенная улыбочка на откормленном лице. Даже в смертельно опасной операции он не желал делиться теплым местом с чужаком. Цепной пес Асторы.

— Да, ты пограничник, — покладисто согласился я. — Вот и иди первым. А я — вторым, потому что лучше тебя в ближнем бою. Будешь беречь меня для ближнего боя, прикрывать собой. Вопросы есть?

Вопросы и активные возражения, конечно, были, но тут началась заброска, и мы попали под огонь автоматической системы защиты. Что же она не сработала против десанта Гоэмы?! Прав Санго Риот: идут иные и изобретают новые уловки. Их не остановить.

Мой напарник упал, прикрывая меня. Тактильную взрывчатку вперед — подавитесь! Дверь центра управления — вдребезги! Здравствуйте, я пришел! Оружие дергалось в моих руках, а мир поплыл куда-то, закачался. Как тогда, в крушении поезда, на далеком юге моей несчастной родины. Может, я там и есть? Может, все, что было, есть сон и бред за миг до смерти?

Как и тогда, я сумел подняться с колен. Оставшихся в живых врагов это почему-то испугало.

— Здесь я еще стою…

14

— Зачастил ты в госпиталь, дружок! — странно усмехаясь, заявил мне Санго Риот. — Надо бы тебя вылечить. Окончательно.

— Неважно, где я — все равно защитник Асторы, — пробормотал я невпопад. — И всегда был им…

Видимо, разум мой все еще бился в коридорах базы заградотряда.

— Конечно, ты защитник, — пряча глаза, согласился Санго Риот. — Ты … выздоравливай. Тобой сейчас доктора займутся. Очень хорошие в своем деле…

Они изучали меня, просвечивая приборами, словно не понимая, какую причиняют боль. Или, наоборот, очень хорошо понимая?

Зёгэн. В этом все дело. Тело прежнее, но лишь внешне. Может, его вообще нельзя лечить? Кто скажет? Погибла Вторая Желтая вместе с Первой, сгорела в пламени гнева Санго Риота, и нет в живых того врача, кто стал для меня Создателем.

Боль же была нескончаемой. Доктора-то могли подменивать друг друга, в отличие от меня. И тогда я заэкранировал все, что мог. Забрал остатки энергии из пояса, вынес дверь-диафрагму, и очень скоро нерушимый барьер Асторы встретил меня теплым ветром. А куда мне еще было идти?

Астора моя, светлая песня, факел прекрасный во мгле мироздания — здравствуй! Ухожу от тебя окрыленный, без сил — к тебе припадаю. Как мне без тебя? Ты — нить моей жизни, пока ты сияешь, не гаснут надежды…

Я поднялся с колен. Над скалами, над темными заповедными лесами пылали небеса Асторы. Изумрудный пожар охватил небосвод, и в нем, не теряясь, поразительно ясные, горели золотые звезды. Миг — вся цветовая симфония неба хлынула вниз, отразилась в зеркальной глади горного озера — и темные скалы заиграли бликами зеленого, синего, желтого цвета …

Воспетая в веках, заря Асторы была прекрасна, но быстротечна. Всего несколько мгновений, и темно-изумрудные небеса пронзительно засияли, просветлели почти до невидимости — и взошло светило.

Я посмотрел вниз и не смог сдержать улыбку. На чистейшем золотом песке запретного пляжа черной улиткой умостился Дом и, деловито выкинув хобот, засасывал из заповедного озера хрустально чистую воду — вместе с рыбешками.

— Дом! — окликнул я его по радиосвязи.

Дом встрепенулся, узнал — и с радостным ревом помчался ко мне. Вблизи он преобразился в строение с резным крылечком и выкинул ковровую дорожку, достаточно длинную, чтобы обувь очистилась от любой грязи. Дом был ненормально чистоплотным.

Дверь Дома несколько изменилась со времени нашей последней встречи, а именно — приобрела несокрушимость.

— Меняешься, — кивнул я на дверь. — Броней зарос. Это вы так стареете, что ли?

— Класс повысили, — откликнулся Дом, как всегда, умолчав, кто именно принимает решения по Домам. — Моему классу многое позволено. Для нас, Домов, это просто — на один день в мастерские, и порядок.

Дом замялся.

— А… э… а в каких же мастерских вас угораздило? — осторожно поинтересовался он.

Дом выглядел огорченным, насколько это можно было заметить, сидя в ванной.

— В каком смысле?

— Хозяин, вы связались со мной, не используя устройств.

— Да уж… а что, это плохо?

В молчании я поел, посмотрел планетные новости по версии народа южных морей.

— На Асторе нет законов, как вы знаете, — наконец заговорил Дом. — Но есть… традиции. Они надежней законов, потому что впитаны каждым … с песней? … с молоком матери? Их знают — и свято соблюдают. Соблюдают все. И дети. И несогласные.

— Ну и?

— На Асторе нет машин, как вы знаете. Мы, Дома, выполняем все их функции — но мы живые полноразумные особи, а иных нет. На Асторе попытка стать киборгом — кощунство. Киборг — это вызов…это оскорбление? Их существование в пространствах Асторы недопустимо.

— Почему?

— Традиции, — виновато вздохнул Дом. — Наша цивилизация уже знает, что такое восстание машинных интеллектов и тварей от машин — год ир зёгэн, если вы понимаете. Машины — угроза самому существованию Асторы.

— Но на Асторе нет наказаний в принципе, — сказал я после долгого молчания.

— Нет, — печально согласился Дом. — В последний раз киборгов просто уничтожили. Это были, кажется, туристы с Гоэмы. Встроенные блоки памяти, ночные глаза и еще кое-что по мелочи. Кстати, война с Гоэмой началась как раз из-за этого.

— Что-то я не припоминаю, чтоб на Асторе была служба безопасности. Или я ошибоюсь?

— Не ошибаетесь. Грязными делами занимаются ваши коллеги-пограничники, что следует из самого их названия.

Я пограничником не был, но что это меняло? Дом вежливо молчал.

— Что ж, — вздохнул я. — Отдых не состоялся. Пойду я отсюда?

— Мы окружены отрядом погранслужбы, — лаконично сообщил Дом.

Я взлетел в боевую стойку, не успев осознать его слов. Дом деликатно загладил вмятину от толчка моих ног. Воистину, идут иные со своими уловками! Как погранцы проникли на Астору?! Дыряв несокрушимый барьер, оказывается…

— На крыльце ваш друг, командир погранслужбы, защитник Асторы Санго Риот, — доложил Дом. — Один и без оружия. Впустить?

— Послушай, Дом, — опомнился я. — А ты-то за кого? Ведь ты же плоть от плоти Асторы!

— Мы, Дома, живем сами по себе, — сухо ответил Дом. — Традиции нам не указ. Мы подчиняемся только нашему родичу Хранилищу.

— А я-то, глупый, считал, что Хранилище — это просто библиотека, — пробормотал я, опускаясь в кресло. — Только очень-очень большая … Родич, ну надо же! Ну, раз так, впускай!

Санго Риот перекрыл весь дверной проем — черный гигант с кровавыми глазами. С кровавыми…

— От кого броней закрылся?! — рявкнул он на Дом. — Воров опасаешься?

— Опасаюсь! — тут же склочно ответствовал Дом. — Ходят тут всякие с излучателями…

— С двадцатью пятью излучателями, — поддакнул я.

— А ты бы помолчал зёгэн! — оскалился на меня Санго Риот. — Не проявляй сущность!

— Присаживайтесь, посланник людей, — предложил Дом и странно пояснил:

— Фактически вы пришли на переговоры ко мне.

— Сначала убери броню, улитка! — буркнул Санго Риот, но в кресло уселся.

Мне было его немного жалко. Он гремел, неистовствовал, чтоб задавить нежелание расправляться со мной. Но что он мог поделать, раб должности? Вражда — это те же рельсы. Раз ступишь на них — и поедешь в указанном направлении, неважно, вперед или назад, все равно на рельсах. От вражды к дружбе дороги нет. Разве что через крушение?

— Эй! — забеспокоился Дом в радиодиапазоне. — Хозяин, без рукоприкладства! А то у вас глаза какие-то нехорошие…

Что ж, глаза можно и прикрыть. Временно.

— Объясняйтесь, — сухо предложил Дом пограничнику.

— Это существо, — подавив гнев, заговорил Санго Риот, — работало нелегально на Второй Желтой. Видимо, там оно и подцепило машинные функции. Я начал подозревать его после боя на базе Седьмого заградотряда. Оно прошло там, где смертным ходу нет. А затем оно экранировало себя от всех видов дистанционного изучения, разнесло защитные системы госпиталя и на угнанном катере разведцентра убыло на Астору. И нерушимый барьер почему-то пропустил его!

— Хозяин, вы действительно все это сделали? — уважительно поинтересовался Дом.

— Я хотел успеть к рассвету Асторы, — признался я.

— Тогда претензии пограничников справедливы, — признал Дом. — Мда. С другой стороны, барьер Асторы никогда не ошибается. Никогда!

— А погранцы с излучателями?

— Никогда, — твердо повторил Дом. — Пограничники имеют право здесь быть. Кто-то же должен выполнять для Асторы грязную работу.

Санго Риот, допущенный к нашему разговору, страшно посинел. Я увидел скоропись шифрованного сигнала, посланного им оцеплению. Багровые точки излучателей медленно стянулись в группу и удалились во тьму. Дом довольно хмыкнул, я тоже.

— Я вынужден проконсультироваться по столь сложному вопросу с компетентными сущностями, — заявил Дом. — Решение Домов будет готово к утру. А сейчас от своего имени я предлагаю вам быть гостем Асторы.

— Я не гость, я гражданин! — возмутился Санго Риот.

— У вас нет своего Дома, — резонно возразил Дом. — А без него ваше звание — не более чем похвала способному ребенку, некий аванс и обещание на будущее. Да, вы несомненный гражданин Асторы! Но не станете же вы ночевать под кустом?!

— Я подожду ответа Домов в разведцентре, — благоразумно решил Санго Риот.

Он гордо удалился под наши с Домом усмешки.

Глубокая ночь. Дом с кем-то беседует по каналу дальней связи, символы фиолетовой лентой мелькают перед мысленным взором. Собеседник Дома обладает всесокрушающим интеллектом и бессовестно взвинчивает темп обмена. Дом изнемогает, но из самолюбия не просит пощады. Я пытаюсь понять диалог, но могучий собеседник управляется слишком быстро и исчезает без традиционных наилучших пожеланий.

— Кто этот хам? — любопытствую я.

— Давай спать, а? — вяло предлагает Дом. — Что-то я устал…

— А я нет, — упорствую я. — Дай координаты твоего партнера, хочу потренироваться в скорости обмена.

— Хранилище само выбирает партнера.

— Так это было Хранилище?!

— Да.

И Дом выключается, заблокировав каналы связи символом «я сплю».

Ему сегодня досталось. Оказаться в кольце недружественных излучателей — тяжелое испытание для бессмертного существа. А он еще и до Хранилища сумел докричаться.

Стих шум в эфире. В долине у моря заснул гигантский Город Фонтанов, и эхо бесчисленных переговоров перестало будоражить пространство. Я долго слушаю тишину в надежде уйти за барьер сна…Нет. Боль от незаживших ран вспыхнула в груди. Из темноты с топотом прибегают служки, что-то кладут на грудь, суетятся. Боль медленно отступает. Дом сквозь сон бормочет служкам что-то нелестное насчет ротозейства и отключается. Засыпаю и я.

Ко мне приходит сон — или я прихожу к нему?

… Над торговым центром подземного города висят легкие облака. Приезжие наивно считают их оптической иллюзией. Жители Города иллюзией их не считают, потому что точно знают, что они настоящие. Но и не обращают на них внимания. А смысл? Все равно в подземном городе не может быть дождя.

Ливень обрушился внезапно, прямо на красочную гигантскую толпу. Толпа поблекла и проворно всосалась в магазины, кафе и зубоврачебную клинику. На спирали лоджий, опоясывающих все тридцать этажей торгового центра, высыпали люди и начали энергично махать руками — и кулаками — в сторону башни управления погодой. Лишь электрики-верхолазы скромно помалкивали — именно они ночью таскали дождевальные установки с товарной станции под купол торгового центра.

Громкая связь прокашлялась и елейным голоском дежурного синоптика сообщила, что дождь устроен по просьбе атмосфериков, не справляющихся с запыленностью воздуха, и что дождевое предупреждение все же было — на последней странице местной газеты, в самом низу и очень мелким шрифтом. И кто виноват, что местную прессу не жалуют вниманием?

А виновница невнимания к местной прессе бодро шагала по лужам и солнечно улыбалась знакомым, то есть всем встречным, потому что ее знали все. Она была ведущей местного телевидения, да такой, что никаких газет не требовалось. Зачем читать газету, если Наташа все нужное расскажет и так, да еще весело, с непередаваемой иронией и изяществом? Наташа была любимицей Города.

Мы встретились в центре площади.

— Учитель? О, учитель, здравствуй! Давно не заглядывал к нам, а у нас столько нового! Механики наконец отладили волновые эскалаторы! Это просто чудо какое-то — возносящая волна! А с грузовыми лифтами у них, конечно, ничего не получается, мэр Города в ярости и грозится сам перейти в испытатели! А в центральном парке декоративная камнеломка заползла на мозаичные полы, биологи в экстазе и не позволяют ее трогать — и инженер автоуборщиков собрался натравить на биологов опять же мэра … А на пляже готовят новый групп-танец … Учитель? Ты вернешься, учитель? Твой Город живет и ждет тебя, помни об этом!

— Вряд ли, моя красавица, — вздыхаю я. — У нас тут война.

— Война? Но она же кончится?

— Похоже, моя война никогда не кончится, — бурчу я. — Не дает им покоя моя свобода…

Она печально опускает глаза.

— Ты уходишь…

— Прощай, арт.

— Арт? Не понимаю.

— Арты понимают все.

Я еще успеваю увидеть ее удивительную светлую улыбку, и Город исчезает…

Потолок Дома открыт. Я лежу и смотрю в ночное небо Асторы, все в звездах — далеких голубых и близких желтых. Кажется, протянешь руку — и на ладонь опустится теплый огонек…

— Что это было? — тихо спрашивает Дом.

— Сказка, — бормочу я неохотно. — Была у меня одна задумка насчет подземного города. Города, в котором мне хотелось бы жить. Я выдумал его полностью… наверно. Он обрел жизнь — но только в моих мечтах. Так что… сказка.

— Мне было б любопытно пожить в твоем городе, — признается Дом. — Но… сказка. Жаль.

15

— Прогуляемся? — предлагаю я Санго Риоту.

Он угрюмо соглашается. Похоже, аллеи розовых пальм стали вызывать у него неприязнь? С чего бы это…

— Я встречался с Роной-сан, — сообщает он. — Так вот, она заявила, что по оценке Хранилища ты — человек!

— А разве нет?! — изумляюсь я.

— А умение слышать радиоволны?!

— Ерунда! Приемник в кармане. Ведь бывают же маленькие приемники?

— А блокировка диагностеров в госпитале?

— Аппаратура дрянная, сломалась вся сразу, я тут ни при чем.

— Да наша аппаратура, чтоб ты знал…! А сломанные диафрагмы? А чудеса в бою на базе Седьмого заградотряда?!

— Ну… чего не сделаешь со злости?

— А в глаз? — прохрипел он — и успокоился.

— Вот как это понимаю я, — сообщил он почти что буднично. — Есть на Асторе чудесная женщина, Рона-сан. А у нее — любимица дочь. Никто ведь не может слышать Хранилище, верно? Никто, кроме артов. И что мешает артам самим придумывать, о чем там вещает Хранилище? Рона-сан сказала, что ты человек. А ей сказала дочь. А я, дурак, слушаю.

— Пусть так, — мягко соглашаюсь я. — От этого что-то изменится?

— Нет, — с трудом признал Санго Риот. — Я не смогу пойти против воли Роны-сан, потому что… Но знай — я тебе не верю!

— А кому ты веришь?

Разговор потерял цель и стал мне неприятен. Но это игра, а игру положено доводить до конца. Или не положено? Опять рельсы…

— Я верю себе! — загремел Санго Риот. — Я верю своим глазам! Я …

— Каким своим глазам? Желтым или красным?

Санго Риот цепенеет в замешательстве, и я добавляю:

— Желтым глазам и я верю. Но у тебя сейчас — красные. Так не пора ли Совету Асторы уточнить, кто именно из нас киборг?

— Меня пропускает барьер Асторы!

Я с иронией смотрю на него, и он синеет от стыда. Лучше отвернуться, такое зрелище не по моим нервам. Гигант долго мнется, но все же решается объяснить кое-что объяснить.

— Страшна великая Гоэма! — торжественно вещает он. — Не военной техникой, ибо нерушимый барьер Асторы сильнее ее и выше понимания гоэмских инженеров; не числом бойцов — армии Голубой Вего, Арктура и Бугаса гораздо многочисленней; и уж тем более не ядерным оружием — ядерная бочка Желтых планет была куда как мощнее, светлая им память! Великая Гоэма страшна духом своих бойцов. Они — воины! Они исполнены ярости, они не ведают страха! Все мирные планеты дрожат при виде черного десанта Гоэмы, потому что все они — его лакомая и законная добыча! А еще… еще из века в век идут предания о том, что воины Гоэмы, величайшие духом, могут вызывать из неведомого мира энергетических симбиотов. Эти создания могучи сами по себе, а объединенная мощь гоэмского воина и симбиота имеет поистине космические масштабы! Именно так были сметены Желтые планеты… Симбиот, вызванный из иного мира, без слияния с носителем быстро угасает, но слияние грозит опасностью уже гоэмцу — тот рискует потерять контроль над силой и стать безумным демоном разрушения…

— Уголовники, — подвел я итог. — Паразиты на теле мирных планет. А симбиоты ваши — просто дурь, которую вы на себя нагоняете перед боем. Думаю, просто жрете дешевые наркотики. И вся ваша великая Гоэма наверняка паразитирует на каком-нибудь беззащитном обществе.

— Мы давно отделились от Асторы и существуем самостоятельно!

— А, так вот почему именно Гоэма с таким идиотским упрямством атакует рубежи Асторы! Кушать хочется?

Санго Риот застыл.

— Я поклялся, — глухо сказал он, — никогда больше… не вызывать симбиота. Моей совести хватит груза Желтых планет… и твоей ненависти. Там погибли твои друзья? Желтоглазого Санго Риота больше не увидишь. И только поэтому останешься жив. Уж я бы ответил тебе! В прах-х-х-х!

Санго Риот убыл. Его вызвали по тревоге: опять бой в секторе Седьмого заградотряда, опять Гоэма атакует рубежи Асторы. Санго Риот отправился крушить своих земляков. Мне тоже пора на работу, но перед уходом назначена еще одна встреча.

Степное плато, горный заповедник Асторы. Над алым полыханием маков, над изумрудными волнами трав летит вместе с теплым ветром моя любовь, моя душа, моя Астора — глазищи в пол-лица, прозрачные крылья юности дрожат за спиной… Анико-сан, здравствуй!

16

Плоскость перехода мерцает. Значит, опять что-то случилось в глубинах Вселенной, и чуткая аппаратура нервничает.

За переходом в вечном безмолвии застыли серые стволы. Полынные джунгли Голубой Веги — суровый мир, пропитанный ядовитыми испарениями деревьев. Я невольно проверяю, на месте ли защитный фильтр. Жители побережий считают, что запах полынных джунглей смертелен, но это не так. Просто будет сильно болеть голова — пока не притерпишься. Человека непросто вытравить! И здесь тоже живут люди. Горные охотничьи племена спускаются сюда для охраны своих дальних рубежей. Полынные джунгли — спасительный барьер между двумя смертельно враждующими расами планеты.

Я оглядываю себя в последний раз, проверяю, все ли в порядке. Конечно, все в порядке. Я уже профессионал войны.

Эк! Пружинистый ковер серой хвои беззвучно принимает меня. Горький запах джунглей прорывается даже сквозь фильтры, напоминая о детстве: глинистый обрыв реки, жара и заросли полыни, в которых мы строили тайные убежища…

Фиолетовые небеса Голубой Веги пронзительно сияют сквозь узорные кроны полынных деревьев. Чистое небо — это хорошо. На Арктуре, так сказать, предыдущем месте работы, чистые небеса были редкостью. Планета-город, этим все объясняется. Удирать оттуда пришлось так быстро, что не успел сказать друзьям «пока». И причина не в том, что там я опять столкнулся с черными наемниками, скорее наоборот. Орден динго — боевые псы справедливости вообще-то. В исконном своем, доныне сохранившемся виде. Хотя основная масса — уже просто наемники. Наемники уже много веков. Но мне на этот раз повезло. На Арктуре я столкнулся с древней, незамутненной ветвью учения. И поэтому сейчас на мне черный боевой костюм воина ордена динго. Он прост на вид, как и все в ордене. На самом деле костюм — это скафандр с непонятным принципом действия, но подозреваю, что он живой. Костюм защитит меня даже в космосе. И еще — костюм как-то сумел подружиться с поясом зёгэна, что наводит на определенные размышления об их общей природе. В каждом изгибе костюма — оружие. Оно тоже простое на вид, и это тоже иллюзия. И мой вид городского бродяги в чем-то потрепанном, в меховых сапогах — это по жаре-то! — тоже обман. Я — пограничник Асторы, я разведчик, хотя теперь я прежде всего — воин ордена динго, воин справедливости. Но — хватит об этом. Как и любое вероучение, религия ордена — глубоко личное дело, посторонним туда ходу нет, да простит меня Санго Риот.

Тот, привычный мне Санго Риот закончил свою буйную жизнь единственно достойным для него способом — погиб в одном из боев, защищая рубежи Асторы. Но перед смертью он сделал очень рискованный и необычный поступок — вызвал симбиота и уступил ему свое тело! Убийцам пограничника жизнь после этого повернулась весьма неприятной стороной, если, конечно, так можно говорить о пыли, рассеянной по орбите…

Я встречался с ним, желтоглазым Санго Риотом. Мы оба безмолвно решили, что тайна его происхождения должна оставаться тайной. Может, Асторе был нужен в новой жизни именно такой — жесткий, решительный, рациональный — Защитник. И Астора обрела такого Защитника, даже не подозревая об этом. Кроме, может быть, Роны-сан…

Новый Санго Риот взялся за Границу весьма жестко. Для меня он сделал то, что не догадался — или не захотел — сделать Санго Риот прежний. Он зачислил меня в Высшую разведшколу Границы, прежде очень закрытое, очень элитарное учебное заведение. Для этого пришлось изменить правила приема, программу обучения, сменить руководство и практически всех преподавателей. Симбиот это проделал в один день, даже не задумавшись. Зато сейчас школа готовит настоящих разведчиков, способных пролезть в любую дыру, а не прежнюю изнеженную элиту, обретавшуюся при дипмиссиях и свалившую всю грязную работу на корпус наблюдателей. Я — выпускник новой разведшколы. Профессионал. Сейчас я могу позволить себе жить в Границе, а на Голубую Вегу ходить как на обычную работу — вроде как в командировки. Для этого у меня имеется личный нуль-переход. Я могу иметь в Границе все, что полагается высокооплачиваемому профессионалу. Собственно, остальные разведчики все это имеют, и на работу ходят, как банковские служащие — каждое утро, через личный нуль-переход. Да и работают они в комфорте звездных цивилизаций, а не на дикой, в общем-то, Голубой Веге. И я бы мог так же. Мне даже предлагали перед выпуском. Почему отказался? Может, потому, что помню, что такое чашка еды в корпусе наблюдателей. И что такое жизнь на моей несчастной, голодной родине. Может, потому, что считаю, что это и моя жизнь тоже. Или, может, потому, что я — воин ордена динго. Но это — очень личная, неоглашаемая часть моей жизни, и мой наставник, древний Болдуин, пусть так и остается для всех миров сказочной личностью.

… В поселке охотников синие сумерки. Мальчишки бесшумно носятся между костров, воруют запеченные плоды сладкого дерева, дарующие ночную зоркость и спокойное сердце. Посвистывают стрелы — идет игра в войну с карабинерами. Девчонки играют в свое, но поглядывают с интересом. И все вместе они удирают от Буби, молодой жены вождя. Сумерки прячут их. Отчаявшись поймать сорванцов, Буби взывает к авторитетам. Вождь выходит из хижины, озирает темноту и рявкает. В поселке почтительное оцепенение.

— Кто победил? — вопрошает вождь.

Робкие фигурки воплощаются из темноты и докладывают.

— Молодцы! — царственно оценивает вождь. — Разрешаю горный поход. Достойны.

Собираются стрелы, поспешно доедается уворованное. Мыть ноги — и спать. Горный поход не шутка, если не выспишься — поплачешь кровавыми слезами. Вождь страшно занят, но мальчишек поведет сам, и будет играть с ними — за карабинеров.

Счастлив мир, где вожди с мальчишками. Они вырастают в отважных воинов, неспособных обидеть беззащитного или предать. Вождь среди детей — начало и суть воспитания в охотничьих племенах Голубой Веги.

— Что драгоценность? — неспешно говорит мне вождь. — Моя земля. Тропы, которые мы пробили в горах. Мосты, наведенные нашими предками. Дети, идущие нашими тропами по мостам наших предков.

Что драгоценность? Тайный родник в сухом лесу, отрытый руками разведчиков…

Поэтому я — с охотниками. И соответственно против зверских режимов карабинеров в приморских государствах-городах. Они нас норовят убить и земли захватить, а мы не даемся. Вождь — его имя ни на бумаге, ни моим языком не воспроизвести, и я зову его Банту — не удивлен моим участием в судьбе его племен. Может, ему знаком облик воинов ордена динго. В сказках Голубой Веги орден динго считается защитником справедливости. Вождь, правда, отпирается, да так натурально, что я прикидываю, а не есть ли и он тоже любимый сын Болдуина? Хотя любимый сын Болдуина — личность еще более сказочная, чем сам Болдуин.

Вождь, якобы никогда не покидавший своих гор, неплохо разбирается в жизни приморских государств. Он лично учит меня языкам приморья. По его мнению, воин ордена динго нужнее в качестве шпиона где-нибудь поближе к руководителям карательного корпуса карабинеров, а не в составе групп перехвата вторжений, где я пропадаю сейчас. Желтоглазый Санго Риот считает так же. Они с Банту словно сговорились. Поэтому я сейчас учу языка приморья, а с карабинерами дерусь в свободное от учебы время.

17

Эфемер — город, которого нет. Это его огни горят у бухты, его музыка гремит в теплой ночи; это его кафе, дансинги, клубы, людские водовороты, потоки и толчея; это он поет и танцует всю ночь. Но утром — где же он? Его нет. Вот хмурые размонтеры грузят на платформы модули, вот шумят столетние деревья-свечи в безлюдных парках; вот солидно белеют сквозь зелень садов виллы и дворцы района Белых Рук. А города нет. Он рождается вечером, живет ночь, а под утро разноцветные купола складных зданий увозятся на бесчисленные базы в подземный район Серых Рук. А люди? Богатым — отсыпаться на своих виллах до следующей ночи. Остальным — на работу, в районе Серых Рук. Там много работы, хватит на всех. Даже на изгоев из горных охотников, дико озирающихся на каждый грузовик. И я — среди последних.

Моя цель — карательный корпус карабинеров. Состоит он из сынков состоятельных родителей, изнеженных, субтильных, зачастую наркоманов. Между собой они практически не дерутся, мстят исподтишка и желательно в спину. Скандальные, занудные, наглые юноши заканчивают обязательную для лентяев высшую войсковую школу и комплектуют собой офицерскую часть корпуса карабинеров. Подходить следует к ним, ибо рядовой состав корпуса неинтересен — бандиты предгорий, бывшие охотники и золотоискатели мало что знают.

Я уже знаю, где отдыхают и развлекаются офицеры. В офицерском клубе, естественно. И в тире при нем. Неспособные к драке, эти выродки находят иные способы тонкого мучительства. Они все — отличные стрелки. Мишенями в их тире, поговаривают, служат животные. И частенько — люди. Санго Риот недвусмысленно намекает, что нет мне равных в стрельбе. Для него все просто: я должен как-то затесаться в офицерский клуб, а уж в тире я за счет своей стрельбы быстро стану для этих подонков своим. Потом — поступлю в корпус. Стану офицером — мне же это нетрудно после разведшколы? Ну, а уж потом информация потечет рекой. И Санго Риот вовсе не думает учитывать, сколько же зла я принесу, пробиваясь в офицеры. Ведь богатеньких родителей-покровителей у меня нет, и придется мне в офицеры выслуживаться. То есть очень хорошо служить. Хорошо — с точки зрения руководства карательного корпуса. Ходить в рейды против моих охотничьих племен. Брать пленных. Пытать их. Убивать бастующих, жечь их семьи. В стороне не отсидишься, в корпусе за чужаком будут очень пристально следить. Санго Риот считает, что разведчик не должен думать о цене. Вроде как начальство берет ответственность на себя. Но вот вопрос — перед кем ответственность? Вождь охотников помалкивает, но тоже явно нуждается в информации о противнике и тоже готов взять ответственность на себя. Печально.

И я иду. Но не в офицерский клуб. Ноги сами приводят меня к нужному месту, я его приметил заранее. Каменная белая ограда. Просторный двор с причудливой грудой валунов в центре. Шум, смех, крики. Что-то вроде местной школы, она же детдом, она же тюрьма для детей, она же больница…

Здравствуйте, дети. Извилистым путем шел я сюда. Теперь я знаю, чему вас учить. Знаю, как. И самое главное: знаю, что научить — можно. Вот моя рука. Вместе мы зашагаем к светлому будущему по дороге жизни. Столько, на сколько хватит моих сил. И самой жизни.

Но я не говорю этих поистине прекрасных слов. И дети носятся мимо меня, словно я — просто еще один камень-валун, черный, угрюмый и неподвижный.

18

Пляжи Голубой Веги — самостоятельный, особый мир. На них живут, назначают любовные свидания звездными ночами, едят и спят, играют в буйные безрассудные игры, танцуют в тысячных хороводах по белым пескам, проводят свои деловые встречи личности из старой знати (новая — чужаки на этой планете и пока не выносят пронзительности местных небес); кстати, на них еще и загорают.

Эти двое юношей были знатоками в деле пляжного загара. Только самые сведущие в мастерстве торчания на пляже знали, что лучший «золотой» загар получается от фиолетового сияния предрассветного неба, когда эфемер уже погасил свои сумасшедшие огни, а солнце еще не поднялось над кряжами Великих гор.

Они лениво раскинули свои атлетические тела на прохладном песке. По канонам мастерства следовало регулярно переворачиваться для равномерного золочения. Они так и делали: медленно катились к воде по «тропе загара». Полсотни оборотов — и воды теплого моря лизнут их тела, встанет солнце, тогда можно будет просто плавать и отдыхать. До полуденной «тропы загара», где кувыркания приобретали экзотические и сложные формы — в основном из-за присутствия многочисленной восхищенной публики. Между поворотами юноши обсуждали дела, за которые режим карабинеров сулил позорную смерть в тире офицерского клуба.

— Ребята требуют начинать войну, босс, — заметил младший. — Я тоже считаю, что наши боевые отряды накопили достаточно сил, чтобы бить карабинеров.

— Дури они накопили достаточно! — отрезал старший. — Уже в спортзалах открыто тренируют бои с карателями! При зрителях! А среди них наверняка есть пауки режима — потому что они есть везде! Вот кто этот сторож из школы, где вы скачете с музейным оружием? Говорят, он почему-то играет с детьми в спортзале. Может, для того, чтобы увидеть наши боевые пятерки? Он не похож на сторожа.

— Он ни на кого не похож! — буркнул младший. — Прихоть природы. Мы проверяли его — он ниоткуда. Бродяга пляжей. Я думаю — на режим он не работает. Он видел наши пятерки при оружии — и все спокойно, никаких шевелений вокруг школы. Из моей пятерки кое-кто имеет братьев в карабинерах — они тоже бы сообщили, будь какая опасность.

— В главном ты прав, — неожиданно согласился старший. — Пора начинать. У ребят слишком много энергии. Как бы не начали драться между собой, тем более что поводов достаточно, старая знать всегда грызлась друг с другом и помнит обиды веками.

— Традиции, — вздохнул младший с пониманием. — В них наша слабость — но и наша сила тоже!

— Да какая в них сила?! Лорды предгорий никогда не встанут в бою рядом с лордами побережий — ну в чем здесь сила? А в войне против карабинеров единство — обязательное условие. Иначе нас перережут поодиночке.

— Начнем войну поодиночке. А там найдется лидер, способный объединить. Война ему поможет.

— Дурак. Сначала — объединить. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы война закончилась за один день. Или хочешь? У тебя родня в карабинерах…

— У всех родня! — огрызнулся младший. — Что поделать, если мы — ветви одного дерева? Но здесь — наша земля! Мы слились с ней душой, стали одним целым — и не позволим даже родне перекраивать этот мир по-своему!

— Золотые слова! — одобрил старший. — Ты бы еще поступал, как говоришь, тебе бы цены не было…

— Я стараюсь изо всех сил, босс! — обиделся младший.

— А Эстер? Эта пляжная красотка забрала уже слишком много власти. Все лорды предгорий с ней. А ты до сих пор ничего с ней не сделал.

— Босс, но ведь объединяться — это хорошо? Она же объединяет…

— Дурак. Ослепленный красотой… У нее половина отрядов. И у нас — половина. При равенстве сил мы никогда не объединимся, только перебьем друг друга во взаимной грызне. Кто-то должен уступить. Но не мы. Понятно? Путь к победе справедливости ведет через резню соратников — это не мной придумано, это так учит история.

— Да, но… у нее отряд — за Эстер глотку любому перегрызут.

— Хорошие ребята, — обронил старший. — Жаль их терять. А придется. С отрядом-то… это просто. У тебя, говоришь, родня в карабинерах? Ее отряд — из предгорий. Я слышал, у них какой-то забавный обычай, молиться ходят в горные храмы, что ли… Если они попадутся в засаду карателей где-нибудь в ущелье…

Они надолго замолчали.

— Я сделаю это, брат, — наконец решился младший. — Сделаю. Если это единственный путь к победе справедливости…

— Решено, — заключил старший. — Кстати, они действительно ходят молиться? Они верующие? Ты ведь тоже с предгорий, должен знать.

— Есть легенды, — неохотно сказал младший. — Когда-то в горах скрывалась … Сила. Сила гор. Еще говорят — Стражи гор. То, что защищает справедливость. Мы ходим в горные храмы петь им гимны. Считается, что Страж придет, если миру будет грозить беда. И… это правда. В это мы верим. Знаешь, когда идет враг — горы кричат от гнева…

— А, слышал в детстве, — кивнул старший. — Кто-то еще верит сказкам, удивительно даже…

— Мы верим. С отрядом Эстер… действительно все просто. Я ведь тоже хожу с ними в горные храмы. Ну… пройдусь в последний раз. Смерти я не боюсь. Зато совесть моя перед Стражем гор будет чиста.

— Чистым хочешь остаться? Ну-ну…

И они опять надолго замолчали.

— Я вот думаю сейчас… Как здорово бы мы жили после победы справедливости? Не судьба.

— Не судьба, — согласился старший. — Только думаешь ты не об этом. А думаешь ты, что я зверь, не лучше карабинеров. А зря. Лично мне ведь эта власть не нужна — только ради победы справедливости! А как докажешь всем?! Но я не хочу остаться зверем в памяти потомков моего рода! Так что — я иду с тобой. Давно хотел посмотреть на эти таинственные моления, да все некогда было… Возьмешь с собой?

— Спасибо, брат, — пробормотал младший. — Смерти я не боюсь, но вместе… не так страшно.

— Только я ваших гимнов не знаю, — деловито сказал старший. — Неудобно в храм невеждой заваливаться. Учи, пока не поздно!

Они уходили с пляжа и во всю глотку орали боевой гимн. И воздух дрожал от мощи их юных голосов.

19

— Ну и что ты делаешь в школе? — спросил Санго Риот.

Его лицо по ту сторону экрана не выражало гнева, лишь недовольство. Недовольство начальника, уже подписавшего приказ об увольнении неугодного подчиненного. Это я уже проходил — у себя на родине. Можно было б не продолжать разговора — зачем, собственно, если начальством уже все решено? Но — нельзя. Санго Риот все же мне друг… или начальство? Я подумал и решил, что все равно выключить сейчас экран — это уже слишком. Ну, тогда буду отвечать на поставленный вопрос. Тоже неплохой способ уйти от ответа — ведь спрашивал он меня не о школе, конечно.

— В школе я учу детей правильно играть, — честно ответил я. — Понимаешь, им почему-то вдолбили, что игра — это подготовка к взрослой жизни. Опасное заблуждение, между прочим… Оттого их игры такие жестокие и агрессивные. Ну, я по возможности исправляю ошибку. Вот этим я и занимаюсь — помимо выполнения служебных обязанностей, естественно.

— Ты решил стать воспитателем? — уточнил Санго Риот. — Воспитателем в государстве карабинеров?

Он ожидал четкого ответа на ясно поставленный вопрос. А я не мог сказать ему «да». Государству карабинеров не требовались воспитатели, особенно такие, как я, и мое увольнение было очень близким и неизбежным событием. Не мог я сказать и «нет», потому что моя вторая профессия, в понимании Санго Риота, — разведчик. Разведчик Границы. Получивший образование и материальное поощрение, которые следовало бы отрабатывать.

— Ты профессиональный разведчик, — напомнил Санго Риот то, о чем я и сам помнил. — Обучение и зарплату положено отрабатывать, это правило одинаково во всех мирах. Почему ты до сих пор не в офицерском клубе?

Мое лицо невольно выразило все мои мысли об офицерском клубе и личностях, его посещающих. Пронзительные желтые глаза собеседника мгновенно вспыхнули — и погасли. Новый Санго Риот неплохо владел собой.

— Вот, значит, как! — сказал он почти ласково. — А на Желтых планетах ты маскировался вполне профессионально — служил, выслуживался, убивал кого ни попадя, проникал куда положено и выяснял что требуется — и даже больше. И на Арктуре ты был безупречен, твои сменщики считают твою работу образцом для подражания — и никто до сих пор не смог выяснить, куда ты запрятал спасенную императрицу, даже я… Да никто из сменщиков даже в императорскую гвардию не смог пробиться! И лишь на Веге ты хочешь остаться чистеньким. Карабинеры тебе сейчас противны, а легион Непобедимых, гораздо более мерзкие убийцы, кстати — как братья родные? Почему? Я думаю, это потому, что после работы ты всегда можешь шагнуть в нуль-переход прямо в сытую жизнь Границы. Принять хвойную ванну, прогуляться по улицам в офицерской форме при всех наградах — под восхищенными взглядами девочек… Тогда, конечно, тебе уже противно пачкать руки в крови несчастных, кого ты определил в противники. Ведь ты разведчик, элита и гордость войск Границы! Пора, пора восстанавливать корпус наблюдателей, разведчикам же не к лицу разгребать грязь! Но вот о чем я хочу тебя предупредить: у границы есть свой ответ на твое поведение! Достойный ответ, тебе не понравится! И называется он «сын планеты»! Поинтересуйся, что это такое, прежде чем делать следующий шаг!

И он отключился. Чтоб последнее слово осталось за ним? Так мне все равно нечего было возразить. Слов не было, а было стойкое отторжение того, что считается обычной жизнью разведчика. И орден динго сыграл в этом не последнюю роль.

— Дом! — безмолвно воззвал я. — Дом!!! Что делать мне, друг?!

И Дом откликнулся. Из-за бесконечных пространств пришло и объяло меня… не чувство, не голос, конечно, вообще не звук, не мысль даже. Присутствие. Он словно был рядом — могучий, бронированный, невозмутимый, мой ехидный ворчливый Дом. Мы долго молчали вместе, и я набирался сил для решения. Потом он включился и рассказал мне новости и сплетни Асторы. Потом решил, что я достаточно восстановился, и собрался уходить.

— Почему ты стал Домом? — спросил я. — Я ведь тебя знал раньше. Ты — доктор Бэра?

— Я — Дом, — неохотно отозвался он. — Доктор Бэра… он умер. Когда-то приходит время умирать и бессмертным. Потому что кто-то ведь должен нести пламя красоты в своих крепких ладонях? По-моему, это дело как раз для мужчин.

— И поэтому так мало мужчин на Асторе, — пробормотал я. — И поэтому на Асторе такие надежные, верные Дома. Прощай, Дом. Ты был мне верным другом.

— Прощай, — откликнулся Дом. — Неси пламя красоты в своих ладонях.

Я вышел в школьный двор. Солнце Веги палило вовсю, над камнями дрожал горячий воздух. Вокруг меня носились младшие жители этой планеты. Но стоило поднять глаза — и надо мной раскинулось ночное небо Асторы, все в звездах, далеких голубых и близких желтых; протянешь руку — и на ладонь опустится теплый огонек…

20

— Говорят, тебя выгоняют из школы, Черный? — деловито поинтересовалась моя подружка. — На прощание положено кое-что делать! Сводишь меня в ночной город?

Я был не против. Вообще-то уход с дежурства считался тяжким проступком. Уход вместе с воспитанницей — проступком непрощаемым. Только в последнее дежурство никакие наказания не страшны.

Она моментально собралась: подвела глаза и губки люминофором, нацепила на уши, шею и руки-ноги массу подвесок, затянулась в эласт. впорхнула в туфли-попрыгунчики, застегнула на щиколотках и запястьях браслеты-колокольчики — готова к приключениям! А уж сколько подруг она разбудила, занимая все это!..

Школа по ночам запирается основательно, совсем как тюрьма. Да она, по сути, таковой и была. Но я пока что дежурный сторож и допуск не утратил. Замки щелкнули послушно — выходи! Подружка прищурилась, запоминая коды. Вообще-то ее любой дежурный отпустит — и отпускает — если она хорошенько, очень хорошенько попросит, но знание кодов лишним не бывает…

Моя дама гордо вышагивала впереди, браслеты торжествующе звенели. На молодежном языке это значило, что она задурила нового кавалера. Я тайно ухмылялся. Моя подружка ростом была — мне до подмышки. А уж возрастом вовсе незаметна.

Эфемер сиял огнями. На прозрачных стенах ночных дансингов качались причудливые тени.

— Сюда мы не пойдем, — соображала моя подружка. — Здесь чужие собираются, забьют.

— Даже тебя?

Она не уловила насмешки, ответила озабоченно:

— Меня, может, и нет. Но браслеты снимут, подвески, а мне отдавать надо.

Поэтому сюда мы не пошли, а забрались в центр города. По всему городу валялся мусор под ногами — местная особенность жизни. В эфемере не принято соблюдать чистоту, потому что утром, при съеме модулей, машины вычистят и вымоют все, и дневная элита будет нежиться в сияющей чистоте. Из этого следовало, во-первых, что ночью развлекается самая нищета, для которых чистота не обязательна, а во-вторых, самые посещаемые места оказывались и самыми замусоренными. Мы с подругой забрались в самую настоящую помойку, что несомненно означало высокий рейтинг заведения. Стены модулей здесь горели розовым, в уши била музыка — и всюду толпы народа. Мы пробились ко входу, и тут обнаружилась причина популярности дансинга — бесплатный вход. Что также означало: нет бара, нет внутренней охраны, нет профессиональных лидер-танцоров и всего прочего, чем действительно хороши дансинги эфемера.

— Мы здесь не танцуем, — мило пояснила моя подружка. — Нас тут встречают и увозят — в настоящие дансинги!

Увозят — это ничего бы не значило на Желтых планетах или в Границе. В эфемере же по его квазиживым тротуарам имели право ездить лишь две категории лиц: патрули в мобилях карательных войск и золотая молодежь, готовая платить бешеные штрафы за порчу имущества корпораций эфемера.

— Тебе лучше отойти, — предупредила меня заботливая подружка. — Здесь бывают лорды предгорий, ну и сынки их тоже. Меня-то здесь знают, а тебя рядом со мной могут и убить. Убьют, а от патруля откупятся. Они тренируются здесь, по дракам. Дадут раз — и отлипнешь мертвым. При твоих размерах тебе больше и не потребуется.

Я понимал, что она имела в виду. Стены модулей не были твердыми в обычном понимании. Они поддавались усилию, а затем восстанавливались, получалось нечто вроде замедленной упругости. Но почему-то порядок возвращения был таков, что бьющий предмет слегка защемлялся в стене, «прилипал», а затем отталкивался. Однако требовалось небывалое усилие, чтобы стена защемила человеческое тело. На моей далекой родине в таких случаях говорили — размазать по стене. Примерно та же степень вероятности.

Молодой здоровяк уверенно положил руки на плечи моей подружки, и та охотно засияла улыбками. Встреча близких друзей? Но кое-что меня не устраивало.

— Убери руки, — посоветовал я. — Ты же лорд, то есть неприлично богатый. А она школьница.

Школьница на Голубой Веге, при повсеместной нелюбви к родительским обязанностям, являлась самым бедным и бесправным существом. И мне очень не нравилась вероятная причина дружбы столь разных по достатку людей. Да и дружба ли?

Юноша развернул плечи атлета. Молодой бог. Геракл. И такой же вспыльчивый. Народ скромно убрался из зоны поражения.

— Это кто? — поинтересовался он у подружки.

Та прикинула варианты, решила, что ей здесь делать нечего, мило нам улыбнулась — и отправилась танцевать. Ее неистребимый практицизм меня умилил.

— Я тебя вспомнил, — сообщил я молодому богу. — Ты из тех, кто платит бешеные деньги за аренду школьного спортзала. Вы там тренируетесь, чтобы якобы защищать справедливость.

— Якобы?! — рыкнул атлет и принял боевую стойку.

— На самом деле вы там для того, чтоб задешево покупать симпатичных девочек для развлечений. А тренируетесь, чтоб вам за это морду не набили. Гниды вы богатые…

Про гниду я сказал на родном языке, но он как-то понял. Видимо, неспокойная совесть подсказала перевод. В следующее мгновение он совершил два красивейших переворота назад, свернулся, развернулся веером. Получилось просто здорово, зрители из темноты бурно выразили соответствующий восторг. Молодой бог сорвал заслуженные аплодисменты и заодно разогрел перед боем мышцы. Ну, эта практика не нова: курсанты разведшколы тоже практиковали драки в ночных дансингах Границы. Только они не были защищены богатством, потому и не крутили сальто вместо боя. Так что на третьем прыжке он получил, что ему там причиталось, и влип в стену.

— Нет, ты не Геракл, — решил я. — Так себе… гераклит.

— Кто такой гераклит? — осведомился молодой бог из стены.

Забавляясь необычностью ситуации, я прислонился рядом с ним и, как мог, изложил историю Геракла и его детей. Потом он выпал из стены, и мы вышли к морю, подальше от толп людей.

— Ты все же не прав, — неуступчиво заметил он. — Школьницам самим нравится с нами дружить. Что плохого в том, что мы их катаем на машинах и учим настоящим танцам?

— Ах какие вы добрые! — отозвался я. — Сначала вы допустили создание тюрем-школ, где воспитанников содержат в нищете. И как просто сейчас чувствовать себя щедрыми и добрыми, подманивая несчастных девочек в общем-то просто нормальной жизнью — но она для них как сказка, а вы идете за принцев!

— Мы не виноваты! — возмутился атлет. — Ты откуда свалился в эфемер, что не знаешь простых истин?

— С Арктура, — почему-то сказал я правду. — Из охраны императора. Бывшей, конечно.

— Угу! — недоверчиво глянул юноша. — Может, ты еще и сын Болдуина?

В чем-то он был прав. В императорскую гвардию принимали исключительно двухметровых ребят. Я был единственным исключением.

Мы гуляли по ночному пляжу, и гераклит рассказывал мне, как здорово жили на Веге, когда были только лорды, справедливые, строгие и мудрые, и аборигены, жизнелюбивые, работящие, неунывающие; как наука первых и философия, обряды и быт вторых слились и явили миру уникальную культуру городов-эфемеров, полных песен, танцев и великой любви ко всему живому. А потом явились иные лорды, с планеты-матери, и принялись методично уничтожать самый дух народа. Где сейчас те песни и танцы, где единство нации?! Эфемеры стали бездушными — и безумными. Дети — в школах-тюрьмах, аборигены — в подземных поселках-тюрьмах, старые лорды — в гордом одиночестве на своих пляжах, в своих гротах и подгорных храмах, в бессмысленном культивировании искусства для самого искусства…

— У нас, старых лордов, есть шанс возродить нацию, — заключил гераклит. — Пока жив дух народа — шанс есть. Вырезать режимы карабинеров, вернуть прежние традиции — и эфемеры вновь распустятся цветками любви по побережьям ночных бухт. И мы заживем как прежде.

Наивные, они планировали победить режимы карабинеров лишь мощью своих мышц да ритуальным оружием старых лордов — боевыми браслетами да метательными иглами. Но — они мне понравились. И мы расстались друзьями. Я вернулся на свое последнее дежурство, гераклит же отправился позаботиться о моей подружке, что, по моему мнению, было вовсе ненужным — эта проныра прекрасно заботилась о себе сама.

21

Санго Риот возник неожиданно: дрогнули крылья птицы-ночи, блеснули пронзительно-желтые глаза-звезды, массивное тело опустилось рядом со мной на ступеньки школьного крыльца. Он вообще-то был моим непосредственным и очень большим начальством, и мне следовало бы встать и доложить о проделанной работе… Только не было никакой проделанной работы. Кончился я как разведчик. Так что мы просто сидели и молчали, без взаимных обвинений, он — в память о бое на базе Седьмого заградотряда, где я принял на себя клятву пограничника-смертника, я — в память о другом бое на той же проклятой базе, где желтоглазый зверь ревел в буйной ярости над телом сраженного Санго…

— Красивый город, — заметил наконец симбиот.

— Не город, — уточнил я. — Эфемер. Система энергонапряженных сложносочлененных модулей. Он — уже живое существо.

— Я чувствую, — согласился симбиот. — Я чувствую, что мы… родичи.

— Надо же… Я-то думал, что это дансинги, кафе, в общем, город отдыха и развлечений, а оказалось — твой шурин…

— Где он спит днем? — поинтересовался симбиот.

— Люди заботятся, — махнул я рукой в сторону района складов. — Там…под землей хранилища.

— Значит, окончательно решил отойти? — спросил он с несвойственной симбиотам грустью.

Я кивнул. Затем счел нужным рассказать о планете-матери расы лордов. Ее агрессивные замашки скоро могли создать проблемы защитникам Асторы.

— У них разве есть установки нуль-переходов? — скептически осведомился Санго Риот.

Ну, его скептицизм был обоснованным. Нуль-переходы — крайне сложные и нестабильные образования, и толком в них не разбирался никто, в том числе и сами создатели. А создателей были считанные единицы. Слишком сложно, слишком энергоемко.

— У них, и это абсолютно точно, нет на Веге звездного порта, — сообщил я. — Хотя лорды посещают планету-мать достаточно регулярно. Говорят, что это безумно дорого. В частности, учатся они именно там.

С маски симбиота мигом сполз электроразряд, только что означавший усмешку.

— Пусть идут! — прошелестел он. — Если они так жаждут встречи с защитниками…!

Остальные шелесты и скрипы, видимо, означали варианты угроз «в прах!» и «по орбите размажу!».

Смена состояния духа у него, как всегда, произошла моментально. Хоп — и любуйтесь формой N1, «симбиот невозмутимый». Словно реле щелкнуло.

— Любопытно, что ты на стороне охотников, — заметил он как ни в чем не бывало. — Ведь они кто? Националисты. Те, кого ты презирал на своей родине. Певцы чадры и шариата.

Про чадру я бы еще поспорил, на жене вождя, молодой и симпатичненькой, обычно болталась всего одна тряпочка, и это точно была не чадра. Но Санго Риот, конечно, не саму чадру имел в виду.

— А если победят охотники, вы всех заставите жить в шалашах? — продолжал изгаляться Санго Риот. — Охотиться на оленей… их точно на всех не хватит. Выступать против медицины, самолетов, нуль-переходов, против литературы — охотники ведь неграмотны! — короче, против самого прогресса! Да, ты гигант!

И что отвечать? Я занял не его позицию, тем самым, не сказав ни слова, я и обвинил его, и оболгал, и подвел — самим фактом принадлежности к иному лагерю. И сейчас симбиот отбивался от воображаемого нападения.

— Ладно, топай отсюда, микроволновка разумная, — предложил я ему достаточно миролюбиво.

Хорошо, что оскорбления не нуждаются в переводе. Качнулись крылья ночи, блеснули звезды, и черная фигура исчезла. А перед крыльцом объявилась моя неверная подружка, неуверенно спрашивающая, чего это я тут (делаю? говорю? существую?).

— Я зёгэн, в этом суть, — пробормотал я. — Мне, чтоб увидеть, достаточно захотеть и вообразить…

— А… — в сомнении соображала подружка. — Так это твоя галлюцинация, увиденная мной? Мне не понравилась твоя галлюцинация! По-моему, она очень опасна — и ты тоже!

— Не думаю, что и ты б понравилась ему! — огрызнулся я насмешливо. — Люминофор на ушах, как он туда попал? Эласт в пятнах, опять винной ягодой швырялись там, куда тебя увезли и откуда ты только что явилась?

— А! — махнула она рукой, и браслеты серебряно вспыхнули в звездном свете. — Это офицер-каратель… дурак! У него такая манера… ну, в общем, уши-то я отмою!

— Вчера ты была с лордом, сегодня с карабинером, ты что, совсем их не различаешь?

— Оба зануды! — призналась девочка и вдруг хихикнула:

— Представляешь, один все уговаривал сходить с ним на гимнопения в подгорный храм! Будто мне это интересно!.. Так и второй — вот умора! — уговаривал сходить туда же, в засаду на первого! На гимнопевцев, в смысле!

— Ты отказалась?

— Да я бы сходила, — призналась девочка. — Войну я еще не смотрела. Только я обещала тебе вернуться к утру, а у них засада вот-вот! Даже на спецмобиле не успела бы, хотя он предлагал… Э, а ты чего это, а?

А я преображался. Грубое нарушение законов разведки — преображение при посторонних. Но я больше не разведчик. А у ордена динго даже и законов на такой случай не сохранилось — так давно случилось последнее преображение Стража гор. Литания на языке невообразимо древнего и далекого мира звенела в ночи, и на мраморе крыльца поднималась, расправлялась жуткая с любой точки зрения фигура. Черный провал под капюшоном вместо головы, сияние энергопояса и злобный блеск оружия — именно это, скорее всего, виделось моей подружке. Резко усилилась видимость — удобная особенность гермошлемов воинов динго. Бусы тактильной взрывчатки — на грудь. Шок-ножи — в обоймы. Метательные иглы — в плечевые тяги. То, что отдаленно напоминает пистолеты — в набедренные секции. И еще с десяток весьма специфических устройств — по всему телу. Ну, а полевые конструкции — основное оружие воинов динго — обычным зрением и вовсе неразличимы. Еще я стал повыше ростом — это активизировались стабилизаторы хода. Устройства сами по себе не придавали ногам дополнительной силы, но помогали эффективно использовать имеющуюся — и надежно защищали ступни. А это немаловажно, когда попадаешь стопой в бронежилет карабинера.

— Ты чего это? — повторила девочка весьма агрессивно.

— Пойдешь со мной.

Бывают ситуации, когда личность надо упрашивать. Чаще случается, что надо убеждать. Еще чаще — когда лучше отступиться. Но иногда, крайне редко, лучше всего взять за руку и тащить. Вот как сейчас. Во имя светлого будущего этого мира…

Девочка коротко заверещала. Я закинул ее на плечи, а это не самое удобное место для сидения, если учесть, что над правым плечом торчала рукоятка энергобича, над левым эфес меча и захват снайперской винтовки.

Земля дрогнула и стремительно понеслась за спину. Когда очень нужно, воины ордена динго могут перемещаться достаточно быстро.

— Так где, ты говоришь, будет засада?

Мы стояли на дороге, ведущей к горным храмам. Девочка отвечать не торопилась. В школе очень быстро приучаются не болтать того, за что впоследствии могут оторвать голову. В буквальном смысле.

— А говорили, что вас нет, — осторожно заметила она. — Стражи гор — это же было очень давно, да еще и в сказках?

В общем-то она была права. Орден динго давно покинул этот мир. Вместе с гибелью последнего Стража… Именно поэтому она должна была увидеть то, что обычно сокрыто от глаз посторонних. Чтоб не умирала надежда на возрождение…

— А я чужой здесь, — коротко пояснил я. — Но это ничего не меняет, не так ли? Я все равно Страж гор.

— Ну да, ну да… Ты еще скажи, что сын Болдуина…

Далеко впереди рявкнуло, да так, что со склонов покатились камни. Поздно! Поздно!

Мы все же нашли их — тени, светлые тени на черных обгорелых камнях. Каратели не стали утруждаться стрельбой и просто сожгли отряд объемно-зажигательной бомбой. Что же вы так, гераклиты, наивное племя, знатоки старинных ритуалов боя!..Дальнее эхо скорбно гремело по ущельям. И сквозь него доносились еще какие-то неясные звуки. Храм! Кто-то мог остаться в храме!

— Жди меня здесь! — сказал я девочке строго. — Жди и смотри. Вот это — война.

Она не дождалась, встретила меня на полпути и стала помогать тащить оставшегося в живых. Помощи с нее — ногу придержать, но все же важен сам факт…

Мы затащили его на седловину горы.

— Привет, юный бог! — сказал я юноше. — Ну и как самочувствие?

— Ребра, — сообщил он искаженным от боли голосом. — Мне поломали все ребра…

— Заживет, — буркнул я равнодушно. — Вы, кажется, знакомы? Ну вот и пообщайтесь пока.

У меня самого времени на общение не было — как и желания. Где-то внизу не спеша двигался к городу отряд карателей. Скоро они заметят, что оставшиеся позабавиться с пленным гераклитом не догнали их. И начнутся вопросы по переговорникам. А мне это надо? Пусть мое появление будет для них сюрпризом. Тогда у меня останется шанс вернуться из предгорий, а у карателей — нет.

Потом был трудный и медленный путь к эфемеру. Энергопояс по ходу встречи с карателями угас, и юношу попросту пришлось тащить на подручных средствах.

— Ты уходил, чтоб догнать карателей, — прошептал юноша утвердительно. — Среди них и мой брат. Он… там кто-нибудь остался жив?

Я промолчал. Сталь обнажают для боя. То, что там было, просто станет еще одним из моих снов-кошмаров: каменистый склон, лента дороги внизу, бешеные глаза карабинеров в опасной близости, дрожь пулемета в руках…

Мы оставили его перед городом. Тащиться по городу с раненым лордом — безумие. Да и зачем? Юноша был достаточно богат, чтоб лучшие медики эфемера примчались прямо сюда. Да и надоело его тащить по горкам.

— Значит, вы все же есть, — задумчиво пробормотал заговорщик. — Мы, конечно, верили, но воинов справедливости не видели так давно…

— Нас нет! — сказал я внушительно. — Нас настолько нет, что не стоит даже и говорить, кто и как доставил вас к городу.

— Я ничего и не видела, — сразу откликнулась моя сообразительная подружка.

Парень тоже подумал. Наконец и до него сквозь боль дошло, что один воин — не та сила, которой можно выступать явно. На прощанье он сказал:

— Стражи гор — сказка, кто же спорит… но, например, бывшего гвардейца из охраны императора хотелось бы видеть в наших рядах, а не в корпусе карабинеров. Так уж устроен наш мир — либо мы, либо наш противник. В гражданской войне нейтральных сил не бывает, вы должны это понимать. Запомните, мы встречаемся на пляжах Белых Песков. Нашу компанию узнать легко, ведь у нас сама Эстер, первая красавица побережья!

— Дело вкуса, — возразил я. — Вот видишь эту кнопку? Для меня первая красавица — она.

Моя дама стерла с ушей остатки люминофора, подала мне грязную ладошку, и мы удалились под недоуменные взгляды избитого бога.

22

Белые пески пляжей Веги — не единственная достопримечательность приморья. Приморские обрывы из известняка скрывают в себе множество пещер. Каждая из них — чья-то собственность. В городе-призраке, где нет почти ничего постоянного, материальное и земное ценятся очень высоко. Владение самым захудалым гротом — свидетельство немалого богатства. Хозяйка же этого подземного зала, вероятно, вытирала об деньги ноги после прогулок.

В многоцветном зале шлифованного камня гремело знаменитое многоголосие пляжей Белых Песков. Обремененные обилием свободного времени местные лорды из обычного хорового пения создали впечатляющий, сложнейший вид искусства. Сотни голосов гремели симфонической мощью. И над ревущими водопадами звуков повелевающей радугой звенел, царил женский голос. Она стояла в центре цветка-толпы, раскинув руки, красуясь безупречностью и чувственностью тела. Переливы необычайно глубокого голоса прихотливо украшали основную, тоже не из простых, мелодию. Она понравилась мне, дерзкое юное создание, очаровательное дитя фиолетовых небес Веги.

— Ну как, впечатляет? — самодовольно хмыкнул юный бог, мой опекун и проводник в мир богатых.

— Вот это голос! — искренне ответил я. — Переорать такую толпу!

Выздоровевший юный бог разочарованно махнул на меня рукой.

— Она же ведет их! — все же не выдержал и взялся объяснять он. — Это очень трудно — управлять сотнями певцов только властью своего голоса. Говорят, это свойство из класса гипнотических. И крайне редко встречается. А выраженное с такой силой — не встречалось ранее никогда. Ну, ты так не сможешь. И я не смогу. И никто здесь, кроме нее.

Он бы еще по плечу меня снисходительно похлопал, как ребенка!

Рука гераклита поднялась, видимо, чтоб похлопать снисходительно по плечу — и наткнулась на жесткий блок. А это, я скажу, не очень приятно… по ощущениям. Но вроде кость у него осталась цела.

— Ты чего?! — взвыл он от боли. — Я же твой друг!

— А я воин, — пояснил я неохотно. — Мне… неприятно подпускать к себе чужую руку. Любую руку. Сожалею, но… любое высокое умение уродует человека.

Гераклит побаюкал ушибленную конечность — и внезапно задумался. Видимо, начал соображать, в чем же изуродовали лордов их высокие умения. Мне понравилась его сообразительность.

После гимнопений в гроте, видимо, остались только свои. Пришла пора заговоров и жутких тайн.

— Рекомендую, вот новичок в твой новый отряд, — представил меня мой покровитель и друг.

В его словах отдаленным эхом прогремела неявная угроза: уже всем известно, что она осталась одна, без поддержки отряда, в окружении властных, честолюбивых лордов, изуродованных высоким умением боя. Она ответила ему таким уверенным взглядом, что гераклит смутился.

— Эстер, — представилась она сама, потому что представлять ее пока что было некому. — Командир боевого отряда.

— Эстер, новичок, — подумав, сообщил и я.

Она недоверчиво усмехнулась. На Веге одинаково принято называть близнецов, а так повторяющиеся имена не встречались. У лордов была достаточно развитая, музыкально тренированная фантазия, чтоб даваить своим отпрыскам уникальные имена.

— А похожи! — заявил кто-то насмешливо за спиной.

Дитя сытой, праздной элиты, она, конечно, выросла гораздо выше меня, и уж тем более никак не вязался с ее изысканной красотой мой прозаический облик — и потрепанный костюм.

— Стрелять умеешь?

— Да, я же служил в охране императора, — не совсем к месту сообщил я.

Здесь всем было известно, что в императорскую гвардию выбирали исключительно гигантов.

— Будешь моим телохранителем, — решила она. — И постарайся, чтоб твою сестру не пристрелили, как императора… брат.

На мгновение наши взгляды встретились. За высоченной стеной превосходства лордов пряталась детская беззащитность. Я был единственным бойцом ее отряда — если еще соглашусь. Больше ей некого было назначать телохранителем. И я извлек клинок — тонкий звон распрямившейся стали растаял во внезапно наступившей тишине. Наши глаза встретились — и она приняла безмолвно мою присягу.

— Надо же, какая хорошая подделка под меч Стражей гор! — заметил тот же насмешливый голос.

— Да уж, сказочный богатырь был бы кстати, — вынуждена была признаться она. — Может, здесь и сын Болдуина найдется? Поднимись с колен, воин. Сопровождаешь меня сегодня на совещание командиров.

Я убрал клинок, и она задумчиво проводила его взглядом. А я посмотрел на шутника — и хорошенько его запомнил.

Ее попытались убить в эту же ночь. И в несколько последующих. Гераклиты, так я их стал называть, были утонченными эстетами, но это не помешало им устроить междоусобную резню — да и когда это мешало? Я решил бить их всех, пока они не придут естественным путем к мысли о мире. Ну, те, кто останется в живых.

Ее и сейчас вели: мы шли после ночного карнавала вдоль спящего моря, а с дальних скал за ней следил хищный зрачок ночного прицела. Я остановился и положил руку на плечо. О, они уже знали, что это такое! Прицел погас, тени метнулись в разные стороны, одна в грот, другая — горной кошкой по утесу.

— Опять?! — охнула Эстер.

Энергобич хлестнул раз и другой. Сделано.

— Кто в этот раз? — прошептала девушка.

Я промолчал. Энергобич — примитивное оружие. Им не разглядывают, не опознают — им режут пополам.

— Ты хоть понимаешь, что они все — мои друзья?! — потерянно сказала Эстер. — Мы с детства росли вместе!

Друзья в толкотне за власть простодушно норовили ее пристрелить, но что с того? Зато они ах какие танцоры, ох какие певцы, ух какие пловцы, А уж умницы такие, что и междометий не подберешь.

— Откуда ты свалился к нам? — горько сказала она. — Тебе хорошо, ты бездушный, и убийства — суть твоей жизни… а я? Как мне с этим жить дальше?!

Откуда я? Я смотрел в небо. Высоко над нами горели звезды. Здесь они были такими яркими, что скалы в их свете отбрасывали тень. Откуда же я? С Желтых планет, где воздух сух, где звенят над полями голоса беспечных аборигенов, готовых равно рыхлить землю и махать кинжалами? Но я — не они, да и нет их больше, Желтых планет. Но я и не Пограничник. Нет во мне того рвения, что помогает добиться теплой конуры и вкусной еды пограничника Асторы, и маяк нуль-перехода давно спрятан за ненужностью в кустарнике Белых Змей у пограничной реки… Уж конечно, я не асторянин, об этом даже предполагать несерьезно. Но кто тогда? Неужто сын той далекой, холодной моей родины, которой я и не нужен? Да и где та родина, за какими далями? Хороводом закружились видения: горящий поезд, кровавый туман, и лучистые глаза Анико — «отнеси меня во взрослую жизнь»… падающий Санго Риот и крик его «брат, помоги!»… и воины мои, мои мальчишки, да будут им пухом руины городов; и где-то совсем далеко мудрые, печальные глаза Болдуина и тихое его покаяние — «сын мой, страшную ношу даю я тебе — бессмертие»…

— Кто я? — спросил я в багровый туман. — Где я? Зачем? Куда иду я в одиночестве?

Я ждал ответа. Так должно было случиться: до какого-то момента меня несло, я бился за жизнь и за честь, и бой был смыслом жизни. Но вот меня вынесло на берег — пришло время вопросов и ответов. Отец мой, ответь!

Но я ничего не слышал. Мой мудрый учитель был далеко, за далями бесконечных пространств…или, может, в глубинах моей памяти… Я всматривался и вслушивался в напряжении всех чувств. Туман… только туман…

…Пришло ощущение теплого камня под щекой. Я перевернулся. Над головой, качаясь, плыл и звенел звездный хоровод, и высокая тоненькая девушка трясла мой пояс и разъяренно шипела на Эстер:

— Не стой скалой, год ир зёгэн! Не видишь, у него кончается энергия!

В огромных глазах девушки блестели злые слезы. Не плачь, моя ветреная подружка из школы… Правду говорят: дети вырастают незаметно…

23

В сердце эфемера, самой древней, коренной части города-призрака, царил полдень. Здесь, среди белокаменных особняков, жара почти не ощущалась. Могучие деревья укрывали аллеи и дорожки трепещущей тенью. В каменных ложах журчала прозрачная вода горных ручьев: проделав весь путь в подземных водоводах, она оставалась по-прежнему ледяной и чистой — и заметно охлаждала воздух.

По каменным плитам, испытавшим на себе поступь десятков поколений лордов, не спеша прогуливались двое. Они беседовали, и нежный голос девушки поражал редких встречных богатейшими переливами тембра. И только ее спутнику было не до восхищения.

— Я позвала тебя, Второй, ради информации, — сообщила ему Эстер.

Юный гераклит понимающе склонился перед ней — под прозрачным сиреневым костюмом прокатились волнами могучие мышцы. Он владел сложным искусством танца мышц, когда тело играет при каждой смене положения, и Эстер на мгновение даже залюбовалась им — но не более.

— Ты примкнул ко мне одним из первых и не прогадал, — заметила девушка. — Сейчас ты мой заместитель в ордене Гераклитов, и я во всем полагаюсь на твою верность.

— Да, — скромно согласился юноша. — Только отметь: я примкнул не одним из первых, а первым.

— Вовсе нет. Первым был тот, кого вы считали моим телохранителем.

— Ах да! Верный бойцовый пес! Но это я привел его!

— Да. Я помню. Расскажи о нем все, что знаешь. Ведь это ты привел его.

Гераклит нервозно глянул на юную красавицу. В последнее время Заря Побережий стала носить непрозрачную одежду, переняв гнусную привычку своего охранника. Но и под плотными рукавами на предплечьях девушки угадывались очертания того, что издревле называлось обручнями — стальные наручные доспехи, усеянные трехгранными шипами. Удар наотмашь такой рукой не оставлял на лице живого места. К сожалению, Эстер быстро переняла и другую привычку верного пса — бить при малейшем неповиновении и со всей дури.

— Почему я? — осторожно сказал гераклит. — Больше всего он общался именно с тобой. Кстати, где он?

— Мой юный друг! — раздраженно заметила Эстер. — Мне не нужны вопросы на вопрос, мне нужен твой ответ! Если, конечно, ты верен мне по-прежнему.

— Э… я не отвечаю вопросом на вопрос, я просто уточняю наши позиции в разговоре: будешь ли ты сдержанна, если мой ответ тебя случайно — и независимо от меня! — не удовлетворит?

— Мой юный друг… мы сделали невозможное, объединив все отряды и создав боевой орден гераклитов, обладающий достаточной мощью для войны против режима метрополии. Но нам предстоит большее — война. Так что я не собираюсь… одним махом, по крайней мере… избавляться от ближайших соратников. Итак?

— Я полагаю, он извне, — обреченно, ожидая насмешки, сказал гераклит, забыв даже покрасоваться волной мышц. — Я полагаю, он из Стражей гор. Воин справедливости. Они, конечно, сказка, но… я видел его в истинном облике!

Юноша вспомнил, как карабинеры кидали его по кругу ударами сапог, как на волне ветра ворвалась в круг жуткая черная фигура, как мучители умерли страшной смертью — и содрогнулся.

Главное было сказано, а дальше слова полились так стремительно, что гераклит не успевал договаривать их. Эстер слушала, задумчиво опустив голову и поигрывая рукавом одежды. Наконец она взглянула на него, и юноша очарованно умолк. Она была невозможно красива!

— Оставим мертвых земле, — вздохнула она. — Пусть будет пухом камень гор для моих ребят, которых ты предал. Ведь это ты их предал? У меня тоже есть родня в карателях, так что я знаю!

Серебро боевых браслетов сверкнуло перед его глазами — и опустилось.

— Мы все в крови, и я не выделяю тебя, — жестко сказала Эстер. — Междоусобица позади, мы достигли единства страшной ценой — и оставим это в прошлом!

Юный силач помялся и признал:

— Я примкнул к тебе, веря в Стража. А больше — страшась его.

— А я пришла к себе, следуя за ним! — невольно вырвалось у Эстер. — Но вот сейчас его нет с нами, и я не знаю, как жить дальше. Не знаю и боюсь.

— Ну и зачем нам твой телохранитель? — недоуменно спросил юноша. — Он, конечно,… может быть… из Стражей, но сейчас-то у нас есть орден, и есть глава ордена — Эстер, Заря Побережий! Мы победим!

Девушка опомнилась и сдержала очередное признание. Да, она глава ордена. Пусть так все и считают.

— Куда он ушел? — резковато спросила она. — И почему?

Гераклит недоуменно пожал тяжелыми плечами.

— Я давно с ним не встречался, — признал он. — В последний раз мы с ним обсуждали особенности боя в горах с применением оружия массового поражения. Ты же знаешь, у меня брат в карателях, а они собирались что-то подобное сделать с горными племенами, что-то там опять не поделили, только всерьез на этот раз… Ну, вот это и обсуждали.

— И?

— И все! — пожал плечами гераклит. — Решили, что каратели не решатся заразить истоки рек. Нам тогда в приморье достанется больше, чем охотникам. Они-то могут в ущельях и пещерах скрыться, в отличие от нас.

— Действительно, бессмыслица…Разумнее выжечь полынные джунгли фронтовым оружием и добить охотников в обычном бою… Тогда другое: говорят, ты путаешься с девочками из низов?

— И что? — насторожился он. — Среди них встречаются неплохие подружки.

— Ну не знаю… но мне нужна одна их них. Она была дружна со Стражем. Даже слишком дружна.

— Ах эта! — заулыбался гераклит. — Хотел бы я знать, с кем она не была дружна? Хотя… неплохая подружка. Ее можно найти у моря, в компании у Розовой скалы. Она зовет себя Анни-ко. Древнее имя, между прочим…

— Ну надо же, какое открытие! — язвительно ответила Эстер. — Оказывается, они себя даже как-то называют!

24

В угольно-черной ночи мерцало пламя костра, и скала отсвечивала розовым сиянием. Неясные фигуры угадывались у огня. Они пели под какой-то противно дребезжащий инструмент:

И придет твой ужасный конец,

Попадешься чудовищам ТЭЦ,

Будешь долго и призрачно жить,

Будешь часто бездумно любить,

И тебя, конечно, убедят —

Как и я, ты сделаешься раб!..

Песня уязвила Эстер жуткой примитивностью. В ней не было обязательной родной полифонии, не было искусства переливов тембра, не было… да ничего в ней не было. Не было ничего, несущего вечное пламя красоты. Был унылый мотив, была чужеродная созвучность слов — и все. Монотонность песни делала смысл с непривычки почти непонятным, словно пелось на чужом языке. На чужом языке…

— Анни-ко! — позвала-приказала Эстер, и ее тренированный голос подавил и песню, и аккомпанемент, и шорохи моря.

Темная фигурка, спотыкаясь, двинулась к ней. Девушка в обтягивающем дешевом эласте, короткие волосы копной, была явно в наркотическом мире. Огромные, в пол-лица глаза смотрели холодно.

— Мне нужен…

— Явилась! — хрипловато констатировала девушка. — Что, пес потерялся? Так кормить надо было. Не знаешь, что другим, не-лордам, тоже есть требуется? Теперь знай. И убирайся — здесь наше место. У тебя же есть многоцветные гроты? Ну вот туда и убирайся.

Не стоило говорить с Силой таким тоном! Боевые браслеты сверкнули в звездном свете. Эстер не боялась — она в одиночку способна была справиться со всей компанией беспризорников. Девушка отступила, подняла руку, и широкий пояс соскользнул в ее ладонь. Эстер остановилась в последний момент. Потому что вовремя осознала, что девушка вовсе не пьяна. Где-то она уже видела такие будто спотыкающиеся шаги. Да это же боевая раскачка!

Резкий звук трепещущей от ненависти стали прозвучал в ночи. В руке у девушки качнулся и замер, готовый к бою, удивительный клинок, так похожий на воспетый в легендах меч Стражей. Гибкая сталь! Совсем недавно Эстер видела это оружие совсем в других руках. Меч пока был в ножнах, но Анни-ко бестрепетно изучала фигуру противницы, готовая отхватить любую конечность.

— Похоже, мы дети одного учителя, — обронила Эстер. — Мир.

Она шагнула в зону поражения и опустилась на каменную плиту. Анни-ко посомневалась, но все же сочла за лучшее застегнуть пояс на талии и опуститься напротив.

— Откуда песня? — миролюбиво поинтересовалась Эстер.

— Сами сочиняем.

— Кто научил так?

— Сказала же — сами! Что, не нравится?

— Нет, — призналась Эстер.

— Ну и ладно. Мы поем для себя. И о себе.

— И что такое ТЭЦ, знаете?

— Технико-энергетическая цивилизация, — пробормотала Анни-ко. — То, в чем мы живем. Полное дерьмо…

— Вообще-то она именно вас должна устраивать, — заметила Эстер. — Вы обуты, одеты, накормлены — вас даже работать заставляют, чтоб не свихнулись со скуки. И чего вам еще нужно?

— Настоящей жизни, — тоскливо сказала девушка.

— Так берите.

— У нас нет сил. Мы все вялые почему-то…

— Вы — может быть, да. Но только не ты! — усмехнулась Эстер. — Ты вот даже слишком энергичная, на мой взгляд. Страж обучает? Я, собственно, из-за него пришла. Я его ищу.

— Вряд ли я захочу помочь тебе, — сразу предупредила Анни-ко.

— Почему?

— Ты не понимаешь, что значит «кончается энергия», — бросила Анни-ко. — Ты же по рождению лорд! Живешь в праздности, в свободное от ничегонеделанья время играешь в войну с режимом, чтоб не свихнуться от скуки. Ты же никогда не задумывалась, на какие средства живет твой телохранитель? А ведь он вынужден был защищать тебя в одиночку, без сна и выходных. У него не было времени даже на отдых, не то что на подработку! Ты ему хоть что-то платила?

— Орден гераклитов — добровольное объединение! — холодно заметила Эстер. — У нас сражаются за идею, не за деньги. Наемникам у нас делать нечего. Таким режим карабинеров в самый раз будет, не мы.

— Ну и наняла бы телохранителя из лордов! Богатому что б и не поработать за идею! Чтоб со скуки не свихнуться.

— Так он был просто голоден? — протянула Эстер. — Просто голодный обморок… И что же он ничего не попросил у меня?

— Ну не настолько же ты тупая! — крикнула девушка яростно. — Ты понимала! Но тебе нужно было, чтобы он попросил! Чтобы поклонился! Вот за это я тебя ненавижу. И вот что я тебе еще скажу — и не надейся, что сможешь это забыть! Ему было плохо, очень плохо, и он пришел ко мне. Ко мне, но не к тебе! Хотя мы обе его ученицы! Ясно?!

— Ясно.

Эстер поднялась и шагнула в темноту.

— Эй! Заря Побережий! Не трясись, он вернется. Он никогда не бросает своих учеников. К сожалению.

— Где он сейчас? — через силу выговорила Эстер. — У тебя?

— В горах, где же еще?

— В горах? Но…зачем?!

— Ты не знаешь?! — недоверчиво спросила девушка. — Там же каратели хотят устроить бойню!

— И при чем тут Страж?

Девушка дернула плечом и повернулась, чтобы уходить. С Эстер ей явно больше не хотелось продолжать разговор.

— Может, потому что он — Страж, — пробормотала она скорее для себя. — Может, потому, что в горных племенах тоже есть его ученики…

— Когда он вернется, передай, что мы его ждем! — громко сказала Эстер.

— Вряд ли он сможет вернуться, — дрогнувшим голосом ответила девушка. — В полынных джунглях будет настоящий ад! Но если он выживет, то вернется к нам, нищим и вялым детям эфемера! Так почему-то получилось, что ему больше некуда возвращаться. Не к лордам ведь в услужение, просить подачку!

— Мы не лорды, мы гераклиты, — возразила Эстер.

Ночь ответила ей молчанием.

25

— Ну и как там в горах? — поинтересовалась Анни-ко.

— В горах сейчас хорошо! — вздохнул я. — Ручьи по-прежнему прозрачны и полноводны, зелень пышна, лани пугливы, и вечно цветущий митраль дарит девочкам свои венки.

Я сказал ей правду — но не всю. В горах действительно было хорошо, и каменные ладони скал надежно укрыли детей охотничьих племен. Но она ведь не про сами горы спрашивала. А в полынных джунглях был бой…

— А в полынных джунглях?

Огромные, недетски серьезные глаза — от них нелегко скрыть боль.

— Что тебе до охотников? У эфемеров свой путь.

Мне был важен ее ответ. Но еще важнее — ей самой.

— Ну… ты много про них рассказывал. Они мне как родные. Они… плохо, если с ними что-нибудь случилось. Что там было?

А в джунглях был бой. Охотники свои земли не отдают никому, но в этот раз против них встала Сила. Падали тысячелетние деревья, и падали в огне взрывов воины. Фронтовое оружие — не шутка. Это не карабинеры с пулеметами. В этот раз карателей и видно не было. Только «небесные призраки» и ракеты.

— Уводи людей в горы, вождь.

— Отступление — смерть! Ты ведь понимаешь меня, воин? Шаг за шагом мы потеряем свои земли. Полынные джунгли — наша граница, нам и защищать ее. Лучше погибнуть в бою, чем отдать то, что отстояли наши предки.

— Здесь не будет боя. Ты знаешь, что такое химическое оружие?

Вождь знал, и потому молчаливые бойцы ушли скорбными колоннами вверх по склонам. Их повела высокая суровая женщина, боевой комбез увешан запасными кассетами для ручного пулемета. В ней трудно было узнать жизнерадостную молоденькую жену вождя.

— Я остаюсь, — сказал вождь. — Здесь моя земля — куда мне уходить? Моя гвардия остается тоже. Пусть покажут, какие они Неукротимые да Бессмертные. Мы наведаемся в гости к карателям, которые прячутся от нас за расстояниями — и взорвем там все!

— В прах! — поддержал я его. — По орбите размажем.

— Я надеюсь, Страж гор останется верен клятве совести? — спросил вождь.

Я понял недосказанное. Без поддержки воина динго у отряда диверсантов не было шанса даже приблизиться к карателям. Но и с моим участием акция была самоубийственной. В изначальном смысле этого слова…

Узкая крепкая ладошка девочки успокаивающе скользнула по моей щеке.

— Я боюсь, когда ты теряешь сознание, — предупредила она. — Не уходи.

— Теперь не уйду, — вздохнул я. — Я хотел уйти, на Астору, отдышаться после боя — так не дали. Не так это просто, как раньше.

— Почему?

— Сын Планеты, в этом суть.

— Не понимаю, — сказала девочка беспомощно.

— Ну, это просто. Представь, что ты дружишь с одним парнем, даже живешь у него — но на танцульки бегаешь с другим.

— Да сколько раз уже! — развеселилась девочка. — Бывает очень интересно — хотя их, конечно, это бесит!

— Здесь то же самое.

— Да? Ну… тогда твоя Астора — очень ревнивая дама! Или не вся Астора? Это твоя несравненная Анико-сан, верно?

— Я унес ее во взрослую жизнь, — напомнил я.

— Да догадалась я уже, что прячется за этими невинными словами! — ухмыльнулась моя подружка. — Как это романтично, ах! Отнеси меня во взрослую жизнь… Слушай, а что, если я тоже так хочу?

Она развлекалась от души. Пока я не рассказал ей о ритуале подробно. Она сразу осеклась и надолго замолчала.

— Ты был ей вместо отца? — спросила наконец она.

— Больше, чем отец, — поправил я.

Такова особенность ритуалов Асторы — даже объясненные, они вовсе не становятся более понятными. К ним надо приходить всей своей жизнью. Анни-ко сейчас стояла в самом начале пути. Я ей посочувствовал.

Море шумело, переливалось в предрассветных сумерках.

— Почему-то, когда мне плохо, я всегда иду к морю, — сказала девочка. — Здесь мир кажется великим. А жизнь — таинственной и прекрасной.

Я хорошо представлял жизнь Анни-ко. Это верно — прекрасной она вовсе не бывала. А была она страшной, жестокой и безжалостной. Просто чудо, что в угаре эфемера смог вырасти такой удивительный цветок.

— Отнеси меня во взрослую жизнь, — внезапно сказала она.

Она старательно отводила глаза.

Тонкие руки обхватили мою шею. Как незаметно — и быстро — взрослеют дети…

Он встретил нас за поворотом тропы. Невысокий мужчина, худое вытянутое лицо, внимательный взгляд и спокойные манеры сильного мира сего. Анни-ко соскользнула с моих рук и подбежала к нему.

— Эстергёз Кампьело, — представился он, и властный голос с трудом выразил слабое подобие дружелюбности. — Генерал семи звезд, военно-воздушные силы Веги. В мирное время являюсь наместником этой области, в военное — неограниченным диктатором. Ну, а для вас я просто муж вашей несравненной дочки.

Анни-ко требовательно потянула меня к нему.

— Я ушла во взрослую жизнь, но ты не вздумай меня бросить! — предупредила она. — Астора от тебя отказалась, так что у тебя теперь тоже никого, кроме меня, нет!

— В свою очередь, — любезно сказал наместник, — выражаю и свое личное желание видеть вас гостем в нашем доме. Анни-ко рассказывала о вас столько … интересного. И давайте не откладывать знакомства. Мы с Анни-ко направляемся сейчас домой. Как вам идея присоединиться?

— Никак, — спокойно ответил я. — Мы не сможем дружить. Очень уж различается наше положение.

— В каком смысле?

— В любом. Даже сейчас: вы ездите, а я хожу пешком.

На Веге наличие личного транспорта означало очень, очень многое. В частности — непреодолимую пропасть между мирами, в которых мы существовали. К чести наместника, он принял это сразу. Хотя от язвительного замечания не смог удержаться.

— А так ли уж нужен вам транспорт? — бросил он, уже уходя. — В джунглях за вами не смогли угнаться на броневиках, к примеру…

26

Вот и пришел в свой черед сезон дождей. Дожди на Веге — символ очищения. Они приносят в приморье прохладу, тишину и спокойствие. А мне — долгие неспешные размышления.

Мне нравится гулять в дождь. Костюму воина динго влага нипочем, в нем и нырять можно, если потребуется. Обычно я гуляю в Древнем городе, чьи каменные мостовые помнят сотни поколений лордов, где деревья, посаженные в честь первенцев на Веге, до сих пор омывают свои гигантские кроны теплой водой, где все дышит древностью и покоем — от разноцветных плит водоводов до вросших в землю мраморных оград особняков.

Я размышляю — если этот процесс еще можно называть размышлениями. Я брожу по умытым потоками воды аллеям, стою под кронами гигантских деревьев, где сухо даже в сезон дождей, спускаюсь и поднимаюсь по бесчисленным каменным ступеням лестниц, вросших за давностью лет в тело холма, на котором стоит Древний город — и постепенно проявляется мысль-утверждение о том, что меня занимает. Еще километры прогулок — и следующая мысль всплывает, проясняется, ложится на свое место в памяти, чтобы когда-нибудь излиться мгновенным решением-действием. Главное — не мешать процессу.

— Не помешаю?

Из прозрачных вечерних сумерек выступила стройная фигура, окруженная мерцающим потоком. Эстер. Она вообще-то была крепкой, сильной девицей, но сейчас, в наряде, напоминающем расстегнутую мужскую рубашку, выглядела беззащитной и хрупкой. При взгляде на ее обнаженные ноги меня пробрала холодная дрожь. По такой грязи, под дождем и ветром?! Вместе с тем умом я понимал, что жемчужный невесомый колокол, ниспадающий от обруча на голове до земли, вполне способен и защитить, и обогреть. Под этой воздушно-легкой защитой и орхидеи могут цвести на снегу. Ее изящные ступни были заключены в нечто вроде сапожек из почти невидимых нитей, того же качества, что и плащ.

Под моим долгим взглядом Эстер начала стремительно краснеть, ни прозрачная рубашка, ни прозрачный плащ вовсе этого не скрывали.

Детская беззащитность — грозное, хорошо выверенное оружие женщин. Постоянная практика на мужчинах значительно увеличивает его поражающие способности. Попадая в руки таких, как Эстер, оно действует ошеломляюще. Беззащитность и хрупкость в сочетании со способностью убить голыми руками — такое не всякий разум вынесет.

Я вздохнул и протянул ей руку. Теплая ладошка девушки доверчиво скользнула сквозь мерцающий плащ в мою ладонь, и мы отправились гулять по ночным паркам, я — опустив голову в раздумьях, она — опустив голову, чтоб не так явно возвышаться надо мной. Да, великим талантом надо обладать, чтобы с фактурой гладиатора выглядеть милой крошкой.

— Мы сделали все, что ты сказал, — робко произнесла та, которая железной рукой объединила самолюбивых лордов (перебив упрямцев).

— Печально, — оценил я.

Она одарила меня изумленным взглядом редкостной красоты.

— Это значит, что дети выросли, — пояснил я. — Орден гераклитов вступает во взрослую жизнь.

— И почему мне это не нравится? — пробормотала Эстер.

— Ну, можно и детьми остаться! — тут же предложил я вариант. — Вас будут воспитывать, баловать — и лупить при непослушании.

— Это мне не нравится еще больше! Пусть лучше будем считать, что мы выросли. Но, если уж мы выросли…

— Конечно, выросли! — заверил я с энтузиазмом.

— Тогда каковы наши дальнейшие действия? В качестве взрослых?

— Да живите! — рассмеялся я, вспомнив кое-что.

Эстер не поняла причин буйного веселья. Тогда я рассказал, что произошло, когда повзрослел Санго Риот, и каким обескураженным он был после бесед на аллее розовых пальм.

— Опять сказки об Асторе! — пробормотала девушка слегка раздраженно. — Не смешно.

— Этот пост теперь твой! — прямо сказал я. — Храни мир, пограничница Веги, и прими тяжкую ношу решений.

— А я надеялась, что ты останешься с нами! — обвинила она.

— В час боя… в самый страшный час — я буду с тобой, — пообещал я тихо.

Вряд ли она это услышала. А если услышала — вряд ли ее это успокоило. Я ушел, оставив ее в непростых раздумьях: лишить меня жизни за отступничество или же возвеличить до святого — предварительно вознеся на небо путем лишения жизни? Эстер могла благополучно решить задачу и без моего присутствия. Меня же ждали мои личные проблемы, которые никто, кроме меня, решить не мог. Проблемы эти, в образе тоненькой девушки, сидящей на камнях у моря, бесцеремонно преграждали мне путь в будущее.

— Так, ну и почему ты к нам не приходишь? — спросила проблема склочным голосом Анни-ко.

27

Я стоял перед ней понурившись, и оттого моя ветреная подружка распалилась не на шутку.

— Ты! — сказала она с восхитительным отвращением. — Я верила тебе, как дура! Ах какой ты бедный и одинокий! Никому не нужен на родине! Чужой на Границе! Брошенный на Веге! Я не забыла твои сказки, и не надейся! Я все помню! Ну и чего тебе еще надо, прямо сейчас, когда мой муж предложил тебе любое содействие — и даже не в долг?! Мой муж — честный и справедливый человек, хоть ты и говорил, что так не бывает, но я точно знаю, что он такой и есть! Он все решит — тебе осталось только прийти! И он действительно хочет тебе помочь, за то, что ты мой друг! Ну, выдумай быстренько, отчего и сейчас-то нос воротишь?

Я рассеянно молчал. Она не дождалась ответа и, конечно же, продолжила нападки:

— Слабак! А мой супруг сказал, что на Веге каждый живет так, как заслуживает сам, и я ему верю! Он ведь стал наместником, начав с рядового пилота. Я стала его женой, придя сам знаешь откуда — с диких пляжей! Твоя обожаемая Эстер — тринадцатая дочка безвестного лорда, а стала вождем, Зарей Побережий! Продолжить? А ты лишь вздыхаешь и разводишь руками! Приходи к нам и будь! Хочешь — командиром отряда коммандос, защитой мира и покоя эфемеров. Хочешь — управляющим домов заботы о детстве, тем более что это и есть твоя настоящая профессия. Будь, кем хочешь: торговцем, поэтом, инженером, ученым — только будь, а не ной!

А я вообще-то никогда и не ныл. И не разводил руками. Но она-то имела в виду нечто другое?

— Я так хотела тебе помочь! — голос девушки дрогнул. — Я надеялась, ты найдешь здесь свое место. Жаль…ты оказался слабым, а я-то, как дура, считала тебя образцом… ну что ты молчишь?! Скажи хоть что-нибудь!

— Он ничего тебе не может сказать, потому что любит тебя и не хочет обидеть, — раздался спокойный мужской голос.

На обрыве складывала прозрачные крылья диковинная птица, упавшая с небес. «Небесный призрак», секретный чудо-самолет военно-воздушных сил Веги.

Превращение завершилось, упругие структуры существа опали, сложились, сияние погасло, и по тропе к нам уверенно спустился Эстергёз Кампьело. Кончики несложившихся крыльев развевались плащом за спиной.

— Ты умная девочка, — сказал он жене.

Та правильно перевела его — полная дура! — и, естественно, обиделась.

— Умная, однако не понимаешь, — продолжил он с непонятной усмешкой. — Он не слабак, даже наоборот, и очень наоборот! Но с режимом карабинеров он сотрудничать не будет никогда.

— Что, старые лорды лучше?! — взвилась Анни-ко, тут же забыв обиду на мужа. — Да они….!

— Думаю, он и с ними не хочет сотрудничать, — улыбнулся мужчина.

— Ну, если он хочет жить, как горные племена, тогда сам дурак!

Похоже, это не первый их разговор обо мне.

— Я как раз собираюсь выяснить, как он хочет жить — и хочет ли вообще, — заметил мужчина. — Как наместник и главнокомандующий вооруженными силами в этом регионе. Понятно? Ага, кому-то непонятно… Объясняю: гражданским лицам присутствовать при разговоре необязательно.

Он жилистой рукой отвесил Анни-ко легкого шлепка, и та моментально убралась подальше. Похоже, из нее получилась чудесная жена.

Мы неторопливо пошли вверх.

— Я подтверждаю приглашение моей жены, — дружелюбно сказал он. — В сущности, это мое приглашение. Присоединяйтесь к режиму, и вашим необыкновенным дарованиям найдется достойное применение.

— Я не предаю своих.

— У вас нет своих, мы это выяснили в первую очередь, — улыбнулся мужчина. — Вы ведь расстались со службой на лордов? И правильно поступили. И вы не шпионите на охотничьи племена, это легко доказывается тем, что там, где вы сейчас обитаете, нет никаких секретов. Какие секреты могут быть на помойке, верно? Остается ваше участие в последней операции в полынных джунглях — против нас. Мне кажется, там были личные мотивы. Ведь это были личные мотивы? А личные мотивы я уважаю. И забудем про это.

— Ваш режим бесчеловечен.

— Все режимы бесчеловечны! — отмахнулся наместник. — Зато у нас нет сословных различий. У нас любой может дойти до вершин власти, даже противники это признают. У нас рабочие гарантированно защищены от нищеты, а технологии эфемера дают им эмоциональную наполненность жизни. Пусть не лучшим образом, но мы заботимся о детях. Во всяком случае, лучше, чем, например, на Арктуре! Да вы сами это видели в бытность вашу…кем вы там были в школе?

— И ваши каратели так замечательно поддерживают порядок…

Наместник зло дернул щекой:

— Не режим их породил! Они все — дети этого мира! Если лорды придут к власти, им тоже придется решать, куда деть своих садистов. Ленивые, слабые, ущербные были всегда, и будут всегда. Они все — дети этого мира, их некуда деть! Ну не перестрелять же их!

— Примерно так вы и решаете проблему с охотничьими племенами.

— О, это особый случай! — оживился наместник. — Дело в том, что эфемер не может жить без гор. В частности, там располагаются жизненно важные расположения руд. Опустим это, вам ведь неинтересна экономика, вам подавай духовность и человечность! Так вот о человечности: эфемер сейчас кормит и снабжает работой все приморье. Технологии энергонапряженных структур очень экономичны, они избавили население Веги от голода. Но — эфемера уже не хватает. Нужны иные города, чтобы принять обездоленных бродяг из предгорий, тех же охотников — изгоев, естественно, но их очень, очень много! Только вот некие малочисленные племена не идут ни на какие контакты в вопросах освоения недр. Они дошли до того, что перебили безоружных строителей дорог. Ваши горные охотники по горло в крови невинных людей. Сейчас они не пускают в горы никого. Идет война, и нам просто не оставлено другого решения, как воевать.

— Это их земля.

— Это наша земля! — возразил мужчина твердо. — Мы все пришли в этот мир извне. И, вы должны были это заметить, эфемер никогда не отказывался от жителей гор. Мы и сейчас принимаем всех, хотя район Серых Рук переполнен. И мы готовы принять вас. Несмотря на прошлое.

— Память о прошлом непросто откинуть, — заметил я. — Вождь охотников был моим другом.

— Он погиб?

— Сгорел. Попал под напалм.

— Мне это тоже нелегко, — хмуро признался мужчина. — Я потерял эскадрилью «небесных призраков», а они все были моими учениками и отличными людьми — хотя последнее для вас и неважно. И все же я повторяю приглашение: присоединяйтесь к нам, лучшего не найти. Любое правительство жестоко, любое общество полно уродства и несправедливости. Режим карабинеров — не худший вариант, уж поверьте мне и моему образованию, полученному в лучших учебных заведениях материнской планеты. Или вы воспринимаете всерьез программу гераклитов?!

Я покачал головой. Нет, всерьез я их не воспринимал.

— Я могу дать вам время для размышлений и принятия решения, — предложил наместник понимающе.

Я снова покачал головой.

— То есть… у вас уже готово решение?

— Да, — вздохнул я. — Хотя оно мне и самому не нравится. Я был и остаюсь Защитником Асторы. И этому я буду верен всегда.

— А! — хмыкнул наместник. — Сказки об Асторе! Нет, я верю, я в очень многое верю! В частности, техника нуль-переходов существует на материнской планете, и нечто подобное Домам тоже, правда, без всякого налета мистицизма… да и Хранилище, если вдуматься, имеет аналоги в обитаемых мирах… но согласитесь — это внешнее, необязательное. Главное в ваших сказках — райская чистота человечества. А вот это — действительно сказки. Вы собираетесь защищать эту выдумку?

— Это не выдумка, — вздохнул я. — Совсем недавно я наблюдал эту… райскую чистоту человечества прямо здесь. Вы и Анни-ко.

Мужчина помрачнел.

— Я люблю ее, — проворчал он. — Это не пример.

— Вы и я. Вы и ваши ученики…

— Достаточно. Я понял вас. Это есть, согласен. Но это не Астора. И это не пример!

— А что же это? — полюбопытствовал я.

— Болезнь! — с тоской ответил он. Сейчас он уже не походил на наместника. — Это — редкая драгоценность в мире грубых, грязных камней. Никогда человечеству не стать таким! Так что ваша Астора — всего лишь сон! Пусть удивительный и прекрасный — но сон…

— Вы погибнете, — заключил он с грустью. — Или сойдете с ума. Воевать против всего мира невозможно. Уж я-то знаю, что говорю, поверьте хотя бы моему образованию…. У меня, по крайней мере, есть любимая жена, дом и мирные заботы по управлению эфемером. Но даже меня частое общение со смертью… разрушает.

— Как же вы защищаетесь?

— Когда мне плохо, я ухожу в небо, — просто сказал он.

Он медленно поднялся на холм и поднял голову. Что увидел он там, за пеленой дождя?

Призрачная птица развернула крылья и рванулась к тучам. Прощай, мой мимолетный друг.

Я остался наконец наедине со своими мыслями.

28

Эстер и ее молодой телохранитель без сил опустились на теплую скалу. Под ними осталась покоренная тропа — сотни метров вертикального лаза в сплошном камне. А до тропы были долгие переходы через горы. Очередной отряд гераклитов проводил горные учения, сейчас они без сил валялись на траве где-то далеко внизу, за прозрачной воздушной бездной. Эстер почему-то считала необходимым участвовать в каждом походе, и телохранителю приходилось тяжко — чудовищные мышцы пляжного бойца в горах больше мешали, чем помогали.

— Знаешь, я вот что хотел спросить… — задыхаясь, начал юноша.

— Знаю! — обидно усмехнулась Эстер. — Зачем нам горные учения, если воевать будем в эфемере? Не ты один, все спрашивают, когда немножко устают.

— Я готов уставать! — взвился гераклит. — Если это для пользы дела!

— А это для пользы дела, не сомневайся. Я хочу посмотреть, как будет держаться каждый гераклит на грани возможного, когда уже ни сил, ни дыхания — вот как сейчас. Так я хотя бы приблизительно проверяю вашу готовность к настоящим боям. Понятно? Тогда вставай, нам еще спускаться и идти через долину, а затем обратно, и чтоб успеть до темноты, а то в отряде забеспокоятся.

Телохранитель угрюмо полез за ней.

— Она просто хочет посмотреть! — бормотал он. — Две недели по горам! Посмотреть, это ж надо придумать…

Долина внизу неожиданно оказалась ухоженным садом.

— Здесь кто-то живет? — бесстрастно поинтересовался телохранитель, хотя лучше было б начинать трястись от страха, если это — сокрытые долины горного народа, место обитания их семей.

— Живет, — подтвердила Эстер. — Но не охотники, можешь не трястись. Вон, видишь на скале человека? Это хозяин, мы к нему с визитом.

— Дурак какой-то, сидит открыто, снять его можно в момент! — процедил гераклит.

Эстер вздохнула:

— Видно, ты хорошо выучил военные учебники? Ну вот теперь знай: они ничего не стоят. Настоящий бой ведут не по уставу карательного корпуса карабинеров — ты ведь по нему учился?

— Ну и что? — обиделся гераклит. — Профессиональный труд, у меня же родня в карабинерах, лучший учебник порекомендовали!

— Вон там сидит человек, который сам по себе устав! — отрезала Эстер. — Ты прав в том, что гостей лучше бы поджидать в засаде — вдруг они не совсем гости? Так вот это и есть перед тобой лучшая засада — сидеть на виду. Как только ты начнешь действовать, он сразу это заметит. И примет меры. очень убедительные меры. Понятно?

— А как же! — буркнул гераклит. — Лучшая засада — это сидеть на виду. Чего ж тут непонятного…

— Учитель прав, оказывается! — проворчала Эстер. — Ну не дано всем видеть истину — хотя факты открыты! Вот это и есть настоящее неравенство, а вовсе не социальное положение…

— Это ты о ком?

— Да о нем же! Вон он сидит на скале!

— О садовнике?!

Юноша выразил презрение, как только мог — и голосом, и позой, и тем, что глубже. Эстер вздохнула и по-матерински погладила силача по голове:

— Какие вы у меня еще молодые все! Взрослейте скорей, время не ждет! Он, конечно, садовник! Но он же еще — глава ордена гераклитов. Мог бы его и узнать уже, даже и с такого расстояния. Я надеюсь, он утвердит тебя на должность командира отряда. И ты надейся — а то живым из гор не уйдешь. Его местонахождение не всякому положено знать.

Невзрачный человек в черном, запачканном землей костюме, сидевший на камне, холодно разглядывал опешившего силача.

29

Проверка очередного претендента на командирский пост прошла быстро, потому что заключалась она в чисто визуальном изучении. Ну, парень в общем мне понравился.

— Покажи хоть, что нового у тебя наросло, — предложила девушка по привычке приказным тоном.

— Незачем. Ты же не интересуешься культурой гор. Лучше я накормлю тебя ягодой, прямо с гряды. Так вкуснее.

Я с удовольствием понаблюдал, как Заря Побережий недоуменно пыталась приладиться у гряды, не роняя собственного достоинства, не теряя изящества и не прикасаясь к земле. Получалось у нее плохо, мешал вид грязных пальцев, которыми еще предстояло как-то пихать немытую ягоду в рот. Она с тоской оглянулась на телохранителя, который плюхался в бассейне, и попыталась улизнуть. Не получилось.

— Ешь! — строго сказал я.

Она покосилась на ягоды и отодвинулась.

— Ты наконец нашел свое место? — для начала поинтересовалась она.

Все ясно, предстояло очередное выяснение отношений, не нужное мне, но необходимое ей. Потому что в конце славного пути гераклитов — если предположить, что она доживет до конца — перед ней тоже встанет вопрос, как жить дальше. Ну ладно, поиграем в диалог.

— Да, нашел, — ответил я кратко.

— Но ты же боец, непревзойденный мастер в своем деле! И что, теперь будешь до конца жизни копаться в земле?

— А что? — удивился я. — Может, я и мастер, только моим ремеслом нельзя заниматься долго. Оно, знаешь ли, уродует. Не зря среди офицеров-карателей так много психопатов. Человек не может оставаться нормальным, когда кругом смерть вместо жизни.

— Может быть… но — садовником? Да еще в горах, в отрыве от людей, от цивилизации, наконец! Есть же работа внизу, в том же эфемере.

— Есть, — согласился я. — Работа есть, а места для меня нет.

— Как нет?! — возмутилась девушка. — Тебе предлагал наместник, тебе предлагали мы!

— А эти места слишком дорого стоят. Столько я не могу заплатить.

Под моим насмешливым взглядом Эстер мило покраснела, надеюсь, искренне, а не в виде уловки красивой девочки.

— Может, ты и прав, — с трудом признала она. — Да, в нашем кругу даром ничто не дается. Но и нигде не дается! Разве горные охотники пустили тебя в свои владения без условий?

— Их цена меня устраивает.

— Вот как! — обиделась Эстер. — Что же это за цена такая — если это не коммерческая тайна?

— Защищать эту землю, — просто сказал я. — За право жить свободно это вовсе не большая плата. Да и плата ли это?

— Да уж… биться против всего корпуса карабинеров…

Эстер настолько потеряла контроль над собой, что стала обрывать и есть ягоды, не задумываясь о чистоте рук.

— Допустим, в горы война может и не прийти, — нашла она наконец приемлемое объяснение. — Получается, тебя устраивает безвестное прозябание в горах. Без общения, без друзей, без благ цивилизации, наконец…

— Ну не такое уж безвестное! — улыбнулся я. — Ты же ко мне приходишь. Но в целом — да, устраивает.

Больше я ничего не мог ей сказать. Чтобы объяснить, потребовалось бы рассказать и о том далеком дне, когда поезд вез меня прочь от родины, где я никому не был нужен, и обо всей дальнейшей жизни — а как об этом рассказать? Большинства понятий у нее и в языке не существовало.

— Это мой мир, — заключил я твердо. — Я здесь живу.

Резкий крик раздался вверху. Из небесной синевы камнем упала сказочная птица, прозрачные крылья вспыхнули на солнце радугой и сложились. Эстер тенью скользнула за куст. Из бассейна, разметав воду, вырвался телохранитель и буквально материализовался в своей амуниции, затем кубарем укатился под тот же куст — то ли прикрывать Эстер, то ли прятаться самому.

— И хотелось бы пожить садовником, так разве дадут? — с тоской сказал я.

Что бы там ни утверждала Эстер, мое местонахождение не являлось тайной. Просто обо мне знали очень немногие. Ну кого интересует жизнь простого садовника? Первое лицо государства в число посвященных ранее не входил. Сообщить обо мне ему могла только его супруга, только отвечая на прямой вопрос и только по действительно серьезной причине. Вывод: что-то в мире случилось. И пожить спокойно мне не дадут.

— Кто это? — прошипела из-под куста Эстер. — И что это?!

Она явно никогда ранее не сталкивалась с «небесным призраком». Ну, хоть что-то на Веге сумели сохранить в тайне, невзирая на всепроникающую родню.

— Вылазь, познакомлю, — вздохнул я. — Эстергёз Кампьело, наместник эфемера и твой злейший враг собственной персоной.

— А каким это ветром его сюда занесло? — осведомилась девушка угрюмо.

Этого я не знал, но подозревал, что ветер должен был быть просто чудовищным и что надул он неприятности не только для наместника.

Наместник стоял, укутанный в прозрачную мантию «небесного призрака», как истинный король, надменный и суровый.

— Без глупостей, я не один, — предупредил он.

Тотчас же за его спиной с грохотом приземлились два «призрака». Телохранители наместника позорно отстали от шефа, потому теперь старались выглядеть злобно и устрашающе. Телохранитель Эстер решительно заслонил начальницу, и обе группы вытаращились друг на друга, как бродячие коты перед дракой за лучшую помойку. Меня никто в расчет не принимал: наместник знал, что я никогда не приму его сторону, а Эстер по молодости заподозрила предательство и больше на меня не рассчитывала.

Боевые браслеты Эстер потихоньку переместились в ударную позицию. Наместник поглядел на них и угрюмо сообщил:

— Нам с тобой, детка, больше не за что драться. Планета только что продана третьим лицам, скоро прибудут полицейские войска наводить нужный новым владельцам порядок.

— Почему продана?

Эстер уже настроилась на смертный бой, и до нее еще не дошел полностью смысл сказанного.

— Потому что кое-кто мешал эфемеру развиваться! — рявкнул наместник. — Устраивали беспорядки, стычки с карабинерами, подбивали рабочих на неповиновение — кому, как не тебе, это знать?! Вот материнская планета и решила, что лучше продать убыточную провинцию и избавиться от головной боли. Что и сделали.

Наместник бросил на меня злой взгляд.

— Горные охотники мне тоже нужны! — предупредил он. — Если б не их животное упрямство, мы бы ушли от кризиса! Вляпались все вместе, вместе и надо выбираться!

— Прибудут, — пообещал я. — Они не любят, когда над их горами шныряет кто-то, не относящийся к птицам.

Еще один «небесный призрак» завис над скалой, изящно приземлился, сложился, и к нам направилась высокая смуглая женщина. Потертый боевой комбез, увешанный оружием, похоже, был для нее более привычен, чем платье.

— Чего ты еще хочешь от охотничьих племен, кроме войны? — холодно осведомилась Буби.

Наместник набычился. Он-то хотел именно войны, и ничего больше — да не та сложилась ситуация.

— Планета только что продана… — начал объяснять он снова.

— Это знаем! — перебила Буби. — Страж сообщил. Дальше!

Наместник недоуменно глянул на меня — я же не пользовался передатчиком. Эстер недоуменно уставилась на меня — по той же причине. Наконец и Буби недоуменно уставилась на меня — мол, что произошло-то, чего я не знаю? К счастью, им некогда было разбираться еще и со мной.

— Покупатель неизвестен, — сообщил наместник. — Я думаю, это какой-то высокотехнологичный мир, потому что ни система правления лордов, ни принцип эфемеров их не устраивают. Администрация карабинеров уже уволена, и мы все остались не у дел.

— Почему не у дел? — возразила Эстер. — В крайнем случае, можно вернуться на материнскую планету. Учились-то все мы именно там…

— А кому мы там нужны? — удивился наместник. — Я не справился с работой и уволен, как и все мои офицеры. Вы же знаете, у нас подняться легко — а упасть еще легче. И потом не поднимешься, потому что упавших затаптывают.

— Не вижу, чем смена власти может грозить охотникам, — заметила Буби.

— Вас просто не станет! — уверил ее наместник. — Технологические миры предпочитают искусственные ландшафты. Остальному там не место.

— Наши джунгли — тоже искусственные ландшафты! — возмутилась Буби. — Чему вас там учили на материнской планете?! Вы думаете, мы действительно живем охотой? Наши леса и горы — наиболее рационально организованная система поддержания жизни в сложных рельефах! Здесь все посажено нашими руками!

— Делать нечего материнской планете, кроме как изучать охотничьи племена на какой-то там Веге… — пробурчал наместник. — Ладно, вы меня удивили. Дикий лес как высшая форма организации промышленного природопользования — это как-то… сложно. Но не важно! А важно то, что вы вряд ли сумеете убедить новых хозяев в необходимости своего существования. Они предпочитают миры наподобие Арктура — вы, конечно, понимаете, о чем я говорю?

Буби мрачно кивнула. Арктур, планета-город, действительно был ей известен, хотя она никогда не покидала своих джунглей.

— Нам остается лишь сражаться за этот мир! — непреклонно сказал наместник. — Уходить нам некуда. Если ваши силы остаются в стороне — мы сейчас расстанемся без лишних слов и обвинений. Если нет — войска карабинеров примут любую поддержку от кого угодно, забыв про разногласия… до победы.

Женщины помолчали, словно и впрямь раздумывали.

— Об этом стоит поговорить, — обронила наконец Эстер. — Лордам тоже некуда уходить. Поместья-то наши здесь…

Буби слишком хорошо помнила недавнюю войну, потери охотников — но она не зря заменила вождя. Ради выживания племен она была готова переступить через свои чувства.

Договаривающиеся стороны уселись на бортик бассейна и стали яростно торговаться. А я отправился собирать ягоду вместе с телохранителями, и скоро к нам присоединились два здоровенных горных охотника — личный эскорт Буби, отставший от начальницы, ибо охотников много, а «призрак» всего один, и тот дареный.

Но вот вершители судеб добрались и до меня.

— Подведем итоги, — сказал наместник устало. — Горные охотники как единственно способные управлять системой «лес-горы» получают в пользование занятые по факту земли. с условной границей по оконечностям охранных посадок полынных джунглей. За эфемером остаются уже проложенные к горам дороги и право ведения в горах добычи руд полностью закрытым способом. Лорды-гераклиты замещают мою администрацию и пытаются на деле доказать, что их принципы правления эффективней, в условиях открытого мирного соревнования с движением карабинеров. Я лично готов идти заместителем к Заре Побережий. У нас подняться легко.

— Роскошный подарок! — отметила Эстер. — Вы отдали почти все.

— Удержите сначала! — напомнил наместник, теперь уже бывший. — Военное взаимодействие обсудим сегодня на совете трех? Принято. Ну, и раз уж мы отныне союзники, я сразу требую объяснения! Откуда у охотников «призрак»? Я должен знать, где у меня идет утечка секретных технологий!

— Я подарил, — подал я голос от гряды. — Это тот, который мне подарила Анни-ко.

Наместник придавил меня чугунным взглядом.

— По законам карабинеров надо бы тебя расстрелять, — буркнул он. — Но подготовленные пилоты сейчас нужны живыми, а ты пилот, хотя и без лицензии. Считай себя приписанным к первой эскадрилье!

— Значит, и Анни-ко здесь бывает! — обиделась Эстер. — Интересное затворничество!

Ее грызла ревность, но — долг превыше всего.

— Страж — мой телохранитель, — заявила она. — И я его пока что не освобождала от присяги! Так что он будет служить в отряде гераклитов, тем, кем он и служил всегда!

Буби улыбнулась. Ситуация ее начала забавлять.

— Но Страж был направлен в эфемер горными племенами! — сообщила она гордо. — И мы довольны его службой! Земля этой долины — лишь малая, материальная составляющая нашей благодарности великому воину! Но я не зову его в отряд горных охотников — у него своя работа. Он — Страж. Он тот, кто защитит горы и примет колонны наших близких, если мы проиграем. Мы-то готовы погибнуть, но наши дети должны жить.

И втроем они свирепо уставились на меня. Но я уже принял решение.

— А с чего вы решили, что я хочу и, главное, буду воевать? — осведомился я. — Я тут подумал, что технологичный мир меня вполне устраивает. В бытность мою на Арктуре…

— В императорской гвардии! — язвительно вставила Эстер.

— …меня очень впечатлили сады Вечной резиденции императоров, — продолжил я невозмутимо. — Думаю, этот мой сад вполне вписывается в их стиль. Да и удобства цивилизации, опять же…

Они, конечно, разом накинулись на меня. Я успешно огрызался. Телохранители у грядки со снежной ягодой наслаждались спектаклем.

— Мои войны закончились! — сказал я наконец так, что они кое-что поняли и замолчали. — Это мой мир — так дайте мне покой в этом мире! Я просто хочу жить, понятно? Воюйте за власть сами, мне она не нужна, а нужно мне вот это небо над головой, вот эти вечные скалы и мой тихий сад, в котором играют дети! Убирайтесь!

— Ладно, живи в мире, отшельник, — после молчания пробормотал наместник. — Раз так… у нас нет больше к тебе претензий. Но есть вопрос. Моя разведка на материнской планете случайно засекла тех, кто прибудет сюда от покупателей наводить новый порядок. Они все одинаково и забавно одеты: плотные черные костюмы и меховые сапоги в любую жару. Широкие воротники на куртках, бусы на груди вроде узора… короче, они одеты, как ты. Это что-нибудь может значить?

Буби отчаянно глянула на меня. Она-то все поняла сразу. В отличие от жителей эфемера ее народ сохранил сказания о Стражах гор в полном объеме.

— Это значит, что вам не выиграть, — сказал я. Губы не очень хорошо слушались меня, но они поняли. — Не выиграть — и даже не выжить… Орден воинов динго издревле стоит на страже справедливости. Он — Сила! И сила эта искалечила многих своих носителей. Так обычно и бывает. Произошел раскол. Сыны Болдуина сохранили чистоту традиций, но иные — они просто наемники. Наемники — но обладающие Силой. У них есть своя традиция — не оставлять живых свидетелей. Так что…

— Стражи гор — это ведь сказки? — недоуменно спросил наместник.

— А если не сказки, то они все же смертные? — вставила Эстер. — В смысле, любого можно убить.

— Это ваши бойцы — смертные! — рявкнул я. — Год ир зёгэн, если вы понимаете, что это такое! А не понимаете, так быстро поймете! При первой же — и последней для вас — встрече!

Упругая сила выкинула меня на гребень горы. Дальним зрением я исследовал горизонт. Рядом, хлопнув крыльями, опустились «призраки». Один из телохранителей принес в своих когтях Эстер.

— Если вы думаете, что орден прибудет завтра, значит, он прибыл вчера, — сообщал я прописную истину. — И молитесь всем богам Южных морей, чтоб ваша разведка ошиблась!

— Все равно не понимаю, в чем опасность, — проворчал наместник. — Может, объяснишь?

— У них принцип усмирения прост, — сказал я, не надеясь, что меня поймут. — Прост, но эффективен: вырежут миллион, и оставшиеся станут работать за двоих.

— Они плохо знают наш народ!

— Тогда они вырежут не миллион, а сто миллионов, а оставшиеся…

Над энергоконденсатом эфемера поднимался призрачный дым вторжения.

В гробовом молчании они наблюдали, как я активировал костюм. С непривычки это … впечатляло.

— Они здесь, — сообщил я. — Теперь это мое дело. Я вызову помощь. Сыны Болдуина пока что имеют силу встать против зла, порожденного ими же. Но теперь уже я вас прошу: ввяжитесь в бой! Не дайте им уйти! Вам надо только продержаться — и не погибнуть всем, ибо для кого тогда спасать планету…

— Это уж слишком! — усмехнулся наместник. — Скажи лучше, как их надежнее бить. Раз уж вы так похожи…

Они все еще не понимали, с чем — и с кем — столкнулись.

— Не стоять в отдалении, — посоветовал я. — У них очень хорошее снайперское оружие. Не сближаться. Они специально обучены и вооружены для ближнего боя, вот как я. Не прятаться в укреплениях, потому что у них на вооружении фронтовые нуль-переходы, тут же забросятся внутрь и начнут резню…Ну и, конечно же, не создавать фронтов, против мобильных войск это просто бессмысленно…

— Но как-то их можно бить? — поинтересовалась Эстер.

До нее первой начало что-то доходить. Все же она видела в действии одного воина динго — и наконец догадалась умножить мою огневую мощь на какое-то число. Полученный результат ее поразил.

— Бить всех можно, — неуверенно сказал я. — Им можно противопоставить десанты «призраков». Наверно. Ударить — и уйти. Если, конечно, будет кому уходить. Еще они гибнут сами. Ренегаты широко применяют искусственные усилители реакции, а это разрушает организм. Они мало живут, когда воюют. Еще они не любят бои в горах, нуль-переходы почему-то работают в горах неточно, а выброситься в скальный массив вредно для здоровья… Но горы — это крайний, самый крайний случай. Если мы спрячемся в горах, они сожгут эфемер и уйдут в неизвестность, когда заметят прибывшую помощь.

— Я отдам всех «призраков»! — твердо сказал наместник.

— Никто из нас не умеет летать, — напомнила Эстер нерешительно.

— Научитесь! И охотники — тоже! В бою учатся быстро! «Призраков» хватит на всех, есть у меня запасец на случай войны, неподконтрольный материнской планете. Но если они прыгают так, как наш эксперт по ордену динго, то «призраки» их не остановят!

— «Призраки» — нет, — согласился я. — Остановить можем только мы. К бою, дети Болдуина, и да пребудет с нами справедливость — и воинская удача!

Четыре «призрака» сорвались с горы и невидимыми, неслышимыми тенями скользнули в фиолетовую бездну неба.

30

День первый. Отряд стоял в готовности: несложенные крылья шелестели за спинами, боезапас грозно сверкал на солнце. Гераклиты и офицеры-каратели держались обособленными группами, а где-то впереди и далеко внизу среди чудес эфемера скользили охотники.

— Они проводят полицейскую акцию, — сказал я. — Значит, в первую очередь захватили штаб карабинеров и резиденцию наместника. Туда — наш первый удар. Потому предупреждаю неразумных: освободив штаб, в кабинетах не засиживаться, военную связь не проверять! Ударить — и уйти, пока ноги не оторвали! Наместника это тоже касается! Возвращаться рассредоточено, чтоб не определили вектор и не перехватили нуль-переходом. Следующий удар — по энергостанциям эфемера. Кстати об энергии: бич воинов динго способен подрывать энергозаряды. Всем оставить энергооружие — иначе кишки по стенам размажет! Все ясно? Вперед!

Энергооружие никто не выложил. Тяжело расставаться с любимыми игрушками, тяжело поверить незнакомцу. Легче с жизнью расстаться.

Прозрачные птицы упали на крышу резиденции, вломились с разгону в верхние окна, замелькали в саду — началось! Черная фигура в окне — удар! — пополам! — внутрь! Черные за поворотом в коридоре — гранату! Удар! Граната — расстрелять на подлете! Черные близко — последний аргумент! Меч Стража гор взвизгнул, распрямился и засверкал мясорубкой. Удар в грудь, скафандр взревел от боли, но выдержал! Удар! — все! Тридцать секунд.

По коридору подбежала Эстер с телохранителем. С новым телохранителем. Перехватила мой взгляд, скривилась:

— Пополам. Еще на подлете.

— Слушаю здание, — сообщал я. — Черных больше нет. Уходим.

— А мне понравилась резиденция, — задумчиво сказала Эстер. — По договору она ведь уже моя? Что-то не хочется ее оставлять. Черные вообще-то слабее, чем ты расписал. Думаю, резиденцию мы сможем удержать, особенно если вызвать резерв…

Пятьдесят секунд!

— Уходим! — рявкнул я так, как когда-то своим ребятам на Второй Желтой.

Эстер осеклась и бросилась следом за мной на крышу. Разбег — прыжок — удар развернувшихся крыльев! Защити меня, небо, унеси от врага, ветер!

Прозрачные птицы пропали в ослепительном сиянии небес.

Мы стояли в точке встречи, и голос наместника насмешливо рокотал в переговорнике:

— Милая союзница! Штаб в наших руках, и это оказалось настолько легко, что мои планы несколько изменились. В условиях войны глупо оставлять штаб с его системами связи врагу, не так ли? Мы остаемся здесь! Думаю, мы сумеем себя защитить, особенно если вызвать резерв! Привет нашему паникеру и фантазеру, так называемому Стражу гор!

— Что, узнал численность полицейских войск? — вклинился я в разговор. — Тысяча двухсот не боится?! Ты сопливый ребенок, наместник, смерть твоих офицеров будет на тебе! Если осталось хоть чуть-чуть разума — уводи людей! Наше время подлета — пять минут! Попробуем расчистить вам отход в горы…

— Страж, у нас погоня, — прорвался голос Буби. — Теряем бойцов, оторваться не можем. Помоги с воздуха! Дай нам хоть несколько минут!

Эстер пересчитала бойцов, кивнула, мы разделились на две группы, и призрачные птицы бросились со скалы в небо. Как быстро это стало привычным!

Мы вытащили немногих. «Призраки» наместника с воем вырывались из окон горящего штаба, огненные бичи хлестали им вслед, и они падали и падали…

— Всем живым! — хрипел наместник в переговорнике. — Уходим в небо! В небо!..

Горы приняли уцелевших. Наместник пересчитал бойцов и мучительно скривился. Плакать, похоже, он не умел.

— Мы не успеем научиться новому способу боя, — пробормотал он. — Нас перебьют раньше.

— Это тебе не мирных людей в джунглях жечь! — сказали ему горящие глаза Буби.

Вслух она ничего не произнесла, может, потому, что не хватило сил. Охотников крепко прижали при отходе, никто не был готов к фокусам, которые преподнесли фронтовые нуль-переходы черных воинов.

— Утром у нас была эскадра, — подвел горький итог наместник. — Половину мы уже потеряли. Пол-эскадры, и то при условии, что охотники все перейдут на крылья.

— Перейдут! — пообещала Буби. — «Призраки» — это единственное, что спасло нас. Никто не откажется, хотя все боятся высоты.

Костры догорали. Эстер сидела рядом, и я услышал, как она прошептала:

— Карабинеры погибли почти все. Тем проще будет прийти новой власти. Так, Страж?

Это, конечно, было не так. Кончалась ночь, и приближался день, который не каждому было дано пережить…

День второй. Отряд стоял в готовности. Охотники мрачно поглядывали вниз, за край утеса. Один тренировочный полет перед боевым вылетом не прибавил им уверенности, скорее наоборот.

— Черные воины заняли энергостанции эфемера, — сказал я. — Наш удар — по охране станций! Бьем и сразу уходим. Оборудование не трогать — от него зависит жизнь в городе! И — энергооружие всем на землю!

Никто не двинулся с места. Все самовольщики остались вчера на месте боя, изуродованные до неузнаваемости.

— Вперед!

Призрачные птицы кинулись с утеса в небо…

Полчаса спустя отряд вернулся.

— Вдребезги! — сообщила Эстер, скидывая боезапас. Наместник радостно скалился — обошлось почти без потерь! Охотники тряслись от запоздалого страха. Драться они почему-то не боялись, но вот прыгать в пропасть с хрупкими крыльями за спиной…

Отдохнули. Отмылись, поели. Снарядили боезапас. Выстроились на утесе.

— Черные воины заняли склады вооружений. Следующий удар — туда!

Призрачные птицы кинулись в небо…

На пятом вылете черные вычислили точку встреч. Охотники, неопытные в воздухе, возвращались группой, по прямой, по ним несложно было установить координаты. Нуль-переход открылся ночью, и началась дикая рукопашная…

Утро встретили немногие. Эстер лежала на камнях, рядом валялись черные, у каждого размозжено лицо ударом боевого браслета. Музейный панцирь гераклитов, над которым посмеивались карабинеры, спас ей жизнь. Заряды игольных пистолетов не смогли пробить древнюю сталь. Бронежилеты карабинеров пробивали, а панцирь — нет. Остался жив наместник. Фанат неба, он даже спал, не снимая снаряжения, при первых звуках боя ушел в небо и продержался до конца невидимой летучей смертью. Остался кое-кто из охотников, сумевших укрыться среди камней. Утром спустилась с соседней скалы Буби со снайперской винтовкой в руках. Ее убийственный огонь позволил мне добраться до нуль-перехода и запустить туда связку бусин-гранат. Было б здорово, если б удалось разнести центр управления нуль-переходами, но — маловероятно.

Утром вернулись верующие гераклиты, ходившие на ночные моления в подгорный храм. Кое-кто все же остался жив.

Похоронили убитых, сменили точку встречи. Отдохнули. Снарядили боезапас. Наместник тоскливо пересчитал бойцов. Одна эскадрилья. А было — десять.

Наместник взялся за переговорник.

— Последний резерв, — усмехнулся он. — Берег, чтоб было кому впоследствии умерить притязания нашей милой союзницы. Но сейчас не до политики.

Эстер была с ним полностью согласна и тоже взялась за переговорник. И у нее имелся резерв на «впоследствии».

Вскоре небольшая группа «призраков» упала в лагерь. Бойцы все, как на подбор, худые, жилистые, с обветренными лицами, в бронеобтекателях с драконами на груди.

Личная охрана наместника, «драконы Веги». Среди них ростом и сложением выделялась единственная в отряде девушка. Без удивления я подошел к ней и вернул меч Стражей.

— Приветствую тебя в рядах защитников Веги.

Анни-ко усмехнулась и отдала какой-то замысловатый салют. Гибкая сталь защелкнулась на талии — меч вернулся к хозяйке.

Много позже подошел отряд гераклитов, и гигант-командир церемонно опустился перед Эстер на колено.

— Приветствую тебя в рядах защитников Веги, Первый, — сказала ему Эстер.

Новичков-гераклитов разобрали по группах, наспех обучили, и грозная стая призрачных птиц понеслась к эфемеру…

День седьмой. Выжили самые умелые, злобные, удачливые. Очень быстро все признали, что лучшая одежда — бронеобтекатели отряда «драконов». Теперь все выглядели одинаково: бронеобтекатель, боезапас для ближнего боя, плащ-«призрак» за спиной. Бойцы разбились на пятерки, действовавшие самостоятельно. Командир не требовался, потому что приказ был один — бить черных! А в скоротечном бою вообще не до приказов.

Эстер и наместник сидели на скале, свесив ноги в пропасть. Искоса поглядывали на меня, видимо, перемывали мне косточки.

— Что уставились, как на черного?

— А похож! — ухмыльнулся наместник. — Рука иногда так и тянется — пальнуть разок!

Война быстро смыла с наместника наработанные начальственнее маски, и сейчас он был самим собой — деревенским парнем, с простыми деревенскими шуточками и житейской хитростью.

— А сам? — поинтересовался я. — Чем ты сейчас отличаешься от черных? Они в броне — и ты тоже. Они мастера точечного боя, и ты мастер… и деретесь вы за одно и то же — за власть на Веге. Скоро друг друга будете путать.

— Но мы здесь живем, — возразила Эстер осторожно. — Мы бьемся за наш мир, а они?

— Золотые слова! — оценил я. — Вот и не забывайте про это отличие, когда станете вести бой в эфемере. Мы бьемся за наш мир, а не против него, нам нельзя устилать улицы трупами тех, кого вызвались защищать.

— Да они там танцуют на пляжах, когда мы за них бьемся насмерть! — прорвало наместника. — Пусть хоть раз попробуют на себе…!

— У каждого свои игры! — отрезал я. — У жителей эфемера танцульки, у вас войнушка.

— А вот если б мы сожгли энергостанции эфемера, — мечтательно заметил наметник, — их нуль-переходы подохли бы. А без нуль-переходов мы возьмем их голыми руками.

— И убьем эфемер, — возразил я. — Санго Риот за своего родича нам крылья пообрывает! Еще бредовые идеи есть? Почему бы не накрыть планету вакуумными зарядами — тоже ведь решение!

— Иногда хочется! — честно призналась Эстер. — Как гляну на них сверху! Веселятся, нахлебники, за счет нашей крови! Про энергостанции брат правильно предложил — надо жечь! Нам твой Санго Риот не указ!

— Властью, данной мне, — твердо сказал я, — здесь и сейчас приказываю: структуры эфемера оставить в сохранности, жителей в конфликт не втягивать, за их спинами не прятаться, под удар не подставлять!

Они с интересом уставились на меня, похожие в своих реакциях, как брат и сестра.

— Какой властью? — полюбопытствовал наместник. — Болдуина, что ли? Что-то он запаздывает со своей помощью, далеко живет, наверно?

— Болдуин здесь, — пробормотал я, не надеясь, что они поймут. — Что для него пространства? Его путь — внутри себя. Черными тропами надо пройти, чтоб встать против своих детей. Черные — тоже его ученики.

— Пусть поспешит! — язвительно посоветовал наместник. — А мы пока будем жечь эфемер, и начнем с энергостанций! Потому что иначе погибнем сами! И что сделает твоя власть?

— Власть моя в правде. Не потеряй крылья, дракон.

Я ушел готовиться к вылету. Наместник ухмылялся мне в спину, но Эстер задумалась. Ничего она не поняла, но уловила что-то чуткой артистической душой.

31

Они сожгли энергостанции, когда моя пятерка обрушилась на блок-пост черных в предгорьях. Судороги боли смяли наши крылья. Анни-ко с криком упала на землю, я едва успел подставить руки. «Призраки», лишенные невидимой подпитки эфемера, умирали, конвульсивно заворачивались в тугие бутоны… закукливались? Горным бойцам из нашей пятерки не повезло, их расстреляли на месте падения сразу, затем навалились на нас. Анни-ко, закусив губу, схватилась за меч Стражей. Взвизгнуло активированное лезвие — и закрутилась мясорубка! Она сумела лезвием отбить удары бичей, дорвалась до ближнего боя, а тут и мой костюм восстановился, пояс зёгэна засиял… Мы порубили их и ушли в горы, оставив за спиной жуткую картину из крови и смерти.

К вечеру пешком возвратились боевые пятерки, потрепанные, обескураженные. И без крыльев за спиной. Наместник встал передо мной, у него тряслись побелевшие губы.

— Я не знал, что «призраки» питаются от эфемера! — хрипел он мне в лицо. — Не знал! А ты почему не предупредил?!

— Я тем более не знал, это ведь твои «призраки»! — холодно возразил я. — Потерять крылья — я ведь иное имел в виду.

Наместник жег меня ненавидящим взглядом. Ему был нужен виновный!

— Зато ты знал, что убьешь эфемер, — добавил я. — И оставишь больных в лечебницах умирать без помощи, и детей в школах без тепла и еды, и рабочих в подземельях без света…а ведь их миллионы. Ты потерял крылья, дракон.

Эстер не вмешивалась в наши разборки, сидела в стороне от всех за камнями. У нее было свое горе: погиб ее Первый, заместитель, соратник по ордену гераклитов и просто ее лучший друг детства, ее верный щит и опора. Он разбился, потеряв крылья.

Наместник ушел переживать свое горе в одиночестве. Пошел и я — к Анни-ко. Ее трясло. Она сидела в глубине пещеры и с ужасом глядела на свой меч, а в глазах метались картины боя, кровь, отрубленные руки… Неверными движениями она отправляла в рот какие-то комочки.

Тихо подошла Буби.

— Она убьет себя наркотиками за неделю, — пробормотала Буби.

Она была права. Но мы оба понимали, что без наркотиков ужас убьет Анни-ко за сутки. В отличие от наместника и Эстер, для нее война не была игрой.

Я качал ее на руках и баюкал, пока она не погрузилась в тяжелый сон.

День десятый.

— Вместе с крыльями мы потеряли фактор внезапности, — наконец признал наместник. — Остается воевать традиционными способами, а против них черные подготовлены. Тут нам и конец. Но у нас есть Страж. Ведь ты же один из них, только за нас, так? Вот и рассказывай, как нам можно победить — или хотя бы уцелеть.

Он так ничего и не понял! И все еще пытался командовать. Что ж, непонятливые бьются мордой об стенку.

Отряд кружком сидел вокруг меня на теплых камнях. Синела на склонах ягода, посаженная предками нынешних охотников. По хребту вилась неприметная тропа-рокада. В бездне неба над ней лениво кружила дозорная птица. Мирная, благостная тишина. Бойцы поглядывали на птицу тоскливыми взглядами.

— Боевой орден воинов динго, — неспешно заговорил я. — возник из отрядов самообороны людей, опьяненных свободой. Это были первопроходцы. Оторвавшись от материнской планеты, они вкусили воли и изменились настолько, что предпочли принуждению бой и смерть. Таким образом, воины динго по духу родственны всем нам.

— А по крови? — полюбопытствовал кто-то дотошный.

— Впервые это произошло в ином мире, за бесконечностью пространства, примерно семнадцать тысяч лет назад. Но память о тех событиях все же сохранилась, в форме легенд и песен о Стражах гор. Те народы, чья память хранит подобное, являются, таким образом, прямыми наследниками тех первых воинов.

Бойцы загомонили. Наместник недоверчиво хмыкнул, Эстер тоже. Они оба учились в университетах на материнской планете и помнили, что писаная история их мира начинается десять тысяч лет назад, а до того обезьянье существование и войны друг с другом каменными топорами.

— Орден неоднократно бывал разгромлен, но возрождался вновь, — продолжил я, — ибо тяга к свободе неистребима. И с каждой битвой множились военные знания и арсеналы. Дело в том, что по традиции наставников ордена хранила тайна — никто не знал, кто они. Наставники спасались от уничтожения и передавали искусство последующим поколениям бойцов. Со временем орден возвысился, и единственной серьезной угрозой считался сам себе. Ну, так оно и получилось. Общение со смертью уродует души людей, делает их жестокими и нечувствительными к страданиям тех, кого они призваны защищать, а великое воинское умение взращивает великую гордыню и презрение к тем, кто избрал мирный путь. Воины ордена динго стали диктовать народам, как им жить, стали распоряжаться их судьбами. Так закатилось солнце свободы над первым из восставших миров. Так же погибает и эфемер — те, кого мы призваны защищать.

— Ты не болтай! — сказал наместник недовольно. — Ты говори, как бить черных!

Он так ничего и не понял. И остальные тоже.

— Неужели вы думаете, что я буду готовить к бою свору, уподобившуюся черным бойцам? — удивился я. — Что я передам знания тем, кто недрогнувшей рукой обрек на страдания тех, кого призван защищать?

Именно так они и думали. И очень разозлились, когда поняли, что я с ними не согласен.

— Возьмите его, ребята! — приказал наместник. — И заткните рот, по законам военного времени.

«Ребята» двинулись на меня с удивительным единодушием, не различая, кто гераклит, а кто «дракон», и даже горные охотники ломились заодно со всеми. Осмелели! Решили, что я — просто воин ордена динго. Просто один из многих.

За моей спиной неслышно, неуловимо быстро, как змея перед броском, возникла и закачалась фигурка Анни-ко. Она была без меча Стражей, и это было самым важным. Труды мои, значит, не пропали даром!

Я отлупил их всех, не жалея носов и зубов. Анни-ко отбила Эстер ее чудные стройные ноги, набросилась сверху и лупила на манер бешеной кошки. Но не увлекалась — когда я закончил, она прекратила драку тоже. Наместник вообще в драке участвовать не смог. Он лежал, вжавшись между камнями, а пули над его головой методично крошили гранит, не давая вздохнуть, не то что подняться.

— Буби, не трать боезапас! — крикнул я.

Буби спустилась со скалы, на плече снайперская винтовка, ослепительная улыбка до ушей. На какое-то время она снова стала молоденькой, жизнерадостной любимой женой вождя, проказливой не хуже своих детей.

Наместник поднялся из-за камней, впрочем, лишь для того, чтоб получить удар «тигриной лапой» и улечься обратно.

— Полный порядок! — отметила Буби. — Прямо как дети: такие хорошие, пока спят! Ну, или просто лежат…

Они с Анни-ко пожали друг другу руки. Я положил свою ладонь сверху. Почему-то к Буби Анни-ко сразу прониклась доверчивым уважением, как к матери, что ли… Но Буби и была матерью, самой профессиональной в племенах — звание «любимая жена вождя» прежде всего означало должность главного воспитателя детей, после Банту, естественно…

Вот что меня всегда поражало: дурак дураком, а как получит по уху, так сразу все понимает! Вот и наместник понял, и даже признал свою неправоту официально. А уж рядовые бойцы… Так что вечером мы все мирно сидели у костра.

— Извините, учитель, — почтительно сказал боец, тот самый, который дотошный. — А как же вы? Вас не заразил яд Силы?

— Хороший вопрос! — признал я. — И очень простой ответ: мне не позволил мой наставник. Понятно, что существуют законы общества, и по ним мы все такие сволочи, и это в общем и целом недалеко от истины… Но есть также и наставники, и их авторитет, власть, а также методы воспитания тоже кое-что значат… так что нет, не заразил меня никакой яд.

Дотошный потрогал синяк под глазом и признал, что да, методы воспитания много значат…

— Что может одиночка против всего мира! — угрюмо бросил наместник.

Его наши разговоры невольно задевали: он-то как раз и был одиночкой, облеченным властью. И малодушие свое он наверняка именно так и оправдывал — что, мол, может одиночка против всего мира! А тут появляюсь я и говорю нечто крамольное…

— Одиночка может изменить мир вокруг себя, — серьезно сказал я. — И это очень, очень много! Для тех людей, кто вас окружает.

Чего он от меня не ожидал, так это вот такой незначительности амбиций. Ну как же, Страж гор, защитник вселенской справедливости! Что я ему, сказочный герой? Откуда я силы возьму на Вселенную?! Хотя бы один отряд душегубов вразумить, и то великое дело…

— Но я-то как раз не одиночка, — добавил я. — Разве у меня хранится меч Стражей?

Анни-ко холодно встретила обращенные на нее взгляды, а наместнику ответила так твердо, что он смешался и опустил глаза.

— Считай, что мы все поняли, учитель, — подала голос Эстер. — Только черных как-то надо бить. Есть у них слабые стороны?

Все насторожились — отвечу или нет? Ясно же, что ответом я и себя раскрою. То есть Эстер просила, чтобы я ей рассказал, как меня возможно убить.

— Есть и у них слабые стороны, — вздохнул я. — Они — почти киборги. Боевые машины.

Бойцы заерзали — нашел, мол, слабую сторону!

— Киборг — это сила, — пояснил я. — Но только когда есть энергия. Много энергии. С уничтожением энергостанций и гибелью эфемера можно не опасаться их бичей, и их локации, и полей защиты — короче, всего, что энергоемко. То есть почти всего, чем они страшны. Что же у них осталось? Конечно, индивидуальное мастерство ближнего боя. Оружие автономного типа. Тактильная взрывчатка, естественно… В общем, этого хватит, чтоб перебить вас в первом же бою. Но они еще и устали. Дело в том, что скафандры черных тянут энергию из носителя, если нет поступления извне. Они, конечно, могут их снять, но… киборги! Не мыслят себя без скафандров. Это для них гораздо хуже, чем голым и без оружия. Я думаю, сейчас черные больше лежат, чем двигаются. Бросятся они только в бой. Но! Десять минут боя — и человек сгорел. Сможем мы продержаться десять минут?

Бойцы воспряли духом. Десять минут! Это… реально!

— А если все же скинут одежду? — недоверчиво пробормотал наместник. — Они по-прежнему сильнее любого из нас. Стыд ведь им не помешает?

— Не помешает, — согласился я. — Но снять скафандр — это порвать связь с механизмом. Порвать связь легко, восстанавливать трудно. И долго. А они боятся потерять свое надчеловеческое могущество. Сила уродует…

Вот тут он меня хорошо понял — сам испытал что-то похожее, когда потерял крылья. А Эстер задумчиво прищурилась — соображала, а было ли такое, чтоб я снимал свой скафандр? И что из этого следует…

32

В ночь перед решающим боем следовало бы хорошенько выспаться, перед тем плотно покушав. Любой боец понимал, что так следует поступить. Но никто не спал. Десять минут — и войне конец! Даже «драконов» наместника, профессиональных вояк, бил легкий мандраж.

Эстер в глубине пещеры любезничала с наместником. Ей тоже было не по себе, она даже взялась рассказывать наместнику о тонкостях хорового пения истинных лордов. А там и до самого пения дошло. Над отдыхающими бойцами поплыл, забился ритмами чарующий грудной голос Зари Побережий. Чарующий — в прямом смысле. Наместник, попавший в зону безусловного поражения, не сводил с девушки зачарованного взгляда. Потом стал подпевать. Бойцы дико на него оглядывались — поющий наместник! Он бы еще плясать начал!

А мы с Анни-ко сидели у входа, поглядывали за подходами, и между делом я учил ее одной песенке из моего детства, из щемящих сердце. Переводить ее было — редкое наслаждение, потому что ни одной реалии не находилось соответствия в языках Голубой Веги. Но я, конечно, перевел! И лишь одно меня смущало в переводе: одинокую березку наших тоскливых пространств я заменил платиновой красоткой, деревцем терпко ароматным, капризной содержанкой богатых ухоженных садиков за мраморными оградами особняков старых лордов — и это решительно не подходило.

Но возмутились бойцы. Наш вой им, видите ли, спать мешает! Хоть бы один спал!

— Есть необходимость учить сейчас, — твердо заявил я. — Ибо это песня таких же, как мы, уходящих на защиту родины.

Все живо заинтересовались. Выслушали перевод, выслушали подстрочный перевод, выслушали комментарии к подстрочному переводу — и уловили именно то несоответствие, что и меня смущало. Ну не к месту там была платиновая красотка! Пришлось долго рассказывать о березке, и что она значит для широкой русской души…

— Бесстыжая скромная красота! — озадаченно определили «драконы» и успокоились.

Но утром, снаряжая боезапас, они с усмешкой говорили:

— За березку!

И это вовсе не казалось шуткой.

Остатки отряда грозным строем вытянулись передо мной. И наместник, и Эстер стояли вместе со всеми, никак себя не выделяя.

— Властью, данной мне, здесь и сейчас приказываю: бить черных, щадя население, так как бьемся за них!

— За березку! — откликнулся серьезно строй.

— И потому же, — продолжил я, — горным охотникам необходимо покинуть отряд. Кто-то должен остаться живым — кто-то, способный защитить наше будущее — детей. Чтоб было за кого биться.

В тяжелом молчании уходили горные охотники — но никто из них не возразил. И вообще никто не возразил. Видно, труды мои были все-таки не напрасны.

А Буби осталась. Она бледно улыбнулась мне:

— Ну какая из меня любимая жена вождя? Если вождь погиб…

Искорка затаенной тоски мелькнула в ее глазах. Он был немолодым, ее вождь — только она его действительно любила. Потому это была ее война.

Стройная, как тростинка, серьезная девочка увела бойцов в горы. Так было принято в горных племенах: если погибал вождь, бойцами командовала воспитательница детей. Наверно, эта девочка была настоящей воспитательницей — бойцы ей подчинились беспрекословно.

— За березку! — прокатилось над горами, и колонна отправилась в свой последний бой.

Он оказался изнуряющим, этот бой, и действительно последним для большинства из нас. Где-то в эфемере, на дальних подступах к казарме черных, попала в засаду и погибла Буби вместе со своей пятеркой. Кто будет теперь светить озорными улыбками детишкам племени?… В тяжелой рукопашной сбили наместника, «драконы» выносили его, прикрывая собой, и, естественно, погибли. Остался жив понравившийся мне дотошный мыслитель. Так они и брели вместе, наместник и последний «дракон», и непонятно было, кто кого поддерживает. Эстер уцелела чудом, хотя не раз попадала в свалку. Древняя броня оказалась очень непростой, если сумела сохранить жизнь славной дочери Веги. А вот Анни-ко единственная пошла в бой не в броне, а в своем данс-костюме из эласта, вся в подвесках, браслетах — и на каблуках. Ее хранила только гибкая сталь — и хранила безукоризненно. Все схватки она провела чисто и прошла со мной до конца без единой царапины. Сейчас она брела в трансе, шатаясь по дороге, натыкаясь на камни и вызывая усмешки гераклитов. Зря они усмехались. Пока они выбивались из сил, возвращаясь в горы, она в трансе восстанавливала форму. Ну, а я в последней схватке остался с Анни-ко против всех черных и, видимо, слишком много зачерпнул из запретных сил, пытаясь уберечь ее, себя и всех остальных от мгновенной смерти. Понятно, что после боя организм взбунтовался, и внезапно отказали ноги. Гераклиты тащили меня, сами еле передвигаясь. Жалкое зрелище являли остатки нашего победоносного отряда, и брать нас можно было буквально при помощи столового ножа и вилки, было б кому. Но мы перебили всех, лично проверил. А в горы сейчас ползли, ведомые инстинктом, а не разумом. Возвращались туда, откуда ушли в последний бой — как голуби возвращаются на голубятню.

Черные неуловимо быстро выступили из теней и зафиксировали всех на прицел. Конец. Мгновение потянулось и зазвенело, как струна. Все боялись вздохнуть, чтоб не спровоцировать начало бойни.

А черные смотрели на Анни-ко. В момент фиксации она единственная качнулась с линии огня и теперь стояла ничья, совсем не похожая на бойца, хрупкая девчонка в эласте, талия перехвачена блестящим поясом, на запястьях бликующие браслеты — и дерзкий взгляд из-под челки.

Анни-ко задрала нос. Повела недовольно плечом. Глянула на черных вызывающе — и пошла чеканными шажками, каблучки-колокольчики хрустально зазвучали в мертвой тишине. Глянула снова, недовольно топнула ногой. Браслеты, качаясь, плели сложную сеть защиты — но это же не оружие, это безобидное серебро?

Черные смотрели на нее во все глаза, словно не понимая, что на поясе у нее меч Стражей, не замечая, что танец ее — причудливая разновидность боевого, когда явные, обозначенные движения сопровождаются вязью незаметных перемещений контроля и прицела. Анни-ко все время держала их в поле боя браслетов — но ведь и они понимали, что это лишь серебро?

Танцем оказались зачарованы все, кроме Эстер. Заря Побережий, используя наместника вместо щита, хладнокровно начала огневой контакт, кинулся прикрывать ее телохранитель — завертелось! Черные ответили достойно! Лишь Анни-ко стояла неподвижно, и напротив нее — черный воин. Шел бой, а они стояли и смотрели друг на друга. Но вот он перетек в движение. И тогда она отрубила ему руки. Браслетами. Безобидное серебро оказалось со смертельным секретом. Он еще стоял, когда пуля Эстер завершила дело.

— Зачем она начала стрелять? — выкрикнула Анни-ко. — Я же держала их, учитель! У меня получилось!

А я мечтал лишь о том, чтоб она не поняла того, что увидел я: черный воин двинулся прикрыть ее от пуль. Он хотел ее защитить.

Наместник в бесполезной надежде пытался поднять своего последнего «дракона», закрывшего грудью командира. Кажется, он плакал.

— Что ж ты не стрелял, Страж?! — зло закричал он. — За девчонку прятался?!

— Черными тропами надо пройти, чтобы поднять оружие на своих детей, — пробормотал я, но он как-то услышал — и осекся.

Только сейчас все разглядели, что против нас бились совсем молодые воины, действительно дети. Возвращались, наверно, из тренировочного похода. Они даже не имели боевых костюмов.

— Что же вы наделали! — пробормотал я, не совсем понимая, что говорю вслух. — Проклятая жизнь! Дети мои, кому вы нужны в этом мире?

Все постарались незаметно уйти, только Анни-ко пустилась рядом, беззвучно читая «Славу павшим воинам».

Время шло, и продолжалась жизнь. Надо было вставать, что-то делать.

— Пойдем, учитель? — предложила Анни-ко. — Есть еще горы, и дети, и ваш сад ждет вас.

— Пойдем, — согласился я.

Наместник бежал мне навстречу.

— Страж, я обрел крылья! — вопил он, и нотки безумия прорезались сквозь радость.

За его спиной призрачно трепетали, оживали системы самолета-птицы.

Наместник круто ушел в небо, перевернулся немыслимой спиралью и захохотал. Сумасшедший. Нет, он просто еще не понял, что это значит — для всех нас, но особенно для меня. А значило это в первую очередь, что на планету вступила поистине гигантская Сила, Если даже «призрак» сумел насытиться крохами мощи с ее стола. И сила эта была сродни эфемеру.

Я поднял голову. Над горами трепетал призрачный, не видимый прочим дым вторжения. Никому не дает покоя моя свобода…

Где-то далеко, в фиолетовых далях неба, тихо начали петь серебряные трубы…

33

Наместник угрюмо брел в гору. Этот проклятый непонятный Страж, его же фактически волокли в горы хоронить! После боя с малолетними черными он как-то сразу ожил и теперь шел впереди всех, да так шел, что за ним не поспевали. Единственное, что он сказал, так это наместнику:

— Слазь с неба, убьешься.

Эстер он уделил всего один мимолетный взгляд, но шла она теперь бледная и, похоже, мысленно прощалась с жизнью. Страж почему-то не переносил, когда убивают детей. В горячке войны об этом подзабыли, зато теперь вспомнили и мысленно уже копали для Зари Побережий скромную могилу.

Топать пешком было обидно. Крылья ведь ожили! А отчего они ожили? Наместник впал в черную задумчивость. Напрашивалось только одно объяснение: кто-то, затратив прорву энергии, перебросил на Вегу новую энергостанцию. «Призрак» запитался утечками с нее и ожил. А могут неведомые хозяева перекрыть утечки? Технически — вполне. Этого не делалось ранее, потому что не было нужды. Особняки лордов тоже ведь на дармовых утечках работали, зачем было пакостить самим себе? Но новые хозяева могут считать иначе. И тогда — падение, позорная смерть аварийщика. Интересно, что такого скрывает в себе Вега, что кто-то не пожалел средств на черных наемников, а когда черных перебили — в десятки раз больше на переброску энергостанции? А ее ведь явно не одну перебросили, а с достойным сопровождением в виде войск. Ну и кому оказалась нужна дикая, в сущности, планета? Во время своего правления наместник неустанно благодарил богов Южных морей за то, что Вега находилась в страшном отдалении от обитаемой вселенной. Богатые лорды, конечно, могли себе позволить поездки на материнскую планету — но не часто. Обычно ради учебы в университетах. Ясно, что чиновники метрополии при всем желании не могли досаждать частым контролем, и Вега давно жила сама по себе, что всех устраивало. До недавнего времени было так. Но что-то изменилось в мире, и планы наместника на собственное царство рухнули. Сначала, неизвестно из каких древних времен, черные воины. Тут же в придачу к ним Страж из сказок. Он, конечно, не Страж, а просто мистификатор, но — черных-то не стало! А теперь еще и таинственная энергостанция. А ведь она же что-то питает, и весьма мощное что-то! И думать даже страшно, что это оружие. А ничего другого в голову не приходит. Следовательно — оружие. И Страж явно что-то подозревает — или знает точно. Не зря же так целенаправленно бежит в горы. Вот что там, в горах, поджидает их в качестве сюрприза? Просто группа заблудившихся черных? Тогда всем конец. На еще один бой просто не хватит стволов.

Наместник содрогнулся и огляделся. А ведь они пришли в горный сад, свободное владение Стража. Только сада больше не было. Чьи-то жестокие руки — и ноги, и оружие! — основательно прошлись по нему. Ничего не уцелело. Ничего.

Наместник с неодобрением следил, как Страж потерянно бродит по долине. Разве можно так убиваться по обычным растениям? Здоровый мужчина… ну, пусть не такой уж и здоровый…но ведь руки по плечи в крови, да еще в десять слоев, и стоит на коленях перед поломанным кустиком, губы побелели, пальцы дрожат, а в глазах слезы!

— Мы из-за этого так спешили? — осведомилась Эстер.

Мужчина обернулся, невидяще глянул сквозь нее, как-то странно скривился и опять уткнулся в свои грядки.

— Серебряные трубы! — озадаченно пробормотала Анни-ко. — Слышите? Где-то в вышине…

Наместник покрутил головой — какие еще там трубы? Нет же ничего.

Что-то надо было делать. Страж впал в транс, сидел на своем дозорном камне, покачивался и иногда бормотал нечто угрожающее вроде «ну, ладно!», так что от него указаний было не дождаться.

Жилая пещера была разгромлена, на охранной полосе кто-то подорвался — так тебе и надо, неважно кому! Наместник побродил по пещере, организовал остальных. Поглядывая с тревогой на Стража — как бы не сделал себе чего-нибудь! — сообразили костер, еду и минимальные удобства. Решили отдыхать, прежде всего отдыхать. Все буквально умирали от усталости. Отдохнуть, отоспаться, отойти от боевого безумия. И лишь затем идти на разведку в эфемер. И лишь после разведки решать, как жить дальше. Это были хорошие, продуманные, взвешенные планы. Из тех, что никогда не сбываются.

Ночка выдалась безумной. Сначала, далеко в горах, загремел бешеный бой — и повторялся еще несколько раз, постепенно отдаляясь. Было ясно, что горные охотники с кем-то схватились насмерть — и вынуждены отступать. Это в родных-то горах. Кто был их неведомый могучий противник? Некому было узнать. И переговорники по-прежнему молчали. И Страж покачивался на своем камне, не то мычал, не то стонал, в общем, на окружающее не реагировал. Потом Анни-ко охнула:

— Он же меня хотел защитить! Я же его…

И большего от нее не удалось добиться. Она впала в какое-то беспокойное состояние, не находила себе места, а под утро вообще исчезла, и охранная полоса, заново установленная, даже не потревожилась. Никому нельзя доверять в этом мире, даже противопехотным минам! И уже неудивительно было, что так же беспрепятственно она и вернулась.

Так случилось в эту ночь, то ли из-за холода, то ли… но Эстер оказалась рядом с наместником.

— Пожалуй, причина наших разногласий исчезла, — констатировала девушка. — На власть в эфемере покусился кто-то действительно могучий, не чета нам. Нам в этой свалке свое не отстоять.

Наместник был согласен с ее выводами. Вместе они перебрали все значимые силы метрополии, способные отправить на Вегу энергостанцию и войска. Способные и заинтересованные. Таковых оказалось… немного. Собственно, сама материнская планета на это и была способна. Вывод устрашал. Мощь материнской планеты они представляли, и преувеличить ее было невозможно.

— Ну зачем им нужна наша Вега? — тоскливо вопросил наместник. — На всей планете единственный город и кучка племен в джунглях, цена всему — меньше затрат на переброску энергостанции! Грузовое сообщение невозможно, по крайней мере, регулярное — да и нечего отсюда возить, при таких затратах на транспортировку! Не понимаю…

— Не дает им покоя наша свобода! — угрюмо сказала Эстер. — Вот и вся причина. А затраты… что им затраты! У них мощи столько, что девать некуда. Э… это что?!

Эстер вздрогнула и вцепилась в наместника, таращась куда-то в ночь. На камне перед Стражем в лунном сиянии кружилась-текла-сияла-пела незнакомая девушка, черные волосы вразлет по плечам, глазищи в пол-лица. …Какая-то сила властно закрутила волю наместника, и он застыл, очарованный видением, неизвестно на сколько времени. В себя он пришел от боли. Пальцы Эстер с такой судорожной силой сдавили плечо наместника, что наваждение отступило.

А долговязая красавица, раскинув длинное платье, сидела рядом со Стражем и что-то страстно говорила: взлетали в стремительных жестах тонкие изящные руки, губы беззвучно шевелились — и ни одного слова не пробивалось сквозь мертвую тишину. Страж покачивался, сжав виски руками. Танцовщица вскочила, сердито дернула плечом и резко отвернулась. Взгляд ее отстраненно скользнул по наместнику, по Эстер, по притихшим бойцам — искра узнавания блеснула в глубине огромных глаз. Неуловимо качнулись тени. На камне остался только Страж, уронивший голову на колени.

— Я не знаю, что это такое, но оно мне не нравится! — дрожащим голосом заявила Эстер. — Ходят по нашей планете неизвестно кто, неизвестно как… ой!

На камне рядом со Стражем несокрушимым изваянием застыл серокожий гигант, только желтые глаза вспыхивали из-под прикрытых век. В свободно лежащей руке синевато поблескивало какое-то оружие. Поэтому первым движением наместника было закрыть Эстер собой. Вторым же — отодвинуться от нее подальше, потому что кстати вспомнилось, как хладнокровно она может стрелять из-за живого щита, не интересуясь планами последнего.

Гигант равнодушно глянул на них и отвел взгляд. Они сидели рядом, два воина, не обменявшись ни словом.

— Галлюцинации его галлюцинаций! — припомнил наместник. — Вот про что рассказывала Анни-ко, оказывается… что-то мне все это не нравится…

— А если пальнуть?

— Без приказа Стража не вздумай! — предостерег наместник. — Это, скорее всего, просто изображение…ну, очень хорошее изображение…но все равно ему ничего не грозит. Мы — иное дело. Я не знаю, как отреагирует Страж на стрельбу по его друзьям — и не хочу узнавать! За расстрел детей он тебя пощадил… думаю, в память о прошлом. Но больше дикостей он тебе не позволит. Я бы точно не позволил.

Эстер убрала с плеча наместника голову закаменела. Наместник невесело усмехнулся:

— Ты ведь начала стрелять из ревности, так? Как же, какая-то сопливая девчонка взяла гипнозом настоящих бойцов, Заре Побережий такого никогда не достичь! Женские слабости есть даже у таких необыкновенных девушек, как ты, я понимаю это… и прощаю.

— Если это комплимент, то очень сомнительный, — выдавила из себя Эстер.

— Это не комплимент, это гораздо большее, — серьезно сказал наместник.

— Да?! А Анни-ко?

— Ну… мы вместе жили, — признал мужчина. — Но оказалось, что я ее и не знал. Я ее сейчас просто боюсь, если честно. Сверхъестественные умения откуда-то, еще этот меч Стражей… это не для меня. Я человек простой, мне нужна понятная женская красота, а не… даже и не знаю, что это.

После долгого томительного молчания наместник почувствовал, как голова Эстер снова опустилась на его плечо.

Серокожий гигант исчез, вместо него возникло странное создание, похожее на огромную стальную улитку, затем и оно исчезло. Около Стража всю ночь менялись, струились и мерцали призрачные фигуры. Уцелевшие бойцы махнули на все рукой и спали беспробудным сном, Анни-ко где-то затерялась в ближних скалах, а Заря Побережий и наместник больше не замечали ничего вокруг.

34

Звонкое, чистое утро наконец пришло в горы, и ночные наваждения отступили.

— Ну ладно! — вдруг ясным голосом произнес Страж, словно подвел итог каким-то долгим размышлениям. Непонятная угроза слышалась в его «ну, ладно!», да некому было это прочувствовать. Отряда грозных птиц больше не существовало. Немногие оставшиеся в живых спали, даже не выставив охранения. Только наместник и Заря Побережий бодрствовали — но в стороне от лагеря. И занимались они чисто личными делами.

Наместник поднял голову на шум. Страж уходил из лагеря.

— Убегаешь? — сказал ему в спину наместник. — Ну, хоть спасибо за сказки о Болдуине. Они нас здорово поддержали в трудный момент. Это и была твоя обещанная помощь?

— Сколько можно валить все беды на отца?! — с непонятной горечью ответил Страж. — Выросли уже, самим пора разбираться! Он-то свое давно отвоевал — и оплатил каждую минуту вашего покоя кровью своей и своих детей. Но — вы все же получили помощь. Разве что не заметили ее…

Страж вышел из лагеря, и ни одна проклятая мина не запротестовала. Хромающей походкой, устало сутулясь, он отправился вниз по ущелью. Туда, откуда они с таким трудом вернулись.

Наместник недоуменно глянул на Эстер. Девушка задумчиво следила за уходящим. Наконец она приняла какое-то решение и легко поднялась, словно и не на камнях спала. Затрепетали, оживая, системы «призрака».

— Проводим.

А вот это было по-настоящему опасным. Энергию могли отрезать в любой момент, и тогда… Но когда это «дракон» уступал в храбрости женщине?!

Горный ветер подхватил двух прозрачных птиц и забросил в бездонное сияние небес.

Они укрылись на скале. Наместник опустил забрало ясновидения и разглядывал фигурку, целеустремленно шагавшую вниз по ущелью. Только один раз Страж остановился, и то ненадолго. Постоял на том месте, где они приняли последний бой с малолетними черными, словно что-то разглядывая на камне — и отправился дальше.

— Подберемся ближе?

Они подобрались ближе. Страж стоял в изломе ущелья, и перед его лицом плыли легкие облака. Он что-то говорил, и наместник торопливо включил акустический прицел.

— Вот я перед тобой стою, — сказал Страж и надолго замолчал.

— Молится? — предположил наместник, но Эстер отрицательно покачала головой.

Заря Побережий явно что-то понимала в происходящем, но не спешила поделиться знаниями, а только впала в странное волнение.

— Я — непутевый сын, — признался вдруг Страж. — Не завел семью, не скопил на старость. И не сделал ничего для тебя. Странная у меня дорога получилась. Ну, может, так и неправильно жить — а по-другому не получается. Как я могу отказаться от детей, даже если дети от меня отвернулись? Они — мои дети, кто их еще защитит?!

Мир внезапно изменился. Ожила давно умершая рация, дрогнул «призрак», получив щедрую порцию энергии… Приближалась Сила. Это заметил и Страж.

— Что, идете? — угрюмо сказал он. — Нигде нет от вас покоя! Я узнаю вас всех…терра-мадре… что, не можете вынести, когда кто-то свободен? Что ж… это мой мир. Я здесь еще стою. Идите, кто бы вы там ни были. Есть и у меня Сила… Отец!!! Для себя прошу, не для кого-то! Дай мне сил!

Замерший наместник недоверчиво наблюдал, как воин качнулся — и начал преображаться. Это было что-то новое! Синими сполохами высвечивались внутренние молнии проверочных систем, выдвигались и вновь прятались наплечные турели с хищными рыльцами пулеметов, вибрировали и звенели защитные поля, происходило еще что-то, чего наместник не понимал, но ощущал как темную угрозу.

— Ну, ладно! — угрожающе бормотал воин, включая все новые и новые системы уничтожения.

И наместнику, и Эстер стало ясно, что до сих пор Страж использовал лишь малую часть своей действительной мощи.

— Ах ты, гниль морская! — пробормотал наместник. — Экономил силу, когда гибли мои «драконы»?!

— Уймись! — отрезала Эстер. — Его сила — на один раз! Он же сжигает себя! Десять минут, понимаешь? Год ир зёгэн, если до тебя когда-нибудь дойдет, что это такое!

Лучевой удар разнес камень, на котором стоял — только что стоял — воин. Враги пришли. Что-то рявкнуло в ответ, внизу вспыхнуло, и обрушилась скала. Началось! Страж, вопреки здравому смыслу, не стал прятаться, менять позиции, как следовало бы одиночке. Целенаправленно он зашагал вниз, принимая удары на дрожащую ткань защитных полей и злобно огрызаясь на выпады невидимого врага. В его мерном стремлении вперед было что-то жуткое. Словно сама смерть шла. Иногда его сбивало ударом, но черная фигура неумолимо поднималась и продолжала идти.

Наместник вдруг понял, что Страж идет в рукопашную. Чтоб вцепиться в горло. Поняла это и Эстер.

— Они же его задавят, — пробормотала она. — Затопчут массой.

Видимо, Страж отбивался эффективно, потому что снайперов с противной стороны поубавилось. А может, они тоже поняли, к чему стремится Страж, и не возражали?

Серебристые фигуры в бронекостюмах, в сферических шлемах с опущенными забралами ясновидения стали выходить в ущелье — и было их очень, очень много!

— Материнская планета! — севшим голосом сказал наместник. — Правительственная гвардия, самые преданные войска, верные псы империи! Значит, все же они. Не дает им покоя наша свобода!

— Ну что, наместник, — отрешенно сказала вдруг девушка. — Пришло время выбора? А ведь гераклиты своих в беде не бросают! К плечу плечо, в жизни и смерти!

Старинные боевые браслеты скользнули на запястья. Страж, наверно, порадовался бы в этот миг, что его труды не пропали даром — только он был занят, а рядом стоял наместник.

— Куда?! — прошипел он. — Ты представляешь, на кого рвешься со своими железками? Это же — Сила!

Девушка отчаянно глянула на уходящего Стража. Наместник крепко держал ее за руки. Не для того он ее нашел, чтоб вот так глупо потерять!

— Прости, любимый! — шепнула она и ударила его ногой в ухо.

Мгновение спустя она уже спешила вслед Стражу.

— В жизни и смерти! — бормотала она. — Гераклиты, к плечу плечо!

35

В лагере тоненькая, напряженная Анни-ко стояла перед немногими бойцами и страстно говорила:

— Как вы могли отпустить Стража?! Его же там одного задавят!

— Разве не видишь — люди за пределом сил? — устало оправдывался бывший офицер-каратель. — Мы же спали все, даже охранения не выставляли!

— Властью, данной мне, здесь и сейчас приказываю: принять бой! — твердо сказала Анни-ко. — За наши горы и море, за джунгли и эфемер. За нашу свободу.

— Мы просто погибнем и ничего не добьемся, — возражал офицер. — Посмотри, сколько нас осталось! Бойцы измотаны. Разведку не проводили, и никто не знает, что там, внизу. И резервы не вызваны. И охотники ушли. И боезапас кончается. И, кстати, «призраками» пользоваться опасно, и… и как там говорят эти дурачки-гераклиты?

— В жизни и смерти — к плечу плечо, — буркнул ближайший гераклит.

— Ну, вот ты все и сказал, — тоскливо заключил бывший офицер. — Хотя … умирать не хочется, самоубийцы у нас еще в первый день отсеялись… В общем, подъем, ребята. К бою.

Стая смертоносных птиц беззвучно понеслась вниз по ущелью — и было их очень мало.

Высоко в горах девочка-подросток отводила остатки отряда горных охотников после ночного боя. После гибели вождя и его жены именно ей предстояло защищать сердце горной страны, вцепившись в скалы намертво. Если погибнут бойцы — спасти народ, увести в подземные убежища. Если погибнет народ — спасти детей, спрятав их в многомиллионных толпах жителей эфемера. Если не останется никого — спасти память о людях, вкусивших свободы…

Она колебалась лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно, чтобы выбрать и назвать преемницу. Затем отчаянная прозрачная птица упала в бездну неба и стремительно понеслась вниз…

— Проклятые браслеты! — шипел наместник, потирая ухо.

Он уже никак не мог перехватить Эстер, но зачем-то шел следом за ней. А вот это было уже по-настоящему опасно. Он и сам не понимал, какая сила вывела его из-за спасительных камней на открытое место, под прицелы гвардейцев. Он осознавал, что ему хватит одного выстрела — но почему-то шел. Задержался он только возле одинокого камня посреди ущелья — там, где они недавно приняли бой с малолетними черными. Чья-то твердая рука лучевым пистолетом выжгла в камне несколько черных строк. Он узнал почерк Анни-ко. Так вот, значит, куда она уходила ночью!

Лихорадочно он вчитался в странные, без модуляционных значков, письмена — полуграмотная бродяжка, она всегда так и писала, заявляя, что порывы души значками не выразить.

Я видела — ты был бы мой!

Как я б тебя любила!

Но рвался скоротечный бой,

Ты заслонил меня собой —

А я тебя убила.

Ну что мне делать?

Как мне быть?

Как с этой ношей дальше жить?!

Наместник совершенно неожиданно ожесточился. Казалось бы, что ему до чувств этой странной, мрачноватой девочки? Он даже допускал, что она могла увлечься кем-нибудь достойным, Стражем, например, все же тайна женщин необъяснимо притягивает… Но вот так: одна мгновенная встреча, взгляд — и такой неистовый пожар чувств?! И к кому? К какому-то подростку?! К смазливой физиономии?!

Желание кого-нибудь задавить голыми руками стало непреодолимым.

— Ну, ладно! — многообещающе сказал наместник — и зашагал вслед за Эстер.

Он не видел, как стая призрачных птиц упала с неба, как Анни-ко и какая-то незнакомая девчонка из охотниц лихорадочно развернули огневую систему, как набежали, готовя оружие для ближнего боя, последние бойцы последнего отряда — потому что бой взорвался и поглотил всех. На месте Стража черный тигр бешено ревел, дорвавшись до крови. Ни Эстер, ни тем более наместник не успели прорваться к нему. Они наткнулись на сплошную стену щитов. Беспомощность была до слез обидной и унизительной. Гвардейцы молча, деловито теснили их к скале. У врага хватало мощи, чтобы взять двух бойцов в плен.

Стена сияющих щитов прижала их к камням. Командир группы — виден был лишь тонкогубый рот под забралом — холодно, но вежливо произнес:

— Господин, госпожа, прекратите сопротивление. Вам предъявлено обвинение в сепаратизме. Суд будет проходить на материнской планете.

Им предлагали возможность уцелеть. Подумаешь, сепаратизм! С кем не бывает! Суд на такие грешки смотрел обычно снисходительно. Если нанять хороших защитников и подкупить кое-кого, как это обычно и делалось… Все же они были высокородными лордами, своими — а своих не убивают.

— А остальных — в распыл, — закончил офицер.

Обездвиженный, наместник мог лишь бессильно наблюдать, как сплошная стена энергетических щитов столкнулась с редкой цепочкой набегающих бойцов… измотанные боями, за пределом сил — что они могли противопоставить?! Бешено заговорила огневая система в руках девчонки-охотницы. Это было серьезное оружие! Гвардейцы начали падать — но завизжали, наполняясь энергией, защитные поля…где-то под грудой тел скрылся Страж, и уже Анни-ко, прикусив губу, вскинула свой непростой меч…

Ближний бой скоротечен. Миг — и сквозь изломанные фигуры гвардейцев размытой тенью вырвался Страж, взревел, беснуясь, иссиня-черный тигр, захлопали тактильные гранаты, расчищая путь. Миг — захрипела Эстер, выворачиваясь из хватки щитов. Миг…

— Сейчас, — пообещал наместник — и ударил развернутым крылом «призрака», ломая стену щитов, ломая и опрокидывая тела…

Они сумели прорваться друг к другу! Они встали плечо к плечу! Теперь можно было воевать!..

Их задавили массой. Упала Анни-ко, упала Эстер, захлебнулась в разрыве гранаты огневая система «ветер смерти», и девчонка-охотница скорчилась на камнях. Жуткая фигура неистово металась, оберегая павших, и на груди у нее медленно разгоралось красное сияние… но набежал новый строй — и Страж исчез под грудой тел…

И в этот миг в мир вступила великая Сила. Гвардейцев, как нечто несущественное, просто снесло ударной волной. Ошеломленный наместник увидел гигантское кузнечикообразное существо, застывшее над телом Стража — только пронзительные желтые глаза ненавидяще оглядывали новый мир. Кто-то из гвардейцев поднял оружие — монстр даже не уделил ему внимания, а гвардейца не стало.

Заревел, сгорая под ненавидящим взглядом, воздух.

— Конец, — отрешенно подумал наместник. — Сейчас он сожжет планету.

— Отец! — всхлипнула Анни-ко, пытаясь подняться.

Непонятно было, какого отца звала она, дитя приюта.

— В прах!!! — ревел, сгорая сам воздух.

Силовые щиты гвардейцев таяли. Ощетинившись оружием, бойцы стремительно откатывались от чудовища — и гибли один за другим.

Начали дрожать скалы.

— Отец!!! — закричала Анни-ко отчаянно.

И все стихло. Перед чудовищем стоял старик, такой ветхий и древний, что ни возраст, ни нация уже не угадывались.

— Не смей губить людей, — донеслись еле слышные слова. — Ты призван их защищать.

Наместник едва понял его: старик говорил на старом полузабытом наречии материнской планеты, и к тому же слабо и невнятно. Да сколько же ему лет?!

— Их не за что щадить! — упрямо заявило чудовище. — Раса самовлюбленных идиотов! Ограничили рождаемость, детей бросают в приютах, чтоб те не мешали танцевать да орать песни! Такие недостойны жизни!

— Люди все разные, — заметил старец очевидное.

— Да?! Они допустили гибель Стража!

— Страж защищал этот мир. Умерь гнев, защитник Асторы. Иначе Страж встанет — и будешь отвечать перед ним…за все совершенное в гневе!

Чудное существо явно стушевалось. Что-то имелось на его совести не очень благовидное, за что отвечать перед Стражем не хотелось.

— Страж умирает, — проворчало существо, все же согласно опуская голову.

Последующее тут же показало, насколько он ошибался. Кто-то из гвардейцев посчитал бой незаконченным. Было, видимо, у них в резерве что-то очень серьезное. Удар слепящего огня отбросил защитника Асторы к скале. В ответ грохнуло так, что заложило уши, а среди гвардейцев расцвел букет сиреневых молний. Серьезное оружие сгорело, не успев по-настоящему показать себя — вместе с оператором. Страж, покачиваясь, поднялся на ноги, и на его груди медленно угасло малиновое сияние. В этом бою он отдал все.

Чудовище поднялось и многообещающе уставилось на гвардейцев. Но его опередил старик. Обернувшись к гвардейцам, он еле слышно предупредил:

— Бойтесь гнева детей Болдуина!

Его услышали и поняли. Более того — ему безоговорочно поверили. Видимо, на материнской планете не забыли древних легенд.

— Позвольте нам уйти, — сказал командир гвардейцев. — С легендами мы воевать не уполномочены. Моей компетентности здесь недостаточно, пусть решает материнская планета.

Защитник Асторы шевельнулся. Командир понял его правильно и криво усмехнулся тонкогубым ртом:

— Согласен, решать будете вы, а не материнская планета. Но я обязан доложить о случившемся — чтоб хватило материала для принятия правильного решения.

Сильно поредевшая цепочка гвардейцев ушла в зеркальные блики нуль-перехода. Отступавший последним командир обернулся, отдал честь и положил на камни оружие. Так закончился последний бой.

36

Чудо, но Эстер осталась живой. Анни-ко, естественно, тоже. В последнее время эту девочку, похоже, пули не брали. Она даже поднялась самостоятельно — и помогла встать охотнице. Монстр на перипетии боя просто не обратил внимания, скорее всего, считал себя неуничтожимым. Как и старик, об которого смерть обломала свою косу. Может, был еще жив и Страж — но с ним никогда не было полной ясности. То, что он лежал, уставившись застывшим взглядом в фиолетовые небеса, ничего не значило. Жизнь показала, что он из такого состояния вполне мог подняться в бой против всего мира — и миру не поздоровится.

Пять человек остались живы из нескольких сотен. Наместник мучительно скривился. Перед глазами, как наяву, шли и шли веселые «драконы», дети его, его ученики, любимцы неба; церемонно опускались на колено наивно-серьезные юные гераклиты; молчаливые охотники вскидывали вверх оружие…

Хотелось выть и рычать. Страшен и неоплатен оказался долг перед павшими. Они отвоевали свободу — и как теперь распорядиться ею, чтоб голоса погибших не взывали к нему с укором? А ведь есть еще и живые…Узкая ладонь тепло опустилась на его руку:

— Я… скорблю вместе с тобой, наместник.

Именно так — наместник. Одной фразой Эстер вернула ему обещание уступить власть после победы. Она признала его главенство. Ну, а раз он по-прежнему наместник, то никто не выполнит за него его труды. Мужчина тяжело встал.

— Кого мне благодарить за спасение нашего мира? — обратился он к старику.

Старец слабо кивнул в сторону:

— Его. Защитник Асторы. Санго Риот звать.

Наместник проследил за жестом — и растерялся. Серокожий гигант в камуфляже бережно поддерживал Стража, помогая тому сесть. Так! Чудеса, значит? Неестественные превращения, значит?! А, все равно, с этим разбираться позже.

— Я понимаю, кто действительно спас Вегу! — резковато возразил наместник. — Я должен принести свою благодарность именно вам, обратившись соответственно месту, занимаемому вами во вселенной!

— Ты знаешь меня, — старик мимолетно улыбнулся. — Просто верить себе не хочешь. И не поверишь мне. Должен понять… сам.

— Отец, у него кончились силы! — хмуро сообщил серокожий гигант.

Страж медленно поднимался. Взгляд его скользил по окружающим, но что он видел?

— Упрямый…! — буркнул Санго Риот. — У них говорят — биться до последней капли крови. Как-то я это не понимаю… Отец, я отправлю его домой? Если ему суждено умереть — пусть это случится на родной земле. Мне кажется, он все же любил свою родину, хотя это я понимаю еще меньше…

А перед Стражем клубился багровый туман. Мужчина сделал шаг, выпрямился, поднял голову — и пошел. И больше беды этого мира не касались его; он видел, но не замечал, как Санго Риот вскинул оружие в прощальном салюте, как Заря Побережий сняла боевые браслеты и прижалась к наместнику; как Анни-ко трясет девчонку-охотницу за плечи и гневно кричит:

— Не смей уходить!

Он даже не видел, как девчонка смотрит вслед ему, а в глазах ее светится смертная тоска — дочери охотничьих племен верны своим избранным в жизни и смерти… Багровый туман поглотил его, и открылся бесконечный путь, полный тайн — но его ждала земля родины, бестолковый, несчастный, слепой мир…

Санго Риот опустил оружие, поколебался — и опустился сам.

— Хорошо Болдуину! — пожаловался он. — Он старый, легкий, его между мирами ветром носит. А я вот Стража отправил — и ноги подкашиваются… Отдохну-ка я, пожалуй, а то сил нет себе путь открыть… Так что пользуйтесь моментом, задавайте вопросы! А то ведь больше не встретимся.

— А… а где Болдуин? — опомнилась Эстер.

Старик исчез, не привлекая внимания.

Гигант ухмыльнулся:

— Следующий вопрос?

Если вы защитник Асторы, — хмуро сказал наместник, — хотя Астора, вроде бы, сон… в общем, я не смогу защитить мир от притязаний материнской планеты. И никто у нас не сможет. Вот я и подумал…

— Слушай, ты сказки в детстве, что ли, не слушал? — возмутился Санго Риот. — Сказано же: в самый трудный час, Стражи гор, воины справедливости, дети Болдуина — ну и все такое прочее…

— Что-то не дождались мы воинов справедливости! Весь отряд полег — а какие люди были!..

Гигант нехорошо прищурил глаза.

— А здесь кто, по-твоему был? Нет, не понимаю я Ивана — зачем он с вами возился, с червями неблагодарными? Эти его дурацкие принципы, не бросать своих учеников, сражаться за справедливость… Вот бы и поглядел сейчас, кого не бросал и защищал до последней капли крови! Они даже не заметили, что рядом с ними — и фактически вместо них! — все время бился Страж гор! Уроды…

— Мы заметили, Санго, — вдруг сказала Анико. — Наместник просто слегка трусит — из-за ответственности. Это пройдет.

— Угу, — хмыкнул гигант. — В общем, по вопросам защиты — к ней. Обратите внимание, у кого меч Стражей. Или снова сказок не читали? Ну, а на крайний случай — есть еще дети Болдуина. А их гнев страшен! Надеюсь, на материнской планете поняли…

Санго Риот легко поднялся.

— Ну вот и все. Прощайте навсегда.

— Один личный вопрос, — колеблясь, сказал наместник. — Страж… в чем его Сила?

Санго Риот внимательно глянул на него.

— Ты ведь не об огневых возможностях, я правильно понял? — спросил он. — Что ж, ответ прост — я не знаю! По мне, так это не сила, а дурость. Он считает, что мир можно сделать…хорошим. И плевать ему при этом на социологию, на экономику, на здравый смысл — и на всех, кто возражает. И вот ведь что странно — у него получается! Ну, пусть ему помогает Хранилище… пусть он даже киборг, эка невидаль, били и не таких… не знаю. Я вот подгоню корпус вторжений, и получится мощь — куда там до нее любому Стражу! Но все равно не смогу сделать так, чтоб какая-то кучка сопливых гераклитов и не менее сопливых карабинеров насмерть встала за свою свободу. Тем более что вам всем лично от этой свободы ничего не обломится! Вы же все и так — высокородные лорды! Всего лишь свобода… нет, не понимаю. Чем-то он заражает людей вокруг себя, болезнь, что ли, какая?…

Гигант пожал плечами и шагнул в зеркальную гладь нуль-перехода.

— Что ж, — вздохнул наместник. — Нас тоже ждет наш мир.

Мужчина обернулся к девочке-охотнице:

— Эфемер всегда открыт для детей охотничьих племен.

— Нас ждут горы, — ответила за нее Анни-ко.

Эстер и наместник молча наблюдали, как две юных воительницы уходят от них по тропе в ущелье.

— Между прочим! — вдруг бросила им в спину Эстер. — От одной из вас зависело, на какую родину вернуться Стражу! Потому что для мужчины главнее всего то место, где его любят и ждут! Одна из вас забыла сказать ему главные слова — уж поверьте мне, как арту!

Девочки остановились и застыли. Но уже ничего, совсем ничего нельзя было изменить! Потому что жизнь продолжалась, и начиналась новая история…

…Поезд горел. В дыму работали какие-то люди в защитных костюмах, слышались команды, доносился рев двигателя… петля времени? Возврат в ту же точку? Или все, что произошло, не происходило никогда, а пронеслось в бредовом воображении?

По телу разливалась боль в отбитых мышцах. Здоровенный мордастый боец легко перевернул меня на носилки. От него по-родному несло перегаром.

— Какой сейчас год? — выдавил я.

— А ты как считаешь? — внезапно заинтересовался боец, и глаза его сразу сделались настороженно-колючими.

Я ответил, имея в виду тот далекий день, когда взрыв викинул меня из вагона.

— Промахнулся на десяток лет! — хохотнул боец. — Мозги отбило? Это бывает! Значит, всем направо, а тебе — налево. В психушку, брат!

Я кивнул и спокойно закрыл глаза. Значит, этот жизненный этап пройден. Начался новый этап.

Владимир Журавлев

Опьяненные свободой

1

Пенсионер, застывший в газетном киоске, был болезненно костляв — и весь в орденских планках. В мире ничего не изменилось — защитник Родины зарабатывал на еду.

— Чего смотришь?

— Знакомого юности увидел, — честно сказал Иван. — Вон портрет на всю полосу.

— А, знаю! — неприятно засмеялся старик. — Его сейчас все знают. Большой человек в правительстве. К такому не подойдешь! Не узнает, и все. Или охрана не пустит.

У старика были свои счеты со знакомыми юности.

— Дадите про него почитать?

— Денег нет, что ли? — проворчал старик. — При таком знакомом юности… чтоб вернул немятой!

Восторженная корреспондентка неумело расписывала, как в тайге под руководством депутата и героя Гробова Н.А. построили экспериментальный город будущего — прототип внеземных сооружений, как живут в этом городе вместе с рабочими местного рудника молодые ученые, беззаветно — и бескорыстно! — преданные науке, и как какие-то окрыленные мечтой командиры создают Единый Коллектив Города, единицу гуманистического общества далекого послезавтра…

— Может, они интересно живут, а по статье не понять… — пробормотал Иван.

— Интересно? — проскрипел старик. — Богато, так правильнее! Знаю я, какой там рудник. Знаю я, какие там эксперименты! И жители! У каждого звание не ниже лейтенанта…сидел я там по молодости — но вот жив остался. Меня радиация не берет.

— Атомная пехота? — полюбопытствовал Иван. — Встречал таких — на Желтых планетах…

— У психиатров давно не отмечался? — спросил ветеран и забрал газету.

— Сегодня от них ушел. Санитары, наверно, уже обыскались.

— Найдут, — твердо пообещал старик.

— Найдут. Но до этого желательно найти моего друга юности. Очень уж интересный у него город.

— Держись от друзей подальше, — посоветовал старик серьезно. — Тогда до старости доживешь. Вот как я.

— Согласен, — буркнул Иван. — Но иначе до его города не добраться.

— Не поможет! — уверенно заявил старик. — Кто до власти дорывается — тот сразу забывает, как живут внизу. У них простых друзей юности не бывает.

— Ну и ладно. Лишь бы долг вернул.

— Тогда тем более не поможет. И не узнает. Но прежде всего — не пустит.

Гробов Николай Александрович. А в юности — попросту Колька Могила…. Найти его оказалось нетрудно — как и заведено в большинстве миров, слуга народа жил в лучшей гостинице города. Где-то в середине поиска объявились «санитары» из спецбольницы. Нашли, но не сближались, маячили где-то на периферии чувств. Наверно, хотели узнать, к кому он сбежал — и зачем. То, что он просто возжелал жизни нормальных свободных людей, они не могли принять даже в виде допущения. Однозначно, у них в обиходе не было такого понятия, как свобода.

Тихо подъезжали и убывали лимузины. Из одного поднялся и уверенно зашагал к гостинице высокий, представительный чиновник. Ничего в нем не было от того запойного Кольки Гробова — Могилы, студента-первокурсника, каким его помнил Иван.

«Санитары» вскинулись. Их подопечный поднялся со скамьи! Он пошел! Пошел! Да как целеустремленно! Цель — Гробов!

Они столкнулись в холле. Из угла — внимательные взгляды. От стойки — внимательные взгляды. В спину — взгляды, как кинжалы. Но никто не идет на перехват, значит, время на действие есть.

Иван молча встал перед Гробовым. Брови чиновника чуть шевельнулись — вы ко мне?

— К тебе! — ответил взглядом Иван.

— А охрану….?

— К тебе! — нажал взглядом Иван, не отступая.

— Ну и где же эта охрана!..

— Пожалеешь…

Во взгляде Гробова мелькнула насмешка.

— Пройдемте в номер, — неожиданно предложил он вслух.

И указал безразличным взглядом, куда именно пройти.

— Ну и в чем, собственно, дело? — осведомился Гробов, когда дверь номера закрылась за его спиной.

Из кресла в углу легко поднялся мужчина — несомненно, из штангистов. Груда мышц переместилась к Ивану с подозрительным проворством. Условную фразу услышал, что ли? Но на перехват не идет, значит, время на действие по-прежнему есть.

— Здравствуй, Могила. (Я тебя помню! И ты меня — тоже! И не вздумай вилять.)

— Ну, здравствуй…учитель. (Посмотрим…) Каким ветром? (Чего здесь ищешь, все равно же ничего не получишь?)

Телохранитель наконец принял решение, хватанул за плечо железной лапищей. Такого не собьешь, не оттолкнешь. Такого только крутить! Иван чуть шагнул, чуть развернулся, и комната для толстяка бешено завертелась — дверь, стены, окно, дверь! Пошел отсчет секунд…

— У тебя интересный город. В нем стоит пожить. (И ты мне в этом поможешь!)

Телохранитель молниеносно схватил Ивана — ну, вот же он рядом! Опять — стены, стены, окна, двери, стены!..

— Я друзей юности к себе не беру, — откровенно сказал Гробов. — Потому что для них я — Могила. Это мешает. И мне. И друзьям юности.

— Да ну? Вообще-то должно быть наоборот… Ну, тогда просто верни долги. (Помнишь, откуда у тебя идея города? Помнишь, кто тебя заставил над ней работать, диссертации писать — и кто тебя от пьянства отучал, кто кормил после запоев тебя, такого талантливого?! Помнишь? Возвращай!)

Телохранитель ориентировался на удивление быстро. Как-то извернулся, оттолкнулся и мысленно уже потянулся-покрался-скользнул за оружием. Не возражаю! Только кобуру здесь оставь.

— Что было, того не было, — усмехнулся Гробов. — Свои проблемы сначала реши — потом условия диктуй. Ведь у тебя проблемы? Ведь ты уезжал? И что, вернулся? А знаешь, что сейчас у нас таких не любят? Ты ведь замазан, дружок юности! Иди сначала отмойся.

— Гнида ты, Коля, — сказал Иван. — Талантливый… а гнида.

На него накатила волна ярости, грозя утащить и утопить под собой. Номер виделся в багровых тонах. Время остановилось: замер на полу телохранитель, схватившийся за порванные ремни кобуры, застыл в боксерской стойке Гробов, отступивший за журнальный столик… ну да, он же и был боксером…

— Я приду. И не поможет тебе ни талант, ни чиновное могущество, ни твое иллюзорное искусство!

Грохнуло так, словно из пушки выстрелили. Под ухо. И следом — тишина.

Только дверь тонко-тонко дрожала в косяках.

— Что это было? — хрипло спросил телохранитель, поднимаясь с пола.

Гробов заворожено смотрел на обломки столика. На очень мелкие обломки. И пытался расслабиться. Он же не подходил к столику? Определенно, не подходил. А как тогда?…

— Ну и за что я плачу охране? — пробормотал Гробов. И повторил, жестче:

— За что?!

— А чтоб от бандитов защищали, — неожиданно спокойно отозвался здоровяк. — Или от попрошаек. А со своими коллегами мы не воюем. И на будущее запомните, Николай Александрович: о вероятности таких визитов нормальные работодатели сообщают заранее, а еще лучше, если решают такие проблемы сами.

Гробов ненавидяще глянул на силача. Их самих, оказывается, надо охранять! Но сдержался, лишь равнодушно информировал:

— Сообщать особо не о чем. Когда я его знавал, он был простым воспитателем детсада.

Телохранитель глянул на обломки столика, потрогал оторванную кобуру — у него явно имелись возражения. Но тут дверь распахнулась, и в номер влетели «санитары».

— Привет, коллеги! — только и сказал телохранитель.

«Санитары» достали его быстро. Спецмашина какое-то время просто катилась рядом, а он — он брел в никуда, и асфальт плыл и качался под ногами. Но время шло, и надо было жить.

Иван остановился и поднял руку. Раскрылись задние двери спецмашины, «санитар» буркнул:

— Ладно уж, садись, бегун. Подвезем.

В палате Иван впал в буйство, был жестоко избит, скован и поколот. И лишь потом накатила спасительная тьма.

2

Поезд качался, стучал, скрипел, в окно дуло, и чем восточнее, тем пронзительнее. Вдоль полотна тянулись хмурые ельники, под деревьями лежал снег. Начало мая.

Иван неотрывно глядел в окно. Здравствуй, нелюбимая родина, серый, нищий край. Богатая Сибирь — это для очень немногих, это для воров, бандитов и торговцев, что суть одни и те же. А для простых людей — пустой лес, тощие земли и постоянный выматывающий холод.

Он ушел чисто, оставив охрану «больницы» в недоумении. Его уже ищут, конечно. И будут искать, пока не найдут. Ну и что? Спрятаться и не жить?

Иван усмехнулся. Между побегом и поимкой вполне могла уместиться целая жизнь, если, конечно, правильно использовать шансы. Иван намеревался использовать шансы только правильно.

За спиной постоянно шумели демобилизованные. Они ехали домой и желали поделиться радостью со всеми. Особенно — с юными девицами. Не то чтобы девицы были категорически против, да и солдат было достаточно много, чтобы начать делиться радостью силой. По вагонам толкались лихие молодцы и счастливо орали:

— Под столом сидит пьяный ефрейтор,

Водку пьет и тихонько поет:

— Отслужил, слава тебе, господи!

Отслужил, слава тебе, господи…

К Ивану пару раз заглянули — а вдруг надо с кем-нибудь поделиться радостью? К сожалению, не надо было. Соседка Ивана, хмурая грубая тетка, так глянула на солдатиков, что их разом вымело. Но они не огорчились, нашли приключение где-то рядом. Возмущенные возгласы, громкие голоса и пьяные замечания возросли ближе к ночи. Иван поморщился. Ну куда деться от мира людей, если он — везде? Никуда. И гнет он, и гнет… остается что? Или поддаться, присоединиться — или согнуть мир под себя. Второе невозможно по техническим причинам. Но можно поменять кое-что рядом с собой. Ровно на столько, на сколько хватает сил…

Солдатики нежно объясняли что-то девочке у окна. Парню, что сидел рядом, объясняли тоже, поводя кулаками у его носа. Легкий шум и гам, привычная картина «Отдых бойцов после тягот и лишений службы».

— А гражданских нехорошо обижать, — миролюбиво заметил Иван. — Предлагаю одуматься — и идти спать. Пока милицию не вызвал.

Часть солдат перенесла внимание на Ивана — так, ничего особенного. Черный тигр дремал, восстанавливаясь после ранений, а без боевого скафандра фигура Ивана впечатления не производила.

— А мы и есть милиция! — радостно сообщил наглый рыжий солдатик. — Бывший командир отделения оперативной группы войск «Барс», будущий командир отделения отдельного батальона МВД спецназначения, титр бронепехота, Сергей Настащук — честь имею! Ну и кого ты хочешь тут вызывать, архар?

Солдатик распрямился. Был он крепко сбитым и очень даже уверенным в себе. Тренировался, наверно, много.

— Вот и не позорь честь, — посоветовал Иван. — Разгони своих придурков по лавкам. Милиция призвана защищать слабых.

Сержант гадко улыбнулся:

— А ты где это видел?

— На Асторе, например. А сейчас увижу и здесь. Брысь по лавкам. Я бы в императорской гвардии таким, как вы, только туалет доверил бы чистить. И то под присмотром.

Солдаты оживились. Они не очень-то поняли что-то там про Астору, но слово гвардия им было знакомо — и уже неважно, императорская она или еще какая.

— Ага, гвардия! Обламывали рога и гвардии!

Неизвестно, чем бы все кончилось, но в купе заглянул сержант-татарин.

— Э, ты солдат, я солдат, зачем гражданских обижать?

Сержант мудро решил, что этих слов достаточно, и повторял их до тех пор, пока солдаты не ушли.

— Мы продолжим разговор! — пообещал рыжий. — И для кого-то он кончится оч-чень плохо и больно…

Сержант-татарин рассмеялся, обнял рыжего за плечи, подмигнул Ивану, и они удалились искать приключений в другом месте. Иван же поразмышлял — и остался, присел на уголок скамьи, прикрыл глаза.

— Помощь не требовалась! — заявила девушка, поправляя рубашку. — Я же их всех контролировала.

Она была маленькая, крепкая, светлые волосы рассыпались по плечам, нос задорно вздернут. Видимо, занималась каратэ, если уж что-то «контролировала». Парень-попутчик задумчиво тер скулу — успел получить от кого-то из защитников. Он поглядывал на Ивана в затруднении — тот сидел на его месте.

Вскоре в купе заглянул солдат, пошарил свинцовым взглядом и ткнул в парня — выйди-ка на профилактическую беседу!

— Я за него, — заявил Иван.

Солдат был не против — потому что, конечно, был не один. Иван осмотрелся, вздохнул — и дал ближайшему в глаз. Ну, ищут ребята приключений, что тут поделаешь!

И в вагоне наконец-то воцарилась долгожданная ночная тишина.

3

Как это было гадко! — с чувством сказала девушка. — Вы, конечно, специалист, видно по всему…

— Зверь! — охотно поддержала ее соседка. — Развелось нынче таких, научились убивать, на наши-то денежки, вот и распускают руки! Лучше бы мафию гонял — небось их-то страшновато? Изувечил солдатиков, уголовник…

Заглянул к девушке и ее знакомый, перешедший в другое купе. Он тоже высказал свое мнение:

— Я, конечно, преклоняюсь перед твоей силой, но на фиг оно нужно? Что ты доказал в итоге? Ничего. А подколоть тебя всегда можно, ты же не бессмертный. Ты не обижайся, но вот дергался ты зря.

Потом на станции проводница завела в вагон милицейский патруль.

— Вот этот! — указала она. — Драку устроил, пол кровью забрызгали, просто ужас!

Милиция — это было уже плохо. Но заявился рыжий солдатик с аккуратным фингалом.

— О чем базар? — угрюмо осведомился он. — Ну моя это кровь. Носом пошла. Давление у меня, в носу.

Патрульные уставились на фингал.

— Вам же не жаловались? — напомнил солдат. — И не пожалуются. Это наши внутренние дела, вам без надобности.

Патрульные подумали и тоже пришли к выводу, что им без надобности — никто ведь не жалуется!

— В расчете, — непонятно буркнул солдатик, хлопнул Ивана по плечу и убыл.

Инцидент угас потихоньку, только всю дорогу мамы пугали в вагоне детей:

— Не ходите одни, там пьяный дядька дерется!

Самая храбрая девчушка заглядывала в купе к Ивану, делала круглые глаза и определяла:

— Дядька дурак!


Небо Асторы горело. Начинались буйные карнавалы Ближнего Космоса.

Санго Риот примерял костюм для Главной Ночи.

— Не вздумай идти вот в этом! — с угрозой предупредил он, имея в виду потертый скафандр воина динго.

— Я вообще не иду, — сообщил Иван. — Дикость какая-то: в космической цивилизации культивируют реликты купальской ночи! А я вот не хочу улучшать плодородие почв.

— Э-э?

Санго Риот задумчиво выслушал разъяснения Ивана про купальскую ночь. Как будто он ничего не знал про Землю!

— Похоже, — обронил он. — Значит, так…Дом, еще один такой же костюм — по мерке хозяина!

Дом почтительно колыхнулся. Взглядом Санго Риот приказал следовать за собой. Они вроде бы были друзьями, но Санго Риот — большой начальник в Границе, а власть… уродует. Так что — приказал.

— Ты у нас главный знаток Асторы, — раздраженно сказал большой начальник. — Только в карнавалах ничего не смыслишь! Вот слушай и вникай! Карнавалы похожи на купальскую ночь только внешне. На самом деле они — часть философской системы САН. Важная часть! Но ты же не изучал философию? Нет. Чтоб немножко понять, что это такое, ты и должен пройти все ступени Главной Ночи! И вообще все в Ближнем Космосе за честь считают получить приглашение на карнавалы, и только ты один, как самый…! Тоже мне, допущенный к тайнам Асторы!..

Санго Риот до сих пор бесился при одной мысли, что кто-то признается на Асторе более своим, чем он, такой большой начальник.

— Не пойду, — из вредности сказал Иван. — Я свободная личность или нет?

Он не мог удержаться от подзуживаний — уж очень забавно злился гигант.

— А что такое приказ, свободная личность знает? Или свободная личность уже не состоит в рядах защитников Асторы?!

— Знаю. Состою, — покорно признал Иван. — Но любовь по приказу — это чересчур даже для идиотизма Границы…

— Да ты просто постарайся понять, что же ты защищаешь на самом деле! — рявкнул Санго Риот. — Пойдешь танцевать — и чтоб отплясывал, как мотылек у светильника! А утром доложишь, как прошел разговор под шепчущими звездами! Ее я тоже спрошу, так что не планируй соврать!

— Кустов не хватит же! — заметил Иван. — Сам говорил, на карнавалах миллионы гостей!

— Ты работаешь в эфемере! — ядовито напомнил Санго Риот. — Должен понимать, куда могут разместиться миллионы гостей! Ну а для тебя — и твоей несчастной дамы! — так и быть, зарезервируем кустики!

По черно-зеленому небу двигались разноцветные облака. Иван бродил по танцующей многомиллионной толпе. Его затертый черный скафандр, наверно, в глазах веселящихся выглядел великой бестактностью в Главную Ночь. Издалека грозил взглядом Санго Риот. Иван независимо отвернулся, осмотрел толпу. Асторянки были прекрасны — все до одной. А на скамейке в кустах Белого Огня сидела невзрачная, совсем земная девчонка — долговязая, неловкая и подавленная. Совсем земная — вот только за спиной у нее дрожали радужные прозрачные крылья.

— Ты что здесь делаешь? — вырвалось у Ивана.

Она молча подняла на него настороженный взгляд. Иван поморщился: как всегда, как везде, дети никому не были нужны.

Ему стоило великих трудов немножко растормошить и разговорить ее. Но все-таки наступил момент, когда она, забыв стеснительность, закружилась в танце «Где ты, где ты?», улетая в кусты, дразнясь и смеясь.

— Ты школьница? — осторожно поинтересовался Иван под утро.

— Ты школьник! — развеселилась она. — А я работаю!

— Вот это да! Кем?

Она сказала какое-то слово, Иван его, естественно, не понял, и тогда, подбирая слова из школьного диалекта, девочка пробормотала:

— Я умею… отдавать людям гармонию? Учу, объясняю. Учитель, вот как это у вас.

— Интересно, — недоверчиво заметил Иван. — Я когда-то тем же занимался.

Он получил в ответ такой же недоверчивый взгляд девочки, и от этого они рассмеялись и протянули друг другу руки:

— Будем друзьями!..


— Иаллованна, да? — переспросил скептически Санго Риот. — Из Парящей Расы? Ну, если ты не врешь, тогда ты первый, кто сумел познакомиться с кем-то из их народа. Но ты врешь.

— А ты спроси у нее, как грозился!

— Я не самоубийца! — возмутился Санго Риот. — Иаллованна — принцесса правящего Дома! Меня к ней и близко не подпустят! Тебя тем более! А ее близко не подпустят к карнавалу! Так что ты врешь!

Иван промолчал. Он-то помнил летящие волосы девочки — и знак королевской власти над ними…


— Вы разговариваете во сне, — шепотом сказала девушка. — А вокруг такие странные тени… с крыльями. И… я видела… кто она?

— Похожая на тебя? — улыбнулся Иван. — Иаллованна, моя очень далекая подружка. Принцесса Парящей Расы.

— Врете, — облегченно вздохнула девушка. Помолчала и спросила:

— А где вы с ней познакомились?

— В принципе — там же, где и с тобой. На карнавале Главной Ночи.

— ???

— Главная Ночь, — пробормотал Иван. — Ночь нечаянного знакомства, первое трепетное прикосновение к родственной душе… когда неважно, кто ты, где ты… под сияющим ли небом Асторы, в темном ли поезде… важно лишь то, что есть две родные души — ты и я…

— Не помню, чтобы я на что-то соглашалась, — агрессивно перебила девушка. — От вашей Главной Ночи отдает пошлостью, и я догадываюсь, какой такой карнавал имеется в виду.

— Вот и я так же считал, — кивнул Иван.

Женщина с верхней полки неприязненно следила за ними. Их нежное воркование отравляло ее безрадостную бледную жизнь. Но она наблюдала за ними с каким-то болезненным вниманием. Ночью она увидела: руки мужчины бережно касаются волос девушки. И еще — и это точно ей померещилось! — за спиной у девушки дрожали, мерцая в полутьме, прозрачные радужные крылья. Женщина злобно вздохнула, отвернулась к стенке — и заснула. Утром ее разбудили голоса. На нижних полках сидели солдаты с рыжим сержантом во главе и слушали, как Иван что-то рассказывает. Места всем не хватало, и светловолосая распутница невинно устроилась у мужчины на коленях!

4

За разговорами они чуть не прозевали ее станцию.

— Меня зовут Ева, — торопливо сказала она перед уходом. — Я Ева, а не Иаллованна! Вот мой адрес. Пиши. Я буду ждать, так что пиши обязательно!

— В гости когда приехать? — коварно поинтересовался Иван.

Ева смущенно замялась. Безумная дружба длиной в целую ночь — это одно. Это необычно, это интригующе. А куда от стыда деться, если Иван заявится к ней в гости, например, в их студенческое общежитие? Он же… потертый!

— Ладно уж, не приеду! — развеселился Иван.

Заглянул в купе трезвый сержант Настащук. Подхватил сумку девушки — и твердо отдал честь сидящему Ивану.

— Удачи вам, Иван Александрович! — серьезно пожелал он. — Было очень… познавательно с вами познакомиться!

И они ушли. Вагон без них сразу опустел, хоть и был полон. Что ж, одиночество — родное для Ивана состояние.

— У нас вся армия такая слабая? — не удержалась от издевки Ева, разглядывая синяк под глазом у провожатого.

Они прощались на пустынном перроне, но что-то все никак не могли проститься.

— Мы не армия, мы оперативные войска! — не к месту взялся уточнять сержант. — Мы гораздо лучше, мы самые…

— То-то все с синяками…

— Это особый случай, — угрюмо помолчав, возразил сержант. — Он ведь не сильнее нас. Просто… за ним правда. Мы ведь и не сопротивлялись… по большому счету. Понимали, что за дело получаем.

Ева чутко глянула на него — и опомнилась.

— Извини, ладно? — попросила она. — Трудно вот так, сразу, избавиться от мелочности. Я стараюсь, но…

— Ты богиня, что ли? — удивился сержант — От наших-то девок извинений не дождешься.

Они уставились друг на друга.

— Но мы ведь не верим ему, правда? — неуверенно сказала Ева.

— Сказки! — поддержал ее Настащук. — Астора — сон, прекрасный и неповторимый!

И они облегченно рассмеялись.

— И… знаешь что? — решилась Ева. — Заглядывай в гости!

Настащук внимательно посмотрел на нее, словно оценивал, достойна ли она его общества. Странно, но девушка не обиделась. Она вдруг увидела, что перед ней не глупый пьяный солдат, а много переживший, повидавший смерть воин. И он имел право оценивать.

— Я приду, — наконец сказал он. — Сегодня.

Помолчал, решаясь, — и церемонно опустился перед ней на одно колено, принося безмолвную присягу верности.

5

Ушла Ева — словно погас солнечный лучик.

Иван застыл у окна. Мелькали станции, текли мысли… Этот мир был похож, очень похож на его родину. И одновременно очень не похож. Не было в мире Ивана бронепехоты. Откуда-то объявилась новая, бесцеремонная Сила. Где-то в бесконечных лабиринтах Хранилища мерцало узнавание — Астора уже встречалась с подобным! Да только где оно теперь, Хранилище, за какими далями? Какие немереные силы нужны, чтоб дозваться, услышать отклик, ощутить волну поддерживающей мощи? Связь, конечно же, осталась — ведь даже простые люди наделены и интуицией, и предвидением… иногда. Зёгэн способен на большее — но все равно это не что иное, как интуиция. Особенно после таких ранений.

Да, и Орлиное Гнездо не сияло белоснежными стенами над тайгой в мире, где Иван простился с родной землей, как думалось, навсегда. Была мечта о Городе, где мелочный быт изничтожен — и открыта дорога к совершенствованию человека. Ну да, коммунистические идеалы — так ведь и не придумало пока что человечество ничего более светлого. Да, была мечта, и были проекты, и серьезные работы в студенческом КБ, и защита диссертаций товарищем Гробовым, и азарт юных романтиков. Выдумка вдруг реализовалась здесь мощными бастионами города-эксперимента, прототипа внеземных поселений будущего. Откуда-то пришли гигантские средства, кто-то поддержал могучим плечом начинание, не сулящее скорых выгод, а сулящее массу новых проблем, не решенных даже на уровне теории. Что ж это за плечо такое, пожалуй, посильнее самого государства?

Но, может, все объясняется временем? Десять лет! Ого, это срок! За десять лет можно воздвигнуть империю и обрушить ее в прах, и еще останется время засеять руины травой. Десять лет иногда — больше эпохи. Но не было ранее такой скорости перемен на родине Ивана, а были столетние, тягучие, цикличные изменения. Не та кровь у сограждан. Может, здесь слишком холодно?

Иван закрыл глаза. Его мир, не его мир… и что? Везде надо жить. А жить получается только так, как умеется. То есть — опять бой против всего мира, и сил хватит лишь на изменение мира вокруг себя… ну и что? Зато здесь жить… перспективно.

Поезд нес Ивана сквозь тайгу к сияющему городу-сказке, и в душе у него теплым светлячком оживала надежда. Кажется, он-таки нашел свое место в мире.

Он открыл глаза, только когда профессионально доброжелательный голос разнесся по всем вагонам:

— Орлиное Гнездо, поспешите с высадкой, стоянка всего десять минут, удачи, дорогие пассажиры…

Поспешить — это нетрудно. У него даже сумки в руках не было.

6

Доброе утро, мой город! Это я, Дед, не признал?

Но он спит еще, мой город, потому что пять часов утра. Город спит, а я — нет. Тихо чмокает дверь, коридор-аллея встречает прохладой, шелестом листвы и легким ветром. Стен не видно, сплошная ползучая зелень. Дай волю профессору Нецветаеву, и от коридоров останутся тропки, а остальное, даже каменные тротуарные плиты, будут распаханы и засажены. У него, видите ли, великий биологический эксперимент. Хм. Ему не то что дай волю, а просто выкрути одну руку, а не две, и результат будет тот же — тропка в джунглях. Городу безумно повезло на главного озеленителя. Я профессору по-хорошему завидую. Светлая голова, фанатик царства растений. А вот царство людей он терпеть не может, и работать с ним трудно.

Встал я не один. Мой родной командирский корпус уже в деле. Хотя — мы же в деле круглосуточно… Мимо пробегают в тренировочных костюмах здоровенные ребята. Коллеги-командиры из боевых пятерок. А вот и пятерка Кузьмина — особая пятерка. Им в спортзал, на тренировки по боевой подготовке. Их пятерку капитан Кин берет и на настоящие захваты, с перестрелками и поножовщиной. Сам Саша Кузьмин, белокурый атлет, воплощение скандинавского божества, дружелюбно помахал мне рукой. Он знает и помнит и меня, и весь командирский корпус, да и роту курсантов, наверно. Он — настоящий командир, могучий, надежный, невозмутимый и корректный, способный решить любую проблему. Не то, что я.

А что я? Я не молод, под морщинами лица не видать. Низкорослый, слабый, суставы разбиты за десятилетия бессмысленной работы, о которой вспоминать не хочется. У меня слабеют ноги при сильных нагрузках, я теряюсь в критических ситуациях. Я боюсь наглецов и не уверен в себе. И за что меня взяли в командирский корпус? Командиры зовут меня Дедом. Даже те, кто старше меня. Ну и что? Зато — я знаю точно — если меня уберут из корпуса и из города, я умру в тот же день. От тоски. Мой Город. Мой корпус. Они для меня больше, чем жизнь. Моя последняя любовь.

Коридор ведет в оранжерею, если не сворачивать на пандус спуска. Я не сворачиваю. Башни зимних садов — мои любимые места пребывания. Наверно, что-то есть во мне от профессора Нецветаева. Червяк я земляной…

В этой башне — влажный режим. Вода везде. Листва блестит. Цветы еще закрыты, но скоро включатся светильники, и тогда будет чем полюбоваться. Но мне и сейчас здесь хорошо. Я провожу контрольные замеры — а их очень много, как и в любом научном эксперименте. Профессор Нецветаев просил помочь, а я люблю работать на земле. А профессор любит, когда кто-то еще участвует в бескорыстном служении науке. Когда он получит результаты моих замеров, может, его сердце немножко смягчится, и он будет меньше орать на своих бедных стажерок.

А вот и коммерческий сектор — огурцы. Ну и кто вопил о надежности автоматических систем возделывания? Не помню, но натравлю профессора, он найдет виновника и загрызет. А пока придется устранить недоделки вручную. Ничего страшного. Подумаешь, пропущу утреннюю игру в футбол. Моя команда сумеет проиграть и без меня.

Конечно, замеры должны делать лаборанты профессора. А подвязывать плети — операторы зимних садов. Только их надо заставлять, а потом контролировать, иначе сделают кое-как. Мы, конечно, и заставляем, и контролируем, но природа человеческая — очень косная, трудно поддающаяся изменениям структура, и потуги наши… малозаметны на фоне привычной лени и разгильдяйства. А действенных средств вроде безработицы, голода или простого кнута у нас, к сожалению, нет. Город будущего, торжество коммунистических идеалов — то есть бесплатные кафе на каждом уровне, обильная зарплата, роскошное жилье, автоматика везде… Если я правильно понимаю, эта проблема не решена даже теоретически. А нам ее решать на практике, причем прямо сейчас.

Я подвязываю плети, машинально проверяю посадки на признаки заболеваний, а в голове крутятся печальные размышления о том, что Город не нужен никому, кроме командиров. Никому, кроме нас. Командирский корпус кажется незыблемым и вечным, но я прожил достаточно, чтобы понимать — вечного не бывает. Особенно это касается человеческих сообществ. Цивилизации — и те рушатся.

Пологий пандус ведет меня к башням Золотых ворот. Там — общественный исполком, там же командирское кафе. Я невольно улыбаюсь. Командирское кафе — это, я вам признаюсь, забавное явление. Постоянно кипящий котел юмора, сарказма, насмешек, сочувствия… но там же можно просто отдохнуть от всего, посидеть в молчании, поговорить с друзьями… там настоящая жизнь. Командирское кафе ничем не отличается от прочих кафе-автоматов: те же столики-розетки, автоматы выдачи блюд, постоянно техник-ремонтник копается в недрах уборочной машины, потолок в витражах, пол в сияющих пятнах света… Но в этом кафе собираются командиры. А также те, кто ими обижен и желает чего-нибудь высказать в неформальной обстановке. Тот же профессор Нецветаев, не к завтраку будь помянут. Мда. Кстати про обиженных: эта мысль мне напомнила кое о чем. В общей массе жители Города — это ученые, его создавшие и его настраивающие. Они — заинтересованные лица и в силу этого о своем детище как-то заботятся. С ними, в целом, не так уж трудно сработаться. Но с ними приехали, заселились (и уже не выведешь!) их жены, тещи, дети. Дети — вообще чума нашего светлого послезавтра, головная боль командирскому корпусу и куча неразрешимых проблем. Но не о них речь. Жены ученых тоже рвутся где-то поработать, ибо заработки у нас ого-го! И работают, несмотря на то, что все автоматизировано и без очень высокого образования, подкрепленного творческой составляющей, работать негде. Они работают — и приносят свою (!!!) манеру в четкие ритмы жизни нашего Города. На Сортировочную б их всех! И ведь технически это выполнимо, потому что все, живущие здесь, прежнюю жилплощадь вовсе не потеряли, а на эту права не имеют, так как — эксперимент. Но Гробов запретил трогать членов семей. Других-то мы выселяем на Сортировочную с присвистом… Это я к тому, что сидит одна такая (член семьи, чтоб ее…) не где-то, а на регистрации прибывающих, являясь для них первым впечатлением, лицом Города, так сказать. Вялая, но злобная, тупая, но упрямая, ленивая, но хитрая — но в первую очередь наглая. С лицом Городу обидно не повезло. И я возложил на себя обязанность это лицо…ретушировать. А сегодня ж она, эта мадам Немоляева, на дежурстве, и сегодня же утром — поезд с Большой Земли. И что же? Выходит, все в командирское кафе, а я — к закусочным автоматам и бегом к залу регистрации!

Кнопки шифрозамка пискнули, люк технических коммуникаций отвалился, признав своего. Вообще-то официальные дороги в городе — пандусы, серпантином оплетающие оба кольца Города. Это удобные, красивые, но длинные и медленные пути. Мы, командиры, ходим напрямую. Шахта коммуникаций — вот она. Цепляюсь страховкой за крюк скоростного подъемника, жму пульт — и только пятки сверкнули в воздухе! Через пару минут я уже вываливаюсь из люка в зале регистрации. Местная шпана — извиняюсь, детишки научных работников — нагло пялится, как именно я запираю замок. Пяльтесь, уроды, не поможет. После того как в системе коммуникаций пошалили некие детишки с парой серьезных исходов, замки заменили. И какие кнопки жать, сейчас совершенно неважно. Люк открывает система опознания «свой-чужой», скопированная с защищенных помещений лабораторий биологического оружия.

7

Над хмурой тайгой в лучах солнца ослепительно сияла белоснежная крепость. Стены белые, а окна — зеркальные. Да и те, как в настоящих замках, далековато от земли. Город опоясывала речка в искусственных берегах. Гранит. А русло-то глубокое. Защитная система? А зачем она экспериментальному поселению под эгидой военно-космических сил, прообразу марсианских баз?

Немногие прибывшие зашагали по ажурному мостику через ров-речку прямо ко входу с противной надписью поверху. Пропускной пункт. Пропуска у Ивана, конечно, не было, а без него, получается, никак. И что делать?

Что-то шевельнулось, блеснуло далеко вверху, и Иван непроизвольно зашагнул с разворотом за спины впереди идущих. Мертвый луч следящего устройства равнодушно обшарил людей. Иван поднял голову: на краю крыши раскинуло суставчатые лапы странное механическое существо. Монтажный кран-паук. Всего лишь безмозглое железо. Но внутри прозрачной капли-кабины сидел внимательный, настороженный наблюдатель, и это было странно. Все же — защитная система? Это на мирной-то Земле? А еще это было плохо. Невидимые радиоволны уже понесли сигнал опасности, затрезвонили на весь Город:

— Опасность, неадекватная реакция!

Прятаться не имело смысла. Иван махнул далекому наблюдателю рукой и не торопясь зашагал к залу регистрации.

Щелкнул наушник командирской связи у Деда, и голос дежурного оператора паука прошелестел:

— Кто из наших на регистрации, внимание на мужчину в черном. Он как-то засек луч сканера и ушел от досмотра. Тому, кто докажет, что это фантастика, лично пожму руку!

Дед хмыкнул. Дежурный оператор славился стальной хваткой и любил хвастаться рукопожатиями, от которых слипались пальцы.

Значит, клиент замечает луч сканера. А как? Что у него за оборудование такое, как оно может выглядеть? И Немоляева еще на регистрации, как некстати-то. Хотя она всегда некстати…

Все же о Городе Дед знал — или догадывался — побольше оператора паука просто в силу своего жизненного опыта. Знал такое, что вполне допускало появление у Города сомнительных личностей с необычной аппаратурой. Да только не зря стены из монолитного ажур-бетона. Не зря окна из бронированного стекла. Не случайно пропускной пункт оснащен двумя контурами — и больше никаких входов. Немоляевой бы еще не было! Ну да ладно. Сигнал прошел, и скоро здесь объявится одна из боевых пятерок — на всякий случай. А боевая пятерка — это, мягко говоря, Сила! Так что слабакам вроде Деда можно спокойно идти завтракать — без него разберутся.

В небольшом зале пропускного пункта никто не стал задерживаться. Весело гомоня, люди двинулись к лопастям пропускной системы. Иван печально огляделся. И где взять этот пропуск? Выписать, что ли?

За стойкой регистрации невзрачная болезненная женщина что-то упорно искала в бумагах.

— Мне бы пропуск выписать, — вежливо сказал Иван.

Женщина даже не подняла головы. Иван вспомнил Границу, вздохнул и приготовился ждать.

— Немоляева? — раздался бесстрастный голос, и женщина упрямо поджала губы.

Высокий юноша, прилизанностью прически и костюма напоминающий манекенных красавцев индийского кино, бесцеремонно наклонился над женщиной и положил ладони на пульт компьютера.

— Командир Елисеева, — отозвался на запрос чудесный женский голос.

— Лена, проверь этого гражданина на права доступа в Город.

Юноша не глядя протянул руку в окошко, и Иван, поколебавшись, вложил в нее свой единственный документ — справку из психбольницы. Руки юноши были безупречно чисты и ухожены, разве что без маникюра.

— Проверка закончена, — чарующим голосом сообщил компьютер. — Город такого человека не запрашивал. Но он проходит по белому списку. Если ты знаешь, белый список…

— Я знаю. Спасибо, Леночка.

Темные глаза индийского красавца холодно изучали Ивана. Кажется, юноша решал, возвращать ли справку. Вернул все же.

— Командир Гафаров, — представился он, по неистребимой военной привычке вскинув голову. — Что привело вас к нам?

Но беседе помешали. У ротора пропускного турникета бдила веселая тетенька, улыбалась знакомцам — почти всем — а остальных хватала за пропуска. Командир мгновенно выделил жизнерадостную компанию, кстати, из знакомцев вахтерши, и в несколько шагов перекрыл им проход. В отличие от вахтерши он работал по-настоящему.

— Со спиртным на Сортировочную, а у нас сухой закон.

— А у нас мокрый, и права не имеете! — естественно откликнулись ребята, легкомысленно оценившие ситуацию в свою пользу как пятеро против единицы.

Мускулы у ребят так и выпирали. Ну как с такой фактурой не пройти? Естественно, они попытались. Командир действовал сразу и не задумываясь о последствиях. Лидер компании осел на пол, сумка со спиртным ушла к юноше, а за его спиной из люка выступила девушка в такой же форме защитного цвета, золотые волосы по плечам вразлет. Из заплечной кобуры она плавным движением достала диковинное прозрачное, словно стеклянное, оружие.

— Опаньки! — оценил лидер с пола. — Командирская шобла подвалила? Так мы сдаемся тогда.

Развеселая компания потащилась за теткой оформлять изъятие запретного груза и штраф. Иван шагнул вперед.

— Я хочу жить в вашем городе, командир.

— Вакансий нет, — рассеянно сообщил юноша, думая о чем-то своем. — Нам не нужны грузчики, дворники, сторожа и им подобные. Город автоматизирован.

— А кто нужен? — поинтересовался Иван на всякий случай.

Что-то дрогнуло в манекенном лице юноши.

— Знать бы, кто нам нужен, — пробормотал он, обращаясь к девушке. — А ученым и в столице неплохо.

Иван усмехнулся. Он хорошо понимал его. Когда-то, в забытой юности, он сам был таким.

— По странным, непонятным законам, — произнес Иван в спину командиру, — люди начинают стремиться друг к другу, как маленькие упорные магнитики; они находят друг друга по мельчайшим приметам среди тысяч людей. Рождается… братство. Оно забирает в себя сердца и чаяния людей, оно сливается с их жизнью — и после этого кажется, что невозможно жить иначе. А потом братство взрослеет, вырастает… и становится страшно, что оно может состариться — и умереть. Так?

Командиры — плечом к плечу — внимательно смотрели незнакомцу в глаза.

— Вы — наш, — наконец решил командир. — Я — лидер-два боевой пятерки. Кем считать вас?

Иван озадачился. А правда, кто он?

— Воин ордена динго, — наконец честно сказал он. — Защитник прекрасной Асторы.

Если командир и удивился, то не подал виду. Он вообще был бесстрастным, командир Гафаров.

— Прошу в наш Город.

Широкие коридоры-проспекты плавно изгибались вверх, по стенам вились лианы. В глаза внезапно било солнце сквозь зелень зимних садов. Свет и зелень везде. Носились на роликах дети.

— Они все жили на нашем Севере, — понял Иван. — Вот откуда мечта об апельсиновых садах. Мечта, ставшая реальностью. Что же за Сила их поддержала?

— Вам понравился наш Город? — вежливо поинтересовался юноша.

— Мое сердце отдано эфемеру, командир.

— Судьба, — согласился юноша. — Вот ваши… апартаменты. В них есть все. Кафе-автоматы у нас бесплатные, ближайшее вы видели по пути сюда. Если возникнут вопросы — а они возникнут обязательно — то это ко мне. Я — командир этого блока. Вот с работой у нас действительно сложно. Город экспериментальный, все автоматизировано, и автоматика нового типа, старые знания бесполезны. Но вы ведь и не инженер? Если я правильно вас оценил, то вы — воин. Тогда ваше место среди командиров. Нам очень нужны настоящие воины. Да, и просьба на прощание: поменяйте обязательно свою одежду. Хотя бы на чистую. Но вообще-то у нас в Городе очень тепло, и все одеваются — вы и сами наверняка отметили — на грани приличий… Удачи вам. Командирский корпус ждет вас.

Он нашел ее безошибочно. Школа, даже упрятанная во внутреннем производственном кольце, даже без привычной спортплощадки, без клумб у входа все равно оставалась школой. У крыльца шумели дети. Что-то пыталась командовать молодая учительница.

Здравствуйте, дети. Вот я и вернулся к вам. Я знаю, чему вас учить. Я знаю, как вас учить. Вы нужны мне, дети несчастного мира. Вместе, шаг за шагом, мы с вами пойдем в светлое будущее.

Он не сказал этих слов. Шумели, вопили, носились дети, огибая замершую на камне черную безмолвную фигуру, словно это был еще один валун.

8

Кто мечтает пожить в светлом будущем — тот дурак. Я просыпаюсь там каждое утро. Меня окружает то, чего вы никогда в своей жизни не увидите. Только с недосыпу фантастика раздражает так же, как ваше унылое сегодня.

— Дед! Де-е-е-д! Вставай! Сбегай на горшок — и на дежурство!

Дед — это я. И никакое светлое будущее не способно защитить от хамства сопляка-диспетчера. Наоборот, способствует. Знакомьтесь, система радиосвязи «Дальний прыжок», не экранируется, не ломается. Технологии далекого послезавтра — и сопляк-диспетчер. Вот в чем проблема.

Однако, слава Диспетчеру, я проснулся, и надо бежать… а горшки в нашем светлом послезавтра такие, что лучше не описывать, а то вас в ваши ватерклозеты больше не потянет.

Душ, бассейн, тренажерный зал, снова душ и командирское кафе — таков мой сегодняшний путь на работу. Мое дежурство — в комнате Дураков. Так мы называем справочную службу Информатория. Почему комната Дураков? Попробуйте изо дня в день, подробно, отвечать на одни и те же вопросы, чтобы услышать их снова и снова — тогда догадаетесь.

Все знают, что невозможно построить светлое будущее в отдельно взятом городе. Но некие молодые нахалы этому не поверили, собрались вместе и построили. Так что уверяю всех — построить можно! Современные технологии позволяют. Только нужно ли это? Я вовсе не против того, чтобы была решена проблема нехватки жилья — мы ее и решили, кстати. Я не уверен, что смогу решить проблемы, возникающие из-за обилия жилья. Не может быть? Так считает половина страны. Вот и перегружают наши телефоны, домогаясь жить у нас — ведь прежнее жилье тоже их собственностью остается! А я сижу в комнате Дураков и отговариваю, отговариваю, поначалу даже вежливо:

— Да, Город. Да, Орлиное Гнездо. Странно, но не более, чем ваш Архангельск… нет, не требуются. Почему не выслушал? Наоборот, очень внимательно. Вы медсестра, здесь таких нет и не нужно. У нас система санитарии от института космической медицины, и специалисты оттуда же, и командирский корпус у них же проходил первичную подготовку. Нет, вы не сможете. Обычные болезни лечим сами, а в других болячках даже ученые института не могут разобраться. Муж-шофер? Вот именно: нет и не нужно. Автотранспорт запрещен. Про экологию знаете? Нет, я и в мыслях не держу смеяться над вашей очевидной необразованностью, что вы… всего хорошего.

— Да, Город. Да, неестественно. Но не более, чем ваш Вышний Волочек. Квартиры не обмениваются, это собственность Города. Пожалуйста, хоть в ЮНЕСКО. И не продаются. Верю, что миллиардер, но не продаются. Нет, не слухи. Роботизация, вы правильно произнесли это слово. Что вы, я не смеюсь над вашей неграмотностью! Нет, не требуются. Шашлыки у нас делают в автоматических круглосуточных кафе. Верю охотно, что у вас вкуснее, но там — бесплатно. Нет, вы не сможете, еда у нас готовится без поваров, а с другими проблемами у нас профессора из института космического жизнеобеспечения разбираются, кстати, не очень успешно. Может, им консультант по шашлыкам и требуется… всего хорошего.

— Да, Город. Конечно, Орлиногнездск правильнее, но мы референдумом решили не ломать языки. Вот именно, все по закону. Нет, юристы нам не нужны. Пусть звучит так: нужны везде, кроме здесь. Таких нет и не нужно… а на то есть корпус командиров. Мы и следим за порядком. Мы же судим, и … нет не садим — выселяем на Сортировочную. Да, закон есть. Корпус командиров — спецподразделение космических войск. А как же, и звания, и год за три, как в полете… а спецназовскую подготовку пройдете? Упаси Боже, я даже слова такого не знаю — «издевательство»! По телефону не видно, какой у вас вес. Всего… желаю дожить до преклонных..

Надеюсь, вы уже увидели проблему? Вот именно: с автоматизацией, роботизацией инфраструктуры отпала потребность в большинстве профессий. Нам не нужны строители, водители, повара и доктора, технички, машинистки… а кто нам нужен, без кого мы задыхаемся и погибаем, тем и в столице неплохо. Жилье есть, а кому в нем жить? Светлому будущему еще надо соответствовать, вот в чем проблема. И висит она не где-то, а у меня на шее.

Телефоны дымят, во мне искрит, самые вежливые ответы уже начинаются с «какого черта?!», еще немного, и начну бить все, издающее звуки телефонного вызова.

От нервного срыва меня спасает тревога. За что люблю свою работу, так это за моменты истины, когда вот оно, Зло, а вот мы, командиры, к плечу плечо! Тревога!!!

Может, Город странен с обычной точки зрения. Но он удобен для нас, командиров, он обкатан, как надежная боевая машина. Он не что иное, как огромная крепостная стена, вся в норах, где мы и живем. Проникнуть туда без нашего согласия можно разве что на тяжелом танке. Но и на этот случай есть у командиров кое-что в запасе…

Тревога! Закрываются Золотые ворота, служебные люки и грузовой порт. Город герметично закупорен и готов ко всему.

Прыжком влетаю в боевую сбрую, проверяю спецсредства уже на ходу. Если жители Города ходят по коридорам и серпантинам, то командиры передвигаются по коммуникационным вертикалям. Делается это так: кодом открываешь люк, цепляешься подвеской к подъемнику, возносишь молитву Всевышнему, чтоб не оборвало чего, давишь кнопку — рывок! — вылетаешь на крышу ногами вверх! Настоящая катапульта, а ведь была когда-то заурядным подъемником.

Меня выбросило первым, и я сразу помчался к монтажному крану-пауку. Бывшему крану, естественно. После доводки он стал опускать и поднимать командиров с такой скоростью, что грешные души не поспевают за телами. Дежурный наблюдатель дал отмашку, и я практически упал с крыши.

На этот раз случилась настоящая заварушка, посерьезней семейной свары. Десятка два свирепых ребят старательно и жестоко били друг друга. Кое-кто уже лежал, но их пинали все равно. Меня они не испугались. Как всегда в таких случаях, при виде звериной злобы я растерялся, от этого разозлился на себя и чуть не пошел врукопашную на всех, где меня бы и затоптали. На их фоне я не смотрелся.

Я уже успел уложить ближайшего сдвоенной командирской дубинкой и принялся за следующего, когда пришла подмога. Из люка воздухозаборника стремительно выкатилась боевая пятерка Кузьмина. Снайпер группы Лена Елисеева шагом — шагом! — вышла на дорогу, вынула из заплечной кобуры шок-ружье и методично отстреляла бойцов. На нее обратили внимание, но дойти не смогли. Все же боевая пятерка — грозная сила. Мы столкнулись, и все перемешалось…

Мы их повязали, конечно. Как всегда, возбуждение накатило на меня после драки. Поздновато, чего там. Затряслись руки. Я огляделся, не видит ли кто. Кузьмин, отвернувшись, чистил об траву протекторы. Гафаров, неестественно бледный, менял Елене ленту в шок-ружье. Меланхоличный Володя Чученов вызывал в переговорник эвакуационную машину. Александра обходила повязанных, определяла на глазок размеры разрушений в организмах. Я пристроился подстраховать ее — уж очень серьезные попались на этот раз ребята.

Бойцы оказались из Сортировочной. Зачем-то приехали сюда на свои разборки, как будто ближе места не нашлось. Пришлось ждать милицейский наряд, чтоб передать груз и забрать путы — коллеги могли и не вернуть, они давно зарились на наши спецсредства, да мы не уговаривались. За это время очнулись все, сбитые шок-ружьем — считай, добрая половина.

— Вы хоть знаете, на кого дернулись? — поинтересовался один. — Вам жить теперь — до первого шага на Сортировочную. Постреляем!

Кузьмин одел протекторы и выдал оратору так, что тот упал, обливаясь кровью. После чего протекторы пришлось чистить снова.

А мне стало нехорошо. Ребятки-то явно из банды. Банд на Сортировочной хватало: там же руда, драгметаллы, а значит, большие деньги. Ну, а где большие деньги, там обязательно и бандиты. Действительно постреляют, мы же на Сортировочную каждую неделю ездим…

— Лучше бы с ними в рамках закона, — решился я на замечание Александру. — Связанного бить не надо бы. Бандиты понимают все же справедливость…

Кузьмин всей массой повернулся ко мне. С широкого, малоподвижного лица глянули спокойные умные глазки. Он был очень умен, хотя видом — тот же бандит, только еще страшнее.

— А я ему — в рамках закона, — пояснил он. — Просто ты про такой закон раньше не слышал, не в тех кругах вращался. Не боись, мы их сами постреляем.

Похлопал меня по плечу и ушел к Александре, помогать колоть обезболивающее. Интересно, а в каких кругах он сам вращался, до прихода в командирский корпус?

Приехали коллеги с Сортировочной, посчитали их, посчитали нас, привычно изумились, тут же сунулись к Лене за шок-ружьем, но Кузьмин встал скалой и посоветовал навести справки о нашем статусе в местном отделении госбезопасности, а еще лучше — в ее центральном управлении. Коллеги оценили нашу недружелюбность и увяли. Машины убыли. Путы мы успели забрать.

Возвращались не торопясь, системой воздухозабора под кольцом и далее по зеленой зоне к башне Золотых ворот, к сердцу командирской власти. После плотного контакта, в смысле, безобразной драки, пешком пройтись особенно приятно. Дыхание успокоить, гормоны убавить, и вообще, порадоваться, что живы остались… Все молчали. Женя Гафаров только сейчас испугался за свою ненаглядную Лену — ее почти достали, беспомощную в снайперском трансе, и Гафаров закрывал ее буквально своим телом. Забавная они парочка: их взаимная симпатия видна всем, кроме них самих. Ничего, разберутся. А сейчас на Гафарова накатил страх за возлюбленную, и руки у железного командира заметно подрагивали. Так что говорить он опасался — как бы голос не подвел. Володя Чученов, едва закончился бой, мысленно унесся к делам своего завода дельтапланов, где он командирил. Счастливый! Быть командиром у думающих, увлеченных, азартных инженеров завода — это счастье! По духу они сродни нам. Не то что у меня, блок рудничных рабочих, болото… Город велик, и мы вынуждены заселять к себе контингент с соседнего рудника, чтоб в реальном режиме обкатывать и отлаживать системы Города — но они же хуже раковой опухоли! А, ладно, справимся… А Кузьмин с женой молчали по обыкновению. Они всегда молчат. Странные они супруги. Мягко говоря. Интересно, откуда они пришли в командирский корпус? Как — это понятно. Как и все: нашел в какой-нибудь помойке капитан Раскин и вытащил в Город…

Вот тут я и увидел его впервые. Мужчина в каком-то замызганном черном комбинезоне, что ли, лежал на травке под кустом. Он сразу вызвал у меня раздражение. Мы тут работаем с утра до утра, бьемся за них, обустраиваем их быт — а они? В рабочий день на травке валяемся?! И он даже не знает, под каким уникальным растением завалился пережить похмелье. Видел бы профессор Нецветаев — удавил бы его на месте.

Вот и еще одна беда светлого будущего — людей нечем занять. В смысле — рудничных рабочих. Скучно им у нас. Зарплата высокая. В Городе все есть — а чего нет, то попросту запрещено условиями эксперимента, и достанешь, так командиры отберут. Ну, работа. А потом? Пойдет грузная тетка за тридцать прыгать в волейбол, как командиры? Хватит азарта карьерному трактористу чародействовать над дельтапланами? Побежит ли обкуренный недоросль в командирский поход на выживаемость по тайге? Дел-то у нас невпроворот — а им это надо?! Вот и стоят неподъемные тетки в уникальных садах Города, в уродливых домашних халатах — тепло ведь! — и льют грязь на все, и льют! Вот и бродят их вялые детки, еле ноги тащат, от одного видеозала к другому, жуют что-то бесконечное, и льют грязь на все… а те, кто энергичен, энергично пытаются поломать системы слежения, разбить экраны информации и нагадить в беседках. А этот вообще завалился в зеленую зону, как свинья. Устал, что ли?!

Мужчина открыл глаза. Ого! Такой взгляд был мне хорошо знаком — так смотрят командиры, отработавшие три смены подряд. Бесконечная тяжелая усталость. Только он ведь не командир…

Рафинированно-вежливый Женя Гафаров повернулся к незнакомцу и кивнул. То есть — поздоровался первым. А вот это уже было чудом. Я сразу же решил познакомиться с этим странным гражданином поближе.

9

Дежурство кончилось. Гафаров заглянул в график работы своего блока. Значит, остался только волейбол. О волейболе думать не хотелось — намотался за день, от злых взглядов голова болит. Но придется идти — Гробов требует! Задавил он командиров своим вниманием. Что сделано за день — отчет. Дисциплина отдыха, мероприятия Е.К.Г., дежурство на производствах, контроль жилых зон, патрулирование зеленой зоны — что еще? Все проверяет лично, откуда только время берет. Как только построили Город, так и насел со своим Единым Коллективом Города. А его, может, вообще невозможно создать, никто ж не проверял… Командиры изнывали под нагрузками, на горожан глядели с плохо скрываемым бешенством, друг на друга — с жалостью. Один Чученов благодушествовал. Ему хорошо — командиром на заводе дельтапланов. Там все ребята одержимые, буйные интеллектуалы! Со страстью увлекаются всем на свете. Работать с ними — одно удовольствие. А гафаровский блок — сборная компания. Конечно, получше, чем у Деда, с его рудничными рабочими, но все равно… командированные, студенты-практиканты, прочий сброд. Идею Единого Коллектива Города они не примут никогда просто по причине своей временности здесь. Им бы с пивком в зеленую зону, или на Сортировочную на то же пивко, или в холл к видеоканалу. И как-то их надо выгонять из зеленой зоны, склеивать в коллектив и выдавать в нарядной упаковке Гробову как полуфабрикат Е.К.Г.

Загудела связь. Легок на помине!

— Командир Гафаров! — донесся брюзгливый голос Гробова. — Где твой рапорт?

— Уже отправил, — сообщил Гафаров. — Вне рапорта: у нас гость по белому списку, то есть ему полный допуск в Город. Я его пока к себе заселил. Некий Овсянников Иван Алексеевич. Документов — одна справка, да и та…

Гробов молчал.

— Есть коррективы? — осторожно поинтересовался Гафаров.

Вообще-то для особых гостей существовала в заповеднике база отдыха, с элитной охотой и нужным сервисом — но даже особые гости не проходили по белому списку. Полный допуск в Город — это… очень много. Так что разъяснения были очевидно необходимы. А Гробов молчал.

— Все же приехал, — наконец буркнул Гробов. — Ну-ну…

И опять надолго замолчал, видимо, оперируя какими-то высшими соображениями. Потом спросил, есть ли ночные работы по блоку. Работы, естественно, имелись.

— Примешь участие! — приказал Гробов. — Ночные смены волынят, подкрутишь им гайки.

— У ремонтников есть свое начальство, — рискнул возразить Гафаров. — Пусть и они поработают! А то командиры везде, как подгонялы…

— Детский лепет! — отрезал Гробов. — Не надо быть подгонялой! Мы строим Е.К.Г. Вот иди в ночную смену и строй. Ремонтные мастера это за тебя не сделают, им от института заданий хватает. Ясно?

Гафарову сразу стало ясно, что именно в ночную смену и надо заниматься созданием Единого Коллектива, и Гробов удовлетворенно отключился.


— Я слышал, сигнал тревоги был? — поинтересовался Иван.

— Сигнал? — рассеянно спросил Санго Риот. — Не мог ты его слышать… э, а как ты прошел в разведцентр?!

— А что случилось?

— Захвачена база Седьмого заградотряда — и сейчас мы будем их оттуда вышибать!

Глаза командира пограничников горели восхитительным буйволиным гневом. Риск, кровь, насилие — вот это и была его настоящая жизнь!

База Седьмого — это было на орбите, прямо над головой. Иван потянулся к запасному боекомплекту.

… Я пойду вторым, — сказал Иван напарнику. — Я лучший в ближнем бою, мне надо беречься.

— Справедливо, — согласился пограничник. — Чудеса бывают, хотя и реже, чем хотелось бы. Но вдруг мы доживем до ближнего боя?

… Они бежали по пустым переходам. Был шанс отбить центральный пост управления. Это значит — не дать уничтожить базу, это значит — ближний бой, скорая смерть!

Здесь не было живых врагов, только самонаводящиеся системы. Человек уступал их реакции, и пограничник упал, но Иван в этот момент был не совсем человеком. Пулеметы подавились тактильными гранатами, и Иван достал дверь центра. Закрыта! Взрыв — здравствуйте, я пришел! Дернулся и упал с простреленной головой дежурный офицер, от пульта управления полетели клочья, по Ивану палили со всех сторон…

Кто-то жестко сдавил грудь. Бросок с подбивом, головой об пол его!..

И тут Иван пришел в себя. Тускло светила лампа, по коридору метались серебристые фигуры.

— Держи его! — орали от стены.

Люди, сопя и мешая друг другу, хватали его за ноги. Он поддался. Железные объятия соскользнули.

Иван сидел на полу у дверей своей квартиры. Люди в серебристых комбинезонах подбирали разбросанный инструмент и азартно ругались. Явно не гоэмские десантники.

Над Иваном стоял парень в такой же, как у всех, рабочей форме, его красивое бесстрастное лицо было Ивану смутно знакомо. Командир Гафаров.

— Вы открыли пинком дверь своей квартиры и напали на ремонтную бригаду.

Командир внимательно смотрел на пояс Ивана, по которому перебегали угасающие искорки.

— Это я во сне, — поразмыслив, решил Иван. — Опять приснилось, что веду бой на базе Седьмого заградотряда. Бывает. Извините, кстати.

— Твое счастье, все целы! — зло сказали от стены, на всякий случай не приближаясь. — Иначе в пол бы вогнали! И там бы замонолитили…

Иван счел за лучшее развернуться и уйти в квартиру.

— На каком языке вы кричали? — спросил его в спину командир.

Иван попытался вспомнить.

— Наверно, язык Асторы, сниженный извод школьного подъязыка…но мог быть и язык Границы, бытовой уровень — а какая, собственно, разница?

Гафаров кивнул и отвернулся. Значит, извод… ну, что такое извод, он знал. А вот что такое язык Асторы — нет. Это было необъяснимо. В среде командиров языки были в почете, он сам на слух мог отличить с десяток, а уж Володя Чученов — тот вообще не ошибался. Придется спросить Володю — так, на всякий случай.

— Отметь, командир, не успеваем закончить цикл по объективным причинам! — нагло заявил бригадир. — Всякие психи кидаются из квартир. Так и доложи.

— Кому доложить?

— А кто послал за нами шпионить, тому и доложи! — усмехнулся бригадир.

Идущие следом рабочие тоже загомонили.

— Гробову, значит.

— Значит, ему! И от меня добавь: пусть он за своей женой последит, а не за работягами! Нечего пристраиваться у рабочего класса на шее! Дармоеды! На одного раба три прораба, у нас же всегда так! А в Городе еще и командиры!

— Работу по графику выполним всю, — бесстрастно решил Гафаров. — Задерживайтесь, если не умеете работать быстро. Гробову доложу, что у тебя плохая организация труда. Не соответствующая бригадирской категории — и бригадирской зарплате.

— Например?! — взъерепенился бригадир.

— Например, нет раскладки сменных деталей. План контрольных замеров вообще забыли в цехе, значит, научного руководителя оставите без данных мониторинга. Молодежь не может работать в звене. Продолжать?

Эта ночная смена была у Гафарова далеко не первой, и в работе он разбирался. А самое главное — когда-то он же все это и строил.

— А я, что ли, виноват? — заорал бригадир. — Их из армии сразу мне! На, Чертко, работай, ты у нас специалист!

— Оставь на полигоне, потренируйтесь.

— Да?! А на что жить потом? За полигон не платят!

— Инструкторские ты, между прочим, получил, — напомнил Гафаров. — А они — ученические. Ничему их не научил, в карты играли на полигоне. Так что действительно ничего не заработаете. И брак на вашей бригаде есть.

Ремонтники остановились и угрюмо замолчали. Разговор получился каким-то нехорошим.

— Выполните график — и пожалуйте на полигон, — добил Гафаров. — Тренируйтесь днем, раз уж руки не там выросли. А ночью зарабатывайте бешеные деньги добросовестным трудом. А я проверю, чтоб работы были выполнены качественно, полностью, в срок. Вот так.

— И откуда вы, командиры, выродились такие? — зло пробормотал бригадир. — Зверье. Ребята в ночную загибаются под трубами, перекурить некогда…

— Заткнись, — устало посоветовал Гафаров. — Мы командирским составом хронометрировали все ваши работы. Ваш научный руководитель попросил, еще в самом начале. Отсюда и появились ваши нормы и графики. Уж поверь мне, они вполне реальны.

— Ага, нашли на ком хронометрировать! Вы же все спортсмены, специально подобраны, натренированы! А мои…

— Да на вашем месте вообще работали девочки из роты снайперов! — оборвал Гафаров. — У вас же ни одной стальной детали нет, все легкое, один пластик. Неужто мужикам за девчонками не угнаться? Так что за работу… трудяги…

Он подхватил блок-вставку, закинул на плечо и без разговоров пошел в техкоридор. Его манекенное лицо, как обычно, ничего не выражало, но чувствовал он себя отвратительно. Он не сомневался, что заставит рабочих двигаться с должной скоростью. Но разве цель командиров — заставлять? Не любят ребятки Город, не любят работать, не любят командиров, а после таких вот мероприятий начинают тихо ненавидеть. И работать они станут, только чувствуя жесткую руку на шее, только ежась под ледяным взглядом в спину. А как жить иначе? Ну, командиры живут и работают совсем по-другому. Помнится, во время хронометража на этом же самом участке такое веселье было… но бригадир прав, если честно. Командирский корпус — элита. Найденные среди многих тысяч, тренированные на мгновенные действия, живущие совсем в иных ритмах…рядом с ними обычные люди казались сонными мухами. И что? Всех тренировать по командирским стандартам? Все не подойдут. В командиры мало кто годится. А остальных, вот эту вялую, огромную, тупую толпу — их куда? В данном случае — всех квартирантов с Рудника, всех «членов семей», всех временных рабочих по направлению от институтов… да почти всех вообще? Скажем так: всех, кроме командиров? Появляется закономерный вопрос: а сохранятся ли сами командиры в светлом послезавтра Города? Как только отменят диктатуру командирского корпуса, вся эта масса навалится сразу. Свободное демократическое самоуправление Города — смерть командирского корпуса. А ведь смена режима уже близко! Город построен, функционирует, заканчиваются последние регулировки… запретить переход к самоуправлению? То-то все обрадуются такому светлому послезавтра! Нет, никакой, даже самой замечательной, диктатуре в Городе не место. Навязывать светлые идеалы силой?! А ведь хочется… а нельзя. История учит — нельзя. А как иначе?!

В глубокой задумчивости Гафаров включил связь. Где-то в кольце обслуживания трудился в ночную смену Володя Чученов, его друг. Строил Единый Коллектив светлого послезавтра.

— Володя! — грустно сказал Гафаров. — Найдется ли командирскому корпусу место под солнцем в светлом будущем Города?

Невидимый Чученов вздохнул:

— Надо что-то делать, чтоб нашлось. Как Городу без нас! Я-то над другим размышляю. Найдется ли самому Городу место под солнцем — вот вопрос! А, командир?

10

Они встретились в исполкомовском кафе. Они всегда встречаются здесь, сколько я их знаю — идущие на смену командиры и возвращающиеся с «поля боя». Это место полюбилось всем командирам. Стандартные пищевые автоматы, цветы, потоки света — все как обычно, как везде, но здесь почему-то еще и уютно. Так ясно же, почему! Потому что сюда приходим мы, командиры, краса и гордость Города! Конечно, кое-где по Городу шипели:

— Блат, коньячок в кофе…

Вот только пищевые автоматы и несгибаемые аскеты вроде Гафарова исключали и первое, и второе, и не только в нашем кафе, но и повсюду в Городе.

«Краса и гордость» после ночной выглядели неважно. Володя Чученов задремал в кресле. Даже друг его, «железный командир», слегка поник. Я не сразу понял, что это не усталость. Зато почувствовали остальные. Пожалуйста — все в сборе! У боевой пятерки Кузьмина такой инстинкт: мгновенно сбиваться в команду, к плечу плечо, и скалить зубы на весь враждебный мир, едва почуют опасность. Профессионалы. Интересно, что у них произошло? Вот лидер-один, Саша Кузьмин, что-то предложил, все закивали и задвигались, направились к выходу… а мы остались. Что ж, не стоит забывать, что они — боевая пятерка, то есть не только командиры, но и офицеры космических войск, секретность на много нулей.

Александра Кузьмина с высоты своего немалого роста оглядела кафе, тронула мужа…

— Дед, идем с нами, дело есть! — обернулся ко мне Кузьмин.

Вот так! И что теперь? Радоваться, что признают за равного, или бежать, вопя от страха? Дела боевой пятерки — это, я вам признаюсь, не для моего роста, веса и ума.

Мы устроились там, где я и предполагал — в Информатории. Очень удобно: никто не ходит, ибо помещение защищенное, места хватает, удобства есть, а на мониторах — вся жизнь Города в подробностях и разрезах. Следящие системы у нас ого-го! Наши ученые, сидя здесь, такие диссертации заворачивали! Фактического материала горы, только успевай осмысливать и правильные вопросы ставить. Сейчас-то все умы в столице, вернулись в лоно цивилизации, а с проблемами разбираемся мы сами по мере способностей. Хорошо хоть, успели от ученых основное перенять. Мы, командиры, вообще-то умные. Пока строили Город, все освоили.

Кузьмин огляделся — и кивнул Чученову. Так всегда: когда приближаются неприятности, лидер-один сразу вспоминает, кто у нас самый спокойный и рассудительный. Да и вообще Кузьмин старается лишний раз себя не проявлять, что непросто при его габаритах.

— Уважаемые командиры, заседание группы общественного исполкома объявляю открытым, — сказал хмуро Володя.

Он без колебаний включил запись. Значит, дело серьезное, не банальное выселение на Сортировочную.

Задача заседания — выработать рекомендации по теме для принятия решения на общем собрании командирского корпуса, — негромко заговорил он. — Тема — возможность существования командирского корпуса в ближайшем будущем…

Что-то такое я и ожидал последнее время. Витало нечто … в воздухе. И все равно болезненно сжалось сердце. Не бывает вечных сообществ, империи — и те рушатся…

— …Ситуация вкратце такова: Город мы успешно построили. Ученые наработали горы материала и отбыли в столицу совершенно счастливыми. Рабочие Рудника как не соответствующие высоким требованиям эксперимента благополучно перемещаются на Сортировочную, за исключением разве что подопечных Деда…

Я сразу ощетинился. Как умею, так и работаю! Александра мне мягко улыбнулась. Она почему-то всегда принимает мою сторону. Умная славная девочка.

— …но даже если бы мы выселили весь его блок на Сортировочную, это все равно бы ничего не изменило. Командиров слишком мало — численно. По условиям эксперимента, диктатура командирского корпуса кончается вместе со строительством. Что фактически уже произошло. И нам никто не позволит отбросить систему управления государством, затоптать конституцию, присвоить себе функции всех федеральных органов — что мы до сих пор делали под прикрытием временных условий эксперимента. Ну а сейчас нас ждут выборы и назначения. Все представляют, что будет, когда здесь появятся чиновники с Сортировочной, со своими бандитами, взятками и коррупцией. Они появятся — а мы уйдем.

— С чего бы это мы ушли?!

Ого! Фраза прилетела из-за моей спины. Я обернулся и оценил, сколько командиров просочилось в Информаторий следом за нами. Тут, пожалуй, и общее собрание можно не собирать, все равно все здесь.

— А в нашем государстве нет такой структуры, как командирский корпус, — пояснил Чученов. — Мы — эксперимент. Который хотят закончить.

— Но нам обещали!..

— Кто обещал? — грустно усмехнулся Чученов, движением ладони снимая шум. — Задумайтесь об этом и вспомните. Вы все должны понимать, что такой гигантский научный проект требует гигантской же финансовой поддержки. А также политической и военной. Такая поддержка до недавнего времени у нас была. Но неизменного в природе нет. Расклад сил в столице изменился, кто следит за внешними событиями, должен был понять. Такая вероятность была учтена еще в начале эксперимента, потому нам всем и обещали долговременность командирского правления. Мы… немного не успели. Не успели сделать Город финансово независимым. И не успели прийти к власти обычным путем — через выборы и назначения. Так что на сегодня ситуация такова: Город должен перейти в административное подчинение даже не Сортировочной, а Руднику. Там у них есть какой-то городок, при нем администрация… но дело не в администрации, а в деньгах, которые крутятся при Руднике. Рудничным боссам командирские дела не нужны. Честно говоря, мы им так насолили, что они нас сожрут, даже если подчиняться будем не им, а Сортировочной.

— А не подавятся?

— Боссы? Они, может, и подавятся. Но они представляют одновременно и государство. То есть: армия, милиция, финансы, топливо, энергия, транспорт и связь — и многое другое. Так что думаю — не подавятся. Объект космических войск по соседству Руднику сильно мешает. Мягко говоря. А жизнь такова, что если они не съедят нас, то мы загрызем их. Боевым пятеркам надоело отбиваться от внимания разных… структур. Сейчас Город уже представляет лакомую добычу, особенно его наукоемкие производства. Один завод дельтапланов чего стоит… А Городу нужны энергетические ресурсы Рудника, например, и смена трудовых отношений, потому что иначе мы с рудничными рабочими не справимся и вылетим на первых же выборах. Рудник был следующей целью командирского корпуса…совсем недавно. А сейчас под ударом мы сами. И нам надо решить, как жить дальше.

Воцарилось подавленное молчание. В своем упоении Городом мы как-то подзабыли, кто мы такие. Кроме, естественно, боевых пятерок. Они-то всегда в секретных делах.

— Наше будущее решится в столице, — подал голос кто-то благоразумный.

Ага, это Смирнов, из операторов зеленой зоны. Хороший парень.

— Гробов вылетел туда, — сообщил Кузьмин. — Хотя ему и не советовали. Он, конечно, будет биться за Город до последнего патрона. Но это непросто. Что им наши идеи о Едином Коллективе, они про него и не слышали. У них там политика.

— Капитан Раскин?…

— Капитан Раскин также бьется, — подтвердил Кузьмин. — Сообщил нам печальные новости и убыл на личный фронт. Не бойтесь, генералы в строю!

— А нам что делать? — подал кто-то голос.

Володя устало потер виски.

— Работать, — предложил он. — Хорошо работать! И думать. Всем. До общего собрания немного осталось. Надеяться и верить. Не забывайте, это наш Город, ему без нас не жить. Аналитическая группа будет думать тоже.

Командиры поняли намек и стали расходиться по местам. Остался благоразумный и проницательный Смирнов, видимо, думал, что будет продолжение дискуссии. Но мы сидели в молчании. Что обсуждать, если осталось только верить, надеяться и ждать? И работать! Смирнов повздыхал, потом углядел что-то на мониторах и умчался в заповедник гонять обнаглевшую молодежь. До чего докатились, пьют прямо перед камерой слежения! Наверно, не знают, что у нас под каждым кустом телеглаз. Наверняка не знают. У нас следящие устройства очень маленькие, заметить их сложно без привычки, да к тому же в Городе стоят обманки — огромные черные трубы теленаблюдения. Ребятки их бьют, но они ж и так не работают, потому что муляжи. Зато настоящие системы слежения остаются в целости… А, все равно уроды! Что, если муляжи, так и ломать можно?!

11

Володя грустно глянул на друга:

— А помнишь, как все начиналось?

Гафаров бледно улыбнулся в ответ. Конечно, он помнил! Мы все помнили. Тот день, изменивший наши судьбы, навсегда в памяти у каждого командира. Мы, толпа очень разных по возрасту и жизненному опыту людей, стояли на склоне вот этого самого холма с грудой скал на вершине, где сейчас сияет наш Город. Помню, я тихо удивлялся: море таежное кругом, а здесь раскинулась этакая миниатюрная степь, ветер гнет ковыль прямо у ног…

Перед нами стоял здоровенный дядя, могучая грудь распирала экип-форму сборной страны по боксу. Это сейчас Гробова не увидишь без дипломатического фрака, а тогда он был свой! Он страстно говорил и резко махал рукой — а лицо было уверенным и спокойным. Мы ему тогда верили…

Он говорил, что на этом месте под нашими руками стремительно вырастет город-сказка, весь в апельсиновых садах. И вот тогда, в светлом послезавтра, свободные от проклятого быта, мы станем создавать нечто невиданное доселе в этом мире — Единый Коллектив гуманистического общества. Вся мощь космической науки, все ресурсы надгосударственной системы будут предоставлены нам! Нечто более великое, чем чудо технического прогресса, являлось нашей целью. Здесь, скрытое серым морем тайги, должно родиться первое в мире общество гуманистического типа. То, что даже еще не предсказано. Наше светлое послезавтра.

Мы ему поверили. М-да… а рядом с Гробовым стоял и оценивающе разглядывал нас своими узенькими глазками простой милицейский капитан, гарант прочности нашей веры, наш будущий бог-создатель, дьявол наказующий, палач, чудовище и отец родной капитан Раскин…

И закипел под нашими руками ажур-бетон, заползали монтажные краны-пауки, застучали вереницы составов от Сортировочной — как это было восхитительно тяжело!

А потом стало тяжелее. Приехали ученые. Как же они растерялись, увидев после тесноты своих лабораторий и полигонов гигантские пустые кольца Города! С чего начинать, за что хвататься? Помнится, профессор Нецветаев забился в истерике, когда понял, что землю для его любимых апельсиновых садов придется везти поездом неизвестно еще откуда, а в самих апельсиновых садах — зимние температуры, потому что еще не смонтированы системы отопления. И не просто не смонтированы, а даже еще и не разработаны, и ведущие специалисты по теплу стоят рядом, таращатся на стены многометровой толщины и не могут сообразить, как же и чем все это обогревать…

У ученых единого руководства, естественно, не было, и как-то получилось, что все пришлось организовывать, решать и утрясать опять же командирам, потому что мы были единственной группой, хорошо представлявшей Город — ведь сами же строили!

Братство противных, капризных ученых и энергичных вездесущих командиров сложилось постепенно, зато приобрело стальную прочность. Это как разум и руки. Хотя… сейчас Город работает как идеальные часы только потому, что командиры давно сравнялись в знаниях с учеными-разработчиками. Володя Чученов, например, вообще перешел в инженеры-конструкторы на завод дельтапланов…

— Главный вопрос — стоит ли продолжать работу по созданию Единого Коллектива, — неожиданно сказала Лена. — У меня, например, тупик.

Мы слегка обалдели. Голос у Лены удивительный. Одарена девочка выше всякой меры. Ей бы не оружейные системы разрабатывать, а собирать награды на мировых конкурсах певцов. Но она не поет, и даже говорит редко — и вовсе не потому, что смущается. Лена — снайпер боевой пятерки Кузьмина. Об ее непоколебимое спокойствие можно расшибать гранитные валуны. Она всегда действует целеустремленно, логически выверенно, и решение большинства проблем не доходит до стадии сомнений и неуверенности. Лена Елисеева никогда не позволила бы себе зайти в тупик!

— Мы же действуем, как каратели, — слегка порозовев, пояснила она. — Стреляем, выселяем, заставляем. Почитайте рапорты, ничего другого не найдете. Но нельзя же в светлое будущее загонять силой! В истории сколько раз уже такое было, да у нас и собственного опыта хватает — силой не получится! А как по-другому, я не знаю! И не знаю, где и от кого узнать. И от ученых ничего вразумительного не услышала…

М-да. Это она верно сказала. Ученых самих пришлось организовывать, вдохновлять и приобщать к яркой командирской жизни. И как это было тяжело, все хорошо помнят.

— Это главный вопрос, — кивнул Кузьмин. — Согласен.

Мы переглянулись. Желания спорить не обнаружилось. Конечно, я мог бы уточнить и поправить, но зачем? Основное Лена выразила верно, а по мелочам мы давно отучились бодаться. У капитана Раскина были простые, но эффективные методы воспитания немногословности — кроссы, например…

— Раскин! — выпалил я в озарении. — Мне кажется, Единый Коллектив у нас уже есть — это мы, командирский корпус! Ну и распространить опыт на весь Город! Капитан Раскин — отец наш родной, кто, как не он, должен знать, как создается такой коллектив? И я не понимаю, почему он в последнее время отдалился от наших дел…

Ребята в сомнении уставились на меня. Видимо, не хотели говорить что-то обидное о связи разума и возраста.

— Мы — не Единый Коллектив, — наконец взялся мне объяснять Володя. — Мы — элита. Тайный орден с очень строгим уставом. Нас сплачивает наша избранность. И точно такие же группы есть в любой силовой структуре. Просто мы еще и друзья — но это случайность, невероятная удача, которой может больше и не быть. И, кстати, твое предложение мы уже реализовали. Рота курсантов. Мы в нее отобрали практически всех подходящих по сетке требований. Остальных можно уверенно выселять на Сортировочную. Если не веришь, вспомни, как отбирали нас самих. А потом еще тренировали — и отсеивали.

М-да. Возразить нечего. С возрастом не всегда приходит мудрость, гораздо чаще — самоуверенность. Или маразм.

— Есть еще Гробов, — улыбнулась Александра. — Вроде его идея, вот пусть и…

— Стрелять, выселять, крутить хвоста, — буркнул Кузьмин. — Что он еще может предложить? Что, сами не догадались, что Единый Коллектив — вовсе не его идея? Так, подслушал где-то, нахватался по верхам, а создателя потерял — или привлечь не сумел…

Нам стало неловко. Да, официально считалось, что создатель Города — Гробов. Мы не спорили, ни к чему нам это. Только мы-то работали вместе с учеными и знали, сколько дыр пришлось затыкать в его проекте. Мы знали, сколько гениальных до безумия идей вложили в Город сотни безвестных ученых. Но создатель — Гробов. Так было удобно всем. Именно Гробов решал все вопросы в верхах, депутатствовал и заседал в комиссиях, гарантировал финансирование и защиту — так пусть и считается создателем. Но все командиры четко понимали, что Город — вовсе не его детище. Не по его масштабу идея, не его разума творение.

— Тупик, — печально подвел итог Чученов. — Что ж, будем надеяться и верить. И работать. Наши аналитики пусть работают тоже. Лена четко поставила вопрос — им осталось только дать ответ. Расходимся.

Вот и поговорили. Ощущение безнадежности — самое поганое из ощущений, хуже зубной боли. Но вот за что люблю командирский корпус, так это за то, что нас не сломить! Командиры, в жизни и смерти — к плечу плечо!

12

— Дмитрий Евгеньевич, вторым будете?

Это Гафаров, деловой и собранный, несмотря на ночную смену. Его предложение понятно и вовсе не относится к выпивке. Мы, командиры, стараемся с человеческим фактором в Городе контактировать не по-одному. Так психологически вернее — и нам, и им. Одно дело, когда командир в одиночку разоряется перед компанией наглых трактористов с Рудника, и совсем другое дело, когда с теми же претензиями подходит командирская пятерка. Со штатным снайпером наготове. Так что я, конечно, соглашаюсь, даже не зная сути дела.

— У меня новенький, — пояснил Женя на ходу. — Надо наставить на истинный путь. А то валяется в зеленой зоне…

Ну, там он и валялся по-прежнему. Невзрачный мужчина в потертом черном костюме лежал прямо на траве, приспособив под голову камень, и любовался небом. Или спал с открытыми глазами. Такое бывает, по себе знаю. Например, после ночной смены.

— Поднимитесь с травы, — посоветовал Гафаров не терпящим возражения голосом. — Здесь зона отдыха горожан. Скамеек достаточно.

Обычно от такого тона людей подбрасывает. Мне самому стало как-то неуютно, хотя я и не валялся в неподобающем виде на траве. Мужчина же только повернул к нам голову. Смотрел он почему-то не на Гафарова, а на меня.

— А вы что скажете? — с непонятным любопытством спросил он.

— Одежда ведь зазеленится, — брякнул я.

Мужчина явно сделал относительно нас какие-то выводы и сел.

— Моей одежде уже ничего не страшно, — сообщил он очевидное. — И относительно вашего замечания, командир Гафаров… ведь у вас не тюрьма? Пока нет? Для светлого послезавтра маловато свобод… но я рискну полежать. Мне солнце полезно для здоровья — и моему костюму тоже. Если будете убирать меня силой, заранее сообщите основания, любопытно, какая у вас фантазия.

Да, с Гафаровым ему повезло. Другой командир уже вызывал бы эвакуатор. Фанатично справедливый Женя поразмышлял — и только пожал плечами. Не было у него оснований, значит, тема закрыта. Хотя пожал он плечами с таким неприкрытым презрением к неряхе, что меня только от этого бы подбросило на скамейку. Мне не понравилось, как пошел контакт. Как-то… не по-дружески.

— Где собираетесь работать? — осведомился Гафаров. — И кем?

— А разве необходимо работать? — изумился мужчина. — Кафе у вас бесплатные, постельное белье какая-то танкетка сегодня привезла, напугала, кстати, до заикания. Предупредить не могли? А то появляется из стены такой глазастый жук с манипулятором — и сразу к постели, а я на ней лежу и не знаю, что будет. То ли белье поменяет, то ли жильца… э-э, о чем я говорил-то? О, вспомнил! Зачем работать-то? В апартаментах же все есть, и я подозреваю, что если чего-то не будет, то танкетка привезет. Информосеть у вас открытая, заходи и пользуйся. Кстати, мои поздравления вашим журналистам, удачная у них газета, приятно почитать. Одежда у меня …пока что есть. Да я вообще не нашел в Городе ничего платного, только улыбки и спасибо. А за Город я пока что не стремлюсь. Ну и — зачем утруждать себя обязанностями? У вас коммунизм, почему бы и не попользоваться?

— У нас не коммунизм, — холодно возразил Гафаров. — У нас очень зрелый капитализм. Город бесплатно ничего не предоставляет. За все услуги что-то вычитается из вашей зарплаты. А контроль у нас ненавязчивый — но очень надежный.

— Но я…

— А вы пока что живете в долг. Но учтите, долго это продолжаться не может. В денежном вопросе не поможет даже ваш статус гостя по белому списку.

— Ясно, — вздохнул мужчина. — Нигде бесплатно не кормят, даже на Асторе. Что посоветуете?

— В башне Золотых ворот находится общественный исполком. Это…гражданское название командирского корпуса. Найдете там службу по трудоустройству. Дежурный командир побеседует с вами и что-нибудь предложит. Думаю, это будет рота курсантов. Первоначальная командирская подготовка у нас приравнивается…

— Э, нет! — криво усмехнулся мужчина. — Хватит с меня войн. Эти учебки уже в печенках сидят. На Второй Желтой, на Границе, а теперь и здесь! Лучше я побуду гражданским.

Женя Гафаров недоуменно глянул на него, пожал плечами, кивнул мне и отбыл в круговерть командирских дел. Тот, кто отказался от командирского корпуса, был для него не более чем пустым местом. Причем навсегда. Я же подумал и осторожно присел рядом с мужчиной на траву. В моей одежде сидеть на траве не рекомендовалось, но не мог же я разговаривать, возвышаясь над собеседником. Мужчина благожелательно уставился на меня. Ну, буду считать это приглашением к разговору.

— Вы не похожи на агрессивного тупорылого самца, — заявил я прямо. — Вас… речь выдает. Ни одного мата — это …

— А на кого я похож? — полюбопытствовал он.

— На шизофреника-контактера с иными цивилизациями, — смущенно признался я. — У нас появляются изредка такие — ученые с собой заразу разносят, что ли? Так о чем я, собственно: валяться на траве действительно некультурно, дурной пример молодежи и прочие тонкости гигиены… почему вы так себя ведете? Ведь есть же причина? Объясните, я постараюсь понять. Только… у меня всего несколько минут свободных, вы уж извините.

— А вам что за дело?

— Ну, к примеру, когда будет слушаться дело о вашем выселении, я смогу аргументированно что-нибудь сказать в вашу защиту.

— Даже так… ну, почему бы и не объяснить тогда… собственно, это связано с моей шизофренией. Астора, Вторая Желтая — это вы правильно подметили. Я там был, в иных мирах.

— Ну и как там?

— Да… так же, по большому счету. Воюют. Меня там хорошенько помяли — и мой костюм тоже. Нам бы сейчас двигаться поменьше, на солнышке лежать побольше. Особенно костюму. Он у меня симбионт, энергию на лечение, понятное дело, из меня тянет. Мне-то не жалко, только я из-за этого вялый все время. Вот и лежу на солнышке. Это есть первая причина.

— Неубедительно, — оценил я. — Командирский корпус вообще-то допускает существование иных цивилизаций, я думаю, по очень серьезным причинам — но лежать вы могли бы и на скамейке все равно. Вы уж извините за занудство, я действительно пытаюсь понять вас.

— Вторая причина заключается в том, что я здесь работаю, — вздохнул мужчина. — А вы мне мешаете. В смысле, обзор закрываете. Так что лучше пересядьте, а то сквозь вас видно столько же, сколько со скамейки — то есть ничего.

Я послушно пересел и посмотрел, что же я там закрывал. Оказывается, выход в зеленую зону. И что?

— Не верите, — поморщился мой немощный собеседник. — Ладно, поступим так… вот чем занимаетесь вы, командиры?

— О! — заулыбался я. — Вам все перечислить — или фрагменты по темам?

Странный мужчина был не против прослушать все. Выслушал и коротко заключил:

— В общем, у вас две обязанности: обеспечивать работу инфраструктуры Города и пытаться создать Единый Коллектив, так мило напоминающий ваш же командирский корпус. Так вот, я здесь занимаюсь созданием настоящего Единого Коллектива. Именно сейчас — собираю и анализирую необходимую информацию.

— Тогда вы великий человек! — не сдержался я. — Что такое общество гуманистического типа, наши ученые, например, не знают. И мы не знаем.

— Но пытаетесь создать? То, сами пока не знаете что?

— Пытаемся. То, не знаем что. Дорогу осилит идущий — это не нами сказано.

— Ну и правильно! — внезапно согласился мужчина. — Только, чтобы идти, нужно знать направление и, естественно, конечный пункт. Так вот, я — знаю! Я же был в иных мирах — и вынес бесценное знание. Как вам такая идея?

— Никак, — с сожалением вздохнул я. — Видите ли… у нас тут есть клуб любителей фантастики. Мы их подгрузили насчет вероятного облика светлого послезавтра. Ну, ваши разговоры укладываются в рамки их дискуссий — хотя орут они, конечно, погромче… Вывод таков: гнусная действительность писательским сообществом разработана досконально, понятно, из-за обилия фактического материала и собственных наблюдений. А вот со светлым послезавтра сложно. Фактически, кроме основоположников направления, никто за эту тему не рискнул взяться. Оказалось, что что-то действительно новое выдумать… я бы сказал, невозможно. Попытки отцов-основателей фантастики бледны и неубедительны, а уж путь в светлое послезавтра так и вообще никем не прорабатывался. Так что вы можете заглянуть на их, так сказать, заседание, и убедиться самому. Ведь вы, как я понял, из писателей-фантастов? Из непризнанных, разумеется?

— Я там действительно был, — беспомощно сказал мужчина.

— Тогда предъявите летающую тарелку и зеленых человечков! — нахально потребовал я. — Вы понимаете, о чем я? Верить на слово — излюбленный постулат сектантов, например, или, обобщенно, просто мошенников. Христос, как сообщают независимые источники, чудеса являл — чем и заложил основу столь массового вероучения. Это уж потом служители культа переиначили — ибо сами-то ни к чему не были способны. … Предъявите хоть что-нибудь материальное, проверяемое, неопровержимое насчет вашего контакта и иноземных знаний — и появление новой агрессивной религии я вам гарантирую! А на нет и суда нет.

Мужчина обещающе усмехнулся, и мне стало не по себе — а вдруг и правда предъявит?

— Спасибо за совет! — серьезно поблагодарил он. — Насчет чудес пока сложно, потому что мой скафандр не восстановился, а без него я кто? Год ир зёгэн, и не более… Давайте так: мы будем дружить, и в ближайшее время я вам доказательства предъявлю. Станете тогда первым апостолом? Иван Алексеевич, будем знакомы!

В его глазах светилась неприкрытая ирония, но руку он пожал вполне серьезно и… м-да, а пальцы-то склеились! Ему бы с диспетчером здоровкаться, блин!

— Извините, нечаянно! — покаялся он. — После ранения функции плохо контролирую. Сейчас-то еще ничего, а поначалу двери выносил…

На мой недоуменный взгляд он чистосердечно пояснил:

— Я же киборг, разве еще не говорил? А, да, кто бы здесь знал, что такое год ир зёгэн! Ну, вот он самый я и есть. И давайте-ка, наверно, пока не будем здороваться за руку! Во избежание…

Ну, вот и еще один чудак появился у меня в друзьях. Командиры опять не поймут, как не понимают моих посиделок в компании горластых любителей фантастики. А что поделать, если он мне понравился?

13

Очередная дверь. Что ж, продолжим поиски работы. Служба трудоустройства так и не смогла мне ничего предложить. Хорошенькая девочка-командир только головой покачала в недоумении, как это меня пропустили в Город, да еще с полным допуском. Кто бы еще подсказал, что это такое — полный допуск?

Дверь тихо чпокнула — входите.

— Как вы смогли открыть дверь? — резко спросили меня. — Опять автоматика барахлит… Здесь танцкласс, а не пивнушка, освободите помещение!

Передо мной стояла тяжелая, крепко сбитая женщина. Резкие черты лица из тех, что ближе к мужским. Лилия Сагитова, если верить табличке на кабинете. Мрачная, категоричная. Грубая. И не похоже, чтоб она изменяла своему образу в последние годы. А я вспоминаю стремительную, искрящуюся весельем девчонку-танцовщицу, победительницу всяческих мировых конкурсов, знаменитую, блистательную Лилю Сагитову. Так вот куда уходят звезды. Так вот какими они уходят.

— С дверями — это, наверно, потому что у меня полный допуск, — предположил я. — Но вообще-то я именно к вам.

— И что вам от меня нужно?

А мне была нужна работа. Даже в светлом послезавтра бесплатно не кормят.

— Вы кто? Воспитатель детсада? Странно… ну так идите в детсад?

Я пожал плечами. Таких, как я, в детсад не пускают. Даже в светлом будущем.

— А здесь вы чем готовы заниматься? — язвительно осведомилась она. — Хореографом на треть ставки, что ли?

Я насторожился. Женщина не отправила меня сразу обратно, как во всех предыдущих местах. Это что-то могло значить.

— Включать-выключать что-нибудь? — предположил я.

— С кнопками девочки и сами справляются.

— А девочки пусть танцуют! — нагло заявил я. — Они же сюда танцевать приходят? А я кнопки буду нажимать.

Женщина неуловимо дрогнула. Что-то неладное у нее было в танцклассе. И она поддалась на давление. А может, просто пожалела немолодого, обиженного судьбой мужчину. В любом случае, мне повезло. Зарплаты в Городе были таковы, что даже треть ставки покрывала все вычеты в казну инфраструктуры — и еще оставалось. В светлом послезавтра можно было жить!

Десятка два разновеликих девиц толклось у зеркальной стены. Если что здесь и танцевало, так это их языки. Здоровенная девочка, на полголовы выше меня, оглянулась. Наверно, я смотрел на них как-то не как все, потому что она тут же заявила подружкам:

— Ну, блин, еще и дядька какой-то приперся! Танцевать, что ли? Среди молоденьких-то, почему бы и нет… бывает и хуже — но редко!

Она даже не понизила голос. Все понятно: компания уже сложилась, чужой, да еще и из другого поколения, нежелателен. Но я внезапно нашел зерна здравого смысла в ее заявлении. Почему бы и не танцевать? Все равно надо же где-то восстанавливать координацию, а то так и буду вышибать двери и ломать руки. Танцевать, правда, не умею, но некоторые комплексы воинов ордена динго можно проводить и под музыку, а по сложности они значительно превосходят их псевдобалетные потуги.

Уже на разминке мне стало ясно, что танцовщицы из девочек никакие. Впервые мне встретилась группа, где способностей не было вообще ни у кого. Уникальное в своем роде явление. Сагитова это, конечно, понимала, и даже девочки что-то подозревали, но… отставной знаменитости тоже надо было на что-то жить в Городе, а бесплатно здесь не кормили. А девочкам просто некуда было больше идти. Не очень-то красивые, не настолько юные, чтоб компенсировать свежестью, не одаренные ничем, кроме, естественно, дара злословия — никому они не были нужны. А сюда их привело наивное убеждение, что от танцев уменьшается вес.

А что я, собственно, ожидал встретить в светлом послезавтра? Дети всегда никому не нужны. И светлое будущее в отношении детей ничем не светлее гнусного настоящего и не менее гнусного прошлого.

После занятий случилась неприятная накладка. Дело в том, что комплексы воинов динго…затягивают. Я и сам не заметил, как разошелся на всю силу — и скорость. А когда музыка прекратила греметь в моей голове, в дверях танцкласса обнаружилась безмолвная группа неудачливых танцовщиц. А я-то думал, что они давным-давно убрались в ближайшее кафе восстанавливать привычный излишек веса. Аппетит после занятий разыгрывается нешуточный. Но они почему-то задержались и увидели все, что я вытворял под музыку на полу и стенах танцкласса. Ну, именно это было к лучшему — девочкам не мешало заиметь какое-нибудь уважение к моей персоне. Но вот что было действительно неприятно — за их спинами угрюмо чернела фигура руководительницы. Какие выводы придут в ее чисто женскую голову, я даже представить боялся.

Что ж, если что-то и произошло в душе Лилии Сагитовой, то танцевальной общественности это не было предъявлено. Руководительница просто не явилась на очередное занятие. Может, заболела. Девочки разочаровались и собрались куда-то, но я решительно пресек. Раз уж пришли танцевать…

Ну, они еле выдержали эти два часа, растянувшиеся на полноценных три. Может, я и не умею учить танцам, но уж физические нагрузки обеспечить способен. В виде конфетки я пообещал, что всем приведу в норму вес. Они не поверили, но я был очень убедителен — поспорил со всеми сразу на месячную зарплату. Как они обрадовались! Не сообразили, на что согласились… пока я их не остановил на выходе из танцкласса. А они что думали? Что побегут сейчас в кафе возбуждать аппетит пирожными-морожеными? А кто им позволит, они подумали? Ведь мы же поспорили! Так что сели они, подвывая от разочарования, в кружок на гимнастические маты и занялись релаксацией. А я, чтоб не скучно было, рассказывал им сказки. Взрослые тоже могут слушать, если правильно подойти к делу. Берется любая достаточно смешная история из моего бурного прошлого и пересказывается с нужными привираниями — только вместо главных героев и злодеев подставляются благодарные слушательницы… Тут главное — угадать характеры. Про себя любой станет слушать с удовольствием и интересом. Такие рассказы я освоил еще в юности, в своем недолгом педагогическом прошлом. Потом… как-то оказалось, что уже никто никуда не спешит. Муки голода перетерпелись и ушли, что и требовалось. А любопытство проснулось. Так что мы долго еще сидели и разговаривали, об их жизни и о моей. И об Асторе. Естественно, в Астору никто не поверил. Девочки были достаточно биты жизнью, чтоб переполниться недоверием.

— Это, конечно, очень красиво и все такое! — высказалась дылда-Елена. — Только нам это ничем не поможет. Где она, ваша Астора?

— Астора — в сердце моем, — пробормотал я.

Накатила тоска, да такая, что пришлось поднять лицо к потолку. Астора, боль моя, моя печаль! Мерцанье струй, журчание ручья… и песня льется в даль, знакомая, ничья… Дыханье знойное степей, молчанье строгое озер… ты — блики дальние огней, ты — тени исполинских гор…

Девочкам явно было не по себе. Что-то они почувствовали, присутствие чего-то огромного, что ли? А я даже не поверил своим чувствам, когда присутствие великой Силы хлынуло теплым дружеским потоком. Хранилище? Из каких далей ты услышало мой призыв?

А потом по темному танцклассу, взвихрив невесомые шелка, закружилась-полетела-запела-засверкала худенькая девочка-асторянка, черные глазищи в пол-лица. Анико-сан, здравствуй!..

Я не планировал являть чудо — но оно оказалось так кстати! Спасибо тебе, моя далекая подружка!

Девочки были потрясены. Я всмотрелся в их лица и понял, что у меня таки появились первые апостолы. Извини, добрый командир Дмитрий Евгеньевич, ты прозевал момент. Но место второго апостола я тебе забронирую!

14

Гафаров, как всегда, занял свой столик у окна. Вообще-то столов хватало, и были они абсолютно равны, как и все в автомат-кафе, но почему-то за каждой пятеркой закрепился свой. Ростки индивидуализма упрямо пробились сквозь сталебетон светлого послезавтра — и это было почему-то приятно.

Чученов устало опустился рядом.

— Мясо ешь, вегетарианец! — посоветовал Женя. — От мяса силы прибавляются. Помрешь ведь на своих салатиках!

— Мне не сила, мне ясная голова нужна, — серьезно отозвался Чученов. — Без диеты не обойтись. А то бы я от шашлыков не отказался бы… А сам-то что грустишь? Меня твоя индейская невозмутимость не обманет!

— Мелочь, — смутился Гафаров. — Шел на работу. Никто не поздоровался. Мелочь… но неприятно.

Они помолчали, управляясь с завтраком. С тем, как жить дальше, пока ясности не наступило. И Кузьмины молчали. И Гробов в столице.

— Слушай, а кто составлял белый список? — вспомнил Гафаров. — Столько дел, некогда выяснить — а любопытно. Я ведь им пользуюсь.

— И я пользуюсь. По инструкции. За время жизни Города по белому списку никто не проходил.

— У меня был один, — возразил Гафаров. — Я потому и спрашиваю.

Чученов мгновенно подобрался, усталости как не бывало. Глядя на него, и Гафаров забеспокоился. Похоже, аналитик пятерки имел какие-то соображения насчет белого списка. И очень серьезные соображения.

— Овсянников Иван Алексеевич, — доложил Гафаров. — Явился недавно на проходную. Всех документов — одна подозрительная бумажка. Я его пропустил, как положено, с полным допуском, вплоть до защищенных помещений Информатория. Гробов в курсе. Никак не прокомментировал.

Володя поразмышлял, обрабатывая информацию по неведомым параметрам. Затем поискал кого-то взглядом.

— Маша! — позвал он. — Подойдешь на минутку?

Гафаров бесстрастно изучил подошедшую женщину. Не командир — сразу огромный и неисправимый минус. А так… при очень немалом росте еще и избыток веса. Тяжелая дама! Хотя и не пожилая еще, скорее наоборот, за наслоениями жира точно не определить. Вполне может оказаться, что за складками и наплывами, под грудами лишнего веса прячется синеглазая белокурая красавица. Куда-то же уходят хризантемы юности?

— Маша, инженер Рудника, — трепетно представил Володя. — Моя лучшая подруга. И терпеть не может командиров.

— А за что вас любить? — резковато откликнулась она.

— Не за что, — согласился Гафаров. — И нас это очень беспокоит.

— А меня — нет.

— Машенька, подеремся в следующий раз, — улыбнулся Володя. — Сейчас мы нуждаемся в квалифицированном совете. Ты же в Городе с самого начала?

— Я вообще с самого начала! — гордо сказала Маша. — Тогда еще и чертежей не было. И командиров тем более.

— Вот! Что такое белый список? Он есть, сколько существует Город, а фамилии все незнакомые.

Мария резко помрачнела.

— Белый список составляла я, — сказала она хмуро. — Там — создатели Города. Ребята из студенческого КБ, еще кое-кто. Кто-то не дожил, кто-то уехал… и тому подобное. Могли бы и сами догадаться. Ну не Гробов же придумал такое великолепие!

Гафаров сразу же зауважал женщину. Славой Гробов не делился ни с кем. И никогда. Командиры поддерживали его позицию из удобства и политических соображений. Чтоб обнародовать список истинных создателей Города, надо было совершить больше, чем подвиг.

Чученов вопросительно глянул на друга. Получил молчаливое согласие и сообщил:

— Маша, недавно в Город прошел некто по белому списку. Овсянников Иван Алексеевич. Он — тоже из создателей Города? Истинный создатель нам бы сейчас не помешал, помочь решить пару проблем…

Женщина неверяще смотрела на командиров. Потом по ее лицу потекли слезы, но она их даже не заметила, погруженная в воспоминания. Гафаров деликатно отвернулся к окну. Может, женщине срочно надо выплакаться? А захочет что-то сказать — Володя ее друг, пусть обращается к нему.

— Иван не из создателей, — вдруг сказала женщина. — Он — учитель создателей. Наше студенческое КБ на нем и держалось — и на его идеях. В общем, можно сказать, что вот это все он и придумал. А мы рассчитали. А он нас подбадривал, вдохновлял, заряжал азартом и делал все, чтоб мы не разбежались. Вон, Гробова вообще кормил-поил, потому что тот же крепенько тогда запивал… Не знаю, чем командиры это заслужили, но вам, ребята, неслыханно повезло, что Иван приехал! А мы-то его давно уже похоронили и оплакали…

Она вдруг порывисто встала и вышла из кафе. Гафаров проследил, как она двигается. Она точно когда-то была красавицей! Несчастный Чученов проводил ее взглядом, и Женя посочувствовал другу. Мария его внимания даже не заметила.

— Ну и где сейчас наша легендарная личность? — спросил Чученов.

Гафаров пожал плечами:

— В танцклассе у Сагитовой. Кнопки там нажимает, пыль протирает… еще вот в зеленой зоне валяется. И ты его тоже видел, помнишь, такой в черном, весь потертый какой-то?

Они переглянулись — и пришли к одному и тому же выводу.

— Ну вот имеем мы создателя, — мрачно озвучил мысль Володя. — Но что-то не тянет обращаться к нему за помощью — скорее, ему самому помощь требуется. Например, квалифицированная психиатрическая.

Так что они встали и пошли заниматься бесконечными командирскими делами. Так, как они это умели. Только перед расставанием Володя вдруг признался, что чувствует в Городе какие-то непонятные изменения. Хотя вроде ничего и не изменилось. Гафаров согласился с ним сразу. Он тоже это почувствовал. Что-то витало неуловимое в кольцах жилой зоны, скользило по пандусам, накапливалось во внутреннем заповеднике аурой перемен. А внешне — ничего нового! Разве что девицы зачастили в танцкласс к пяти утра — ну надо же, совсем как командиры! Да во внутреннем заповеднике камеры наблюдения перестали бить. Но это ведь и не изменения даже, а так… меньше, чем пустяки.

15

— В танцклассе не ходят в верхней одежде! — не выдержала к третьему занятию Сагитова.

Всю жизнь проведшая на сцене, она безошибочно чувствовала, что власть уплывает из ее рук, и оттого нервничала. А придраться было не к чему. Девочки занимались рьяно, у них даже что-то начало получаться, чему они сами очень удивлялись, а руководительница хмурилась в недоумении. Я исправно давил кнопки, направлял свет и протирал пыль. Ей бы радоваться. Да только после очередной маленькой победы девочки бежали с радостными визгами не к ней, а ко мне — а победы стали случаться все чаще. Потрясение от встречи с Анико-сан и огромное волевое напряжение сделали свое черное дело. Поэт сказал бы, что девочки духовно преобразились. Но я-то знал, что их психика просто безжалостно сломана, и сейчас из руин пробиваются первые росточки того, что позволяет воинам духа совершать невозможное при заурядных способностях. До духовного преображения было еще очень далеко. И если их сейчас не поддержать, могут запросто получиться очередные сектанты, фанатики — или элементарные психически больные. Ну, создание коллектива — это и была моя настоящая работа в позабытой уже юности, я даже диссертацию задумывал писать по наивности… докторскую… В общем, именно я и мог провести девочек через духовное преображение — да только за плечом стояла Сагитова и мешала! Хотя ей-то казалось, что она восстанавливает в группе нормальные рабочие отношения.

Девочки наблюдали исподтишка за нашей стычкой. Их росткам духовности жизненно важно было узнать, что победит — человечность или … ну, обычно это называется бюрократией, если нельзя материться.

— Это не верхняя одежда, — сказал я с видом профессора, объясняющего элементарное безнадежным студентам. — Это, скорее, нижнее белье. Костюм-симбионт. По назначению — боевой скафандр. Правда, сейчас он поврежден и без энергии мало на что способен. Так, прикрыть от внешней среды… Но он мой друг, а друзей в беде не бросают.

— Что?

— Симбионт — мой друг, — повторил я. — А друга нехорошо бросать, особенно на чужой для него планете.

— Или ты скинешь свою вонючую куртку в гардеробе, или больше сюда не войдешь! — заорала, потемнев, женщина.

Ну, это мне знакомо, — пробормотал я и положил ладони на принудительное управление. — Трудно поверить в пришельцев, если не сталкиваешься с ними ежедневно в коридорах. Это потому, что не нужны мы никаким пришельцам — и очень хорошо, что не нужны…

Системы скафандра медленно оживали. Пусть у него не было энергии — для друга не жалко поделиться и своей. Тут главное — не отдать лишнего, а то сам могу… Я еще успел увидеть всю гамму чувств на лице ошеломленной женщины. Все-таки боевое преображение зёгэна — жутковатое зрелище. Потом — маленький перерыв в работе органов чувств. Судя по участникам очередной сцены, меня успела подхватить Ленка-дылда и аккуратненько увести в кабинет Сагитовой. Вот уж здоровая девка, ее никакой зёгэн не испугает! Здоровая, но деликатная. Помогла сесть в кресло и испарилась за дверь — подслушивать.

— Высокородной принцессе не зазорно извиниться, — прохрипел я.

Она упрямо сжала губы. Нужные слова давались ей нелегко.

— Может, я немного резковато, — наконец осилила она нечто, при огромном желании возможное расцениваться как извинение. — Но твоя куртка кого угодно доведет! Что, так уж трудно снять? Подумаешь, симбионт!

Непрошибаемо. Одно радует: темперамент танцовщицы остался при ней, весь без остатка. Я покривился и расстегнул костюм.

— Тебя из кусков, что ли, клеили? — только и пробормотала она.

— Я не могу оставить свою оболочку, — еще раз, как маленькой, объяснил я. — Костюм же меня и лечит. Он меня — а я его…

— Где это тебя так? — сменила она тему разговора.

Ладно, можно считать, что извинения принесены и приняты.

— Голубая Вега, — сообщил я правду. — Гвардия материнской планеты удружила.

— Свои, значит, — странным образом поняла она. — Нетрудно догадаться, где эта Голубая Вега…

Занятно. Я до сих пор и не задумывался о географическом… то есть пространственном, конечно, расположении знакомых миров. Не так уж и важно, по большому-то счету.

— Значит, ты воин, — сказала она. — А у меня что делаешь? Шел бы работать по специальности.

— Воевать любой дурак сумеет, — непочтительно отозвался я. — А я учитель.

Она, к сожалению, поняла по-своему. Искалечил ее наш уродливый мир.

— На моих девчонок не прицеливайся! Этих я и сама научу, без всяких учителей!

Тогда, в память о чудесной танцовщице своей юности, я выдал ей все, что думал о ее умении учить. Она поначалу не отставала, но я орал громче. Сцена вышла впечатляющая — Ленка-дылда исчезла из-под двери от греха подальше.

— Учи, — сказал я ей на прощание. — И хорошенько учи! Учи так, чтоб твоих девочек носили на руках толпы восторженных почитателей искусства! А я им помогу, чтоб у них хватило сил на подвиг.

В пять утра мы жизнерадостной толпой отправились в танцкласс. Лена гордо шла со мной под руку, что при ее росте было непросто. Группа несколько увеличилась в составе, и среди новичков я сразу выделил миниатюрную изящную женщину. Вот она-то была прирожденной танцовщицей!

Танцкласс был освещен. Гремела музыка, и в зеркальных стенах отражалось и множилось чудо из чудес: Лилия Сагитова танцевала свою знаменитую «Каравеллу». Над паркетом вновь летала страстная девочка Лиля, море обаяния и веселья…

— Ого! — прокомментировала Ленка-дылда.

— Вот теперь я точно уверен, что поклонники будут носить вас на руках, — пробормотал я. — И очень скоро!

16

Он меня все-таки поймал. Для этого профессор Нецветаев должен был подслушать разговоры командиров по закрытой связи. Как минимум.

Бородка долговязого профессора истерически подрагивала. Это он так настраивался на конструктивный диалог, надо полагать.

— Что творят ваши командиры! — обвиняющее возопил профессор. — Овощи не отгружены! Зеленные стоят в накопителях! Вы понимаете, что это такое?! Не понимаете? Так я вам скажу прямо — это сознательное разрушение биоструктур Города!

Я задумчиво изучал профессора и молчал. В своей прошлой и изрядно подзабытой жизни я бы попытался оправдываться и спорить. К счастью, зверское обучение у капитана Раскина выбило напрочь мою наивную болтливость.

Профессор осекся. Вид у меня, что ли, неласковый? А с чего бы ему быть другим?

— Командирский корпус раньше не опускался до подобной халатности, — тихо закончил профессор.

— Командиры как раз сейчас заняты этим вопросом, — решил я проинформировать профессора. — Думаю, в ближайшее время все наладится.

— А чего налаживать-то? — оживившись, завопил профессор. — Чего там налаживать-то? Загрузить в вагоны и немедленно отправить на Сортировочную! Миллионный город проглотит нашу зелень, не заметив, это же и кретину должно быть понятно!..

Я встал из-за монитора наблюдения, переместил профессора за дверь, выслушал злобное «руки уберите!» и защелкнул мембрану своего кабинета.

— Идите и отправьте! — посоветовал я. — В вагоны и на Сортировочную. Вы же у нас не кретин.

— И отправлю!

— Дерзайте. Только по старой дружбе поделюсь сведениями: не берет больше Сортировочная ваши огурцы. Надоели они там всем хуже горькой редьки. Редьку, кстати, тоже не берут — по той же причине.

То ли устал я за последнее дежурство, то ли наглое нахлебничество профессора вконец надоело, но выдал я ему напоследок все, о чем надумалось за командирскую службу по поводу депрессивных горожан, которым разве что слюни не подтираем. Ни в эпитетах, ни в громкости я себя не ограничивал. Профессор сник.

— Да, я обязан сам отрабатывать зеленый конвейер, — пробормотал он. — Я же не спорю. Я понимаю, командиры помогают мне из преданности делу Города. А как тогда ставить опыты? Как вести научную работу? Я же не смогу все сразу, ну не железный же я…

— Ведите свою работу! — отрезал я. — Только правильно ведите! Чтоб продукцию ваших зимних садов можно было реализовать везде и без проблем! Чтоб на нее спрос был! Вернется Смирнов из Сортировочной, скажу, чтоб отдал вам вашу редьку. Где хотите, там и продавайте. Все шестьдесят тонн!

— Молодой человек! — прошептал Нецветаев и страшно побледнел. — Сады растут десятки лет! Вы…

— А про промышленное садоводство вы как будто не слышали? — язвительно напомнил я. — Про однолетние плодовые культуры ничего не знаете, да?

Губы у Нецветаева задрожали.

— Я же как лучше! — сказал он, и глаза за мощными линзами очков подозрительно заблестели. — Чтоб Город в цветущих аллеях! Яблоки-апельсины, урожайность — да разве это главное?! А красота? А вечная жизнь и сила земли? Я надеялся, хоть вы меня понимаете и поддерживаете…

Профессор ушел, держась за стены. Ну вот, победил я его. Больше не станет валить на командиров свою работу. И что теперь с этой победой делать? Противное оно какое-то на вкус, это светлое будущее! Хоть бы Смирнов нашел, кому переадресовать овощной конвейер! Рудник нанес лишь первый удар, а у нас уже проблемы. Не берет Сортировочная нашу продукцию, хотя раньше все шло нарасхват. Затоварились, говорят. Ну, и мы затовариваемся соответственно. Зелень — продукт нежный. А у нас его хранить негде. Хранение в Городе не предусмотрено. И это правильно: зелень тогда полезна, когда с грядок прямо на стол. Да только если пятерка Смирнова вернется без договоров, урожай придется выкинуть на свалку. А свалки у нас тоже нет — безотходное производство в действии!

В тяжких раздумьях я и не заметил, как вышел в зеленую зону. И тут меня окликнули. Да не как обычно, а по имени-отчеству. А я их уже забывать стал, потому что среди командиров я Дед, а среди прочих не бываю.

Она стояла на гранитном валуне и внимательно глядела на меня, пряча за серьезностью смешинки в глазах. Александра Кузьмина. Саша. В чем-то розово-белом, полупрозрачном. Изящные туфельки. Причудливые огромные серьги. Браслеты. При своем немалом росте и соответственном весе сейчас она выглядела невесомой и … беззащитной?

— Здравствуй, Саша, — пробормотал я. — Удивительно выглядишь. Я что-то пропустил? Сегодня праздник?

— Вы, как всегда, весь в работе, — с непонятным чувством отметила она. — Не праздник. Вот… захотелось вас увидеть.

Легкие туфельки коснулись травы. Саша оказалась рядом, глядя все с тем же непонятным чувством. Я вопросительно уставился на нее. Для этого пришлось ощутимо откинуть голову и приподняться на цыпочки. Она молчала. И как-то так получилось, что ее ладошка оказалась в моей. И пошли мы непонятно куда, впервые с того дня, когда я одел командирскую форму. Ах да, форма же!

— Саша, а что с твоей формой?!

— Отдыхает! — улыбнулась она. — Дома в боксе. У меня сегодня выходной. А у вас?

Я не знал, что ответить. Выходной? Теоретически у командиров выходные были, практически же… М-да. Выходной. Да еще не в форме. А… а Саша Кузьмин знает? Стоп. Не мое дело.

Вот так молча мы и шли неведомо куда. Оказывается, это даже неплохо. Искоса я поглядывал на свою спутницу и отводил глаза. Полупрозрачная одежда — к этому надо привыкнуть. Так же, как Саше — к своим новым туфелькам. Ступала она крайне осторожно. Каблук-то высоченный. Меня почему-то обрадовало, что она не комплексует по поводу нашей разницы в росте и не пытается подстроиться под меня. Мне она нравилась именно такой, высокой.

— Сложно ходить, оказывается? — кивнул я на туфли.

Саша хихикнула:

— Каратэ было проще изучать!

Нам сразу стало как-то легко. Мы посмотрели друг на друга уже без стеснения, и она почти решилась что-то мне сказать. Что? Ничего — пришел вызов по командирской связи.

— Дед! — заорал знакомый хамло-дежурный. — Ты же у нас специалист по Нецветаеву? Подхватывай свою старую задницу и дуй в грузовой порт! Там без тебя профессора никто понять не может! И хорош обниматься, старый!.. Я же все вижу!

Я поднял голову. На огромной высоте монтажный кран-паук взгромоздился на парапет крыши, поблескивая на солнце оптикой.

— Спусти крюк, — сказал я. — И разблокируй люк. Я к тебе на минутку загляну.

И он, юный самоуверенный дурак, так и сделал. Пока поднимался, я немного остыл, поэтому избил его расчетливо, без особой злобы, а не покалечил, как собирался поначалу. Потом спустился в грузовой порт, выслушал измотанного Смирнова, издерганного Нецветаева, отправил командира отсыпаться, профессора — ставить опыты, переадресовал зеленый конвейер по новым адресам, и все это на полном автомате, со звенящей тишиной в голове. Потом отыскал Кузьмина.

— Прими отставку, лидер-один корпуса. Я тут… по пункту о разборках внутри корпуса… безусловное отчисление.

Вот так. Вот и кончилась моя командирская жизнь. А куда мне без нее? Никуда.

Кузьмин связался с Гафаровым:

— Женя, я таки выиграл, тебе щелбан! Дмитрий Евгеньевич поставил диспетчера на место — вернее, положил. А я знаю, как? Так что бесконечного терпения не бывает. Ни у кого. Даже у Дмитрия Евгеньевича!

Огромный Кузьмин обратил на меня свои невыразительные свиные глазки.

— Вот чего я не пойму, — сообщил он. — Как вы его положили? Он же… слон!

Да? А я и не обратил внимания. Действительно, он вроде покрупней Кузьмина… а, неважно!

— Продолжайте службу, Дмитрий Евгеньевич, — мягко сказал Кузьмин. — А диспетчеру повезло. Мы вообще-то собирались исключать его из корпуса — за недопустимые отношения внутри коллектива. Потом решили, что если вы объясните ему… пагубность хамства, то он, возможно, сделает правильные выводы. И уйдет сам. И… забудем о нем. Теперь о деле: с этого момента вы — лидер-один боевой пятерки. Подбирайте команду. Единственное условие — чтоб смогли выдержать специальную боевую подготовку.

Я окаменел. Вот же дурная привычка из прошлой жизни — при избытке информации впадать в ступор, пока не прояснится в мозгах.

— Александра, — наконец пролепетал я, сам не понимая, о чем это я.

Кузьмин даже глазом не моргнул.

— Александра — лидер-два, — утвердил он. — Но остальных подберете, не ломая старых пятерок.

И Кузьмин убыл, весь в командирских заботах. На плечи мне опустились невесомые руки.

— Поздравляю, лидер-один! — улыбнулась Саша. — Ну, кто будет в нашей команде? Раздавайте посты!

В глубине ее темных глаз по-прежнему светились смешинки.

— Рита Гафарова — снайпер, — не задумываясь, сообщил я. — Корсак — врач. Аналитик — Овсянников. Если ты не знаешь, кто это…

Саша чуть заметно дрогнула.

— Иван Алексеевич не подходит, — вздохнула она. — У него свой неподъемный груз. Он пытается вывести корпус из тупика — и хоть бы у него получилось! Так мало времени…

Мы с Сашей надолго замолчали. Время! Черные для Города дни неумолимо приближались.

— Знаешь, — сказал я, — а я ведь сейчас ничего не боюсь — потому что ты рядом со мной.

— Что бы ни случилось, — серьезно сказала Саша, — мы будем вместе. Всю нашу жизнь. Обещаю.

17

Гафаров бесшумно скинул боекомплект. Поглядел, соображая — а как он вообще оказался на плечах? Не вспомнил. Видимо, подсознание отметило какую-то неявную угрозу, и сработал рефлекс. Последние смены рефлекс срабатывал регулярно. Так ведь и Чученыч в полной загрузке! И Кузьмин… ну, Кузьмин и сам по себе опасней пулемета. Что-то копилось, копошилось в сумерках незнания за сияющими стенами Города. Что? Комиссия какая-то наглая лезла через пропускной, Дед вовремя случился поблизости и тормознул ее. Режимный объект. Допуск есть? Допуска нет. Чао. Санэпиднадзор какой-то, ну надо же! Претензии к зеленому конвейеру Профессора Нецветаева. Только у нас своя СЭС, не чета вашим. Была… Потянулись специалисты в столицу. Отзывают. Столичные интриганы учуяли неприятности, вот и кончается Орлиное Гнездо как великий космический эксперимент. Скоро и допуск у СЭС будет. Как только затопчут Гробова в столице, так у них сразу все появится. А затопчут? Затопчут, к сожалению. Никого в столице не интересует гуманистическое общество светлого послезавтра. Там единственный кумир — деньги. М-да… А неплохо шли наши кони. Город страшно терять. Как мы без него, как он без нас? Командиры-то не пропадут. Это братство только смерть сможет разлучить, настолько люди спаяны друг с другом. Найдутся дела командирскому корпусу и без Города, хотя, конечно, масштаб будет не тот… Вот Риту жалко, у нее же все только начинается…

Риту он встретил совершенно случайно в далекой прошлой, изрядно подзабытой уже жизни. Просто поднял голову — и увидел в кабине башенного крана веселое, волшебно жизнерадостное существо. Миниатюрная женщина, совсем подросток по виду, она поразила его своей неисчерпаемой энергией. Мать двоих детей, мать-одиночка, она успевала и работать, и воспитывать своих оболтусов, и держать порядок в комнате в общежитии, где они ютились лет десять без всякой надежды на лучшее… И она при этом не разучилась ни улыбаться, ни шутить. Ни петь. Гафаров предложил ей неизвестность. Она согласилась сразу — отчаянно храбрая женщина… Тогда он записал ее на свою фамилию и увез в Город — членов семьи разрешено было брать с собой. И он ни разу об этом не пожалел. Неуемная жизнелюбивая Рита идеально включилась в командирские ритмы Города и уже заканчивала службу в роте курсантов. Впереди выпуск — и неявная угроза у стен…

Черноволосая маленькая женщина заснула прямо в кресле, так и не выпустив из рук какие-то бумажки. Он осторожно отнял их, посмотрел. На плотных листах теснились схематические фигурки танцовщицы: хрупкая, ломкая фигурка, султан летящих в кружении волос. Явственно угадывалась сама Рита.

Она открыла глаза.

— Ты отдыхай, — сказал он. — Только переберись в спальню. Устала?

— Не то слово! — заулыбалась она. — Тренировки, стрельбы, теория права, снова тренировки и стрельбы! А еще танцкласс, дежурства в Информатории… да, и работа же еще! Я так счастлива, Женя!

— Счастлива! — проворчал он. — Мало тебе, что ли, забот, что в танцкласс пошла? Зачем тебе еще и это?

— А это, между прочим, Женечка, самое главное сейчас, и не только для меня, но и для командирского корпуса. Создание традиций и ценностей.

— В смысле?

— Мы, такие все красивые и волшебные — это ценность, — пояснила она рассеянно, думая уже о чем-то другом. — А традиция — это, естественно, защита нас, таких из себя красивых и волшебных…

Она явно повторяла чьи-то слова. И этот кто-то для нее был очень авторитетен! Даже сквозь ее знакомую иронию явственно было заметно обожание этого… неизвестно кого.

— Я думал, самое главное для женщины — это дети? — только и смог сказать он.

И сразу неприятно заныло в груди. Как перед бедой.

— А дети выросли, Женя, — заметила она. — Старший работает техником в автомат-кафе. Когда успел выучиться? Летит время… А младший… младший где-то на скалах во внутреннем заповеднике. Тоже наконец взялся за ум — он там сейчас главный скалолаз в спасательной команде! Дети вырастают и разлетаются. И… пора бы и тебе своими обзаводиться?

— Да я вроде не против, — буркнул он.

Разговор свернул куда-то в непонятную сторону, и это его тревожило все больше. И Рита уже не казалась сонной. Собранной она казалась и внимательной, как перед зачетом по скоростной стрельбе.

— Я так благодарна тебе за эту жизнь! — сказала вдруг Рита. — Мои дети выросли здесь, а я — я живу так, как и мечтать не смела! И это только потому, что ты когда-то увидел меня — и взял с собой. Знаешь, Женя, я за тебя жизнь готова отдать. Серьезно! Ты мой лучший друг. Ты мой господин. Но вот — я живу, как в мечте, а у тебя даже семьи нет. Так нельзя, Женя.

— У меня есть семья, — осторожно возразил Гафаров. — Разве то, что мы оба командиры, может мешать? Вот Кузьмины тоже командиры.

— Не понимаешь, — вздохнула Рита. — Но ты обязательно меня поймешь. И простишь. Мне так уютно было за твоей надежной спиной… но так действительно нельзя! Я… я пойду сейчас в спальню. И ты — иди? Ладно? Где-то же есть и твоя жизнь. Ты ее обязательно найдешь! Иди, Женя, ладно?

Он молча смотрел, как она скрылась в спальне. потом развернулся и ушел. Не споря, не доказывая, не выясняя. Он никогда не опускался до мелочности.

Тихо щелкали ночные лампы в коридорах-аллеях, провожая светом одинокого путника. Тихо и пусто. К середине ночи даже Город засыпал.

У пандуса Гафаров остановился. Обнаружил в руках сбрую с боекомплектом. Надо же, когда-то подцепил. Механически накинул ее, проверил индикатор шок-дубинки — норма.

Куда идти-то? Не в постели проблема — в его блоке хватало резервных квартир, хоть сейчас заселяйся. Проблема в ином. Он и не подозревал, что эта незнакомая, в общем-то, женщина занимала так много места в его жизни. Пронзительно ясно вспомнилось, как Рита с визгом прыгала ему на руки, встречая с работы. Это было в первый год их жизни…

По аллее кто-то шел навстречу. Даже издали фигурка казалась знакомой.

Лена Елисеева остановилась прямо перед ним.

— Я к тебе, — ответила она просто на его вопросительный взгляд.

И только она знала, какой смелости требовала такая простота. Можно ведь нарваться на такую реакцию! И она, естественно, нарвалась.

— Зачем? — спросил он сумрачно.

И тогда она сказала четко и ясно, как делала все в своей жизни: била ли по мишеням, разрабатывала ил новые системы вооружений:

— Чтобы быть с тобой.

И добавила непонятно:

— Если уж Саша Кузьмина решилась, то я тем более!

Гафаров поразмышлял в неловкой тишине. Думалось трудно.

— А что с Сашей? — наконец спросил он. — И вообще что с вами со всеми? Одеваться стали так… этак?

Лена вдруг беспричинно развеселилась.

— Про Сашу, так и быть, объясню! — пообещала она. — Дальше сам догадывайся. А… ты куда сейчас?

— В Информаторий, — наконец решил Гафаров. — Если не спится, значит, еще не наработался, как говорил капитан Раскин…

— Тогда и я в Информаторий, — сообщила она просто.

— Командиры, к плечу плечо, — слабо улыбнулся Гафаров и взял ее за руку.

Щелкали ночные лампы, улавливая присутствие людей. Строчки ярких огоньков проводили их в светлое завтра, так же, как провожают самолеты на взлетной полосе.

18

Ночная электричка плавно катилась между черных сопок из Сортировочной на Рудник. Мягкое сиденье убаюкивало. Рудник расщедрился и купил для себя не просто вагоны, а шедевр новейших технологий. Поездка в этом сияющем чуде была для работников Рудника бесплатной, в отличие от остальных. А с остальных, естественно, драли за билет столько, чтоб покрывало расходы — и отбивало желание лишний раз прокатиться в направлении Рудника. А без билета в вагон не попасть — техника начеку! Все это до тоски напоминало бесчеловечную Границу.

Должное быть несокрушимым сиденье заметно прогнулось. Это ж какого веса дядька сел рядом? Я открыл глаза — и уткнулся взглядом в серое лицо.

— Ну и что уставился? — раздраженно осведомился Санго Риот.

— Испугался, — честно сказал я.

Санго Риот почему-то обиделся. Вот и поздоровались.

Гоэмец сверкнул желтыми глазами — и прикрыл их. Самоконтроль на высоте.

— Я вообще-то тебя умирать на родину отправил, — сообщил он. — А ты жив. С чего бы?

— Может, потому, что лично я умирать не собирался? — предположил я.

Санго Риот поразмышлял. Оглядел меня критически, примерился даже просканировать, но вовремя опомнился.

— Я смотрю, и скафандр твой выжил, — отметил он. — Без энергоподпитки Хранилища? А это как возможно?

Я промолчал. Не хотелось снова объяснять, что друзей умирать не бросают — еще поймет как-нибудь не так. Симбионта можно поддержать и своей энергией, что я и сделал, заработав постоянную вялость и сонливость. Ну и что? Поспать мне всегда нравилось. Во сне иногда удается замечательно решать всякие проблемы, требующие долгих размышлений.

— Значит, объяснять, почему вы живете, мне никто не собирается, — вздохнул Санго Риот. — Ну, тогда рассказывай, чем вы тут живете — и поподробней. Мне интересно, я об этом мире почти ничего не знаю.

Чтобы он да не знал? Моя жизнь в миру его интересует, а вовсе не сведения о планете. Все тщится понять, киборг я или нет — как будто это так важно… И если киборг, то почему меня признает Астора. И Хранилище, что… весомей. А простые ответы его не устраивают. До сих пор не понял, что в простых ответах как раз и заключается высшая сложность. Как ребенок, честное слово.

Из вредности я действительно начал рассказывать ему все и очень подробно. Все равно же ехать еще долго, а спать он не даст. Санго Риот слушал молча и встрепенулся, лишь когда я закончил.

— Мятежный город! — проворчал он. — Анархисты. Сопливые мальчишки, пьяные от свободы. В общем, понятно. Они по глупости не представляют, против каких сил встали, потому и не боятся ничего. Их, конечно, раздавят. А ты? Чем ты там занимаешься?

— Помощник балетмейстера в танцклассе, — повторил я и сам понял, как дико это звучит.

— Ясно! — рявкнул Санго Риот. — Это из того же ряда, что и садик в горах! А потом окажется, что ты взвалил на себя все беды окружающих! Ты ради чего готов снова жизнь угробить?! Жалкий эксперимент, всего лишь какая-то стройка в тайге! Помощнике балетмейстера — какая великая личность! И это при том, что тебя ждет место в Совете управления Асторой! От тебя могли бы зависеть судьбы миров! Ронна-сан говорила…

— Масштабы у человека примерно одинаковы независимо от положения, — мягко заметил я. — Несколько человек из ближайшего окружения, обычно коллеги по работе. Для меня это — мои девочки из танцкласса. Я могу что-то изменить в их жизни — вот этим я и занимаюсь. Для тебя это — твои заместители. Ты там на них орешь, как-то взаимодействуешь… А так называемые масштабы деятельности и величие личности — выдумки болезненного самолюбия. Но я паранойей не болею.

— То есть, это я болею?! — взбесился Санго Риот. — А вот если я, этакая вовсе не великая личность, сейчас отдам приказ — то что тогда останется от твоей планеты?!

Он даже поднялся и навис надо мной, чтоб я лучше осознал его мощь.

— Не забывай о сынах Болдуина, — тихо напомнил я.

И Санго Риот сел.

— Вот больные паранойей вас скоро в грязь втопчут! — злорадно предсказал он. — У вас-то о сынах Болдуина никто и не слыхивал! Тоже мне философ: помощник танцмейстера и великий полководец у него равны!

Он внезапно осекся.

— В общем, я тебя понял, сын Болдуина, — сказал он серьезно. — Но не скажу, что согласен… и… я чего явился-то? Анико-сан просила передать: материнская планета не вняла остережениям. У тебя война, Иван. Эфемер горит.

У меня заледенело сердце. Планета призывает на помощь своих сыновей — а у меня здесь не закончены дела, и сил нет…

— Что сказать ей, брат?

Я тоскливо поглядел на него. Что я мог ответить? Хранилище за неизмеримыми далями не дозваться, не дождаться реки доброй мощи от холодных северных небес. У меня нет сил! И тигр в болезненной спячке.

— Укажи путь к Хранилищу, — попросил я. — Мне нужны силы, чтоб завершить начатое здесь.

Санго Риот покачал головой. Понятно. Хранилище не в его власти. Оно вообще ни в чьей власти — просто древняя сказка давно сгинувших народов.

— Передай Стражу: учитель не бросит в беде своих учеников. И… помоги им, пока я здесь разбираюсь с делами.

Качнулся вагон — это Санго Риот встал.

— Мы подключили тебе ячейку перехода, — сообщил он. — На стене в твоем жилище — ты увидишь. Больше ничем не можем помочь.

— Убирайся вместе со своим нейтралитетом, — пробормотал я. — И… спасибо, джан.

Блеснули желтые глаза, качнулась и исчезла серая тень. Тихо раскрылись и схлопнулись двери. И тут же рявкнули динамики поездной бригады:

— Эй, ты! В третьем вагоне! Не хочешь выходить, не жми сигнал! Еще раз лапнешь, блин, мы тебя сами выведем! Прямо на перегоне! Урод…

А Санго Риота они не заметили.

19

Душная, жаркая, недобрая столица! И душно здесь как-то не по-хорошему. Воздух — это само собой, но и на душе ведь тягостно!

Гробов застыл в лимузине, забыв выйти. Шофер терпеливо ждал. А охрана не подошла. Знают, что Большой Иван ныне вовсе не большой, а вообще никто? Наверняка! Вот и отстраняются, чтоб зараза не передалась. Чтоб в немилость не попасть у тех, кого будут охранять впоследствии.

А как хорошо все шло! Технические чудеса Города уже начали работать на отдачу — и как он оказался прав, когда сделал ставку на высокие технологии! Один завод дельтапланов чего стоит! Бриллиант! И то, что он выпускает для военных, очень далеко от дельтаплана… особенно по прибыли! А экспериментальные мастерские? Универсальные «жуки», безотказные работяги городских инфраструктур, должны были в скором будущем заполнить просторы многочисленных мегаполисов — даже за океаном заинтересовались… А Информаторий?! А сады Нецветаева?! Все уже работает — и как работает! Потом и кровью, и круглосуточной бешеной работой поставили все на поток. А сейчас кусок увели из-под носа. Аккуратно и равнодушно. Заседание в комитете при правительстве, совещание, решение… и остался Гробов не у дел. Не на ту группу поставил. Иван вспомнил, что представляет из себя другая группа, и содрогнулся. Шакалы. С ними Город не то что построить — начать не получилось бы. Им бы кусок урвать — себе и своей банде. Так бы все на куски и порвали.

Зашевелилась охрана. Надо же, соизволили! Шакалы…

Он стремительно поднялся из машины. Да, он выбит из игры, но никто не порадуется, увидев его отчаяние. Не дождутся!

Ковровые коридоры привычно успокоили. Все-таки это — коридоры власти. И пока что он — здесь. Это значит, что жизнь продолжается. Боссы кое-где остались на местах — пусть и на второстепенных позициях. Найдется и ему место. Есть силы начать с нуля? Есть. Желания нет… Город вспыхнул в тайге белоснежными башнями, и вдруг защемило сердце. Вспомнился ироничный, деловитый гул в командирском кафе, и стало совсем плохо. Город мой, мечта моя, как же я без тебя буду жить?

Иван мучительно скривился, отодвинул начальника охраны с пути и вошел в свой номер. А там его ждали.

Ковер рванулся из-под ног — и пол тяжко ударил по затылку. Щелкнули наручники — вы арестованы! Сквозь туман боли Иван увидел, как незнакомые люди бесцеремонно бродят по комнатам, как протащили куда-то горничную, надо полагать, в понятые, документы изымать. А то горничная разбирается в тех документах…

Над Иваном нависло жирное щекастое лицо.

— Депутатский иммунитет! — прохрипел ему Иван.

— Обязательно! — согласился щекастый. — Но чуть попозже. Как вы думаете, командирский корпус будет возражать против перехода Города в нашу собственность? Вот и мы так же думаем. Потому: коды доступа в Город, пароли информационной сети, вообще систему защиты, доступ в командирскую связь или хотя бы объяснения, что это за чудо такое, которое нельзя заглушить! В общем, делайте все, чтобы облегчить переход Города под наш контроль. Сделаете — и тогда мы сразу вспомним, что кое-кто здесь депутат. С иммунитетом. Боссы твои от тебя отказались, и от Города тоже. Им бы самим сейчас выжить! Ну так как? Сотрудничаем?

— Я всего лишь председатель общественного исполкома, — сказал Гробов упрямо. — Гражданская власть. В секреты командирского корпуса не посвящен — и не лез. Хотя на мой взгляд — нет там никакой системы защиты. Подходите к бабе Маше на проходной, предъявляете полномочия…

— Не прикидывайся дебилом, — посоветовал щекастый. — Чтоб прототип инопланетных поселений да не имел системы защиты? Чтоб строитель и руководитель Города о ней не знал? Так что не тяни время, оно вообще-то против тебя работает. В Город мы войдем все равно. Прямо по твоим командирам войдем! А ты о своей голове заботься!

Гробов прикрыл глаза. Сквозь злобные миражи столицы засиял в серой тайге его Город, вспыхнули в синеве неба яркокрылые дельтапланы… нет, не зря его назвали Орлиным Гнездом!

— Мать моя! — прохрипел он. — Прости беспутного сына, дай сил!

Какую мать молил он, дитя специнтерната?

Шкафоподобные охранники с тихим недоумением смотрели, как вытягиваются и лопаются несокрушимые наручники. С оглушительным треском улетела вместе со щекастым искусителем какая-то мебель. Крайне редко, но случается у человека особое состояние, и сейчас охранники наблюдали его явление. Воин духа. Когда невозможного нет.

Поднялась и закачалась в боксерской стойке полная смертельной угрозы фигура. Здесь я еще стою! Охранники схватились за оружие…

Вот так, в безвестности, один против всего мира, Гробов первым начал бой за свой Город.

20

Над Городом нависла злобная туча, невидимая, но хорошо ощущаемая — теми, кто умеет чувствовать. Командиры как-то подобрались, посуровели. И все чаще стали собираться вместе, совсем как в начале строительства. Командиры — к плечу плечо! Как результат — в Информатории стало не хватать кресел. Меня-то это не коснулось. Зря, что ли, столько лет тяну лямку жизни? У меня всегда в нише припрятано операторское кресло.

В главном зале Информатория — тихий гул разговоров. Я никого не слушаю. У меня — Город, у меня работа. Наконец-то городские системы стали действительно автоматическими, без привычных кувалд и газовых ключей. Есть время заняться наболевшим. Например, заповедником. На внутренних скалах устроилась кучковаться молодежь, особенно после того, как выяснилось, что Город просматривается командирами до самого темного угла. Ни напакостить, ни… в общем, было много инцидентов. А во внутреннем заповеднике — скальный массив, кусок дикой природы. Наивные. У командиров везде глаза. И в заповеднике. И далеко за периметром Города. У нас и охранные системы есть, только мы о них не болтаем. Мы вообще о командирских делах с чужими не болтаем, и потому, в частности, шалые подростки бьют муляжи видеокамер, а настоящие «глаза» все видят и запоминают. И вся внутренняя жизнь молодежных банд во внутреннем заповеднике видна как на ладони. А Иван Алексеевич как раз собрался дать ребяткам цель в жизни, чтоб не бесчинствовали, и ему расклад бандитской юности необходим позарез. Мне не очень-то верится, что из таких уродов получится школа юнг, но вдруг знания, вынесенные Учителем из иных миров, позволят совершить чудо? И командиры больше не будут вынуждены ежедневно совершать карательные акции, а займутся работой на — и для — простых людей. Как и предполагалось изначально.

У меня уже обнаружились оч-чень интересные фактики, но пришел Кузьмин. Хмуро оглядел Информаторий, связался с Чученовым, и вскоре робот-жук пригнал вереницу кресел-пультов, чтоб гарантированно хватало всем. А сам лидер-один командирского корпуса уселся напротив и уставился на меня своими маленькими, похожими на свиные, глазками.

— Не нравится мне все это, — заявил он.

— Что — это?

— Да все! Чувствуется что-то неправильное. Командиры все здесь. Трудятся на благо народа, то есть следят и наказывают, подгоняют и следят. Ну, еще обслуживают инфраструктуру Города, но это как само собой разумеется… А народ, конечно, нас за это ненавидит, потому что народ не хочет работать больше, чем необходимо, а хочет народ хлеба и зрелищ. Ну, хлеба у нас даже с избытком, зрелищ с большим недобором, потому что еще не хватало — зрелищами их обеспечивать!.. Все это противно, но как-то понятно: ну не хватает у людей жизненной силы, вялые они все какие-то, словно обкуренные на всю жизнь — а все сильные и активные давно в командирском корпусе… Но вот что я сейчас наблюдаю на экранах? Что за массовое гуляние? Или кто-то открыл наконец секрет работы с … просто людьми, скажем так? Открыл для себя, но с нами не желает делиться? Какие-то данс-группы объявились загадочные, школа юнг организуется непонятно кем… и для чего… А?

Мне стало неуютно. У Саши Кузьмина, оказывается, вовсе и не свиные глазки. Он их, оказывается, всегда прикрывает веками, вообще всегда. А сейчас вот впервые глянул, да так, что насквозь. Огромные у него, оказывается, глаза. Проникающие. Строгие. Никакого добродушия.

— Да нет там никакого секрета! — сказал я, стараясь не впасть в нервозность. — Все же давным-давно известно! Понять, что нужно людям. Для того опросы есть, мониторинги и прочее… Далее, понять, что есть люди, да не вообще, а конкретно эти, с которыми предстоит жить. И про это немало сказано, в частности, есть такая наука, психология называется… Заразить стремлением к невероятной, фантастической, но реально достижимой цели… а это любой хороший учитель в любой школе может делать! И далее — стремиться к ней! То есть просто жить. Интересно, азартно — но все-таки просто жить! И все. Ну и где тут секреты?

— А почему у нас не получается?

— Слишком много факторов приходится учитывать, — признался я. — Слишком. Все, что можно вместить в одно слово — любовь. А туда вселенную поместить можно. Вот и получается, что работа с людьми — не ремесло, а высокое искусство. Тут, как в любом искусстве, способности требуются. И гениальность. И горение души. Вы же не претендуете на мировую славу в области… балета, хотя бы? Вот и здесь не претендуйте. Здесь требуются арты. Которых у нас пока нет.

— Ага! — удовлетворенно кивнул Кузьмин. — Это я слышал. Это из сказок Ивана. Он их в танцклассе рассказывает, а девочки потом по всему Городу разносят. Но это ведь сказки?

— Это у вас — сказки! — неожиданно для себя самого рявкнул я. — Вы чем людей собрались увлечь? Пятичасовым сном своим, работой своей бесконечной, да? Да у вас нет времени даже друг на друга посмотреть!

— У нас? — сразу понял Кузьмин. — То есть у Жени Гафарова, у Володи Чученова, у всего командирского корпуса — но не у командира боевой пятерки Деда?

Кузьмин молча и отрешенно изучал меня. Что я мог ему сказать? Я мог только встать и выйти вместе с ним в зеленую зону, туда, где мягко светились огни, гремела музыка, сияли фонтаны и гудела толпа. За лидером-один, конечно, возникли Чученов и Гафаров. Командиры — к плечу плечо! А вот девушек на этот раз не было.

— Кое-что наши аналитики определили, — мягко сказал Володя, искоса глянув на меня. — Все эти гуляния, танцы и шоу служат одной цели — создать в Городе несокрушимую традицию, основанную на… древнейших инстинктах, выразимся так. Гордость за своих женщин. Стремление защитить их от всего мира. Любование женской красотой. Опьянение ею. Скажу честно: нам не глянулось. Если б мою любимую, как это сейчас принято, стали передавать с рук на руки вокруг всего Города всем мужским составом, я б те руки поотрывал. Уж командиры знают те ручки, среди них немало и шаловливых. А там ведь не только катания на руках…

— Вы не понимаете! — сказал я с отчаянием. — Это же первый шаг! А на чем еще можно создать дух общности?! Это командирам дурная работа в сладость, а прочих мужиков ничем, кроме женской красоты, не проймешь!

— А женщин? — подал голос Гафаров.

— Возможностью получить — или сохранить — красоту, — криво усмехнулся я. — И не думайте, что это обман рекламы. В танцклассе у Сагитовой и не такие чудеса происходят. И все про это знают, а потому верят и так бешено поддерживают новые…веяния.

— Мы — не знаем, — обронил Кузьмин.

Меня охватило отчаяние. Все бесполезно. Ну не умею я объяснять! Сейчас бы сюда Анико-сан! Чтоб хотя бы поколебать их железобетонную уверенность в … а в чем, собственно? В непогрешимости их собственных суждений?

— Ребята, а от вас никто же не прячется, — не удержался я от язвительного замечания. — Могли бы подойти в танцкласс и посмотреть, что там происходит. Или хотя бы включить экраны наблюдения. Или спросить у девочек. Вот Лена в танцкласс пришла сама. И спросить не постеснялась, чем мы там занимаемся. И сейчас участвует. Потому что ей тоже надоело наказывать и выселять на Сортировочную! И Саша пришла. И Рита. И… кстати, Риту я вам сейчас покажу! Может, начнете понимать, что такое арт!

На камне у фонтана кружилась маленькая отчаянная женщина: вскинутые руки, султан черных волос, ломкие детские жесты — и невероятная страстность…

Рита ошеломила даже их. Жаль, что они не нарвались на явление Анико-сан! Гафаров неотрывно смотрел на танцовщицу и мучительно кривился. Ему было больно.

— Сахарная тростинка… — пробормотал он.

— Вы думаете, ее кто-то теперь сможет оскорбить? — спросил я. — Да за нее любому голову оторвут! Смотрите, вот это — арт! Арт… делает первый шаг к объединению людей.

— А что, предполагается и второй шаг? — поинтересовался Кузьмин.

— Ну да, — в смущении признал я. — Но его должны сделать мужчины.

— Не танцую! — отрезал Кузьмин. — Женя, по-моему, признает только вальсы. Володя?

— Не танцую.

— Ребята, ну чем вы недовольны? — риторически вопросил я. — Ну кто считал, что командирский корпус зашел в тупик в деле построения Е.К.Г.? Вы же и считали — и правильно считали! Ну вот сейчас объявился кто-то, кто профессионально делает эту работу! Вы только не мешайте! А еще лучше — подключайтесь!

— Не танцуем.

— Иван сказал вас не трогать, — признался я. — Он сказал, вы не сможете перебороть себя. Он сказал, для вас есть другая задача.

— Может, он еще что-то сказал?!

— Да. Он сказал, что ждет вас в Информатории, чтоб поставить задачу.

Командиров в Информатории поубавилось: кто не дежурил, все ушли на гулянье, что было забавным показателем эффективности подготовки девочек. Определенно, они становятся настоящими артами! Кузьмин тоже отметил пустой зал — и правильно это оценил. Его проницательность меня смутила. Как-то не соответствовала его проницательность бандитской внешности.

В кресле перед мониторами наблюдения, устало прикрыв глаза, лежал Иван. Мне стало его жалко. После занятий всего лишь с одним отделением школы юнг я приползал в апартаменты выжатый досуха — а Иван тащил на себе всех. Но боевая пятерка Кузьмина — в мужской части — этого не знала, и потому вид вечно сонного, вялого мужчины вызывал у них вполне понятное раздражение. И брезгливость. Ну, ребята сейчас будут вынуждены поменять мнение. И отношение.

— Вы понимаете, что сейчас делают ваши девочки? — спросил Иван, глянув исподлобья на Кузьмина.

— Обольщают мужчин Города, — подумав о чем-то своем, все же отозвался Кузьмин. — Откровенно провоцируют. И допускают к себе слишком близко. А так нельзя. Результат: в Городе отмечен массовый мордобой из-за женщин. А командиры всегда выступают против драк. И будут выступать. Кстати! Охрана у девочек неплохая, но когда-то недоглядит. И ваших девочек … покалечат. И кому-то придется поглядеть обманутым в глаза. И ответить за это.

Командиры настороженно следили за Иваном, и я с великим огорчением признал, что дружбы не получится. А чего я хотел?! Что боевые командиры, спаянные накрепко, так вот запросто пойдут в подчинение новому лидеру? Двум медведям в одной берлоге не ужиться. Даже если оба медведя выше всяческих похвал. Это не я придумал, это закон жизни. А жаль.

Пауза тянулась и тянулась.

— У них нет охраны, — задумчиво сказал Иван. — Я как раз и хотел попросить командиров, чтоб к артам приставили личных телохранителей. На первое время. Пока не закрепится стереотип поведения… Но раз так, эту проблему решу я сам.

Иван устало потер лоб. Еще одна проблема. Не хватает времени!

— Значит, так, — сказал он. — Слушайте внимательно. О девочках. Они не обольщают. Они… доказывают всей своей жизнью, что самая простая, заурядная женщина может достичь всего, о чем обычно мечтает любая женщина. Что невозможного нет. Что чудеса есть. Знаете ведь, в чем слабое место любой религии? Обращение к слепой вере, к самообману. А девочки демонстрируют реальные, измеримые, повторяемые чудеса. Чудеса по строгим канонам науки. Вера, возникшая на такой неоспоримой базе, может творить с человеком все. Девочки сделали первый шаг. Чтоб не предать их, вы должны сделать второй. Докажите, что простой, обыкновенный мужчина может все, о чем обычно мечтает любой мужчина. Совершите чудо. И за вами пойдут. До конца.

А нам оно надо? — поинтересовался Кузьмин.

Иван прикрыл глаза. Мне показалось, что он сейчас не удержится, встанет и даст кому-то в глаз. Но обошлось.

— А вы, собственно, зачем тогда пытаетесь создать единый коллектив? — отстраненно пробормотал он. — От скуки? С целью поиздеваться над людьми? Подумайте об этом. А также о том, что у вас ничего не получается, потому что не хватает знаний, а сейчас вам предлагает помощь квалифицированный специалист — но вы отказываетесь. Вам что, гонор важнее, чем судьба Города, который вы создали — и в который вложили свои души?

Он тяжело поднялся, кивнул мне… и ушел! А я остался один против разозленных командиров. Ну… ну спасибо, Иван!

21

Иван ушел. Командиры упрямо молчали и дулись. Я безнадежно молчал и размышлял о неизменности пороков человеческой психологии.

— Тоже мне выискался квалифицированный специалист! — зло сказал Кузьмин. — Специалист по тому, чего в мире еще не было! Ну, скажи, Дед, разве не так?

Это, конечно, было не так, и, конечно, стоило бы мне промолчать и позволить командирам без помех изливать свое недовольство тем, что их, таких умных, кто-то берется учить… но я тоже в последнее время очень устал и, видимо, перестал контролировать себя. Только этим можно объяснить, почему я ввязался в заведомо проигрышный разговор. Они ведь не слышали даже голоса разума, не то что моего. Так бывает — у очень умных и сильных людей.

— Но он и есть специалист. Иван — создатель Города, так ведь? Кому, как не ему, знать все особенности…

— Это мы — создатели! — крикнул Гафаров. — Мы построили этот Город, мы вложили в него свои души! Где он был, когда здесь лили ажур-бетон?! Это мы, командиры, решали миллионы чертовых проблем, а не он! Вот мы и есть специалисты!

Гафаров разозлился. Впервые в жизни. Впервые в жизни я услышал, как он кричит. Но я разозлился тоже.

— Вот странно, — прошептал я. — Немоляева, знаете, такая тупая, стервозная, супруга кого-то там из робототехников, короче, знаете вы ее! Так вот она здесь тоже — с самого основания. Но не создательница. И в принципе не может ею стать. Вы, ребята, прекрасно льете ажур-бетон. И замечательно управляетесь с Городом. Но тоже не Создатели. Далеко не Создатели. И в принципе не можете…

В гробовой тишине они почему-то ждали завершения фразы. Но я потух так же быстро, как воспламенился. Такова уж у меня психика — ляпну что-нибудь и тут же испугаюсь. И так всю жизнь — живу трусом. И сознавать это… горько.

— Мы, конечно, не творцы, — вежливо сказал Володя Чученов. — Но дело вот в чем: как создавать гуманистическое общество в отдельно взятом городе, не знает никто на Земле. Не доросла земная наука до таких знаний. Ведь у нас в Городе работали лучшие из лучших специалистов страны — а мы целенаправленно и очень настойчиво перенимали их знания. Знаний о гуманистическом обществе и уж тем более о способах его создания на Земле не существует. Это мое заключение — и это очень квалифицированное заключение.

Володя свято верил в наших ученых и потому сейчас жестоко ошибался. Любой хороший учитель не только знал, как, но и практически был способен создать гуманистическое общество — а иначе как руководить детьми?! Другое дело, что хороших учителей очень, очень мало. Но Иван был настоящим хорошим воспитателем детсада — то есть учителем в квадрате. Кто не верит, попробуйте сами справиться с толпой трехлеток. А взрослые командиры, скажите, хоть чем-нибудь от детей отличаются? Так что Иван — мог. Но кто поверит в этакую простоту?! Так что я сказал то, во что поверить несравненно легче:

— А при чем здесь Земля?

Командиры даже не удивились такому повороту. О чем и речь — в пришельцев и их таинственные знания поверить гораздо легче!

— Дело в том, что Иван — землянин, — сказал Володя. — В его разговорах я не заметил ни одной чужой фонемы. Я бы даже предположил, что он родом именно из этих мест, знаете, очень характерный сдвиг в назальность, перенятый поздними переселенцами от местных… в общем, инопланетное происхождение вашего знакомого исключается. Это — квалифицированное мнение.

— О, его произношение — это что-то! — невольно улыбнулся я. — А уж его мировой… по-моему, у него с языками взаимная ненависть!

— Ну, предположим, Иван прав, — внезапно сказал Кузьмин. — Я ведь тоже много думал о том, как увлечь людей за собой… как их вообще увлекали раньше. В чем причина энтузиазма масс. Думаю, реальные чудеса — это да, это может увлечь. Народ вообще-то любит, когда даром. Ну и то, о чем мечтает каждый мужчина… а о чем он мечтает, кстати, каждый?

Чученов пожал плечами. Ясно. Он — не каждый. И командиры выжидательно уставились на меня. Мол, выскажись, среднестатистическая посредственность.

— Да сильным мечтает мужчина быть, — пожал плечами я. — Чтоб всех разогнать был способен — и чтоб все девки за ним из-за этого табунами ходили.

В глазах командиров зажглись нездоровые огоньки любопытства. Ох, что они сейчас обо мне думают!

— Всего лишь! — разочарованно оценил мечту каждого мужчины Кузьмин. — Да разогнать несложно, каждый командир в силу своей подготовки способен…

— Вот именно! — прервал я невежливо. — В силу подготовки! И все знают, как дается ваша подготовка! Вставать в пять утра на тренировки — желающих мало, и все они уже давно в командирах!

— Угу. А какое чудо предлагает твой Иван?

— В Городе тренируется волейбольная команда Рудника, — сообщил я общеизвестный факт. — У нас лучшие спортзалы по всей зоне, вот они и пользуются.

— Ну и?..

— Ну и надо обыграть их. Вызвать на бой и разбить в пух и прах. В их родной волейбол. Честно, по правилам. На глазах у всего Города.

Кузьмин жизнерадостно хохотнул.

— Нет, мне вообще-то нравится! — сообщил он. — Гниды они там все, как будто специально подбирали! Натыкать носом в лужу — самое то будет, уж очень их у нас не любят… но как?! Это же — команда Рудника! Огромные деньги! Они, конечно, гниды, но они профессиональные игроки! Команда в премьер-лиге играет, если кто не в курсе! Детки все за два метра ростом, мячом дадут раз — и вынесут нас с площадки вперед ногами!

— То есть вы победить не сможете?

— Почему нет? Сможем, конечно. Если будем играть в футбол. Без правил. С применением самбо. Тогда сможем, почему б не смочь… Мы специалисты по выкручиванию рук. Они — волейболисты. И на своем поле они с нами сделают все, что захотят. Каждому разок по голове мячом засветят — да вы же сами видели, помните, на День волейболиста?

Чученов кивнул, и Женя тоже. Да, мы помнили. Была такая неудачная идея — привлечь команду Рудника к городской жизни. Пригласили на День волейболиста, включили в сетку встреч… надеялись почему-то на их здравомыслие. А их лидер, Клячин, оглобля за два метра, первым же ударом вынес защитника команды мастерских за пределы площадки. Прямо в больницу. И еще улыбался, животное. А ведь он ему даже не в голову попал. Ну, тогда мы тихо отдали им первое место, лишь бы больше не играли. Но все запомнили, кто на площадке они и кто — все остальные.

— Иван потому и выбрал волейбол, что все помнят ту игру, — пояснил я. — И если вы разобьете команду Рудника, то станете легендой по праву. Легендой и знаменем Города. Знаменем, которое не отдают даже в смерти.

Ну вот, подавил я командиров своей пафосностью. Долго они молчали и прятали от меня глаза. Они от меня, а я — от них. Только, молчи не молчи, а дело делать надо, и пришлось мне заговорить, как будто это я самый заинтересованный в будущем Города.

— Кто у нас вообще хорошо играет?

— Ну, я хорошо играю, — сообщил Кузьмин очевидное. — Для любителя хорошо. Вот, подавать умею. У Жени хлест неплохой. У Володи крюк поставлен, короткие вертикально в пол вколачивает. Без блока, разумеется… Да ерунда все это! У Володи рост метр семьдесят! А там встанут на блок двухметровые дяди, мы света не увидим! Всех, кстати, и не надо: выйдет Клячин и уделает нас в одиночку. Мы же его удары не только не возьмем — мы их даже не увидим! Пока в лоб не прилетит…

— Чисто теоретически, — пробормотал Чученов, — если уж играть, то это именно к нам. В волейболе мы все никто, но у боевой пятерки есть нечто…

Он замолчал. Командиры поглядели на меня и не стали продолжать. Ясно. Не для чужих ушей. Ну и…!

Не знаю, чем бы наш разговор закончился, но тут в дверях появилось чудесное видение. Я по-идиотски заулыбался. Сашенька подарила мне прелестную улыбку, а у командиров лишь спросила недоуменно:

— А вы почему еще здесь? Иван Алексеевич с тренером ждут вас в спортзале.

И такая уверенность в командирский корпус светилась в ее глазах, что Кузьмин только крякнул и встал.

— Ну и чего ждем? — буркнул он. — Приказа не слышали, что ли?

А потом повернулся ко мне:

— Дед, ты в команде.

Меня охватила тихая паника, и если бы не Александра, я бы сразу сбежал. Вот и выступай после этого с инициативами!

22

Зеленый пояс Города — волшебное создание. Между двумя крепостными стенами-домами сплетались неожиданно просторные аллеи неузнаваемых деревьев, иногда напоминавших пальмы — это в континентальной Сибири. Альпийские горки, ручейки и мостики, цветники и лужайки, гранитные глыбы, образующие лабиринты, песчаные дорожки — и всегда что-то цветет, манит тонкими щемящими ароматами. Создавший это чудо — гений. Гений, влюбленный в Город. Профессор Нецветаев, истеричный вздорный старикан, уживается только с Дедом — потому что Дед уживается со всеми. Как сможет жить профессор, потеряв Город? Здесь же душа его, вот же она поет в цветах и травах, жаль только, что никто этого не замечает…

Командиры проявились на дорожке из теней и бликов заходящего солнца. Я искал их, а они, очевидно, меня — но у них-то в помощниках Информаторий, полуразумное работящее создание с глазами по всему Городу. Еще одно воплощение какого-то гения. Кто вложил в него душу? Вряд ли успею узнать.

Я разглядывал командиров и кривился от щемящей боли. Ведь это юность моя шла навстречу. И я мог бы стать таким же. Если б по протекции влиятельных родителей попал в закрытое военное училище, как Кузьмин. Или если б родители мои были профессорами-лингвистами, обожающими своего единственного талантливого сыночка, как у Чученова. Или если б природа наделила меня непробиваемым хладнокровием Гафарова и его звериной силой. Если б… но жизнь не пользуется этим союзом.

Ребятам было плохо после тренировки. У них не получилось ничего. Естественно, всплыли неверие в собственные способности и сомнение во мне. И укрепить дух им нечем ведь. Ну, вели девочки людей. Ну, улыбается им сейчас весь Город. Ну так… красивые же они, девчонки-то, этим все можно объяснить. И руководит ими не тетка из Культпросвета, а сама Лиля Сагитова, звезда и чудо прежних лет, коронованная богиня танца.

— Ну вот, мы честно попробовали, — скептически сообщил Кузьмин. — У нас нет шансов не только выиграть, но даже играть против премьер-лиги. То, что вы предложили, основано на вере в мистические силы нашего духа, а вовсе не в наши реальные силы. То есть на слепой вере. А это не для нас.

— Мы не страдаем нервными расстройствами, нас слепая вера не манит, — добавил из-под его локтя Чученов. — Извините, конечно.

Слышали б иерархи церкви, как они описывают их паству… только слепая вера — она ведь и не для меня. И по той же причине. Только я ведь и не собирался призывать к слепой вере. А еще у меня к ним было дело. И не было времени на разговоры.

— Пойдемте.

В молчании мы поднялись по светящимся пандусам в мою квартиру. Дверь легко ушла в сторону при нашем появлении — еще бы, сразу столько обладателей неограниченного допуска!

Вековечные колонны полынных деревьев молча поприветствовали меня. Плоскость перехода раскинулась во всю стену, казалось, шагни вперед — и ноги ступят на серую почву лесов далекой планеты. Хотя — почему казалось? Так оно и было на самом деле.

Мы стояли у перехода и ждали.

Она вышла из-за деревьев внезапно. Все в таком же данс-костюме, кольца, сережки и браслеты тонко позванивают при каждом движении. Анико казалась прежней. Только не было ослепительной улыбки на лице, и не сияли любопытством глаза ушлой девчушки из ночных данс-клубов эфемера. В движениях танцовщицы прорывалась истинная мощь Стража. На ее плечах — ответственность за целый мир. На таких хрупких плечах…

Мы стояли вплотную друг к другу, каждый со своей стороны перехода. Рядом — и бесконечно далеко. Это вообще было характерно для наших отношений — бесконечно рядом, но бесконечно далеко.

— Тяжело? — спросил я сочувственным взглядом.

— Держусь, — ответила она печальной тенью улыбки.

Нам с ней давно уже не требовалось слов.

Потом… потом шевельнулся кто-то из командиров. Силен! Наверно, Гафаров. Первая встреча со Стражем способна надолго обездвижить любого.

И звенящая струна между нами истаяла, словно привиделась.

— Это мои ученики, Аннико, — пояснил я. — Хорошие ребята. Может случиться, им некуда будет отступать. Примешь их?

Девушка остро глянула — и вздохнула.

— Это если они уйдут, — пробормотала она. — Опьяненные свободой, да? Голубая Вега открыта для учеников моего учителя.

Ну вот и все. То, для чего мы встретились, произошло. Аннико знает, что у меня здесь не завершены дела. Знает, что я приду. Готова принять ребят, если им некуда будет отступить. Но главное: я знаю, что она жива, а она знает, что жив я. Это так много! А большего нам и не надо.

Аннико должна была уходить, но почему-то колебалась. Бледно улыбнулась. Потом сняла пояс-меч Стражей. Запела, распрямляясь, вечная сталь.

— Передай преемнице, — шепнула она.

Узкая крепкая ладошка коснулась моей руки, передавая величайшее сокровище мира.

— Ты же останешься без защиты, — предупредил я, не зная, что еще сказать в ответ на такую неслыханную щедрость.

— Моя защита — это ты, и ярким солнцем в вечной тьме сияет память о тебе!

Она наконец-то просияла мне такой родной улыбкой прежней Аннико — и исчезла. Я даже не успел сказать, что она так и не научилась правильному стихосложению.

Кузьмин прочистил горло. Сейчас что-то ляпнет. Я привычно застегнул пояс-меч и обернулся. Ну, их самообладание меня порадовало. Кузьмин поглядывал на меч Стражей, на плоскость перехода и почему-то на Чученова. Гафаров привычно обратился в камень. Интересно, а есть ли что ему сдерживать? Может, у него вовсе не самообладание каменное, а черствость?

И что это было? — осведомился Кузьмин.

— Это переход к Веге, — сообщил я. — Если и когда вам некуда будет отступить… Страж мира дала согласие на ваш проход. Я… оставляю аппаратуру всегда включенной.

— Спасибо.

Это сказал Чученов. И это было все, что они мне сказали.

А потом мы пошли на тренировку. И они тренировались как звери.

23

Здравствуй, Информаторий, творение неведомого гения. Я друг твой и соратник. Заступаю на вахту. Впустишь?

Дверь деликатно посторонилась — проходи. Пост наблюдателей встречает меня тишиной и холодными запахами ночного зимнего сада. Если в главном зале всегда командирская толчея, то сюда есть доступ только у боевых пятёрок. Служебные пятёрки об этом помещении не знают. Это нормально — у Города много тайн. Вне командирского корпуса и об Информатории вряд ли кто осведомлён.

Предыдущий вахтенный меня не дождался, естественно, умотал в момент срабатывания двери. Женька Бодров из «Горных орлов», хороший парень. Пришёл в корпус из группы испытателей дельтапланов. Испытатели — все хорошие парни, наши по духу. Главный конструктор Шестаков других и не держит. Шестаков — тоже наш. Только он отдал душу небу и дельтапланам, а мы — Городу. Но по большому счёту это неважно.

«Горный орёл» оставил экраны в рабочем режиме. Придётся перестраивать под себя, потому что все мы работаем индивидуально. Обладаем уникальными навыками, не совместимыми с чужими.

Так, панораму центрального входа в реальном времени оставим, это священно, это нерушимо. Я знаю почему, и Гафаров знает, и Кузьмины — а остальным ни к чему. У золотых ворот ночное безлюдье и тишина, только абстракционистские статуи марсианских ракопауков помигивают сиреневыми огоньками. Статуи ракопауков у входа прекрасны какой-то парадоксальной красотой и давно уже стали символом Города. На каждой второй открытке — они. Командирское кафе — в режим реального времени. Все приказы по корпусу оглашаются там, и свежие анекдоты там же, и слухи-сплетни, и лица все родные, в общем, не соскучишься. А если доктор Нецветаев вломится с претензиями, можно и на цирк полюбоваться. Прилепилась же к человеку кличка, он уже и сам на нее откликается, хотя вовсе он не доктор, а рядовой институтский преподаватель из глухой провинции, и совсем он не Нецветаев, а… сразу и не вспомнить…

Ага! Вот и Бодров. Быстро он до кафе добрался. Значит, шел напрямую, по коммуникациям, что сурово запрещается, но никак не наказывается.

А центральный монитор делим пополам и запускаем программу просмотра, слева — текущие события, справа — сегодняшний архив. Город смотрит тысячами глаз — и все запоминает. Пучина информации. В Городе всегда что-то происходит, и не всегда это безобидно. Задача вахты — специальными программами выделить все подозрительные «что-то», проанализировать и принять необходимые меры. Силами дежурных пятерок, а если потребуется, так и всего корпуса — такое тоже бывало. Раньше бывало часто, сейчас крайне редко. До всех заинтересованных сторон дошло в конце концов, что командирский корпус — сокрушительная сила.

Моя программа ловит агрессивные звуки. И все картинки с места событий — мне. Ох и много их! А я же не Женя Гафаров. Это у него все мониторы мельтешат, а ему все медленно. А у меня — всего четыре картинки враз. И до смешного низкая скорость обновления. И все равно я еле успеваю вникать, но все же успеваю. Стаж и опыт кое-что да значат…

Большинство картинок — из школы и пришкольных кустов. Орет наше подрастающее поколение только агрессивно, только угрожающе, и компьютер постоянно ловится на обманки. Я уж молчу про детский сад! Отсечь бы их от анализа, чтоб не засоряли архив, да никто не знает, как это сделать. А по-моему, и незачем. Большинство изнасилований случается именно в пришкольных кустиках. А где еще найдешь такое скопление невинных беззащитных девиц? Которые и провокаторши первейшие, между прочим. Почему-то в семейных блоках никто не кидается на наших матрон. А если кто и кидается — горько и сразу начинает раскаиваться.

Довольно быстро я отправил пятерки по адресам. Невинные наши и беззащитные детки почему-то обожают устраивать танцульки заполночь — с последующими разборками в пришкольных кустах. В кустах — это чтоб командиры не видели, как одни невинные издеваются над другими такими же. А какого!.. Вот кто бы мне сказал, если они невинны и беззащитны, что ж тогда они все лезут на ночные танцульки, а потом в кусты?! Мало адреналину? Так идите к нам в роту курсантов, адреналин из ушей потечет! Но нет! Молодняк лучше будет на Сортировочную ездить на гуляночки, там командирского надзора нет, а есть милицейский, что хуже бандитского — вот это им и нравится. Кстати, электричка с экстремалами должна вот-вот вернуться. А по ней частенько прогуливаются разные типусы, и с Сортировочной, и с Рудника. Вот в электричке наших ребятишек частенько калечат. И ничего не поделаешь, командирам она неподвластна. Зато подвластна вся территория вокруг Города, о чем мало кто знает. А у сторожевых «пауков» всегда сидят «Горные орлы» в полной полетной выкладке, так что и за Городом у нас порядок. Да и в электричке… кто-то недавно с такой жестокостью вступился за наших, что перетрусили и затихли не только отморозки с Сортировочной, но и безбашенный городской молодняк… Э, а это что? Стоп!

Я остановил картинку. Как она сюда попала, а, вот кто бы мне объяснил?! Мне хорошо знакомо это место. Рябиновая роща во внутренней зеленой зоне. Днем там хорошо, и мы с Марией частенько туда заглядываем поболтать-отдохнуть. Заглядывали. А в сумерках тут срабатывает датчик угроз, получается… Ну и кто тут агрессивный?! Темно и ничего не видно. А в инфракрасном? Ну и что это за типы? Не знаю таких. Таких рослых. Волейболисты Рудника сейчас вроде в другом месте…

— Ну, Иван Алексеевич, погуляли, отъелись, пора и в больничку! — с издевкой вещал рослый тип.

— А зачем? — откликнулся знакомый усталый голос. — Мы закрыли все вопросы в прошлый визит, разве не так?

— А у нас врачи новые! Хочут вас еще полечить! А потом — еще раз! Пока не вылечитесь! Так что — прошу вашу ручку!

Я дернулся вызвать боевую пятерку — и замер. Это же архив. То, что должно было случиться, уже случилось. Пропустил «горный орел», раззява!

Что-то там произошло в роще, пока я рычал и скалился. Словно черный тигр заметался во тьме. А как еще понять такой характерный рык, а потом хрипы?

— Мои труды здесь не закончены! — с угрозой сказал знакомый голос. — Не мешать!

Передушил он всех, что ли? Молчат ведь.

— Согласитесь, ваша история вызывает множество вопросов у нормального человека, — неожиданно интеллигентно отозвался кто-то.

Ну надо же, там еще кто-то жив! Наверно, потому что вежливый.

— А то в вашей конторе есть нормальные люди!

— Нету, — неожиданно согласился живой и вежливый, вылезая из кустов.

Улетел он туда, что ли?

— Вопросы есть у меня, — холодно продолжил вежливый. — Лично у меня. Понятно?

— С чего бы? Не высовывайся. Это же ваш девиз?

— А я верен присяге, — сообщил тип. — И не позволю бродить по стране предателю и убийце. А на ваше каратэ хватит одной пули. В ваших сказках фигурируют некие горы, горные кланы, война… Характерный набор, не правда ли? И лучше бы вам объясниться прямо сейчас. Потому что другого шанса я вам не дам. И без вас работы полно.

— Долдон ты пограничный, — грустно отозвался Иван. — Мало я вас на Границе гонял, обнаглели…

Он поразмыслил о чем-то.

— Нет у меня времени! — с досадой заключил он. — Как-то ты некстати. Или кстати?… Ладно, обмен: ты помогаешь мне, я отдаю тебе всю правду, и даже с комментариями. И делай потом с ней, что хочешь! Но учти: той правде ты не обрадуешься! И захочешь отказаться, да вряд ли сможешь — если действительно верен присяге!

— Без кликушества, хорошо? — мягко предложил вежливый тип. — Вам действительно в больницу бы, в настоящую… Хорошо. Обсудим предложение. Что за помощь?…

Тихо поехала в сторону дверь, и в операторскую просочился Эдуард Цветков, наш информационный бог. Он заведует у нас телевидением, что при отсутствии конкурентов делает его очень важной личностью. К командирам он не имеет никакого отношения, однако к пультам слежения Информаторий его пропускает. Значит, допуск у него имеется, и не ниже, чем у боевых пятерок. А у кого выше, кстати? Ну, у капитана командирского корпуса. У гипотетического капитана. И больше ни у кого. Как некстати он пришел-то… Допуск имеет, но не все ему следует наблюдать, по моему мнению. И потому картинка с рябиновой рощей сменяется на следующую. Опять школа, чего и следовало ожидать. И опять танцульки. Запретить, что ли, проводить в школах дискотеки? Форменные ночные клубы получаются. Для малолеток. Учителям дешевый авторитет, а нам головная боль — это нечестное деление. Мы это исправим.

Эдик сверкает массивными очками, оглядывая мониторы, и хозяйски садится на аварийный пульт — и загораживает обзор у Золотых ворот. Я его вежливо удвигаю. Шел бы он отсюда… да ведь не уйдет. Если пришел — значит, ему нужен я. Опять станет пытать нескромными вопросами? Он это любит…

— Почему на дежурстве-то? — вопрошает Эдик, а сам пялится на монитор с сиреневыми ракопауками, соображает, похоже, почему это у дежурных объекты слежения разные, и лишь Золотые ворота — у всех. Пусть копает, ответ такой фантастический, что даже если узнает, все равно не поверит.

— … У вас же завтра судьбоносная игра… отдых положен? — машинально заканчивает он, уставясь на мониторы реального времени. — Эк он… и она тоже… А что, вы и такое под контролем держите?

Я листаю картинку.

— Программа фильтрует звуки агрессии, — поясняю я, как будто оправдываюсь. — Тесты проходит безошибочно, но в практике… индивидуальные особенности речи смещают границы типичного, и оттого возможны некорректные трактовки. Что и случается иногда… вот как сейчас. Ничего страшного. От командиров такие сведения … не распространяются.

Сами виноваты, что засветились. Я их знаю. Они, конечно, муж и жена, но не друг другу. Такими делами не в виноградной беседке надо заниматься, а дома.

— И все же — что не отдыхаете?

— Иван Алексеевич сказал, — бормочу я, просматривая вечерние коридоры, — что нет у нас спортивной кондиции, так что беречь нечего… оп! Это кто ж такой, в картотеку его, в семейные самодуры… Ну, а раз беречь нечего, то можно работать. Вот.

Эдик вместе со мной понаблюдал за попыткой малолеток вскрыть коммуникационный люк. И где они взяли карточку доступа, интересно? Только люк не карточкой открывается, зря пыхтят.

— Володя, серьезно и лично: вы считаете, что победите? Или хотя бы сыграете?

— Мы думаем…а, вот откуда масло на пандусах! Они, поганцы, катаются по нему! Если с самого верха — это какая скорость внизу на выходе? Убить могут, если головой, убиться тоже, естественно… хотя это бы нас не взволновало… Дать бы пинка, такого, чтоб снизу вверх с такой же скоростью!

Я перебросил картинку дежурной смене по блоку, пусть разбираются с экстремалами сами, и попытался вспомнить, о чем начал говорить. Ах да, волейбол.

— Мы думаем, что против команды Рудника мы не сможем ничего. И так, наверно, думают все?

— Все думают, что с площадки вас понесут! — хохотнул Эдик. — Но вы молодцы! Блестящий рекламный ход! Город гудит! Молодежь в экстазе! Все жаждут посмотреть, как всемогущих, ненавистных командиров будут запинывать, унижать и размазывать по площадке! И если вы победите, то станете безоговорочно мифическими героями! Только это бредятина, насчет победы. Вы выйдете, опозоритесь, и плевать на вас потом не станет только ленивый. Но вы молодцы, молодцы! Хотя и самоубийцы.

Если кто и молодец, так это как раз Эдик. Это его трудами весь Город в ажиотажной лихорадке. Умеет подать материал, профессионал!

— Я поднимаю интригу до недопустимого предела, — признался вдруг Эдик. — Если вы проиграете… я вам тогда не завидую. Это будет вам крест на надгробие. Только я такой вот дурак, что верю в победу командиров. Вот такие дела. Вы только выиграйте, ладно?

А вот это уже похоже на мольбу. Эдик тоже прикипел душой к Городу. И хоть не любит он командиров, но понимает, что без нас Городу не жить.

А мне становится страшно. Я-то понимаю больше его. Проигрыш — это всего лишь крест на командирском авторитете и непогрешимости. Ну и что? Будем работать без авторитета, оплевываемые всеми — а куда мы от Города? А вот выигрыш… Это первый шаг на пути к сердцам горожан. Первый шаг по совершенно неизведанному пути. Ох, наломаем дров!

Просмотр архива закончился. Негусто. Дисциплинированные у нас стали горожане. Я с облегчением отворачиваюсь от мониторов.

— Мы выиграем, Эдик, — говорю я. — Ты знаешь, с нами вера в нашу правоту, и воля, и дружба…

— Подумать только! Вот бы взаправду так было! Тогда б дворовые команды на олимпиадах всех громили!

Он прав, конечно, в своем скепсисе. Только посмотрел бы я на него, если б это он встал у перехода на Вегу. Если б это на него взглянула холодно и строго та девочка, Страж Планеты. Если уж она смогла взять на плечи тяжесть ответственности за целый мир… а там и плеч-то не видно, хрупкость и нежность — да мы их в землю загоним! Что нам какой-то там Рудник!

— Ты слыхал о воинах духа? — спросил я.

— И даже видел. И что? То воины, а то волейбол. В смертном бою — да, согласен, сила духа много значит. А волейбол — игра вежливая, без риска для жизни. Зато техничная. А вы играть не умеете. И силой духа за неделю не обучитесь. Вы у них даже подачи не возьмете.

— Подачи как раз берем, — поправил я рассеянно. — К нам новый игрок пришел, настоящий профи, его Иван где-то нарыл. Весь вечер долбил, руки поотшибал… так что мы уже знаем, как их брать…

До меня вдруг дошло, откуда взялся этот рязанский богатырь. Как его? В общем, Ванька из Рязани, такой он и есть. А он из рябиновой рощи, оказывается. И я его даже смутно припоминаю. Врач какой-то. Военный. Недавно его прислали в одну из наших научных лабораторий. Лаборатория вообще-то свертывается и отбывает в столицу — но практикантов почему-то принимает. Врачей. Ага. Заодно — спортсменов-профи. Здоровых таких ребят, простых, как валенки, с минимум двумя высшими образованиями. Знаем мы таких простых, сами из них будем.

— А вы, случаем, не в мистику ударились? — любопытствует Эдик. — А то похоже. Явился к вам Иван, как новый Христос…Только учтите, секты кончаются жуткими разочарованиями и психическими травмами — а на вас весь Город…

— Мы не ударились. И мы не сектанты. В сектах обещают и обманывают. У нас…

Эдик восторженно ждет продолжения. Надо же, командир разоткровенничался! Но я вовремя вспоминаю, перед кем разговорился. Девочки наши ходят несколько ошарашенные. Тоже, наверно, с кем-то встретились… у перехода. Они молчат, мы не спрашиваем. Я и сам встречу с Аннико берегу в глубине души. Это — очень личное, не для просмотра.

— Ну, удачи вам! — заключил Эдик, ничего не дождавшись. — Э-э, а это что?

Я оборачиваюсь. А это явление электрички с Сортировочной, суточные безобразия, часть заключительная.

— Вы и дотуда, оказывается, глядите?

Мы вместе смотрим, как толпа недорослей прет через оборонительные системы, принимая их за дорогу, потом по другому монитору — как они же у Золотых ворот лезут на ракопауков рисовать похабные надписи. Пусть рисуют. Завтра дежурная смена приведет их всех смывать ночное творчество. Не они первые.

И тут сработала система внегородского слежения. Опа! Это серьезно! Я сразу гоню картинку «горным орлам» на крышу блока «Б», потому что действо происходит в лесу, за периметром обороны. Как они туда попали, там же и тропы нет! Специально, конечно. Думают, в лесу нет систем слежения. Так, ну а ее какого… туда понесло?! По дороге неинтересно ходить, да? Зато сейчас наверняка интересно, аж жуть…

Кусты шевелятся, и доносятся оттуда азартные вопли и идиотский смех. Малолетки кого-то поймали. Девицу, надо полагать, ищущую приключений…

— Разжимайте ей пальцы, она уже сдается! — командует чернявый парень.

Он не в кустах, так, просто рядом, в действии непосредственно не участвует. Красив, донской казак! И предусмотрителен. По возрасту за такие шалости он мог бы сесть надолго, особенно в Городе, где ничто не остается тайной. А так — ну, пакостили мальчишки, ну, мимо шел… Главарь? Времени разбираться нет, и я включаю динамики громкой связи:

— Говорит командир Чученов! Вы совершаете преступление, за которое ответите по всей строгости закона! Вы находитесь под наблюдением! Немедленно выйти к Золотым воротам и сдаться силам правопорядка!

Главное — ошарашить. Мощь у динамика исключительная, команда на весь лес гремит. Может, обойдется?

Не обошлось. Главарь, чернявый губастый красавчик, ухмыльнулся и сообщил:

— На понт берут, нет здесь никого! Продолжайте, ребятки, она же уже сдалась! Если что, вы же маленькие, вам ничего не будет! Да мы же делали это раньше, и ничего! Вперед! Не бойтесь, сынки, я с вами!

Малолетки, однако, труханули. Полезли из кустов, заозирались, штаны начали в порядок приводить. Сколько же их!

И тут жертва сделала неверный жест. Раздался смачный удар, и из кустов вынесло кого-то спиной вперед. Детки, конечно, возбудились и озверели. У них появилось оправдание — она же первая начала!

— Орлы, старт! — заорал я.

Зря орал, конечно. Они и сами сориентировались. Десять секунд, пятнадцать… и у кустов рухнула черная тень. И другая! И еще одна! Сюрприз, ребятки! Экспериментальные дельтапланы-катапульты с меняемой геометрией крыла! «Горные орлы» теперь могут оказываться в самых неожиданных местах — и оперативно убывать оттуда при необходимости.

Малолеткам не повезло. Дежурная пятерка оказалась сплошь из новичков. Силы они соразмерять еще не научились.

— Красавца не жалеть! — подсказал я. — Он за главного — и командиров не уважает.

Командир пятерки, очевидно, понял по ситуации, что главарь под суд может не попасть. Ну, а раз так…

Наверно, «казак» был отчаянным бойцом. Стойку он принял просто замечательную. А толку? Его сбили ударом развернутого крыла — и добавили…

— Покалечите, — заметил Эдик.

— Или убьем, — согласился я.

— Но ведь это самосуд? Беззаконие?

— А у нас свой закон. Закон справедливости командирского корпуса.

— И ты берешься вершить суд по своему усмотрению? — неуступчиво возразил Эдик. — Ну и чем ты в этом случае от них отличаешься?

— Я вырос в кланах, Эдуард. У нас там очень строгие законы…

— Здесь не ваши дикие кланы!

— …Очень строгие, Эдуард. Но есть кланы богатые — и не очень богатые. Очень уважаемые… за богатство, естественно… и так себе… Ну вот, тогда я мечтал об одной девушке. Она была скромницей и умницей — чего еще желать? Но она была красива и приглянулась другому …джигиту. Из очень уважаемого клана. Он изнасиловал ее в присутствии своих друзей. Так у нас принято. Я до сих пор часто слышу, как она кричала… хотя она и не кричала вовсе… это я кричал. Так что да, я беру на себя право вершить суд. И… вот что, Эдуард. Не повторяй всеобщих глупостей. Мы отличаемся от бандитов. Они насилуют. А мы их за это убиваем. И это очень легко различить.

Эдик кашлянул.

— Твоя девушка погибла?

— Она не была моей девушкой. Она даже не знала о моих чувствах… и планах. И она не погибла. Зачем? Она вышла замуж за того джигита. Так у нас принято. Чтобы не было мести. Чтобы жил клан.

— Жуть! — высказался Эдик. — Как же ее заставили?!

— Зачем? Ее даже не уговаривали. Обычное в наших краях дело. Она была довольна своей судьбой… скорее всего. И ее клан тоже. Всем было хорошо, плохо было только мне. И я ушел. Вы знаете меня очень хорошо как Володю Чученова, только это не мое имя, не моя фамилия и не моя жизнь…

— Занятно живут в ваших национальных общинах, — протянул Эдик озадаченно. — Как в бандах, честное слово.

— В ваших тоже, господин Кветковский, — хладнокровно заметил я. — Все национальные общины связаны с бандами, уж такое у нас государство.

— Откуда узнал про меня? — помолчав, спросил Эдик.

Кажется, ему не понравилась моя осведомленность. Ну, поляк он, и что?

— По манере говорить.

— Я правильно говорю!

— И это тоже. Поляки говорят очень правильно. Но фонетика оригинальная, хотя это тонкости, специалист только и заметит.

— Все акценты различаешь, да?

А вот это уже секрет, принадлежащий не мне, так что я промолчал и уставился в монитор. Малолеток уже утащили. «Казака» тоже. А вот его следовало бы бросить в канаву. Мягкосердечные у нас «горные орлы». Из кустов выбралась несостоявшаяся, кажется, жертва. Крепенькая такая девочка, с копешкой соломенных волос. Пуговицы-кнопки ей успели оборвать, но и только. Разбитые губы — это мелочь. Повезло. Могли бы искалечить… в лучшем случае.

Девчушка подняла голову, и я вздрогнул от ее пронзительной красоты. Причем не во внешности дело… не столько во внешности. Такими стали наши девушки из командирского корпуса. Наши арты.

— Так! — озадаченно протянул Эдик. — А она ведь даже не испугана. И не из Города, что-то я не припоминаю такую, а должен бы… Володя, а куда вы ее сейчас?

— Да в Город же, куда еще? К врачу на предмет переломов-ушибов, потом к Золотым воротам на дознание, потом… наверно, Женя Гафаров ее в гостевой блок определит. А что?

Цветков хмыкнул:

— Да ничего. Просто подумалось, что вот перед нами еще один способ нелегального проникновения в Город. Хотя вряд ли, ее и убить там могли запросто…

Он внезапно нахмурился и ушел без объяснений. Наверно, очередная творческая мысль посетила, вот и помчался ее воплощать. А я подумал, что Эдик вообще-то очень подходит, чтоб стать командиром. Предан Городу, не мыслит себя без него — это само собой. Но он же и подготовлен соответственно. Я встречал его и на командирских маршрутах, и на наших тренировках. Я даже в деле его видел неоднократно — правда, с камерой в руках. И при всем этом он не командир. Как-то нашел свое место в Городе вне корпуса.

Я еще немного подумал над его последними словами. И решил, что это нереально. Ее бы наверняка убили, если б не «горные орлы». А про возможности «горных орлов» мало кто знает даже в Городе. И мало кто знает про наши порядки. Ее бы вернули на Сортировочную сразу же — если б электричка не была последней. Хотя — вот что она делала в лесу около Города, в темноте? Грибы собирала, что ли? Или больная на голову?

Я поискал ее на всякий случай по системе слежения. Надо же, нашел! Оп-па…

Это следовало обдумать. Золотоволосая девочка висела на шее у некоего мужчины и радостно дрыгала ногами. Мужчина этот, естественно, звался Иваном Алексеевичем.

Но я переключил монитор. И переключил мысли. Завтра — игра. И лишь затем — все остальное. Но сначала — Игра.

24

Сколько лет прожил, все повидал, ко всему привык, а перед игрой все равно ладони потные и сердце не бьется. Я даже разминаться не могу, всего в комок сводит. Иное дело профессионалы. Игроки Рудника небрежно работали с мячами. Вот Клячин хлестко бьет, партнер принимает удар играючи и отправляет мяч обратно, точно под следующий удар. Клячин опять бьет, и опять к нему возвращают мяч идеальным пасом… Никто из них даже шага лишнего не сделал в сторону! Зачем, собственно? Если мяч летит куда надо — а у Рудника он только так и летит — тянуться за мячом не надо. У нас так не получается. И никогда не получится. Но на нас они и не смотрят. Презирают. На игру вышли в тренировочных костюмах, типа на разминку. Ну, так оно и есть — с их точки зрения. Как они вообще согласились на игру?! Вижу только одну причину — от великой злобы на командирский корпус.

Мы играем на открытой площадке в зеленой зоне. Народу — не протолкнуться. На особой вышке сидит Эдик Цветков с гарнитурой на голове, вещает, нагнетает эмоции.

— Сегодня — очень непростая игра, — задумчиво бормочет он, и мощная аудиосистема доносит его бормотание до всех уголков Города. — И не только в том дело, что Рудник и командиры ненавидят друг друга. Наши атлеты любят гульнуть после тяжелого матча, а легких у них и не бывает. Аскеты-командиры их за это наказывают, но почему-то из Города не выгоняют. А ведь до драк доходило, мы все были тому свидетелями! Но драться командиры обучены, а волейболисты нет. Зато сейчас командиры на чужом поле. Сейчас будут бить их. И не в том дело, что мяч с подачи Клячина летит со скоростью… не помню, но по голове попадет — мало не покажется. И сотрясение мозга как минимум обеспечено. А уж Клячин будет целить именно в голову, и конечно же не промахнется, потому что профессионал. Они все профессионалы, наши знаменитые атлеты. Командирам я не завидую, и никто им не завидует. Однако они вызвали Рудник на бой сами, вот в чем дело-то! Хотя могли, как и прежде, вышибать из них дух после пьянок и танцулек. Они что, не понимают, на кого подняли голос? Так я поясню! В команду Рудника заманены огромными деньгами самые одаренные, перспективные, талантливые спортсмены из всех команд страны. Но и в те, первоначальные, хотя и не такие богатые команды тоже отбирали самых сильных, талантливых, мощных, тренированных с детства ребят, выпускников спортивных училищ и вузов. Но и в вузы не всяких брали, между прочим. Мощь в кубе! Один на десять тысяч, самый-самый — только такой спортсмен достоин заключить контракт с Рудником! Рост, прыгучесть, скоростная сила, становая сила, хлест, реакция, координация, стрессоустойчивость — выше всяческих похвал! Они — словно эволюционно новый вид человечества! Да вы сами посмотрите и увидите, особенно если рядом встанете! Подавляют, не правда ли? Ну и кто же против них? Нет, в определенных областях наши командиры очень даже неплохи, вот у Володи Чученова первый разряд по шахматам. Или вот посмотрите на Деда… Так что они не просто проиграют, а будет удачей, если останутся целы. И это очевидно — да вы посмотрите сами и сравните! Но! А если они выиграют? Вот что будет означать их выигрыш?! Подумайте… командиры ведь самые обычные люди — на волейбольной площадке. Как все мы, кого природа не наделила выдающимися способностями. И вот если командиры выиграют… значит… мы получим бесспорное доказательство, что простой, самый заурядный человечек… может достичь всего, понимаете, всего… что мы не хуже вон тех, одаренных без меры какой-то прихотью судьбы…что есть все-таки высшая справедливость на свете!!! И хотя я понимаю, хотя понимают все, что командиры проиграют, что их на носилках отсюда унесут, я безумно надеюсь, что они победят и докажут всем нам величие нас же всех! Так пусть же начнется матч, чтоб мы узнали наконец правду о командирском корпусе и правду о себе!..

Толпа бурно реагировала на вопли Эдика, а у меня от его рассуждений озноб по всему телу пошел. Он же нам могилу приготовил своими откровенными комментариями. Ох, не любит за что-то командиров наш информационный бог!

По правилам стоило поприветствовать соперника. Но — зачем? Ясно же, что не спортивные вопросы мы тут решаем. Да и шум такой стоял, перекрываемый комментариями Эдика, что нас все равно никто бы не расслышал. Но Эдик, как назло, внезапно замолк, и судейский микрофон на всю зеленую зону разнес голос Кузьмина:

— Ну, привет спортрезерву госбезопасности.

Тишина тут наступила… оглушающая. Одно дело понимать, что спортсмены, колесящие по всему миру, молодые, великолепно подготовленные, не могут избежать внимания наших секретных органов, и совсем другое дело услышать это при огромном количестве свидетелей. Тут пахло чем-то очень серьезным, вовсе не взаимными счетами командиров и команды Рудника!

Команды разобрались по площадкам. Как же мы не гляделись рядом с гигантами Рудника! Особенно Володя Чученов со своим шахматным разрядом да я со своим возрастом и невеликим росточком.

Первая подача. Мяч размазался в воздухе. Аут! И это хорошо. Его бы никто не взял. Иван предупреждал о подобном:

— На открытой площадке — своя аэродинамика. Мяч может внезапно клюнуть в поле. Но может и запланировать в аут. Такое бывает при сильной подаче.

Что ж, подачи у нашего противника ОЧЕНЬ сильные.

И понеслось! Наверно, зрители орали. Они наверняка орали, только никто их не слышал. Мы все находились в особом игровом трансе. Свобода в концентрации, как описал его Иван. Естественно, он же и научил нас соответствующей психотехнике. Правда, командиры оказались восприимчивы, потому что на наших тренировках применялось что-то того же рода…

Мяч! Руки немеют. Я спиной чувствую Ивана и пытаюсь направить мяч ему, он же у нас связующий. Как бы не так! Подкрученная подача! Мяч срывается с рук и летит… и где-то там Иван его все же перехватывает. Пас-удар! Сюрприз, господа спортсмены! Такие скорости вы видели?! Вот и мы тоже нет. И если б не транс, если б не бешеный настрой на игру, если б не ювелирно точный прострельный пас… А так маленький Володя вгоняет мяч своим левым крюком где-то под мышкой у блокировщика.

Опережать в скорости — наш шанс! Ведь мы же все значительно легче соперников! И они не успевают за нами, не успевают! А пасы — безошибочны! Прием-пас-удар-есть! Только на этот раз Женя, но тоже крюком. Старый, забытый удар еще послужит командирам!

… А чего они все в меня подают?! Знают, что у меня самый плохой прием? Конечно, знают! Ну и….

Мы выиграли первую партию моментально, на одном дыхании. Профессионалы ранее явно не встречались с такими скоростями, и уж точно не предполагали, что мы на таких скоростях сможем атаковать — но пасы Ивана были безупречны. А еще мы брали их жуткие силовые подачи, и они били еще сильнее — и часто попадали в аут. А еще — они сильно нервничали. Еще бы: стоят шесть бойцов неподвижно, сверлят противника ненавидящими взглядами, но как только мяч в игре — срываются молниями, и кого держать? Они, конечно, закрывали нас блоками. С их размерами это очень просто, даже прыгать необязательно. Поднял руки — и жди мяч. Только Иван всегда давал пас туда, где нет блока. А мы всегда чувствовали, куда он даст пас. Ведь мы же — командиры, к плечу плечо!..

Во второй партии нам пришлось худо. Все же они были профессионалами и быстро приспосабливались.

— Дай, дай мне! — злобно орал гигант Клячин.

И ему, конечно, давали блестящий пас. И он вколачивал жуткие мячи, мы их и видели-то не всегда. Пару раз и мне по рукам попало — руки сразу онемели до локтя. Потом… потом Женя выпал на миг из транса — и тут же мяч попал ему в лицо. Он упал, но сразу поднялся. Во все лицо — кровь. Вот тогда что-то произошло с нашим играющим тренером. Видимо, что-то он понял свое — и принял решение. Он и до этого играл безупречно, но теперь, когда выходил к сетке — наглухо закрывал самого Клячина. И все это — со своей неизменной бессмысленной улыбочкой. Я такое впервые видел, чтоб одиночным блоком-ловушкой закрывали игрока экстра-класса. Однако — факт. Рудничные хмуро поглядывали и соображали, в какой команде они могли его видеть. Игроки такого класса не появляются ниоткуда. Где-то же они играют, набираются мастерства, тренируются с кем-то, наконец?

Мы принимали их атаки. Озверели окончательно, или, наоборот, поднялись к высотам человеческого духа? А я прочувствовал по настоящему, что это такое, свобода в полной концентрации. Это когда летишь за мячом свободно, но руки подводишь абсолютно точно, в предельной концентрации. Ну, а потом, разумеется, шмяк об асфальт — но это уже такой пустяк…

Мы играли нетрадиционно. Вынуждены были так играть. Без блока — а кто его поставит этаким фитилям? Разве что наш тренер. Значит, следовало принимать все атаки. Ну и что, что теоретически невозможно? Мы же принимали? Может, наконец-то сказалась боевая подготовка. Мы неплохо чувствовали, куда будет направлен очередной удар. Это оказалось даже проще, чем предугадать удар пьяного боксера, а на Сортировочной нам приходилось… чего только нам там ни приходилось!

Они старались бить в пустые зоны. Ага, так мы им и позволили! И мы нападали сами, хотя давалось это тяжело. Прыгаешь изо всех сил, а блокировщик руки выставит — и бить некуда, мяч прямо у него в ладонях. Преимущество в росте — это все же огромное преимущество.

Все жу рудничные были профессионалами. Они быстро нас поняли. Поняли, что не играем мы никаких комбинаций, потому что просто и не умеем ничего. Просто прыгаем как попало, надеясь только на сверхъестественную точность нашего связующего да на ошибки противника. А что нам оставалось делать? И рудничные стали элементарно ловить наших атакующих игроков. Стоят три дылды у сетки, ухмыляются. Куда ни выпрыгнешь, они руки вверх и в сторону — и все, прилетели. Глухая стена. Что им наши ударчики! Я бью изо всех сил, а блокировщик небрежно одной рукой плюх мячик обратно, мне под ноги. Женя за мячом, я на Женю… И стали они гонять нас, как пацанов. Потешались, надо полагать. Противное это чувство — беспомощность.

В нападении они нас тоже задавили. Заиграли без сложностей, исключительно на физическом превосходстве. Выпрыгивает этакий нехилый мальчик повыше, замахивается… Я, конечно, смотрю, куда он собирается ударить. А он сверху с любопытством смотрит, куда я собираюсь прыгать. У него запас высоты большой, ему спешить некуда. И бьет в последний момент, вкладывает в удар всю мощь опускающейся двухметровой туши. И просто не хватает скорости сместиться и взять мяч. А что б им не бить-то, им там в вышине никто не мешает замахнуться получше. Дотуда только наш тренер достает, да его по всей сетке не намажешь…

Потом Саша Кузьмин порвал плечо. Пытался в последний момент сменить направление удара, обмануть блок — да тяжелая рука уже набрала скорость. Треск рвущихся связок, наверно, был слышен и по ту сторону сетки. А менять Кузьмина было некому, мы играли без запасных — и остался Саша на площадке. В азарте даже снова атаковал, потому что был он двоеруким, левой у него иногда даже лучше получалось. Но все понимали, что это нам конец. Сейчас у него пройдет шок, накатит боль, и будет очень хорошо, если он не потеряет сознание. И ему точно будет не до игры. Рудничные тоже осознали ситуацию, и следующая подача полетела именно в Кузьмина. Как-то он ее еще принял, одной рукой, а Иван даже догнал мяч и выдал пас.

— Вешайтесь, фиолетовые! — злорадно прокомментировали из-за сетки.

И тут прорвало нашего улыбчивого легионера.

— Дай мне!!! — заорал он Ивану и вылетел из-за трехметровой линии к сетке.

Это был прыжок! Вроде ему даже блок ставили. Раздался сухой оглушительный треск, как от близкой молнии. Это он по мячу попал. Как и куда пошел мяч, мы толком не поняли, защитники рудничных, впрочем, тоже. Мяч так и не нашли. Кинули другой — ничего, рудничные богаты, на мячах не обеднеют. А наш легионер больше не улыбался. Побледнел только да взглядом чужую площадку на зоны поражения размечал.

Рудничные всполошились и выставили против него тройной блок. Ничего это не изменило. Есть такой удар, что от блока в аут. В очень далекий аут. Гром небесный раздался еще несколько раз, и мы выиграли вторую партию.

В третьей же мы начали выпадать из транса. Мы и так продержались гораздо дольше, чем рассчитывали. Тут же навалилась усталость, посыпались ошибки, и рудничные победно заухмылялись. Не такие уж мы оказались непробиваемые, как им представилось поначалу. Только зря они обрадовались. Мы давно перешли границу самосохранения. Играл Саша Кузьмин с разбитой рукой, и Женя Гафаров, наверняка получивший сотрясение мозга, и уж тем более все остальные. Раз за разом взлетал над сеткой наш легионер, успевая и на блоки, и на атаки. Только — он один в атаке остался. Нас, низкорослых, закрыли наглухо. И тогда начал атаковать Иван, с любой позиции, с любого паса. Для нас это было полной неожиданностью. Для противника — тем более. Бил Иван как-то странно, в высоченном прыжке и к тому же во вращении. Я думаю, вращение, кроме того, что обескураживало защитников, значительно усиливало сам удар — уж очень быстро улетал мяч. Но не только силой были опасны его удары. Мяч от него уходил жутко раскрученным, по непонятно изогнутой траектории, и попадал не туда, куда вроде летел, а в пустое место. И противник в очередной раз растерялся. И тогда, ушедшие из-под внимания блокирующих, снова начали атаковать Володя и Женя…

Третья партия прошла в каком-то едином порыве. Запомнился только самый финал, и то из-за необычности. Несколько раз подряд я угадывал атаку рудничных — они почему-то решили пробить именно мою защиту. Я брал мяч в падении, чего сроду никогда не делал, потому что не умел. На поднятый мяч, неизменно точно, вылетал бешено вращающийся Иван. Каменно бесстрастный Гафаров бежал вдоль сетки, чтобы, угадав свободное от блока место, выпрыгнуть под прострельную передачу и заколотить чугунным левым крюком мяч под самую сетку. И все. И разом — звенящая тишина, и земля покачивается, и наш легионер с профессиональным вниманием врача заглядывает мне в глаза, и все плыве-е-е-т…

Очнулся я в Информатории. Там все командиры собрались, гул и смех до потолка — а потолки в Информатории высоченные. Возле меня хлопочет Александра, бинтует мне руки, шмыгает носом и что-то лепечет, вроде как просто повторяет мое имя. Сам-то я его забывать начал, все Дед да Дед… А руки, оказывается, у меня разбиты, площадка-то асфальтированная, а я сколько раз на нее падал. Ну и как теперь кушать? Я же неделю пальцы не смогу согнуть.

— Сашенька, ты готова кормить меня с ложечки?

Мда, а язык ворочается с трудом. Сашенька, похоже, согласна на что угодно, лишь бы я не страдал. Самое время погладить девочку по голове, да кто б еще помог мне руку поднять.

Ищу глазами легионера, как же его зовут-то?… Надо же сказать спасибо за доставку. Но нет его здесь. Во-первых, Информаторий. Чужих он не пускает, и точка. Во-вторых, ему тоже досталось, ударили по пальцам на блоке. Получается, он играл с поломанными пальцами. Так что сейчас он общается с нашими врачами. И Женя Гафаров там же, ему правят сломанный нос. Саша Кузьмин с покалеченным плечом, естественно, тоже там. Володя отделался сравнительно легко, просто растянул сухожилия, пытаясь прыгнуть выше себя, и сейчас не может ходить. Иван…Иван Алексеевич исчез как-то незаметно. Но, думаю, и ему сейчас несладко. Вот такая получилась победа. Одному мне хорошо, сижу, как король, все за мной ухаживают, любимая женщина рядом — чего еще желать для полного счастья?

25

Как мы спали! Я — как бревно. Чугунное. А как бы я и дальше спал! И я бы не поднялся, если б не жгуче любопытство: что же мы наворотили вчера на площадке-то? Так что я выполз из своих покоев по привычке в пять утра и бодренько поковылял в Информаторий. Город спал. Командиры бдили. Специально считал: пока дополз до главного зала, двадцать шесть раз махнул забинтованной рукой коллегам-командирам.

Дверь в Информаторий я бы не открыл, если б там были ручки и замки. Но у нас нечто получше замков, потому дверные мембраны хлопнули при моем появлении — дорогу командиру! Я вошел, а там наша волейбольная дружина у пультов развалилась, как будто и не уходил никуда. А на экране специальная программа анализирует запись игры. Мы ее вообще-то для рукопашных боев используем. Ну так игра была — рукопашке до нее далеко. Александра мне тут же пульт подкатила, и сама невзначай рядом осталась.

Смотрели мы, как сами же играли, с приятным чувством новизны. В трансе головой не покрутишь, на зрителей не полюбуешься, команду не оценишь — все ресурсы игре! А сейчас можно. И смотрю я с тихим изумлением, как мелькает кто-то по площадке. А повтор, кстати, немножко замедленный, чтоб можно было подробности рассматривать. Потому рудничные как будто плавают, мы ходим, а связующий наш — мелькает.

— А звук зачем отключили?

Но нет, не отключали, оказывается, звук. Молчали зрители. Всю игру молчали. Боялись нам помешать шумом. А я и не заметил вчера, не до того было. Я и себя-то не замечал. А вот сейчас смотрю, как какой-то чужой мне старичок прыгает по площадке… а программа исправно цифры выдает: скорость, сила удара, скорость мяча, высота прыжка… Цифры, кстати, невероятные. Я и сам не знал, что могу за метр прыгать. И никто не знал, и даже предположить не мог. То-то рудничные удивлялись, наверно. А пока они удивлялись, мы им… Но и остальные наши командиры смотрели на экран недоверчиво. Кроме Саши Кузьмина. Саша у нас всегда был суперменом, ему привычно и даже немного скучно, вон как глазки свои маленькие прикрывает, как будто собрался поспать, пока мы тут охаем.

Досмотрели мы запись, получили таблицу сравнения по командам. Ерунда какая-то вышла. Мы, конечно, супермены, только и рудничные не на помойке себя нашли. Все равно они нас во всем превосходили, кроме скорости перемещений. Объективно они были сильнее. Значительно сильнее. Только выиграли мы, а они — проиграли. Почему?! Видимо, я это невольно вслух сказал, потому что Саша Кузьмин очень странно на меня посмотрел. Да и остальные тоже.

— Дмитрий Евгеньевич, а вы обратили внимание на концовку игры? — мягко этак поинтересовался лидер-один. — Вы же взяли все мячи в своей зоне. Они атакуют без блока, со всей дури — а вы берете. Вообще-то считается, что такое невозможно в принципе.

— Ага, еще скажите, что это я игру вытянул на себе! — пробурчал я, хотя на душе разлилось приятное тепло.

Все же слаб человек — очень уж любит, когда его хвалят!

Мы еще посидели, покрутили запись так и этак, пришли к выводу, что все мы молодцы… а потом выключили экран и пошли в командирское кафе. А что еще оставалось делать? Только работать!

Шли мы, понятно, через жилые зоны. Не в нашем состоянии шнырять по коммуникациям. Город лениво просыпался. Шлепали в кафе рудничные рабочие, инженеры завода дельтапланов выцепили от нас Володю Чученова на какие-то свои разборки. Шли девицы в униформе центра бытовых услуг. Униформы той… не сразу и заметишь. Тепло у нас в Городе, так что те, кто покрасивее, не стесняются. Не то чтобы они как-то особо одеваются, скорее наоборот… Недоросли толпой куда-то повалили. Хотя ясно, куда. Вместо первого урока — к мониторам игротеки, погонять групповую игрушку. В общем, обычное городское утро. Да. Только одно отличие — с нами все здоровались. То есть — действительно все! А мы шли и не знали, что теперь делать со всеобщим уважением, не сказать бы — преклонением.

— Ну, вот мы и кумирами заделались! — пробормотал озадаченно Кузьмин. — Кто б еще сказал, что теперь с этим делать-то, а? Неучи мы с вами, ребятки, а взялись еще руководить… что делать-то, а?!

— По башке им всем надавать! — внезапно включился в наш разговор дежурный по блоку.

Видимо, он искал нас по какому-то своему делу и услышал конец фразы. Ну и среагировал … чисто по-командирски.

— Я вам зараз подскажу, что делать! — затараторил командир по громкой связи. — В пандусе, что слева от вас, наши, трах-тебедох их, детки льют якую-тось гадость! Однако, хотять катушки устроить! Э-э-э… если не знаете, чем заняться, можете заглянуть и навести порядок — все равно же рядом. А я тогда дежурную пятерку туда гонять не стану, им и так дел полно… Командир Смирнов. До связи.

Так что мы вздохнули и пошли налево. Действительно, все равно же мимо шли. Насчет что делать — это у нас в Городе не заржавеет, точно.

Ах, как не обрадовались нам наши юные балбесы! Сплошные бегающие глазки и трусливые улыбочки. И масло ведрами по всему пандусу. Дать бы им промеж…

— Ой, Дмитрий Евгеньич, здрасте! — сказало вдруг амебообразное существо и просияло. Я с трудом опознал свою соседку по жилой зоне. Нюра, что ли? По нашей молодежной моде, все они были в необъятных штанах до подмышек, парня от девочки не отличить, и стрижены почти одинаково. Как они говорили, для того, чтоб мужики не пялились. Ну-ну.

— Беспорядки нарушаем, водку пьянствуем? — хмуро поинтересовался Кузьмин.

Он, конечно, и в добром варианте любого в очень неуютное состояние загоняет, так что нарушители скисли. И только я заметил в голосе Кузьмина некую… не растерянность даже, так, тень от нее. Но и этого для Кузьмина было очень много! Я его хорошо понимал: ну как казнить того, кто на тебя смотрит такими влюбленными и преданными глазами?!

— Мы тут… скользяшки делаем, — осторожно решил сказать правду один из бандитов.

Надо же, храбрый! Хотя самый тощий из всех. И тоже кто-то смутно знакомый. Э, нам все в Городе знакомы.

— Зачем? — брякнул Кузьмин.

— А где нам кататься? Со скал спасатели выгнали, из зеленой зоны тоже.

— Тетенькам из вашего блока тоже предлагаешь покататься? — поинтересовался Саша, возвращаясь к привычной манере разговора. — На работу, например? Они же здесь на работу ходят? Кстати, опоздания на работу ты им оплатишь — или все же твои родители?

Бандиты заткнулись. Только самый разговорчивый тихонько пробубнил, что, типа, и покатались бы, ничего с этими коровами не случится. Но даже он понимал, что платить все равно придется, командиры ничего не прощают — и не забывают.

Сам не понимая, что я творю, я открыл ремонтный ход, вытащил мягкий шлагбаум и перекрыл пандус. В конце концов, есть ведь и другие пути!

— Кататься вам — только до этой ночи, — предупредил я. — В ноль-нуль полотер все уберет, ради вас я ему программу менять не буду.

— Эт другое дело! — удовлетворенно сказал тощий бандит.

И хоть бы кто спасибо сказал!

Александра мягко подтолкнула Кузьмина, тот подхватил Женю, и мы удалились.

— Ну и как это понимать? — поинтересовался Кузьмин. — Как поощрение вандализма? Или как получение дешевого авторитета? Или… или что?

— Дети наши никому не нужны, — сказал я единственное, что мог сказать.

Если б я сам понимал, что мною руководило!

Кузьмин помолчал. Еще помолчал. Похоже, он не знал, что ответить. Мда. Похоже, всеобщее уважение нам только проблем добавило. Неразрешимых. Я легонько коснулся Сашенькиной руки и пошел обратно. Как-то внезапно до меня дошло, что мне наши дети нужны. И я знал свои первые шаги. Как наяву прозвучал усталый голос Ивана:

— Быть с детьми. Понять их. Принять. Идти с ними. Вести за собой, там, где дети сами не пройдут. Отдать за них жизнь.

Так просто все. Так трудно. Понять трудно, не то что следовать пути. Свою жизнь — отдать…

Почему-то вспомнилось, как жестоко кто-то расправился с железнодорожными бандами, не разбираясь, чья там сфера влияния и что ему за это будет. Теперь я понимал, кто. А смогу ли я сам вот так же, рискуя своей свободой, не то что жизнью, вступиться за детей нашего несчастного мира? Ответа я не знал. Я не знал даже, от кого и чего их защищать — и стоит ли, кстати. Все они звереныши и бандиты, выкормыши нашего зверского общества. Похоже, я только что выбрал себе неподъемную работу. Ну и что?

26

Круговерть дел оборвалась внезапно. Пришел сменщик, командир из бывших робототехников, Жора Крафт. Хлопнул по плечу — смену сдал, смену принял, проваливай отдыхать! Хороший он парень, Крафт. Командиры — все хорошие парни.

Гафаров с сожалением оставил Информаторий. Привычно заглянул в круглосуточную парикмахерскую, привел в идеальный порядок и без того идеальную прическу. Девочки пожаловались на скуку в ночные смены. Угу. Надо сказать Цветкову, пусть озаботится рекламой. Многие же работают ночью, чтоб им и не ходить в салон после работы? Цветков сделает, если попросить. Хороший он парень, Эдик Цветков, хоть и не командир. Кстати, почему он не командир? Соответствует же. Он — соответствует. А вот некий командир Евгений Гафаров — нет!

Ведь ясно же всем, кто разломал оборону Рудника в великой игре. Кто продумал и воплотил единственно возможную тактику. Кто спасал все грязно принятые мячи. Кто выкладывал сверхъестественно точные, мгновенно рассчитанные пасы. Кто, наконец, в самый тяжелый, критический момент своими невероятными атаками пробил глухие блоки профессионалов — и все время выводил, выводил своих низкорослых бойцов на чистую сетку для победных ударов. Кто не принял ни капли великой славы после великой победы — исчез скромно и незаметно, так, что про него никто и не вспомнил.

По крайней мере, беспристрастный командир Евгений Гафаров должен был восстановить справедливость, как восстанавливал всегда и везде! Но — не хотелось. Да и никому не хотелось видеть эту всегда вялую, всегда лежащую личность. Ну да. Лежащую всегда, когда жизнь не требует обратного. Если честно — в этом тоже причина нежелания общаться с Иваном. Иван наконец встал, и что изменилось? Что-то точно изменилось! Рядом с Иваном сейчас не противно, сейчас как-то неуютно и … опасно, что ли? Как рядом с тигром.

Ему вдруг пришло на ум, а как же чувствуют себя простые люди рядом с ним, командиром Гафаровым? Так же неуютно, так же уязвленно? Да ну! Он же хороший парень, командир Гафаров!

Пандусы между тем привели его привычными путями в блок «Б». Вот и квартира Ивана. Войти. Признать решающую роль Ивана в великой победе, да не для него признать, а для себя же, ради уважения к себе! Неужели трудно? Гафаров постоял перед дверью и признал, что да, трудно. Но возможно. И необходимо. Ведь он, Гафаров, мерило справедливости в командирском корпусе. Надо соответствовать, раз уж так получилось.

Незаблокированная дверь тихо разошлась, напуганная командирским допуском. Гафаров поправил прическу и шагнул внутрь. И замер. Так. Не всех, оказывается, подавляет масштаб личности Ивана. Не всех… Лилия Сагитова, блистательная подруга самого Гробова, сидела на коленях Ивана и гладила его лицо длинными изящными пальцами. Мягко поблескивали серебряные браслеты на обнаженных руках. Однако…

Она догнала его на выходе из блока. Надо же, заметила! Никогда и нигде не ослабляет внимания, совсем как командиры.

— Евгений Гафаров на страже нравственности? — поинтересовалась она, нервно кривясь и подрагивая.

— Конечно, нет, — бесстрастно ответил он. — Я не ожидал такой ситуации… за незаблокированной дверью, по крайней мере. Но — да, вам лучше бы разобраться в своих непростых отношениях… к мужчинам. Для вас лучше.

— Кто бы говорил! Сам разберись сначала с Ритой, Леной и Ниной! — бросила женщина и стремительно удалилась, только платье взметнулось вихрем.

Гафаров озадаченно постоял в сомнениях. Если Рита и Лена… идентифицировались, если можно так выразиться, то с некой Ниной была полная неясность. Что-то он не учел в окружающем мире. Догнать и спросить, кто такая Нина? Э, нет. В который раз он позавидовал своему другу Володе, который был совершенно счастлив среди своих инженеров и таких простых забот по созданию того, чего еще не придумала наука. Энергонапряженные структуры — кто б еще объяснил, что это такое? Никто не понимает, но дельтапланы уже испытывают. Или это уже не дельтапланы? А, какая разница! И в работе у Володи полный порядок, и в любви, потому что влюблен он тайно, безнадежно и совершенно платонически в Марию Остапчук. На ответные чувства от такой горы жира рассчитывать, конечно, не стоило — ну так Володя и не рассчитывал ни на что. Зато они с Машей друзья такие, что зависть берет.

До Гафарова наконец дошло, что он находится в самом натуральном смятении чувств. С этим следовало разобраться, прежде чем приниматься за что-то важное. К счастью, он знал, как. Присесть на скамью в рябиновой роще. Расслабиться. Полутора часов медитации будет достаточно для обретения душевного спокойствия.

Его разбудил шелест листвы. Расслабился, называется! Интересно, сколько часов он проспал?

А листва тихонько шелестела, и не хотелось никуда уходить. Гафаров вспомнил, как долго пришлось бороться с ветрами, что гудели между стен города-крепости. Решение, естественно, нашли инженеры завода дельтапланов. Они там через одного лысые и умные, им и решать сложные задачи. И вот — шелестят листвой легкие приятные ветерки.

— Разве я виновата, что стала вот такой?!!! — вдруг разрыдалась совсем рядом женщина. — Ты знаешь, что такое болезнь обмена веществ?! Я все перепробовала, а вес все равно растет! Все время растет! Мне самой на себя противно смотреть! Вот соври еще, что в женщине главное — душа!

Бурные рыдания заменились всхлипами. Сквозь невесомые тени рощи было все видно. Огромных размеров женщина рыдала на груди у мужчины, одетого в такой противно знакомый черный костюм. Как она может куда-то там прижиматься лицом, у него же куртка лоснится от грязи! А как ему не противно обнимать и гладить вот эти горы жира? Сквозь брезгливость Гафарова вдруг пробила жалость к этой женщине. Кому нужны вот такие оплывшие, бесформенные существа? Кто подарим им ласку и нежность? А ведь они, наверно, тоже женщины, в смысле, чувствуют там что-то, мечтают, страдают даже?

А потом мутной волной нахлынул гнев. Ведь на груди Ивана сотрясалась в рыданиях Мария Остапчук, неземная любовь маленького Володи Чученова. Очень некрасиво вела себя боготворимая Володей женщина! Почему-то вспомнилось, как на танцульках в парке — поначалу в Городе были танцульки — Чученов подошел к буйствующему Клячину и посоветовал удалиться спать, ежели пьян. Клячин тогда взял его за ремень и куртку и выкинул с площадки, прямо через двухметровое ограждение. Хохоту было много. Правда, было и продолжение. Именно тогда появилось выражение «железный кулак Гафарова». Володя маленький, его все норовят обидеть. В том числе и крупные женщины — при помощи очень неприятных личностей.

— Это у тебя болезнь?! — без всякого сочувствия вдруг сказал Иван. — Да ты здорова, как … как Мария Остапчук здорова, лучше и не скажешь! Сил у тебя много, вот что я скажу. А тратить некуда. Ленишься, да?

— Я бегала! Чего я только ни делала!

— Значит, мало бегала. А потом много ела. Блин, как не вовремя-то… Ладно. Это действительно важно. Вес-то мы уберем… Эй, Мария! Ау! В тайгу со мной пойдешь на недельку? Вес убирать?

Женщина замолчала.

— Как в юности? — спросила она наконец неуверенно.

— Машка, ты меня обидеть норовишь, да? Конечно, как в юности. Даже лучше!

— А… когда?

— Сейчас. Времени у меня не очень-то… Чтоб через четверть часа была у Золотых ворот!

— Но… ночь же вот-вот! — запротестовала она. — Нельзя же так неожиданно!

— Нет у меня времени, Мария. Совсем нет.

— Действительно, как в юности! — хмыкнула она. — А, ладно, я согласная! Ради тебя готова на все! Жди, я мигом!

«Мигом» применительно к этакой слонихе звучало дико. Но удалилась она действительно очень быстро. Мгновенный старт. Экая силища!

Гафаров не спеша подошел к Ивану. Угрожающе качнулся, распределяя вес. И хлестко вскинул руку. Рукав куртки сухо щелкнул по воздуху — чистый нокаутирующий удар. Был бы. Иван ломко качнулся и легко ушел от атаки. Гафаров побледнел и попер вперед. Иван закачался, заходил по песчаной дорожке, закрестил ногами, нарушая принципы боевых перемещений. Хлопала куртка, шуршал взрезаемый ударами воздух, и в странном танце качалась неуловимая черная фигура. Гафаров наконец понял, что же он видит. «Сахарная тростинка» Риты, вот что это было. Только быстрее, четче, только отчетливей боевое предназначение танца.

Потом до Гафарова дошло, что Иван давно мог бы уложить его в кусты, если б ответил хоть раз. И он опустил руки. Иван внимательно, но до обидного равнодушно следил за ним. Дескать, что, выпустил пар, полегчало?

Надо было хотя бы что-то сказать — но что? Сволочь, подонок, гнида? Слова казались сейчас слишком легкими, необидными. Ударить? Так не получается. Но не благодарить же за игру, как собирался поначалу?!

Так что Гафаров повернулся и ушел. Ноги сами понесли его в Информаторий. Пост наблюдателей встретил прохладой, тишиной и темнотой. Все верно, Жора Крафт не из боевой пятерки, работает из главного зала, потому что сюда допуск имел далеко не каждый. Гафаров опустился в кресло и закрыл глаза. Тишина. Безлюдность. То, что сейчас нужно…

Наверно, он пробыл в оцепенении очень долго, потому что пришел Чученов, и пришла Лена Елисеева, и что-то они оба явно знали о последних событиях. Наблюдатель доложил, наверно. Лена пристроилась рядом молчаливой верной поддержкой. Володя мимолетно хлопнул по плечу, мол, не переживай. Потом включил поиск, долго ждал, затем строго уставился на невзрачного худого паренька. Тот был очень озадачен! Не знал, наверно, что экраны игровых устройств способны отражать суровые физиономии командиров, а не только их дебильные стрелялки и лабиринты ужасов.

— Вова Остапчук? — сурово вопросил Чученов.

Получил в ответ утвердительный кивок и недовольную гримасу на «Вову».

— Значит, так, слушай задание! — деловито сказал Чученов. — У твоей тетки серьезное дело сейчас, ей нужен свидетель и помощник. А командиры там не к месту. Сам знаешь, не любит она командирский корпус. Так что получается, что, кроме тебя, некому ей помочь. Найди и будь рядом. Они сейчас где-то в начале командирского маршрута. И поспеши, они быстро пойдут!

Недоросль ничего не понял, но по идиотской молодежной моде тут же стал отпираться от работы. Володя с бесконечным терпением выслушал все меканья-беканья, потом вздохнул и сказал:

— Володя, я тебя очень прошу. Кроме тебя, действительно некому. Я бы сам пошел.

Как ни странно, недоросль заткнулся, что-то посоображал, потом кивнул и снялся с места. Может, побежал выполнять поручение. Но, скорее всего, просто подальше от командиров. По пандусам пошел гонять в компании с Дедом. На того-то что нашло, понять бы. В слабоумие впал? Ох, не похоже…

Володя потер лоб и отключился.

— А что я могу еще сделать? — пробормотал он. — Только этот доходяга не пройдет с ними командирский маршрут, помрет на полдороге. И не такие помирали…

Потом он пояснил для тех, кто не способен понять сам:

— У Маши муж ревнивый, даром что бывший. Разорется на весь Город, если обнаружится, что она вдвоем с мужчиной в тайге ночевала. Нам-то поровну, но на Руднике не поймут, особенно то, что она с Иваном. А она работой на Руднике дорожит… пока что…

Выслушал Гафаров друга, но так и не понял ничего. Да и к чему понимать? Володя — командир и хороший парень, вот что важно, а остальное все несущественно.

27

Кабинет Гробова смешил своей официальностью и показным бюрократизмом — это в Городе, где бюрократов в одной куче с пьяницами выпирают на Сортировочную! Ковры, безразмерный стол для совещаний при руководителе, портреты первых лиц страны на стене. Кузьмин в круговерти командирских забот стал их уже забывать, кстати.

Но при всем его идиотском великолепии кабинет Гробова обладал одним незаменимым достоинством. Сказанное в сеть отсюда автоматически становилось приказом по Городу и доводилось до всех автоматически же. Так был запрограммирован Информаторий. Кузьмину это здорово облегчало работу. Так что он сломал замок и принял хозяйство. Гробов вряд ли предъявит претензии. Замолчал его комплект дальней связи, а это такая сложная и надежная конструкция, что ее молчание тоже о многом говорит. Мда. Каким бы он ни был неоднозначным человеком, но свой последний бой он принял с честью. Именно последний бой — связь-то молчит…

Гробов сделал свой выбор. Скоро, очень скоро то же предстоит и командирам. Кузьмин знал, что творится с грузами на Сортировочной. Беспредел, вот что. Совсем как в дикие годы передела страны. Пришлось вспомнить славное бандитское прошлое и заставить вспомнить об этом участников … процесса. Боевые пятерки только что вернулись из Сортировочной. Грузы ушли. А грузы — это жизнь. Это продукция завода дельтапланов, расписанная на годы вперед. Это универсальные коммунальные «жуки», тоже расписанные на годы вперед. Это привычно необъятные потребности доктора Нецветаева. Это непрерывный поток материалов и товаров в обе стороны…

А славное бандитское прошлое цинично намекает, что за разборки на Сортировочной последует ответ. Симметричный. Где-то по Городу ударят обязательно — но где? Грузы — это жизнь. Встанут составы на другой станции? Туда не достать. То есть, достать-то можно, но убьют сразу, потому что чужие сферы влияния. Сам Город? Это вряд ли. Командиры на посту!

Грузы — жизнь… но энергия — тоже жизнь. Город светлого послезавтра жрет электричество за троих. С электросетями вроде дружба и мир, в одной все-таки команде, но в столице передел власти, где сейчас та команда, ау…

И Кузьмин соединился с главным инженером экспериментальных мастерских. Мастерские занимались «жуками», к энергетикам отношения не имели, но это все ерунда. Они там все лысые и умные, разберутся, если захотят.

— Сеня, вопросы есть? — сразу спросил он. — А то я вас сейчас загружу, все вопросы разом позабудешь — потому что сотня новых появится.

Сеня, в миру Семен Адамович Дроздов, умоляюще вскинул руки:

— Но нас нельзя загружать! Мы же тут запускаем автономное питание для Города! А то…

— А то что? — машинально спросил Кузьмин.

— А то система почти закончена, но ребят отозвали в столицу, и все гниет.

— Ага. Ну… вот и занимайтесь. Я то…

— А то что?

— А то обрубят нам кабель скоро. Будете свои уникальные станки от свечки запитывать.

— Пусть попробуют только!

Лицо главного инженера неприятно закаменело. Кузьмину почему-то сразу припомнилось, что конструкторы экспериментальных мастерских уже давно чем-то там поголовно увлечены, то ли деревянными мечами, то ли боевыми посохами. И это элита, интеллектуалы Города. Тоже чувствуют приближение суровых времен?

— Сколько дней займет доводка системы автономного питания?

— Да мы давненько уже занимаемся, так, по вечерам. Так что все сделали, в общем и начерно. Осталось немного, но самое трудоемкое, сам понимаешь, всякую грязь вечно на потом оставляем… Ну, если встанем все вместе, дружненько, да если с робототехниками Крафта, то в пару смен уложимся. Да только кто ж нам даст робототехников снимать! Сами по вечерам возимся, в свое якобы свободное время…

— Знаешь что? — хмуро сказал Кузьмин. — Властью командирского корпуса снимай всех, кого посчитаешь нужным. Прямо сейчас.

— Ого! — прокомментировал главный инженер.

И тут погас свет. Печально мигнули и почернели мониторы.

— Информаторий, резерв! — заорал Кузьмин, ударяя по аварийной клавише.

Освещение медленно восстановилось, засветились значки видеоконференции. Нехотя, непривычно медленно, загрузились службы Информатория. Только все равно это была катастрофа. Аварийный резерв — это освещение коридоров и защищенных помещений, это бесценный Информаторий, это пожарные и аварийные службы — это очень много! Но далеко не все. И очень ненадолго.

— Командир, а нам резерва на монтаж не хватит! — сообщил вновь проявившийся на экране Дроздов. — И… что случилось?

— Ответный удар, — буркнул Кузьмин. — Это… черт! Слушай, у вас непрерывные циклы есть? Нет? Это хорошо. А где есть? А то я сейчас думаю по сотне векторов…

— У Нецветаева, естественно, непрерывный цикл, — подумав, сообщил Дроздов. — В биоцехе аналогично. У Шестакова сейчас крутится установка по выращиванию структур крыла, кто б еще понимал, что это такое…черт! Саша, если есть возможность, кидай на них линию.! У них же Шестаков с ребятами на луче летает!

— Сейчас летает? — похолодев, спросил Кузьмин.

— Да кто ж их знает! Они и не слазят с неба, фанаты же!

— Нет у меня сейчас линии, — пробормотал Кузьмин и рванул из кабинета.

Смысла-то большого куда-то бежать не было. Что могло случиться — случилось уже. Но иначе сгорели бы мышцы и остановилось сердце.

А в зеленой зоне ослепительно сияло солнце. Возбужденно шумели люди. Мелькнула стремительная Александра с пятеркой Деда — во внутренний заповедник. Кузьмин рванул следом. Поздно! Заранее надо было думать, а не бегать сейчас без толку!

На гранитных зубах скального массива осторожно ползали скалолазы-подростки из горноспасательного отряда, снимали неподвижное тело. Трепетало на ветру разорванное прозрачное крыло.

Кузьмин мучительно скривился. Ударило болью сердце. Эх ты, горный орел! Что ж не удержался?! Не спасло тебя высокое небо!

Подбежал Женька Бодров, «горный орел».

— Саша, мы ничего не могли сделать! — сказал он. — Мы его до последнего сопровождали. Вся пятерка рядом была. Мы аппаратуру контроля тащили, а он на «призраке»…

— Почему он разбился? — резко спросил Кузьмин. — Это же дельтаплан? Он же в режиме парашюта может, вы сами говорили!

— Это не дельтаплан, — неуверенно сказал Бодров. — Это же «призрак», уникальная вещь, даже не близкого будущего, а очень неблизкого… как объяснить-то? Энергонапряженная структура? Шеф в луче летал. В широком, но луче. А «призрак»… есть энергия — есть структура. Нет энергии — он схлопывается. Аварийный режим мы не конца… в общем, так летали. У него крылья не зафиксировались. Ребята его подхватить пытались, немного побились, но это так… мелочи…. Как жить-то теперь, а, командир?

Шестакова наконец опустили на склон. Кузьмин заглянул в худощавое, иссеченное ветрами лицо создателя завода дельтапланов. Что ж ты, орел? Как без тебя?

Александра убрала в медицинскую сумку свои тестеры, еле заметно качнула головой. Понятно.

— Командирскому корпусу — рассредоточиться по аварийной схеме! — приказал Кузьмин по системе связи. — Боевые пятерки — полная готовность.

Дед, стоявший рядом, кивнул, и его пятерка сорвалась с места. Должно быть, за оружием, потому что пятерка Деда — боевая.

— Саша, ты… иди, — сказал Женя Бодров. — Мы сами здесь… А на тебе весь Город.

Женя отвернулся и заорал водителю «жука», который пытался провести машину сквозь скальную россыпь. Понятно.

В кабинете Гробова с экрана терпеливо смотрел какой-то незнакомый мужчина.

— Биоцех встал, — сообщил он. — Энергия где?

— Отрубили на подстанциях.

— Понятно. Давайте резерв, у нас непрерывный цикл.

— У вас какое образование, что не понимаете? Энергии — нет!

— У меня тысячи голов на кормлении! — рявкнул ответно мужчина. — Вот это я и понимаю! Кормоцех стоит! Вы думаете, мы тут руками все делаем?!

— Энергии нет, — холодно повторил Кузьмин. — Предлагайте варианты.

Все же он был неплохим человеком, этот незнакомый начальник биоцеха. Выбросил из головы все, не относящееся к делу, и действительно подумал.

— Можно вручную, — сообщил он. — Но у меня столько народу нет.

— Забирайте всех операторов зеленой зоны, властью командирского корпуса, — решил Кузьмин.

— Только долго мы все равно не протянем! — предупредил мужчина. — Так что побыстрее там.

— Что побыстрее? — завелся с порога доктор Нецветаев. — Кому-то отдаете резерв? А сады могут и так расти, да?!

Кузьмин поморщился и приготовился слушать. По какой, интересно, причуде Информаторий пропускает этого скандалиста в защищенные помещения?

Нецветаев орал долго, бессвязно и отвратительно. Он обвинял всех во всяческих гнусностях, он сам вел себя гнусно, ябедничал, оговаривал, шантажировал… а Кузьмин подумал, что доктор ведь ничего не требует лично себе. Он просто без своих садов не может жить.

Нецветаев наконец выдохся и рухнул в кресло.

— Вы, командиры, поманили меня обещаниями, — тихо сказал старик. — Я вам поверил. Я бросил институт, исследования, я все отдал Городу! Так… выполняйте же свои обещания! Иначе я…

Доктор стыдливо отвернулся и заплакал.

— Будет энергия, доктор, — пообещал Кузьмин. — Вы идите к себе, успокойтесь. Командиры понимают, что такое долг.

— Помните, вы обещали, — сказал Нецветаев и ушел, хватаясь за стены.

Кузьмин включил связь. Помолчал, собираясь с духом. Нанести удар? Он понимал, что последует. Удар ответный. Война. Конец Города. Не наносить удара? Коллапс. Смерть Города.

— Боевые пятерки. К бою. И… ты слышишь меня, Женя Бодров? Нам нужны «призраки». Я отдам на них весь резерв.

Призрачные птицы сорвались с крыши Города и канули в синеву — чтобы внезапно рухнуть на охрану подстанций. Оставив лежащие тела, закованные в серебристую броню обтекателей, командиры прошагали в операционный зал. Дежурные неверяще смотрели на фантастические силуэты с плащами-крыльями за спиной.

— Командирский корпус! — представился Дед. — Включите питание на Город, пожалуйста.

Естественно, никто не двинулся с места. Тогда один из бойцов прошелся по залу и все включил сам. Среди командиров хватало своих специалистов.

— Работайте, пожалуйста, не отвлекайтесь, — напомнил Дед. — Мы вас пока поохраняем. И не волнуйтесь, это ненадолго. В конце смены вас покинем, с вашего разрешения…

Чученов тихо тронул его за руку.

— Дмитрий Евгеньевич, ставьте пятерку на охрану. Мы должны уйти. Произошло кое-что, что меняет наши планы полностью.

— А что, если не секрет?

— Не секрет. Один охранник успел спросить, кто мы такие.

— Это что, так важно?

— Важно, как он это сказал.

Призрачные птицы устремились в небо. Сюрприз! Теперь «горные орлы» могли мгновенно уйти с места посадки. Невидимый луч Города властно притянул их домой.

Прогрохотали по коридорам тяжелые шаги закованных в броню людей. Чученов встал на пороге кабинета Гробова.

— Есть, командир! — сказал он. — Они здесь!

— Они здесь, — медленно повторил Кузьмин, словно пробуя слова на вкус. — Они все же здесь… А у нас никого нет. Что будем делать, пограничник?

28

Ха! Я бы и не догнал? Тетю Машу? С ее весом только и бегать, только и порхать! Да они к тому же и не бежали никуда. Сидели себе на травке возле речки Ингулинки, там, где начало маршрута, и трепались. Там я их и застукал. Тетя Маша сначала жутко удивилась, но я довел до сведения, что я не сам пришел, что меня Чучик попросил униженно, и она как бы что-то поняла. Ага. Я, например, ни фига не понял. Просто она своему Чучику безоглядно доверяет, потому что он за ней бегает, как песик, и хвостиком виляет. Но за осуждением — не ко мне. Я Чучика уважаю. Он попросил за блудливой теткой присмотреть, так мне же не трудно.

Тетка-то удивилась, а этот… бич чернофиговый на меня и не глянул. Занят, наверно, был офигивающе — что-то на ушко тетке пел. (Насчет фигулин в речи — это мы, молодняк то есть, так разговариваем. Стариков корчит, а нам весело.)

— Бег не помогает, — заявила тетка, продолжая разговор. — Уж сколько я бегала! Вот Володя подтвердит.

А я что? Я бы подтвердил. Она что ни делает, только здоровеет.

— Разве ж это бег? — хмыкнул мужичок. — Вот удирал я как-то от карабинеров…

Ага. Это мы слышали. В пересказе какой-то фиглястой соплючки из скалолазок.

Однако потом мы как побежали! К перевалу вверх по камушкам скок-поскок! Тетке пофиг, она на похуданиях здорово дыхалку натренировала, скачет — только сало колышется, а я так позеленел. И как-то сразу вспомнилось, что маршрут на декаду рассчитан, а у меня в карманах жрачки-жвачки на день. А у них и того нет, они же худеют!

Сдох бы я в первый же день, если б Иван не заговорил. Что-то он тете Маше показывал-рассказывал, ну и я слушал, рядом же. Незаметно словно в транс улетел, ноги невесомые, за спиной крылья. Тетя Маша впереди прет, рвет паутину, валежник крушит, бич этот деловитый рядышком, а я следом будто лечу. Весь день летел, к ночи бряк — ноги, как камень, мозоли горят жилы горят, легкие горят, кости воют, офигенно романтично! А они еще в ручей полезли, типа смахнуть легкий пот. А они еще растяжкой позанимались. А у них еще массаж потом. А еще потом на палках махались, как ниндзя! Тетя Маша с палкой — это что-то! Ей бы танковое орудие под мышку больше подошло. Она и сама это поняла, наверно, потому что рыдала полночи, а мужик ее успокаивал.

Я, конечно, сразу понял, не дурак, зачем меня Чучик к ним отправил. Чтоб я им мешал. Чтоб ничего не было. Ну вот я и заявляю: ничего не было. Только ночью по мне можно было стадо слонов гонять, все равно бы не проснулся. Устал, что ли? Так что за ночь я не ручаюсь. А так — не было ничего.

Я, конечно, и ночью пытался бдить, ибо Чучика я глубоко уважаю, и не только за суперменство. Ну, они ночью говорили. Наверно. Точно помню, он ей сказал, что она потому толстая, что сил до фига, а ноша по жизни легкая. И что ноша Стража мира ей по габаритам в самый раз. А похудеет она от того или нет, ему вообще-то пофиг — но чисто по старой дружбе поможет и в этом. А она ему спасибо сказала, очень странным голосом. Еще помню, Иван этот мне сказал, чтоб я с ними занимался. В смысле, мало устал, еще подгрузиться треба. Ну, мне трудно, что ли? Я даже растяжку вместе с ними сделал. А потом — бетон, фигня какая-то в башке, сны называется…

Утром глаза продрал, а они снова на палках машутся. Это в наше-то тысячелетие. И чо, вот так и попрут с боккеном на автоматы?

С утра мы опять побежали. Как сказал Иван, чтоб у тети Маши дурные шлаки выбить. А утро-то очень ранним было, потому что у костра на голой земле долго не проспишь. Да и пока спишь, каждые полчаса просыпаешься, чтобы перевернуться.

У тети Маши черные круги под глазами, как после ночи любви. Чучику бы такого не брякнуть! Я же на страже стоял, то есть лежал, не было там ничего.

— Фигрень это все! — брякнула тетка к обеду и пригорюнилась.

К обеду — это я так, по привычке. Обеда-то, ясное дело, не того… Я понял — тетка сейчас повесится. Если веревку найдет, чтоб выдержала. И что ей этот вес? Мешает, что ли? Она же специалист-супер! Уж я-то знаю, она дома же работает, при мне. И никто своей фиговкой не дотумкивается, кто Информаторию программы задает. А это она.

А этот гад чернушный, нет чтобы утешить женщину в депресняке, я бы ради такого даже отвернулся, так он еще и поддакнул!

— Фигрень и фигерня! — согласился он, да таким гундосым голосом, что даже до сосен доперло, что это они меня передразнивают.

А мне пофиг! Я и назло могу так говорить, и даже еще гундявее. Ну, попытаюсь, по крайней мере.

— Марианна, махать мечом — это не суть Стража, это лишь один из боевых навыков, — серьезно сказал он. — А суть Стража — в имени его. Быть настороже. Всегда. А ты не настороже.

— Да настороже я! — орет тетка. — Как дура, в тайге…!

А он вдруг оказался разом около нее, змея бесшумная, и хрясь ее по щеке! Это тетю Машу! Я аж онемел. А то бы убил его на месте. Камнем!

Ух, как она глазами засверкала! Ух, как выпрямилась! И сразу покрасивела даже, мне понравилось. Ну тут и я очнулся, заорал что-то типа, что убью гада, а тетка тут же тоже заорала, типа чтобы я заткнулся, потому что он прав — дурдом, короче. Ага, думаю, потому меня Чучик и подослал, чтоб он тетку лупил, а на меня орали. А, пофиг все!

— Силуэт угрозы не заметила! — прошипел он. — Срубят тебя в первом контакте! А мне на тебя Город оставлять, не на кого больше, ты же самая надежная!

В общем, поорали они. А потом он так задушевно сказал:

— Анни, постарайся уж, а? Ну я тебя очень прошу! Постарайся. Времени нет. Я боюсь за тебя.

Конечно, тетка тут же растаяла — я сам чуть не растаял от умиления. Конечно, они тут же и помирились, не сходя с места, а как же иначе. А я виноват остался, что лезу не в свое дело. В смысле, в теткино дело. А какое тогда мое дело? Только тогда, когда в именно мой фейс кувалдой тычут? Ага, щас поверил. Хитрофиговых поразвелось, и не такое заявят. Фиг вам, не пролезет!

До ночи он тетке сто раз показывал-объяснял силуэты угрозы, с оружием и без, со зверьем, без зверья и просто с понтами. Даже я понял. И раз десять еще тетка словила плюху в ухо. Слез было! Так что я озверел маленько, подхватил камень… А он, гад, тут же повернулся, словно увидел спиной, и тихонько пояснил, что он как раз не Страж, а вовсе воин, и на чистом рефлексе меня по камням размажет. Случайно. Чтоб не мешал наставнику наставничать. Это ему, то есть. И чтобы лучше бы я сам подучился, скоро пригодится типа. Да и Марианне проще будет рядом с лопухом — это типа я — замечать свои успехи.

Вот как так получилось, что я согласился?! Мне же тут же прилетело в ухо, потому что не заметил силуэт угрозы. Ага, а как, спрашивается? Я же по камням скачу, гляжу под ноги, больниц-то здесь не найдешь, ежели что — а он как даст в ухо! Больно, блин. Правда, тетя Маша сблокировала, еще и надо мной посмеялась. Примитив, типа, пропустил, атаки же в первую очередь идут, когда отвлекаешься. А как же следить, если внимание действительно отвлекается?! Ну, правда, Ивану не в лом объяснить в сто первый раз. Понять бы еще, что это такое — свобода в концентрации.

На следующий день тетя Маша — вообще-то, Марианна по паспорту — стала «сгорать». Круги под глазами еще чернее. Кожа страшно обвисла. Я мог только ей молча сочувствовать. Вечное внимание Стража — это, я вам признаюсь, не штангу таскать. Штанга что! Пара часов — и ты свободен, расслабляйся. А Страж — это на всю жизнь, в каждое мгновение чтоб был настороже. Даже когда расслабляешься — будь готов. У тети Маши уже взгляд заледенел. Жуть!

О мечах Иван разъяснил мимоходом. Мол, не в оружии суть. Человек с человеком бьется. Чтоб целиться и на курок жать — тоже время требуется. И немалое, потому что человек несовершенен. Вот за это время и успевай отвечать. Ага. Одно дело стволом автомата повернуть, совсем другое — что-то успеть, когда под дулом стоишь. Но Иван сказал, многое можно успеть. Можно выстрел мечом отбить. Это если руки надежные и меч хороший. А у тети Марианны меч страшный. Я его даже в ножнах боюсь. Гибкое Лезвие, веч Стражей.

Иван вообще-то много чего рассказывал, мы ж еще и бежали все время, а под разговоры в транс улетаешь, тогда бежать немного легче. Бежали мы, потому что тетка вредные шлаки выгоняла. Что со мной творилось, я даже не хотел представлять. Прозрачным, наверно, стал.

Но мне все же полегче было. Я-то ночами спал. А тетка растяжкой занималась, и медитацией, и восстановлением кожи. Она же обвисла вся без жира. Так запросто и умереть можно было, нагрузка же запредельная. Но у меня тетка очень сильная, она, оказывается, чем только в юности ни занималась, пока ее не разнесло. Спортсменка, блин, не из последних. Ну, это неудивительно, при ее-то росте. А откуда б я знал, меня тогда и на свете не было. Я ее с младенчества помню как «тетю-слониху».

Ну, я и добегался в результате. Да мы все добегались. Тетя Марианна свалилась к ночи без чувств. А я ей даже помочь не мог, хотя до Города осталось совсем ничего, с обрыва спуститься и через Ингулинку перейти. Видения у меня начались. А я себя и в видениях плохо чувствовал, бессмыслица какая-то и бредятина в голову лезли. И в глаза.

Сначала ушел Иван. То есть не ушел. Закрутил головой, вскочил — и исчез. Куда-то. Потом вывалился откуда-то со здоровенным негром на руках. Только негр, кажется, серым был. Ну, ночью-то все кошки серые, наверно, и негры тоже. Ага. И глаза у него желтые были. Я так понял, умирал он. Я даже из видений выплыл, сесть пытался, да не вышло. Что-то этот негр бормотал, но я языков сроду не знал, я и родной не очень-то… Потом… потом Иван сказал, что Страж погиб. Помню, я даже удивился. Вот же тетя Марианна, рядом спит, как же погиб-то? Помню, Иван закаменел. Это так страшно выглядело, что я сознание потерял. Ну, может, и заснул, в моем состоянии одно от другого и не отличалось вовсе.

Очнулся, а Иван меня тормошит. И поднимает. Ага, щас. Ноги-то не хотят держать. А Иван еще и говорит все время, и требует, чтоб я все запомнил и передал кому-то, потому что он сам должен уйти до срока. Ага. Я имя-то свое не сразу …идентифицировал.

Он мне много чего наговорил.

— Все запомнил? — спрашивает эдак требовательно. — Все передашь командирам, все в свое время?

Ага, киваю, и запомнил, и передам, только бы поспать еще.

— Марианну не оставляй до конца! — приказал Иван. — Она Страж юный, посвящение не прошла, ей без помощи сложно будет.

Тут сон сразу улетел. Не понравилось мне как-то фраза про конец! А что не оставлять, это я и сам понимал. Тетка в состоянии Стража… дико смотрится. Кто-то должен будет переводить ее жесты широкой публике, речи ее странные адаптировать.

— Пятерке Кузьмина передай: они уже здесь! — приказал Иван непонятно и взялся за пояс. — Понимаешь, малыш, дымы вторжения, вот какое дело. А Страж не прошел посвящения… Бейтесь до упора! Даже если я не вернусь — бейтесь! И помните: есть и еще дети Болдуина!

Может, он и не говорил ничего. Может, бред это мой. Потому что только на бред и похоже. Он ведь изменяться стал. Жуть черная. Оружия на нем появилось, как на стенде вооружений. И росту прибавил. И шлем зарастил. И тигр его ожил. Я, хоть и в бреду, но прочувствовал: хоть и скафандр на нем, и выглядит, как скафандр, только он живой, и характер у него такой… тигриный. Смерть несущий.

То, что он потом в переход ушел, даже банально как-то в сравнении с тем, что уже произошло. Подумаешь, нуль-переход! Ну, фантастика, ну и что? Там же война, с той стороны, и мне туда не надо. Так что проку с перехода меньше, чем с обычной двери. Особенно если это дверь нашей кафешки в Городе! Мда, пожрать бы не мешало…

Потом очнулась тетя Маша. Где Иван да где Иван! А нет его. Ушел. Куда? А в нуль-переход. Взгляд у тетки совсем диким сделался, я думал, она сейчас у виска пальцем покрутит. Но получилось еще интереснее.

— Как же так? — сказала она. — Переход же в Городе!

И тут я вспомнил, что он мне говорил — словно выплыло из глубин в нужный момент. Переход в Городе, но шагнуть в него можно отовсюду, например, вот с этой скалы, как, собственно, и было. Потому что это же … ну… нуль потому что, вот.

Силуэт угрозы!

Я и чухнуть не успел, как оказался в стойке, и Марианна тоже. Облом, учебная тревога. Просто на полянке добавилось кое-что, чего вчера не было. Большой такой камень, вроде плиты. А на нем — оружие чужого мира. Что-то вроде длинноствольного, очень длинноствольного пистолета, зловещего такого цвета, из него ненависть разве что не излучалась.

— Это что? — шепотом спросила Марианна.

Я понял сразу, но… как сказать-то? Что вот, мол, это могила Стража иного мира? Посмотри, мол, что и тебя ожидает — затерянный камень в чужих лесах? Так что я промолчал. И попрощался в этот миг кое с чем, чего в свое время не ценил. Счастливое у меня детство было, оказывается. Могло бы продолжаться и еще … да не судьба.

А тетя Маша все и сама поняла.

Полянка наша была выбрана с умом: на вершине холма, и край обрывается скалой. От сырости подальше, и комара с мошкой ветром отпугивает. Подошли мы с теткой к обрыву.

— Он сюда шагнул? — спросила она.

Ну… да. Сюда. И что? Обрыв, конечно, впечатляет, только я после командирского маршрута отмороженный, ничего не боюсь. Так, принимаю меры безопасности — и только.

— Давай выбираться в Город, — решила Марианна. — И побыстрее. Неладно там. Видишь?

Я, конечно, вижу. Маршрут-то закончен. Внизу под обрывом шумит на камнях Ингулинка. За ней на холме сияют белизной стены нашего Города, переливаются изумрудным светом башни зимних садов, трепещут в небе разноцветные крылья дельтапланов, блестит лента железной дороги…Все как обычно вроде. Только вот там, куда убегает двойная стальная змея, поднимаются к небу призрачные дымы вторжения.

29

Александру я нашел в промкольце, в цехе животноводства. Здесь я еще не бывал. Видимо, здешний начальник решал проблемы сам, нас не вмешивал, мы и не вмешивались. До этого дня. Аврал с энергией разом вырвал из наших рядов всех командиров, способных понять специфику непрерывных циклов в животноводстве, в основном бывших врачей и ветеринаров. Александра — врач, поэтому охрану подстанций валили без нее. Ну и хорошо, грязное это занятие… Хорошо, что ребята-дроздовцы закончили свои непознаваемые дела, что электрическое сердце Города отныне работает в автономном режиме, что стремительные «горные орлы» больше не должны падать из поднебесья на охрану подстанций. Очень уж это рискованно. В следующий раз могут и автоматным огнем встретить.

Противно светили ультрафиолетовые лампы. Сашенька, ты где? Можно было вызвать ее по связи, но лично найти гораздо приятнее, и я ее, конечно, нашел. Нас друг к другу как магнитом тянет. Саша убирала следы командирского вмешательства в автоматизированную жизнь цеха, всякие ручные инструменты. «Жук» исправно уволок тележку с лопатцами-корытцами-ведрами куда-то в мойку.

— Как в юность вернулась! — счастливо сообщила Саша. — Представляешь, здесь тоже ведут работу с интеллектом высших животных! А результаты!..

Я сразу заинтересовался. Большинство ученых покинули Город давно, и скоро это начнет сказываться. Город перестал «взрослеть». Цех животноводства, получается, избежал подобной участи. Я так заинтересовался, что тут же отправился знакомиться с местным боссом. Милый оказался человек, не прогнал любопытных, и мы славно пообщались. Да, здесь командиры точно не требовались, здесь все сотрудники как командиры. Вот так живешь и не знаешь, какие замечательные люди совсем рядом! Я-то цех животноводства раньше воспринимал только в виде контейнеров с жидким удобрением, что исправно поступали в ведомство Нецветаева…

Александра получила какое-то короткое сообщение, видимо, от Кузьмина. И куда сразу подевалась ее светлая улыбка, словно тучи на небо набежали.

— Дмитрий Евгеньевич, — странным голосом сказала она. — Извините, что решила за вас…

У меня появилось дикое ощущение, что она готова заплакать. И не только у меня. Местный босс подхватил блок-контрольку и ушел проверять автоматику, словно рядовой слесарь. Решил, что у нас личные проблемы. Хороший он мужик, почему только не командир?

— Дмитрий Евгеньевич, случилось нечто, что меняет все, — твердо сказала Саша, справившись с волнением. — Чтобы быть и далее рядом и вместе, необходима формальность. Вы должны дать присягу. Властью, данной мне, спрашиваю: согласны ли вы отдать себя делу защиты родины? Отвечать да или нет.

Ее слова были совершенно непонятны. Мы, конечно, все здесь патриоты, но… под родиной можно всякое подразумевать.

— Это присяга офицеров-пограничников космических войск, — тихо пояснила Саша. — Наша, внутренняя присяга. Ситуация с Городом вышла сегодня за пределы компетенции командирского корпуса. Начиная с этого часа, Город будут защищать погранвойска. Мне дано право принимать в наши ряды необходимых специалистов.

Я достаточно долго пробыл в командирах, чтобы понимать разницу. Мы, командиры, не убиваем. Наше оружие — шоковое. Оно выключает на четверть часа. Иное дело любые войска. Это кровь и смерть. Так с кем нам предстоит биться, в глубинах сибирской тайги?! Кто посягнул? Уцелеем ли?

Мое «да» далось мне нелегко, потому что я понимал, на что подписывался.

— Мне очень жаль, что все так получилось, — обронила Саша и отвернулась.

Я ее правильно понял. Между нами все только начиналось, а война, она разве что в книгах оставляет время и место для любви. Уж я-то знаю. На самом деле это кровь и смерть, и потеря близких.

В полном молчании мы покинули промкольцо и отправились к башням Золотых ворот. Там, в кабинете давно пропавшего Гробова, сейчас наверняка собираются офицеры космических войск, как я понимаю, из наших боевых пятерок. В командирской круговерти дел мы как-то подзабыли их истинное предназначение. Александра Кузьмина — офицер погранвойск? Теперь и я тоже? А это возможно? Я достаточно прожил на свете, чтобы понимать: не повеление любимой женщины делает офицером, что бы там ни пели поэты.

Щелкнули блокираторы на двери начальственного кабинета — проходите! Опс. Я и не знал, что гробовский кабинет — защищенное помещение. Интересно, а незащищенные помещения у нас есть?

В кабинете сидели, естественно, Кузьмин со товарищи. А остальные? Позже подойдут? Не единственная же у нас боевая пятерка! Я уставился недоуменно на ребят. Они — на меня.

— Дмитрий Евгеньевич принял присягу, — тихо сказала Саша.

Кузьмин поизучал меня, поразмышлял чего-то, переглянулся с Чученовым, как всегда в моменты затруднений — и предпочел промолчать.

— Ну и… кого же мы видим перед собой? — спросил Гафаров.

— Командира учебки, естественно, — пожала плечами Александра. — Дмитрий Евгеньевич все равно преподает и у курсантов, и в школе юнг. Кроме него, некому.

Может, ребята и не согласились с таким утверждением, но спорить почему-то не стали. Так что я уселся поудобнее и приготовился вникать в проблему.

— Значит, что произошло-то… — Чученов задумчиво постукал пальцами по дубовому столу, и благородное дерево загудело в ответ. — При захвате подстанций один из охранников успел подать голос… в общем, если отбросить нюансы и коротко, то — он не с Земли. И русский язык знает плохо. Скорее всего, учил через английский, и совсем недавно. Это — квалифицированное заключение специалиста, я под ним подписываюсь. Ну а если сложить два и два, вспомнить, кому принадлежит охрана электросетей… с недавнего времени… то давление на Город приобретает иной смысл. Среди наших противников Чужие. Они маскируются в силовых структурах и направляют их на нас — в своих целях. Вот… у меня все.

— Возможность ошибки…

— Командир! — возразил Чученов твердо, — Я в трех словах поймал три чужие фонемы, не совпадающие ни с какой из известных языковых систем. Тебе что еще нужно? Десант на гравилетах?

— Техникой нас не пронять! — проворчал Кузьмин. — Мы сами кого хочешь проймем! Косвенные свидетельства есть?

— Да сколько угодно. Начнем с того, что охранник вообще не должен был издавать звуки. Пятерка Демидова вполне профессиональна, как полицейские, во всяком случае. Он сразу получил из шок-ружья, И Корсак еще добавил. Вот вам устойчивость к парализаторам — а они у нас многовекторные, если кто позабыл. И вообще, что говорит мужик, получив по башке? Вот то-то же. Вовсе не вежливое «кто вы такие». Думаю… думаю, косвенных можно на Сортировочной мешок насобирать.

— Щелкнули блокираторы. Ну, кто еще имеет право входить на совещание командования погранзаставы?

В дверь, извиняющее улыбаясь, шагнул Эдик Цветков. Недоуменно уставился на меня. Что они все на меня таращатся?!

— Я, конечно, дико извиняюсь, что помешал, — улыбнулся Эдик. — Я только спросить хотел: а что это за чудные ребята болтаются по Сортировочной, а? Так посмотришь — вроде бронепехота. А этак посмотришь — и не она вовсе. Кое-кто из них — точно не бронепехота! Это я вам как журналист ответственно заявляю. Ну и бронепехота у нас ведь где дислоцируется? Правильно, за две тыщи км отсюда, это я вам как журналист…Чего тут целый полк ошивается, бандитов наших напугали совсем?

— Вот вам и косвенные, — заметил Володя.

— Эдвард, присядь, — попросила Александра. — Это дело тебя тоже касается.

— Ну что, ребята, делать-то будем? — тоскливо поинтересовался Кузьмин. — Вот построили мы город-приманку, вот Чужие сунулись, и нам бы день простоять да ночь продержаться — да только некому на помощь приходить! Где та Красная Армия, ау? А?

Мне стало противно. Опять все кругом умные, все в курсе, чего-то решают, а я вроде как сиди и не мешай. А мне это еще в прошлой жизни обрыдло.

— Вот что, командиры! — брякнул я, пока не разозлился окончательно. — У вас тут, я смотрю, свои секреты, ну так я пошел. У меня дел тоже хватает. А если я нужен, так вводите в курс, а не…!

— Не спеши, — буркнул Кузьмин. — Мы как раз и решаем, нужен ли ты — и вообще кто-либо из командирского корпуса. Нам сначала надо решить, что мы-то собираемся делать? Женя, твое мнение?

Гафаров пожал плечами. Кузьмин упорно ждал ответа.

— Лично я… присягу давал, — нехотя высказался Гафаров. — С тех пор многое изменилось, конечно. Нет тех, при ком присягал. Никого, собственно, нет.

— Ну и? — поощрил Кузьмин.

— Ну и я-то есть. И родина — вот она. И я верен присяге! Даже если останусь один. Выведу своего «Гепарда»…

— С которого вооружение сняли!

— А он и без пушек на многое способен. В любом случае, уж Город-то я не оставлю! Куда я без него? Как он без меня?!

Повисло неловкое молчание. Вот почему всегда так: выскажется человек искренне — а всем неловко, словно что-то неприличное подглядели?

— Присоединяюсь, — поднял руку Чученов. — Присяга правильная была.

— Присоединяюсь, — сказала Лена Елисеева своим чудным голосом — по кабинету словно музыка пронеслась.

Ну, это как раз понятно. Чтоб Лена да куда-то от Гафарова… Но даже Эдик пробормотал что-то невразумительное, вроде как тоже верен. А он даже и не командир, а вовсе журналист.

— Ну что вы творите, ребята! — скривился Кузьмин. — Ребята, ну вы же не сумасшедшие! Ну выйдем мы, такие крутые пять пограничников, встанем в Золотых воротах… с чем?! С полицейским вооружением?! С наручниками и шокерами? Повяжем полк бронепехоты — что нам стоит, мы же герои! Чужие-то явно за их спинами пойдут!

— Саша, это не в твоей компетенции! — резко вмешалась Александра. — И — Чужие пойдут первыми! Им нужно понять, что такое наш Город. Они войдут в Город до того, как его разломает бронепехота.

— А хоть бы и так! С шокерами против чужих десантников! А за ними — полк бронепехоты! А за ними — БТРы огневой поддержки! И парочка тяжелых танков, чтоб снести Золотые ворота! А за нами — никого!

— У нас есть командирский корпус, — задумчиво сказала Александра.

— Вот мы и пришли к главному вопросу, — поднял ладони Чученов. — Все согласны, что он главный? Ребята, спокойно. Сейчас мы решаем главный вопрос: вмешиваем в боевые действия командирский корпус — или действуем, полагаясь только на собственные возможности?

— А что решать-то? — рявкнул вдруг Кузьмин. — Мы — воины! А если Дед завалит бронника — он по десяти статьям преступник и убийца! А я завалю — мне орден, потому что я выполняю приказ и служу родине! В наши игры гражданских не вмешивать!!!

— А это не тебе решать! — заорал и я, наконец взбеленившись. — Я за Город любому глотку порву! И вся моя пятерка тоже! И Смирнова! И «горные орлы»! И объясните наконец, о чем кричим!!

И все замолчали. Как будто испугались чего-то.

— Дмитрий Евгеньевич, мы же просто спорим, — неуверенно заметил Чученов. — Отпустите стул все же… Вопрос очень сложный. Возможны бои, а командирам убивать нельзя, вы же не военные. Вас посадят всех, если не убьют сразу. И корпус не вооружен.

— Ну… если так, — смешался я. — Тогда конечно…Вызывайте войска, а командиры будут блюсти Город, все равно никто, кроме нас, этого не умеет. И объясните, что происходит, н-н-наконец!

Щелкнули блокираторы. Ну не защищенное помещение, а проходной двор!

В открытую дверь шагнула высоченная женщина. Внимательно скользнула холодным взглядом по собравшимся. И, конечно же, озадаченно уставилась на меня! На кого-то она была неуловимо похожа. Короткая светлая прическа. Огромные синие глаза. Лицо пронзительной красоты. Стройная. Ну, при этаком росте сложно не быть стройной. На узкой талии пояс с замысловатой вытянутой пряжкой. Комбинезон технический, робототехники в таких ходят. Робототехник? Нет у них двухметровых красавиц! И еще: при двухметровом росте нет лошадиной костлявости спортсменок-баскетболисток, а есть тигриная мощь и та же постоянная настороженность. Ну не припоминаю я такой! А должен бы, в своем-то Городе…

— Маша? — неверяще спросил Чученов.

Ну надо же! Вот эта красавица — Маша Остапчук?!

— Иван Алексеевич просил вам передать, — неторопливо сообщила она, — Чужие здесь.

Повернулась и плавно вышла. Вроде и не торопилась, а раз — и нет ее. Знаю я такую неторопливость, У мастера Раскина наблюдал. Вот так шагнет неторопливо вроде — и летишь куда попало, полон рот земли…

Валькирия исчезла, как видение, и тут обнаружилось, что она не одна приходила. Какой-то бледный паренек все время держался за ней. В дверях он замялся, словно что-то внезапно вспомнил, и пробормотал:

— Он сказал биться до конца. Он сказал, что придет, как только сможет вернуться. Он сказал, что есть и еще дети Болдуина…

— Что Он сказал еще? — ядовито осведомился Кузьмин.

Паренек оскорблено вскинулся и уставился на Кузьмина. Ого! И не боится ничуть!

— Он сказал: Город не только ваше творение! Многие в него душу вложили! И — включите видеоконференцию, если уж решаете судьбу Города! Вы сделали первые правильные шаги, вот и не сворачивайте!

И злобный паренек удалился.

— Ну включим, — пробурчал Кузьмин. — Ну обсудим, вече устроим, наоремся всласть — а толку? Пока сами хоть что-то не решим, смысла нет раскрываться.

— А разве мы еще не решили? — удивилась Александра.

Кузьмин поглядел на нее с непривычной жалостью.

— Ну, если решились… — буркнул он обреченно и включил видеоконференцию. — Всем, всем, всем! Всем командирам всех пятерок, всем курсантам, всем бойцам школы юнг, всему отряду горноспасателей! Всем дежурным сменам, всем отдыхающим горожанам, всем гостям Города, всем шпионам всех мастей! В Городе с этого момента вводится военное положение! Приказываю включить видеоконференцию на постоянную работу! Ожидайте сообщений! Всем, имеющим командирский допуск, собраться в защищенном помещении Информатория! Всем командирам быть на постоянной связи! Отозвать группы с командирских маршрутов, рабочие группы из-за периметра Города! Закрыть грузовой порт и Золотые ворота, закрыть Город вглухую! Ожидать сообщений.

Странное в этот раз получилось собрание. Непривычное. Мы сидели в центре главного зала, Кузьмин мучительно потирал лоб, словно у него болела голова, и говорил — а весь командирский корпус слушал, затаив дыхание. Такие факты озвучивались — как в фантастических романах!

— Слушайте все, что, наверно, стоило вам знать с самого начала! Для чего построен Город? Прототип инопланетных поселений, это знают все, и это правда. Наработать опыт эксплуатации — это понятно всем. О том, что наше общество вплотную подошло к расселению по космическому пространству — многие догадываются, кто интересуется экономикой. Но из этого следует:

а — не мы одни такие шустрые, скорее всего;

б — мы лезем в чужие сферы влияния;

в — нам за это могут в мурло насовать, как на любой бандитской разборке за сферы влияния;

г — и в первую очередь достанется тем, кто лезет первыми, то есть нам. Наш Город все-таки инопланетное поселение, если кто забыл.

Потому были созданы в составе космических войск особые пограничные подразделения, призванные либо пресечь мордобитие, либо обратить в нашу пользу. Потому был построен уникальный Город как приманка для Чужих. Потому в Городе властвуют командиры, наделенные полномочиями сверх всяких мер — чрезвычайными полномочиями! Мы — пограничники! Наша функция понятна: принять первый удар и стоять до подхода основных сил насмерть.

Ну так это случилось. Чужие здесь. А у нас обстановка крайне осложнена внутренними разборками в нашем обществе. Те силы, что начинали проект, сейчас оттеснены от власти. На Городе пересеклись экономические интересы разных влиятельных групп. А в Городе правят командиры, которые не собираются его никому отдавать. Так уж получилось, что… прикипели мы все к нему душой. Сроднились. Как он без нас? Как мы без него? Мы все здесь хлебнули свободы, ребятки — а она опьяняет…

Так что скоро у стен Города появится бронепехота — как последний аргумент в споре. Наша бронепехота, родная, министерства внутренних дел. Но где-то среди них и за ними — Чужие. Которые, естественно, добиваются, чтобы таких городов у нас никогда не было. Такова ситуация. Вопросы есть?

Вопросов, конечно, было множество — да не каждый рискнул высунуться. Очень уж вид был у Кузьмина… озабоченный.

— Вот я не понял, — наконец сказал Смирнов осторожно. — В чем проблема-то? Это же война? Ну так действуем по плану! Поднять пограничников, вызвать основные силы…

— А некого, — горько улыбнулся Кузьмин, и все разом замолчали. — Некого вызывать, ребята. Задумка-то правильная была. Только с тех пор и власть не раз поменялась, и вообще все. Нет больше космических пограничников. Кто охраняет добро своих начальников, кто погиб, кто ушел… Группы обнаружения Чужих по заказным убийствам работают! Маразм! Это нам просто повезло, что мы Город держали. Здесь финансирование и со стороны науки шло, и от космических войск. Потому и сохранились как боевая единица.

— Ну хоть вы…

— А что мы?! — взорвался Кузьмин. — Вот они мы все! Одна боевая пятерка! Нас же инструкторами сюда отправляли! Комплектовать заставу должны были из командиров! А тут власть переменилась, скидавай сапоги… Ни оружия, ни полномочий, ни самих войск. Отсебятиной занимаемся.

— Слушайте, да не может такого быть! — возмутился обычно спокойный как лапоть Жора Крафт. — У нас же есть армия, спецназ, та же бронепехота… Неужели они против Чужих не встанут?

— Ха! Армии вообще-то приказ требуется, если кто не в курсе. А кто прикажет? Те, кто приказывает, своими денежными делами заняты, им не до нас.

— Но Чужие же!

Кузьмин вздохнул.

— А что Чужие? — спросил он. — Ну, Чужие. Ну вот они и приперлись сюда вместе с нашей бронепехотой, если кто не заметил. Брать Город под свою власть. Или стирать с лица земли — это как мы себя поведем. И спецназ там же. И армия, я уверен. И Чужие. И всем им Город мешает — ежели он под нашей властью. Нет, я не спорю с основной мыслью! Есть, конечно, и дружественные силы. Все же это Чужие. А как их найти? Кому сообщить? Гробов мог бы через связи в правительстве. Но Гробова нет. Капитан Раскин… разве что по своим знакомым-ученикам-сослуживцам… но Раскина от нас давно отсекли. Он человек военный, получил приказ — и все. А если я пойду кричать, что на нас Чужие наезжают, меня разве что в психушке выслушают — из профессионального любопытства.

— И что же делать?

Вопрос прозвучал так жалобно, что автор даже не стал показываться из-за спин командиров.

— А не знаю, — пожал плечами Кузьмин. — А кто знает, тот пусть и скажет.

— Не все так безнадежно, — неуверенно сказала Александра. — Если мы будем как-то сопротивляться, дружественные силы заинтересуются, что это здесь за шум. Может быть. Но тогда получится совсем другая ситуация. Все же это Чужие.

— Вот я не понял! — угрюмо сказал Смирнов. — Сопротивляться — это как? Шум-то сильный надо поднять. А это что тогда получится? А Город тогда… что?

Все он понял, умный наш начальник операторов зеленой зоны. Только ничего другого предложить не мог.

— Мирная демонстрация, — твердо сказала Александра. — Закрыть подходы к Городу живой цепью. Ну не пустят же они тяжелые танки на людей! А без танков защиту Города пробить… непросто. И стоять до конца! Стоять и надеяться. Так что прав Иван Алексеевич. Пограничники не отступают, Саша.

— Ура, — сказал Кузьмин совсем не радостным голосом. — Приказ получен, слушаю и повинуюсь. Но нас сколько, пограничников-то? Одной пятеркой цепь не составить, разве что вокруг форточки. Так нет в Городе форточек, вот в чем беда…

— Привести к присяге пограничный корпус, — пожала плечами Александра. — В конце концов, изначально так и планировалось. И у нас это право никто не отнимал.

— Все слышали, что девушка сказала?! — хмуро рявкнул Кузьмин. — Командирам на раздумья и принятие решения, вступать или все же нет в космические погранвойска, времени — пока отсутствует командный состав. Командному составу погранзаставы особого назначения переодеться в истинную парадную форму для приведения командиров к присяге! Пошли, ребята…

Мимоходом Кузьмин зацепил и меня:

— Дмитрий Евгеньевич, вы с нами. Командир учебки тоже должен быть при параде.

— А ты знаешь, какое у меня воинское звание? — полюбопытствовал я. — Сержант, между прочим. Для командира учебки не очень-то подходит, верно?

— Не беспокойтесь за ерунду. У нас своя система званий.

К складам мы шли вразброд, каждый погрузился в свои непростые размышления, но я все равно заметил, что Кузьмины приотстали и Александра заботливо провела своими тонкими пальчиками по лицу мужа.

— Саша, не бойся ты так за нас, — попросила она. — Ты же совсем голову теряешь. Мы все сделали свой выбор давным-давно. Помнишь?

Огромный бравый Кузьмин только печально посмотрел на красавицу-жену и кивнул. А до меня наконец тоже дошло, что весь этот шум, споры и рявканья — просто безуспешная попытка заглушить страх. Неукротимый командир дико боялся за нас всех. Будто знал что-то жуткое о судьбе каждого — но не мог ничего изменить.

30

Готовых принять присягу набралось неожиданно много. Командирский корпус, боевые пятерки — ну, с ними-то понятно. Боевые пятерки просто в силу своей подготовки о многом и так догадывались. Так ведь и технические пятерки тоже, практически полным составом. И рота курсантов. И даже школа юнг и — совсем в уголке, чтоб не выгнали, отряд горноспасателей. Подростков Кузьмин сразу прицелился выгнать, чтоб не играли здесь в войнушку, но Александра строго глянула с другого конца зала, и он смирился, только стиснул зубы да побелел от злости.

Принятие присяги у пограничников короткое — как и сама их служба. До первого боя. Пограничники не отступают! Готовы отдать жизнь за родину?! И покатилось по притихшему залу — да, да, да…!

Командиры нет-нет да и поглядывали на форму Кузьмина. Черно-фиолетовый эласт, оружейные тяги и крепления, кольцо коммуникатора на шее, громадный пистолет в нагрудной кобуре — и лихая пилотка набекрень. Впечатляющее зрелище. Но в том-то и дело, что пилотка. А должен быть шлем с нагрудными латами. Только где тот шлем… Сдан на базу вместе со всем навесным вооружением, с нашлемным лазером и плечевыми кассетными гранатометами. Осталось личное оружие, а из него даже скорлупку бронепехоты не вдруг пробьешь!

Ладно, ребята, давайте знакомиться по-настоящему! — сказал Кузьмин. — Раз уж воевать вместе — имеете право знать, под чье руководство встали!

Флаг-лейтенант Елена Елисеева. Та, кто создавала наше уникальное оружие. Кто испытывала его в боевых условиях. Кто носит боевые ордена по праву. Только где то оружие… Переплавлено на медь? Остались шок-ружья. Остались игольчатые парализаторы. Оружие полицейских, бесполезное против бронепехоты…

Александр подошел, положил ей руку на плечо, и вместе они смотрели на огромном экране Информатория кадры оперативных съемок: счастливо улыбающаяся девчушка, волосы дыбом, лицо в саже, оплавленный шлем-нагрудник валяется у ног, а на заднем плане дымятся-догорают обломки непонятной техники. Знали бы те дубовые генералы, что вручали ей ордена, что за чудо она подбила на горных учениях. Оружейная лаборатория Елены из тех обломков немало уникального надергала, пока те не успели сгореть… Взять те же материнские блоки для Информатория…

И тут его ударило, да так основательно! Больно, блин!.. После разряда в голове, после звездочек в глазах мучительно сдавило сердце, зато в мыслях полная ясность. Он увидел крышу Города, пронзительную синеву неба… монтажный кран и тяги защитной сетки над зеленой зоной… и такую знакомую хрупкую фигурку, отброшенную к парапету страшным ударом. Султан темных волос, бледное лицо в крови — и раструб световода в таких изящных, и в смерти прекрасных руках…

— Саша, Саша, возвращайся…

Лена Елисеева обеспокоенно заглядывала ему в глаза.

— Порядок, вернулся, — хрипло прошептал Кузьмин и тяжело завалился на ее плечо.

Тут же рядом возник Гафаров, незаметно поддержал его железной рукой. Кузьмин отчаянно глянул на него. Как же так, Женя?!

— Лена, ты… это… блин, больно ведь… ты что, продолжаешь работы по импульсному оружию?

Лена кивнула, не сводя с него внимательного взгляда.

— Ага… У тебя Рита Гафарова в испытателях? Ага. Я понимаю, лучший снайпер… Вы поосторожней там! Черт, знать бы… Твой импульсник может стабильность потерять? Оно понятно, что новое… Вы поосторожней там, я тебя прошу!

Лена наградила его еще одним обеспокоенным взглядом и кивнула. А что ей еще сказать?! Самому ни фига не понятно…

Они остались стоять втроем, как будто так и было задумано заранее — обнявшись крепко, как и положено настоящим друзьям. Что-то сообразив, к ним присоединился Володя, а секунду спустя — Александра.

Флаг-лейтенант Евгений Гафаров. Командир бронетанкового звена. Вот так-то. Было и такое вооружение у пограничников…

Вместе они смотрели на экране, как развеселые ребята картинно скалятся оператору с брони своих машин. Как давно это было! Первое боевое применение звена «диких кошек», да еще и совместно с интернациональными силами! Янки тогда неплохо себя показали… Там, в этой чертовой скалистой пустыне, Женя и потерял половину прайда. А мог бы всех — если б не его запредельное мастерство.

— Эй, да это ж наши ракопауки у Золотых ворот! — охнул кто-то.

Вот то-то и оно, что у Золотых Ворот. Боевые машины, которым нет равных — и долго еще не будет. Вооружение снято, двигатели на консервации, на блистерах малолетние придурки матюки пишут… А как все начиналось! Знал бы кто, как «дикие кошки» носились по горам, поддерживая, прикрывая собой, вытаскивая тех, кого еще можно было вытащить из тех проклятых совместных учений! Чужие…ха! «Дикие кошки» пострашней любых Чужих!..

Александра Кузьмина. Ксенопсихолог. Командир группы врачей. Вот так, без звания. Аристократическая красавица Сашенька и в кадрах оперативных съемок не выглядела офицером, хотя и носила форму. Хрупким видением она выглядела. Эфирным существом. А рядом свора кудлатых зверюг. Мда, зверюги… Печальная с ними вышла история, впрочем, как и со всеми пограничниками. Звери эти были собаками. Наверно, собаками. По размерам они больше на медведей смахивали, особенно если наткнешься ночью да внезапно…Добродушные, улыбчивые громадины. Они сами охраняли периметр, когда спецназ валялся в лихорадке. Они нашли в горах всех раненых и вытащили под защиту «диких кошек» Гафарова. А на тех же проклятых горных операциях?! Ребята их баловали и боготворили, как детей. Беззаветно любящие людей зверюги. Они и гавкать-то не умели. И какая-то сволочь в смутные времена отправила их на очередные разборки за сферы влияния. Где их всех и постреляли. Они же, даже погибая, никогда не нападали на людей. Они были предназначены для иного… Больше Саша животных не брала, и вообще поменяла специализацию. Что за жизнь! Уникальный специалист, единственный ксенопсихолог среди пограничников — и тампонирует огнестрельные раны! А создатели новых видов вооружений гоняют отморозков с Сортировочной!..

— Флаг-лейтенант Владимир Чученов. Лингвист-аналитик. Единственный в своем роде специалист. И никаких оперативных съемок. Он ведь сначала вовсе и не был офицером, и даже бойцом не был. Просто случайно найденный человек, обладающий способностью на слух определять все акценты. Вообще все. Тот, кто должен определять Чужих. От него не спрятаться ни за какой обучающей программой! С него начались первые неприятности на первых горных якобы учениях. Там они все, кстати, и познакомились… Чученов сказал свое веское слово и на совместных якобы учениях. Давно это было. С тех пор Володя прошел обязательную спецподготовку, получил военное образование — но так и остался неискоренимо штатским человеком, тихим мальчиком из интеллигентной семьи, из очень уважаемого научного клана.

Кузьмин не удержался от слабой улыбки. Сейчас что-то будет. И громко представил:

— Флаг-капитан Эдвард Кветковский, начальник службы собственной безопасности и командир разведки!

В Информаторий нагло зашел Эдик Цветков, весь в форме, весь в орденах. Минута ошеломленного молчания.

— У-у-у! — завопили наконец возмущенные командиры. — Шпиён объявился! За своими следим, да?!

— Орите, да не забывайтесь, — холодно заметил офицер, неприятно улыбнувшись. — Кто-то должен был прикрывать ваши спины на Сортировочной. И чистить командирские ряды от «уточек» — а их много было, спросите у Кузьмина. И кстати! Моя агентура на месте и бдит.

И командиры опомнились. Уж очень нынешний Эдуард не походил на себя прежнего. Холодный. Сильный. Очень опасный.

— Саша, ну а ты-то кто? — спросил Смирнов, чтоб замять возникшую неловкую паузу.

И все затихли, ожидая ответа. Понятно, кто. Начальник погранзаставы, кто же еще? Но хотелось услышать официальное подтверждение.

Кузьмин спрятал глаза за тяжелыми веками.

— А я, ребята, телохранитель, — сообщил он буднично. — А сейчас — адъютант начальника погранзаставы, его голос и полномочный представитель. Флаг-лейтенант Кузьмин, честь имею! А кто командует погранзаставой, извините, ребята, но фиг вам кто это скажет. Нашего командира бережет тайна. Знаете, сколько раз его пытались вычислить и убрать? Спросите у Эдика. Ну, а приказы командира оглашаю я.

И он же получал все пули, предназначенные лидеру. Это было очевидно и не нуждалось в озвучивании.

Командиры молчали, осмысливая сказанное. Пересчитывали офицеров. Пытались как-то принять, что это все, что осталось от космических погранвойск.

— Ну что, ребята, будем надеяться, что нам не придется воевать! — усмехнулся Кузьмин. — Вот вам первый приказ от начальника погранзаставы особого назначения: Город перевести в режим автономного существования, периметр — под охрану! Подготовить гражданское население к эвакуации! Максимально быстро. Желательно — за сутки. Пока нам дорогу не перекрыли… Текущие вопросы — к Володе, он у нас начальник штаба, потому что думать умеет. В общем, все как обычно. Свободны.

Командиры, теперь уже пограничники, зашумели, закучковались и двинулись на выход. Сначала, естественно, в командирское кафе, обсудить с друзьями ситуацию, потом — на плановые дежурства.

Володя остался, оседлал пункт управления. Сейчас на него все свалится. Ничего, он умный, справится. Лена извинилась и исчезла. Ладно бы на оружейный полигон. На самом деле — в танцкласс. Иван куда-то пропал, а Сагитова вряд ли понимает, кто такие арты, хотя и считается там главной. Так что без Лены там не обойтись, потому что она и сама — арт. Знал бы кто еще, что это такое…

Мимо озабоченно прошагал Гафаров. Не в кафе. Задержался.

— Ты плохо выглядишь, Саша, — предупредил он. — Полежал бы, а?

Кузьмин подавленно глядел на друга. Видения не лгут! И бескровное лицо Жени за блистером «гепарда», и синий огонь на броне — все будет!

— Мы с тобой боевые офицеры, Женя, — сказал Кузьмин тихо. — Ты же понимаешь не хуже меня, что нас ждет… Подготовь прайд к бою. Все, что только возможно! И будь готов сам. На самый крайний случай. Понял?

— Саша, я в солдат стрелять не буду! — твердо предупредил Гафаров. — Мы для иного присягу принимали.

— Я сказал — на самый крайний!

Гафаров тяжело замолчал.

— Я… поставил на «гепарда» импульсные пушки, — признался наконец он. — У Лены была готова подходящая модель, как раз с оружейными портами совместимая… Саша, ты ведь что-то видел, да? Кого-то из наших?

Кузьмин еле заметно кивнул. Гафаров помолчал. Отдал честь и ушел, прямой и железобетонно спокойный. Он не стал тратить время на вопросы. И так все ясно. Что может ожидать танкиста в бою? Бронебойный в бок, взрыв боеукладки — и вечная слава безвестным героям… Знать бы еще, какая зараза способна остановить «гепарда»! Уж в любом случае не носимое оружие…

Их всех отбирали в погранвойска очень придирчиво, за какие-то особые, редкие способности. Проклятый дар Кузьмина, что провел его через сито отбора — способность предвидеть будущее. Иногда. Отрывочно, непонятно. Этого мало, конечно, для дела. Но все равно его умение уже спасло однажды пятерку Кузьмина, когда он в последний момент понял, что совместные учения — тщательно выстроенная ловушка для только что созданных, неопытных космических погранвойск. Это действительно оказалась западня. Они вырвались из нее сами и вытащили многих. Бесславными оказались те якобы учения, хотя обильными и на награды, и на трофеи. Именно с тех пор носят пограничники свою особую форму. Свою странную непробиваемую форму. Эх, шлемы-нагрудники бы к ним!

Об одном только не сказал Кузьмин, когда попал в особые войска. О том, что свои видения он принимает сердцем. А ведь оно не железное.

У кафе Кузьмина остановили. Здоровенный улыбчивый парень перегородил дорогу и чего-то безмятежно от Кузьмина ожидал. А, коллега-волейболист. Как его звать-то? Неважно.

— Чего тебе, господин военврач?

Вот так ему. Он же приписан к лаборатории военных врачей? Будет врачом, коли не представился. Да и представится — все равно соврет. Не врач же он. Та лаборатория после смены власти наверху подхватилась и убыла в столицу писать монографии. А этого рязанского Ваньку, наоборот, сюда направили. А, неважно.

— Где я могу найти Ивана Алексеевича?

— Не знаю. Самим нужен! — буркнул Кузьмин.

Ну надо же. Всем нужен Иван. И времени не было узнать у Володи Остапчука, что у них там произошло. А ведь что-то произошло. Маша изменилась… радикально и окончательно. Чученову горе. К такой красавице ему и не подойти.

Врач непроницаемо улыбался и не уходил. Слышал, как и все, что Город закрыт вглухую, вот и не верит, что кто-то смог исчезнуть.

На периферии зрения объявился Эдик Цветков. В ответ на вопросительный взгляд махнул равнодушно рукой. Ясно. Служба собственной безопасности к «врачу» претензий не имеет. Но и не доверяет. Правда, Эдик никому не доверяет.

— Командирский корпус принимает на себя все обязательства Ивана, — решил Кузьмин. — Что у вас там?

Парень отозвался еще одной ничего не значащей улыбочкой. Кузьмин аккуратно обошел его и отправился, куда и собирался — в кафе. Врач пристроился следом. А куда бы он делся!

— Вкусно в командирском кафе кормят, — заметил врач, присаживаясь рядом.

Ну, вкусно. Но при чем командирское кафе? Пищевой цех один на Город. Да и вкусно последние дни. Железная дорога грузы не пропускает, а у цеха животноводства нет своих перерабатывающих линий, на экспорт ведь работали. Чего навалом, так редька доктора Нецветаева, уж очень урожайная, зараза!

— Что будете делать через несколько дней? — вдруг с искренним любопытством спросил врач.

— Через несколько дней у нас бронепехота встанет под окнами, — хмуро напомнил Кузьмин. — Так что планы зависят, понятное дело, от того, как там все пойдет. Если решим вопрос — будем работать в обычном режиме, командирам скучать не придется.

— А если не решите?

— Жизнь на Городе на заканчивается, — сказал Кузьмин. — У командиров везде дел хватит.

Врач недоверчиво улыбнулся, и Кузьмин внутренне согласился с ним. Как командирам без Города, как Городу без командиров?! А тут еще и Чужие…

— Ты Ивану вопросы ставил, — вспомнил наконец Кузьмин. — Что-то насчет кланов и гор? Так… эту тему надо бы тоже закрыть, со всеми долгами рассчитаться… ладно, пойдем, будут тебе ответы на вопросы.

И они отправились к жилищу Ивана — обычным путем, разумеется. Получился солидный такой турпоход. Кузьмин с сожалением поглядывал на люки коммуникаций. Врач кивнул с подначкой:

— Что, трусите мне свои ходы показывать?

Кузьмин не выдержал:

— Слушай, может, тебе еще пароли от Золотых ворот сказать да ключи от люков подарить? Я все понимаю, ты шпион, работа у тебя такая, но мы же и не мешаем! Подглядывай, сколько хочешь и чего хочешь — только незаметно! Мы же не сволочи какие, понимаем, и тебе отчеты надо писать — но внаглую не стоит все же!

Так что остаток пути они прошли молча.

Тихо вздохнули мембраны двери — проходите, свои.

— Ваши претензии к Ивану нам близки и понятны, — сказал Кузьмин, остановившись перед величественной картиной полынных джунглей. — Только… ошиблись вы. Ваша служба крупно облажалась. Те кланы, где был Иван — это не ваши кланы. Те горы, где он воевал — это не ваши горы. Совсем не ваши.

Кузьмин глянул на улыбочку врача, вздохнул, крепко взял его за плечо и вместе с ним шагнул в плоскость перехода.

— Вон они, горы, где воевал Иван. Видишь? Там, за лесом? Там еще дым поднимается.

— Что это? — сдавленно спросил врач, глотнувший воздуха полынных джунглей.

— Бронепехота! — с тоской отозвался Кузьмин. — Местная. Никому не дает покою наша свобода!

31

— Значит, Иван шагнул прямо с обрыва? — еще раз уточнил Кузьмин.

Паренек нервно вскинулся:

— Ну, с обрыва — и что?! Что вас так удивляет всех? То Марианна, то вы… Там переход висел, понимаете?

— Понимаю. Не психуй. Просто очень уж символично: вход в другие миры через смерть в этом.

— Да почему через смерть? Иван жив. Марианна считает, что жив… считает, что он вернется, потому что учитель своих учеников в беде не бросает!

Кузьмин тут же с сожалением вспомнил собственного учителя — капитана Раскина. Его скромного, маленького, ехидного корейского величества сейчас очень не хватало.

— Кстати, о Марианне: на что она реально способна, как думаешь?

— Она Страж, — с огромным уважением сказал паренек. — Вот на это она и способна. Только… она обучение не закончила. И посвящение не прошла. Ей помощь будет нужна, когда … и если…

— Кто бы мне помог. Завтра бронепехота подойдет.

— Марианна на людей оружие не поднимет! — сразу предупредил паренек. — Иному служит!

— Еще одна чистоплюйка! — не выдержал Кузьмин. — Да люди страшнее любых Чужих! Ха! Что Чужие? Они хоть договоры чтут! Им разок дашь по мусалам — как в Скалистых горах, к примеру — и они сразу чтут! Их теперь не видно и не слышно. Вот с бронепехотой так попробуй! И лезут, и лезут…не дает им покою наша свобода!..

И тут Кузьмина снова ударило, да так основательно! Как с размаху стеной по физиономии. Наверно, он выключился на сколько-то, потому что пришел в себя от ощущения чужой руки на плече. Еле удержался, чтоб не сломать ее.

— Дядя Саша! Вам плохо?

— Порядок, Володя, уже вернулся… не трогай командиров, кстати, когда те в отключке. Опасно это.

Кузьмин отдышался. Привел мысли в порядок. Да что же там будет, в конце-то концов??? Ладно… так. Запасной коммуникатор нашелся сразу. Кузьмин нацепил его на шею Володе, показал основные функции. Сунул кулачище под нос — чтоб не вздумал снимать! Еще немножко отдышался.

— Ладно, иди, сынок, — буркнул он наконец. — И это… не отходи от Марианны, я тебя прошу! Прости, что вмешиваю тебя в наши разборки, но некому больше, понимаешь?

Паренек кивнул. Он, как ни странно, действительно понимал. Вот и кончилось его детство.

— И не вздумай баловаться со взрывчаткой! — сказал Кузьмин ему в спину. — Иди-иди, не оглядывайся…

Потом он вызвал Александру — та почему-то находилась в цехе животноводства — договорился о встрече под жилым кольцом и покинул кабинет. Ага. Не тут-то было. Включился Сеня Дроздов. Мол, эвакуационный состав загружен, а Сортировочная его не хочет принимать. Что делаем? А что тут сделаешь? Предупредить Сортировочную, что путь перекрыт, и угнать состав своим ходом — упряжку «жуков» подцепить и угнать. До первой стрелки. А там пусть Сортировочная разбирается. Ей свободные пути тоже нужны, на Рудник-то составы постоянно идут. А, уже так и делаете? Ну и ладно. Включилась какая-то Нюра из школы юнг. Дежурная у Золотых ворот, ну надо же! Рабочая смена с Рудника желает попасть в Город. Ага. А сказать им, что здесь завтра стрелять начнут, и пусть валят пешком на Сортировочную. У них там у всех квартиры есть. И нефиг их жалеть, там половина толпы — шпиёны и диверсанты из бронепехоты. Уже сказала? Так… а материлась зачем? От волнения? Первый раз диверсантов посылала? Ну… бывает. Включился доктор Нецветаев, вежливый и спокойный, что само по себе чудо. Начал спрашивать, правда, пятьдесят человек взамен убывших десяти лаборанток, но тут же извинился и сказал, что решит этот вопрос с Дедом. Потом включился Смирнов с заботами по пищевому цеху, потом… потом до Кузьмина дошло, что люди просто волнуются перед завтрашней дракой, вот и тянутся к общению со спокойным, уверенным в себе лидером. Тогда он в нарушение собственного приказа отключил постоянную связь, встретил Александру, и они вышли за Город по вентиляционному ходу. Пора было лично проверить слабые места в обороне. Проверка не порадовала. Решетки воздухозаборника были завалены наглухо — только ход ведь залегал близко к поверхности. Отрыть, пробить, войти — полчаса спокойной работы.

Кузьмин включил связь:

— Дмитрий Евгеньевич, хватай всех юнг, что не на дежурстве! Залить все подземные воздуховоды ажур-бетоном! Адская работа, понимаю, но некого больше…Перейдем на верхний воздухозабор, естественно. Это если станем еще защищаться…

— Станем! — откликнулась Александра. — У нас нет выбора.

— Уйти — чем не выбор? — буркнул Кузьмин. — Жизнь на Городе не кончается. Что, место себе не найдем? А если уходить, то сейчас, пока нам все норы не заткнули. Уничтожить базы данных. Мы все здесь известны под чужими именами. И даже если нас повяжут потом — лично командиры нигде не светились. На Сортировочной наводили порядки ребята Эдика и небоевые пятерки, их данных в нашем ведомстве вообще нет, они же потом пришли… А охрану подстанций валила пятерка Деда — а они тоже нового призыва…

— Саша, командиры не уйдут, — мягко возразила Александра. — Мы же пограничники.

— А, что Чужие! Для того Марианна есть! Чужие чтут договор!

— Странно звучит, но… согласна. Только нас ведь Город держит. Как мы без него? Как он без нас?

— А вот как дадут из тяжелых танков по Золотым воротам! Эдик сказал, они уже на боевые выдвинулись!

— Саша… командиры не уйдут.

— А вот если ваши девчонки как-то воздействуют…

— Арты — не дубинка в командирской лапе! — возмутилась Александра. — Ты не понимаешь, что несешь!

— Не понимаю, верно. Зато понимаешь ты. Так объясни.

— Ну… рядом с нашими девчонками мужчины становятся… мужчинами же, это же очевидно!

— Понял, — вздохнул Кузьмин. — Беречь, защищать… Только это уже не танцы. Как дадут очередями по окнам! Хорошо, я вашему воздействию не поддаюсь…

Александра недоверчиво улыбнулась. Кузьмин молча повернулся, и они зашагали обратно под жилое кольцо.

— Ладно, — хрипло сказал он наконец. — Пусть я паникую, боюсь за вас всех… так и причина — вон она, завтра под стенами встанет… с автоматами. Так что: пусть девчонки уходят. Без них у нас больше маневра. Пусть уходят все, кто может! Школа юнг — обязательно! Взвод снайперов последнего набора. Инженеры Дроздова. Танцкласс беречь любой ценой! Если с ними что-то случится, командиры с голыми руками кинутся на автоматы. Это у нас слабое место…И с ними пусть уйдет Дмитрий Евгеньевич. Он со школой юнг и горноспасателями проведут неподготовленных по командирскому маршруту… туда, где по крайней мере по ним не начнут стрелять. Господи, горноспасатели, тоже ведь герои, в траве не видать…

Кузьмин покривился и осторожно потрогал грудь.

— Видение мне было, — признался он. — Как раз место похоже на это, я почему и проверить решил… Так что пусть уходят все, кто могут! Я бы и тебя отправил, если бы смог…

Тут-то оно и произошло. Из темноты хода проявились закованные в броню силуэты, набалдашник пламегасителя ткнулся Кузьмину в бок:

— Ста-а-а-ять! И — не двигаться…

Голос за забралом сферы-шлема был издевающимся и наглым. Кузьмин похолодел. Как бы случайно качнулся, закрыл Александру. Минуту! Всего минуту! Если дежурные бдят, через минуту явится первая пятерка — и хоть бы она оказалась боевой! Только бы без случайностей! Только — как ей сюда попасть? Под дулами автоматов?! Нет в канале воздухозаборника тайных ходов, он сам и есть тайный ход. Конец.

Рука Кузьмина мягко легла на пояс. Тяжела пряжка офицерского пояса! Последний аргумент. А Александра?!

И тут же еще парой стволов ткнули в спину — не дергайся!

— Это что за чучела? — холодно поинтересовался Кузьмин.

Бронепехотинец с катафотами сержанта не глядя остановил приклад, которым Кузьмину прицелились по зубам.

— Спецназ МВД, титр бронепехота! — охотно представился сержант. — Командир особого звена по захвату лидеров террористических формирований сержант Настащук! Ну, а вы? Лидеры террористов, блин, если я не обознался!

Боец, кривляясь, склонил голову и оглядел Александру.

— Знаю-знаю! — злорадно сказал он. — Аревик Сароян, да? Известная как Александра Кузьмина, да? Вот ты и попалась, да как быстро!

Тянулись секунды.

— Топайте, куда шли, — посоветовал сержант. — А мы за вами. А мы впереди вас. И сбоку тоже. И лучше тебе, телохранитель недоделанный, за пукалку не хвататься. Нашу броню пульки не берут. Хреново охраняешь, бычок!

Секунды плелись.

— Открывайте люк нафиг! — скомандовал сержант. — А то зашифровались, хрен ключи подберешь, фиг коды отгадаешь. Сэры, зачехлить стволы!

Последнее было непонятно. Главное, спецназовцы не удивились, молча покидали автоматы в кобуры.

Люк вздохнул, открываясь — проходите.

— Приглашаете в гости? — издевательски склонился в поклоне сержант.

Кузьмин еле удержался, чтоб не двинуть ногой по сфере. Солдат в броне руками-ногами не достать, она специально против демонстрантов создавалась.

— Проходите, — вдруг сказала Александра и пронзительно взглянула на бойцов. — Я прошу вас.

И Кузьмин почувствовал, как она вдруг ушла из-под контроля! Шаг. Еще шажок. Ну же!

Бронепехота вошла под жилое кольцо, в коммуникационную систему.

— Ух! — восхитился сержант. — Муравейник!

Александра стояла рядом и улыбалась. И ее никто не отслеживал! Пора!

И тут наконец прибыла защита. Первым, проломившись сквозь мембрану, в коммуникацию свалился бешеной кошкой Дед. При виде Александры он совсем озверел и в одиночку кинулся на бронепехоту. Блин! Кузьмин мгновенно выхлестнул ремень и с развороту свалил первого, кто среагировал на Деда — получай! И еще!

— Свои! — звонко крикнула Александра и прикрыла сержанта от Кузьмина.

Эхо от его крика еще не стихло, а Дед уже свалил двоих и моментально захватил третьего в удавку-наручники. Рывок — удавка с брони соскользнула под шлем, и боец захрипел. Блин. Такому Деда никто не учил. Страшен в бою воин духа!

— Скинь удавку, а то помрет, — посоветовал Кузьмин.

Сержант восхищенно качал головой — ну, вы и даете! Удушенный боец кое-как прокашлялся и чего-то возбудился:

— Что, блин, крутые рукопашники, да? Как дам сейчас из подствольника!

Из люка черным паучком выпала Рита Гафарова. Блеснуло диковинной прозрачностью шок-ружье. Чпок! Игла ударила в нашейную броню, срикошетила под шлем и, очевидно, попала там куда-то. Псих заткнулся и рухнул ничком.

— Не лапать стволы! — вовремя остановил своих сержант.

Поглядел на выпрыгнувшую пятерку Деда, покрутил восторженно головой.

— Мы вообще-то к вам, — сообщил наконец он.

— В смысле?

— В смысле — к нам они, Саша, — как бы пояснила Александра. — А почему к нам, если не секрет? Вы же нарушили присягу. Это в армии считается, кажется, дезертирством?

Похоже, она задела у сержанта больное место. Очень больное.

— Мы знаем свой долг! — заорал он, срывая голос. — Задолбали все! Наш долг — беречь беззащитных! Наш долг — защищать гражданских! Вот так! В безоружных людей я стрелять не буду! И мое звено — как я! Кроме вон того психа. Он чужой, от разведки прислан.

Разведчика выкинули в вентиляцию. Помогли юнгам подтащить установки для заливки ажур-бетона. Подобрали битых, привели в мобильное состояние и отправились к башне Золотых ворот — разбираться подробно.

Битых оказалось много. Со страху Кузьмин положил парочку, не заметив даже брони. Да еще Дед… Сержант оглядывался на него с уважением и бурчал, что таких гражданских не защищать надо, а от гражданских дай бог отбиться. Свой парень оказался, с юмором.

— А мы не гражданские, — просветил его Кузьмин. — Перед тобой космические пограничники. Заместитель командира погранзаставы особого назначения флаг-лейтенант Кузьмин, честь имею.

Смешливый сержант даже остановился.

— Даже так? — угрюмо пробормотал он. — Слышал я про вас. Классно работаете, коллеги. Извини — не признал сразу, хамил. Лейтенант Настащук, честь имею! Своих ребят не представляю, извини — может, тайна их убережет…

За поворотом они все замерли. Проход закрывала высоченная женщина. От нее ощутимо тянуло угрозой мгновенной смерти. В свободно опущенной руке холодно сияло странное оружие. Марианна?!

— Покажите лица! — потребовала она настороженно.

Настащук переступил с ноги на ногу — и замер, поняв, что еще одно движение, и ему конец.

Из-за спины Марианны высунулся Володя Остапчук.

— Поднимите щитки! — поспешно сказал он. — Страж определяет Чужих по лицам! Поднимите, что вам, трудно?

Настащук пожал плечами и откинул шлем. Он оказался конопатым и вихрастым, как мальчишка.

— Скинем каски, сэры! — приказал он своему звену. — Только, мадам, я своих ребят с прошлой войны знаю.

Марианна посторонилась. Звонко щелкнуло оружие, возвращаясь на талию женщины. Ремень, просто ремень.

— Можете следовать дальше.

Настащук не вытерпел и спросил:

— Слушай, коллега, а кого это она фильтрует? Понял, не мое дело. Все равно впечатляет! Валькирия! … Опа! Ребята, вы совсем отмороженные, да? Уберите собак!

Но Кузьмин и сам с недоумением смотрел, как навстречу им несется кудлатая свора. Он видел таких раньше! За овчарками поспешно бежал худой мужчина с двумя псами на поводках. Выглядели собаки… очень неприятно. Закованные в броню от морды до хвоста, огромные звери несли на шлемах странные толстые наконечники, в которых Кузьмин со страхом опознал строительные пробойники. Стукнешь таким по стене — и готов проплавленный канал в кулак толщиной. И что, песики умеют ими пользоваться?! Однако, умеют ведь! Индикаторы рубиновым горят — заряжены под крышку. Глаза собачьи аж заледенели от ненависти.

Жуткие псы немедленно прикрыли Александру, а свора плотно осадила бронепехоту. И все это — молча.

— Они свои! — торопливо сказала Александра. — Отзовите вожаков!

— Подождите, — буркнул шеф цеха животноводства. — Они поняли. Они сейчас вас всех запоминают. А то, если не запомнят, перехватят где-нибудь глотку. Я их на охрану подземного кольца выпустил.

— Что же вы так хрипите? — шепотом заметил ему Кузьмин. — Тренироваться надо, если уж с собаками бегаете!

— Не хамите, молодой человек, — так же тихо отозвался мужчина. — Вы разговариваете с мастером спорта, марафонцем.

— А что хрипите? Заболели?

— А ты попробуй своих детей на смерть отправить, — буркнул мужчина, и Кузьмин заткнулся.

Мягкая безжалостная лапа снова легла на сердце. Пожалуйста, не надо! Его-то за что?! Он же ученый! Собаки его… они же… Кузьмин захрипел и качнулся. Создатель разумных псов придержал его под руку.

— Вот то-то, — заметил он проницательно. — Сердце-то не железное?

Остаток пути прошли без затруднений. Дежурные вникли в ситуацию и отвели боевые пятерки. Настащук тихо матерился, переживал встречу с собачками. Он, как оказалось, знал, что такое строительные пробойники.

— Почему вы к нам пришли, в общем и целом теперь понятно, — сказал Кузьмин, утвердившись в кабинете Гробова. — Ну, а что вы нам предложить-то хотели?

Лейтенант спецназа почесал вихрастый затылок.

— Думали отвести командиров из Города, — признался Настащук. — В оцеплении есть дыры. Там, где Ингулинка, обрыв еще такой впечатляющий… А вы, оказывается, пограничники. Я так понимаю, у вас и боевая задача есть? Значит, отсюда вы никуда не пойдете. Ну, это заставляет пересмотреть наши позиции… так что мы их пересмотрели, в общем и целом. И получается, что пограничники вы какие-то странные. А?

Кузьмин поморщился.

— Верны присяге, — неохотно пояснил он. — И войск таких нет уже… А задача-то осталась, за нас ее никто не выполнит. Чужие здесь, лейтенант, да это-то пустяк, с ними мы как-нибудь… а вот Город бросить не можем — и все тут! Понимаешь?

— Чужие? А почему я не удивлен? — хмыкнул Настащук. — Ну, это упрощает выбор! Тогда наши автоматы вам еще как пригодятся! И, кстати — я тебя хорошо понимаю. У меня невеста здесь, в роте курсантов, много про Город рассказывала. Так что я в любом случае с вами. До конца.

— А теперь главный вопрос! — сказал Кузьмин. — Почему мы должны вам верить?

— У меня есть поручитель, — спокойно отозвался Настащук. — Иван Алексеевич. Мой учитель. Вы его наверняка должны знать, он еще в таком черном костюме по любой жаре…

— Ага. Он и здесь успел. Я уже ничему не удивляюсь. Только, ребята, нет его. Ушел он. И не факт, что вернется.

Спецназовец пожал плечами:

— Вам решать. Мы выйдем, если вы не доверяете.

Александра вздохнула и спросила:

— Готовы ли вы отдать жизнь делу защиты родины?

Бойцы, не сговариваясь, встали.

— Лейтенант Настащук! Верен присяге!

— Богдан, верен присяге…

— Кыча, верен присяге…

— Остап, верен присяге…

— Серго, верен присяге!

Кузьмин молча смотрел на них. Завтра бронепехота будет под стенами Города. Им стоять вместе в цепи у Золотых ворот. А они даже не успеют познакомиться. И может, это и к лучшему…

— Только учтите, — предупредил он. — Вы у нас — на крайний случай. На самый крайний! В людей мы стрелять не будем!

Настащук серьезно кивнул, но все же спросил:

— А они в вас — тоже не будут?

Два лейтенанта посмотрели друг на друга и вздохнули. Им обоим не нравился очевидный ответ.

32

Последний день Города выдался на редкость тихим и благостным. Тепло, небеса сияют, ковыль под стенами качается волнами белого золота. Командиры цепью замерли у Золотых ворот, перекрывая вход в Город. Ни шевеления, ни разговоров. Все пристально всматривались в противостоящую им стену щитов, зеркальные блики сферических шлемов, броню и оружие. Изучали противника. Все командиры в свое время прошли школу капитана Раскина, все знали, куда смотреть. И как. Молчание и неподвижность впечатляли. В рядах бронепехоты нервничали и суетились.

Офицеры-пограничники встали на пригорке, с которого было видно всю цепь. И с которого можно было моментально перекрыть мостик к Золотым воротам — единственный удобный проход к Городу. Не было Александры — она прощалась с Дедом, который уводил сейчас через систему резервной канализации всех, кого удалось уговорить покинуть Город. И, конечно, не было Цветкова. Разведчики затаились где-то в тылах бронепехоты смертельно опасной ядовитой змеей. На всякий случай. На самый последний, безнадежный случай.

— Ты зачем своих безоружными вывел? — сказал Настащук. — Взяли б те же пробойники, был бы толк.

— С оружием у нас вообще нет шансов, — угрюмо отозвался Кузьмин. — Расстреляли б сразу. А так, может, переведем в относительно мирную драку. Они нас газами и дубинками, мы их — дубинками и в Город. Продержимся сколько-то. А там и заинтересованные дружественные силы проявятся… если они еще где-то есть…

— Сам-то веришь? Пока мы тут все стоим, спецназ запросто в окна влезет и как пойдет шерстить! А у вас внутри только собачки. Как дадут по ним из подствольников!

— У нас окна бронированные, — рассеянно сообщил Кузьмин, вглядываясь в движение бронепехоты.

На сердце давило. Давило что-то пугающе близкое. Но вот что?!

— …у нас Информаторий все блоки отсек на автономное. Это вы везде ходите, потому что свои, а спецназу через каждую дверь со взрывчаткой придется. А еще у нас на крыше «горные орлы» в полной боевой. А еще корпус уйдет за стены, ежели чего. Пусть лезут. Сколько-то мы выдержим.

— Мы-то свои! — хмыкнул рыжий спецназовец. — А бронепехота, получается, чужая. А как нас различают, мы же одинаковые в броне? Классные у вас ключи! Завидую. И вообще: хороший у вас Город! В нем бы жить да жить, девочек любить…

— Щиток опусти, — посоветовал Кузьмин. — Если начнется, тебя снайпер первым достанет, ты же вооружен.

— А пофиг. Меня всяко достанут. Там новые винтари, такие крупнокалиберные, что нашу броню как яичную щелкают…

Кузьмин заботливо дал ему подзатыльника, и щиток опустился.

— Пошло движение! — прошептал Кузьмин. — Настащук, бронезвено сюда на охрану! Уж больно крутые переговорщики идут! Как бы вязать нас не взялись сдуру…

Через ажурный мостик слитно двигалась группа высоких воинов в серебристой броне, незнакомое толстоствольное оружие — уже наизготовку. А впереди всех уверенно шагал маленький пожилой человечек в фиолетово-черной форме космических пограничников. Узкие глазки безмятежно поглядывали по сторонам. Плохо. Очень плохо. Это был капитан Раскин, один из немногих настоящих мастеров. По слухам, он уже давно достиг уровня, когда собственно физическое воздействие и не требовалось. Он вот так безмятежно выходил к обезумевшим террористам, тихо требовал сложить оружие, и перед ним склонялись.

Офицеры подтянулись и разом отдали честь своему учителю.

— Власть сменилась, — тихо сообщил капитан. — Сложите оружие и сдайте полномочия. Немедленно. Во имя жизни людей, за которых отвечаете.

Повисло напряженное молчание. Раскин безмятежно ждал. Что ему! У него за спиной — мощь бронепехоты! У него за спиной — танки, готовые взломать Золотые ворота. У него за спиной — всеподавляющая власть государства! Сложить оружие!

Лена Елисеева чуть шевельнулась.

— Вы нас хорошо учили, наставник! — прозвучал над строем ее удивительный голос. — Мы все помним! Пограничники верны присяге!

И четко кинула ладонь к пилотке. И следом за ней — весь строй. Служим родине!

— Идите обратно, учитель, — сказал неловко Кузьмин. — Мы выбрали свой путь — и уже не свернем. Идите, мастер!

— Куда идти? — прошипел кореец и сморщился, словно от зубной боли. — От своих учеников идти, что ли?! Котт ин!

Старик с тоской оглянулся. Он очень хотел жить.

— Я правильно понял, вы не выполнили миссию? — вдруг произнес один из воинов сопровождения.

Бойцы в серебристой броне спокойно развернули оружие, и Кузьмин с ужасом понял, что сейчас начнется бойня.

Чученов шагнул вперед.

— Поднимите щитки! — с незнакомыми режущими интонациями приказал он.

Перед ними были Чужие.

Марианна мгновенно скинула пояс. Неуловимо качнулась, оказавшись рядом с бойцами. И резко взвизгнула, распрямляясь, древняя сталь. Рядом с ней тут же возник дуновением ветра старый кореец. Он наконец сделал свой выбор.

— Мир под защитой Стража! — с угрозой предупредила она.

Чужой медленно откинул щиток, показав бледное тонкогубое лицо. Белесые глаза холодно уставились на женщину. Потом он что-то резко произнес.

— Говорите по-русски! — посоветовал Чученов. — Страж не прошла посвящения, языком материнской планеты не владеет.

Офицер-Чужой бледно усмехнулся:

— Даже так? Тогда мы легко сметем вас с пути.

— Есть еще дети Болдуина. Не забывайте.

Улыбка превосходства погасла на лице Чужого.

— Гвардия изначального мира признает власть Стражей, — сообщил он. — Страшен гнев детей Болдуина! Материнская планета не вняла предупреждениям — и сейчас получает весьма впечатляющий урок! Страж… Анни-ко?

— Мари-анни, — тихо поправила женщина.

Офицер кивнул, запоминая. Воины, словно получив неслышимую команду, четко развернулись и ушли. Офицер задержался.

— Гвардия уходит немедленно, Страж, — доложил он. — И… Мари-анни… Страж гор сможет принять службу капитана гвардии материнской планеты?

— Вполне может быть. Если останемся живы.

Офицер-Чужой с восхищением глядел на Марианну, и Кузьмин в который раз пожалел Чученова. Вот и Марианна нашла свою судьбу, и Володя здесь явно лишний. Но Марианна-то, нашла, где и когда влюбиться! Да и офицер этот, если на то пошло, тоже не в себе…

— Слушай, коллега! — брякнул Кузьмин. — Убери бронепехоту нафиг, а? Не видишь, что ли, у меня безоружные девчонки за спиной!

Чужой сочувственно глянул на него.

— Невозможно, — сказал он. — Это ваша внутренняя война, и она уже идет. У вашего тайного хода к горам засада. Группа уничтожения начнет стрелять, как только там кто-нибудь покажется. Впрочем… уже начала. Сожалею.

Небо начало рушиться на Кузьмина. Никто и не собирался вести переговоры! Их будут убивать, и он вывел безоружных под пули! А у тайного хода Александра! И все девчонки. И школа юнг… Боль ударила так, что мир померк. А затем наступило прояснение, и все детали видений встали по местам, сложив жуткую картину. И уже ничего нельзя было изменить!

— Слышишь, Серега? — прошептал он онемевшими губами. — Слышишь, трубы поют?…

— Мы успеем, Саша! — лихорадочно сказал Сергей Настащук. — Мы обязательно успеем!..

Маленькие бронированный фигурки стремительно бросились к Золотым воротам, выдергивая из чехлов автоматы. Вырвался из строя кто-то еще — проводником через хитросплетения Города. Но они не успевали! Там, за кольцом стен, среди каменных россыпей и в узких подземных коридорах уже сцепились насмерть с бронепехотой инженеры экспериментальных мастерских, и взвод девчонок-снайперов, и подростки из школы юнг… Что их нунчаки против сверкания выстрелов, против тяжелого грохота брони! Кузьмин видел: крутился бешеной юлой Дед, отмахиваясь разряженным пробойником, врубаясь в темные бронированный силуэты…мелькнуло в последний раз его искаженное бешенством лицо — и ушло в тьму…

— Слава безвестным героям, — беззвучно прошептал Кузьмин.

Секунды плыли, как во сне… Как же так, ребята…

— Саша? — тихо шепнула Александра. — Принимай команду. Не убереглась… Прощай, мой телохранитель. Не оставляй заставу!

Мелькнуло бледное утонченное лицо — и кануло в тьму. Вечная слава…

— Командир! — крикнул по громкой связи Настащук. — Мы удавили их всех, командир!

Он хрипел и плакал от боли, и весь командирский корпус слышал его.

— Нет твоих снайперов, командир! — вдруг ясно сказал спецназовец. — И бронезвена тоже … Лежат мои ребята… все лежат! Собак жалко… помогли…

Он хрипел, плакал, что-то еще пытался сказать… мелькнуло и кануло в тьму конопатое лицо. Вечная слава тебе, Сережка…

А небо все падало и не могло упасть.

— Александры нет! — сказал Кузьмин и выпрямился, заглушая боль. — Властью, данной мне, здесь и сейчас принимаю командование заставой. Так… Женя! Сейчас начнется! Так сделаем то, что должно! К бою, Женя!

Уникален боевой организм командирского корпуса. Разве им нужно командовать?! Кузьмин знал: сейчас цепь командиров рванется на стену щитов. Сократить расстояние! Не дать открыть огонь! Это был их единственный шанс уйти за Золотые ворота!

Сейчас их будут убивать. Но не успеют всех сразу. Потому что каждый командир знает, что надо делать! И уже бежит к Золотым воротам Евгений Гафаров, чтобы дать шанс командирам вырваться из бойни — вырваться и уйти за несокрушимые стены Города.

Противник поднял руку на безоружных — и теперь за это поплатится! Зеленая цепь командиров с ходу перемахнула ров — не зря у него один берег выше другого, ох, не зря! Качнулись назад щиты, приняв удар тел — и замелькали каски, приклады, щиты и — изредка — зеленые командирские куртки. Взвыла и закрутилась безумная толпа, и торопливо побежали через мостик бронированные фигуры, наводя стволы, выискивая цели… Как бы не так, здесь мы еще стоим!

Кузьмин был вместе со всеми и одновременно — над схваткой, отрешенно наблюдая, как складываются в реальность кусочки мозаики его предвидений. Вот вспыхнула суматоха в тылу у бронепехоты. Вспыхнула, затрещала выстрелами — и стихла. У командных БТРов остались лежать тела — в броне и в командирском камуфляже. Командование бронепехоты заплатило жизнями за то, что отдало чудовищный приказ расстрелять безоружных. Разведчики Цветкова сделали, что должно. Внимательное и ироничное лицо Эдика мелькнуло — и кануло в тьму. Вечная слава героям…

Вот прилетела издалека тяжелая пуля снайпера — и капитан Раскин закрутился и упал ничком в ковыль. Бронепехота жестоко карала отступников! Вечная тебе слава, капитан Раскин, учитель всех командиров!

— Кин, — шепнул старик. — Не Раскин. Просто — Кин…

Вот запела, закружилась гибкая смерть в руках Марианны, вот офицер-Чужой прикрыл ее от пуль упругим сиянием… Вот Лена Елисеева, припав на колено, повела свою знаменитую скоростную серию — только лента матносителей летела на траву! И у нее было вовсе не шок-ружье! Импульсное оружие! Сюрприз, бронепехота! Надо же, сколько их! Получайте!..

Мелькнуло и исчезло лицо Володи Чученова. Тихий интеллигентный Володя ушел так же, как и жил — незаметно. И достойно.

— Вечная слава! — шептал Кузьмин, сбрасывая с моста пехотинцев. — Вечная слава, ребята… больше ничего не могу для вас сделать…

Командиры, оставшиеся на ногах, сбились к плечу плечо. Зеленое пятно в море щитов и брони пробивалось к мостику — и уменьшалось, уменьшалось…

Офицеры удержали мостик до того момента, как, словно раскрытые мощным пинком, распахнулись Золотые ворота, и на дорогу вырвался «гепард» Жени Гафарова, грозная боевая машина далекого послезавтра. За блистером качалась в управляющей подвеске одинокая фигурка — Гафаров повел машину в бой в одиночку.

— Женя, прикрой отход! — взмолился Кузьмин.

«Гепард» злобно рявкнул, выкинул манипуляторы и прыгнул через ров. Сюрприз, бронепехота! Порты лобовых пушек сверкнули сиреневым, и перед взбесившейся машиной задымились оплавленные щиты. Сюрприз! Импульсные пушки Лены Елисеевой мстили за порушенную судьбу своей создательницы!

— Отходим в Город! — заорал Кузьмин. — В Город, ребята! Круши их, Женя!

Пела сталь. Торопливо гикала винтовка Лены Елисеевой. Метался безумным зверем «гепард» Жени Гафарова, сносил манипуляторами бронированных бойцов, открывая путь к Золотым воротам. В тылу у бронепехоты выползли на прямую наводку тяжелые танки…

И тут Кузьмин увидел: далеко вверху, на крыше Города, встала тоненькая отчаянная женщина, положила раструб световода на плечо… Рев и вой! И танков не стало. Сюрприз, бронепехота! Дорого обойдется вам наша свобода!

Командиры торопливо бежали к Золотым воротам — и как же мало их осталось! Перед мостиком, прикрывая отход, угрожающе качался, искрился вспышками активной брони «гепард», последняя боевая машина пограничников. Потом из-за леса беззвучно поднялись и зависли «серые акулы» — штурмовые вертолеты спецназа. Сорвались с креплений и пошли на цель ракеты… И небо наконец опрокинулось на Кузьмина.

Он ничего не видел во мгле контузии, но знал: горит, застыв на мостике, даже в смерти не пропуская врага в Город, «гепард» Гафарова! А наверху, отброшенная взрывом, обвисла на тросах защитной сети Рита Гафарова, сахарная тростинка, танцовщица-арт, хрупкая, даже в смерти невыразимо прекрасная женщина. Вечная слава вам, ребята…

— Сожги вертолеты, Лена! — прохрипел Кузьмин и поднялся.

Здесь я еще стою!..

Он еще успел услышать, как заревело наверху, как что-то ахнуло и взорвалось над лесом. Так их, Лена! Потом… потом здоровенный боец в броне тащил Кузьмина к Городу и орал:

— Назови ключи от Города! Ключи! Как открыть люки, командир?!

Это был военврач, коллега-волейболист. Кузьмин даже не удивился.

— Мы и есть ключи, идиот! — сказал ему Кузьмин сквозь боль и шум в голове. — Информаторий знает нас всех и чужих не пустит!

Люк системы коммуникаций открылся перед ними — проходите, свои!

— Зачем лезешь в наши дела? — вяло поинтересовался Кузьмин.

Врач скинул шлем. Под ним оказалась фиолетовая пилотка.

— Космические войска, дальняя разведка! — четко кинул он ладонь к пилотке. И добавил, гася вспыхнувшую было надежду:

— Все, что от нее осталось…

— Понятно…

Кузьмин тяжело поднялся.

— Начальник погранзаставы погибла, — сообщил он. — Попала в засаду… так… властью, данной мне… Давай к Золотым воротам, коллега. Уводи людей, ты знаешь куда. Так… уводи всех — и сам уходи! Кто-то должен жить, чтобы о нас помнили!..

Стены содрогнулись.

— Фиг вам! — пробормотал Кузьмин. — Не для того строили, душу отдавали…

Люк за спиной разлетелся осколками.

— Фиг вам! — прокомментировал Кузьмин, уходя через мембрану в основной коридор. — Ты топай, разведка, топай — к Золотым воротам! А я этих шустряков упокою и догоню, если что. И не боись, не подстрелят. У нас общая связь, кто жив, все нас слышат…

— Так связь глушат.

— Фиг им. «Дальний прыжок» не заглушить. Ребята в него душу вложили… Успехов. Топай. И не смотри так, я уже не ходок. У меня каша под броней, на стимуляторах держусь…

Кузьмин забрал у него гранаты и побрел к ближайшему переходнику. Шустряков следовало упокоить побыстрее, пока они не нащупали основной коридор.

Стены содрогнулись. Не все танки, что ли, им пожгли? Фиг вам. Город и не такое выдержит. Инопланетное поселение все-таки.

Кузьмин остановился у люка. Сейчас оставшиеся в живых командиры должны были уходить системами коммуникаций в блок «Б». Единственный оставшийся путь отступления. Тот самый, что на самый крайний случай. Сам Кузьмин уходить не собирался. Так уж переплелось: Город и командирские судьбы.

А еще Кузьмин знал: там, у Золотых ворот, в пыли и обвалах стен закроет путь бронепехоте худой невзрачный паренек и скажет вечное «здесь я еще стою! И здесь вам не пройти!» И не пройдут.

И потому, когда люк брызнул ему навстречу осколками под ударом из гранатомета, он только уронил гранаты под ноги набегающим бойцам и, встречая пули, горько усмехнулся — не о себе. Ребята мои, как же вы так… Вечная слава вам, ребята… Он бесконечно падал, и небо все падало и падало на него… Астора, звездочка моя, во мгле ночей, в сиянье дня — твой сын приветствует тебя…

Владимир Журавлев

МЫ — СВЕТЛЫЕ ЭЛЬФЫ

Глава первая

— Только эльфам открыты звездные мосты в иные миры! — произнес ритуальное утверждение командир разведчиков.