Book: Избранные бестселлеры. Компиляция. Книги 1-10



Избранные бестселлеры. Компиляция. Книги 1-10
Избранные бестселлеры. Компиляция. Книги 1-10

Кристофер Бакли

Они ведь едят щенков, правда?

Посвящается Кейти

Действующие лица

Что касается бегства Далай-ламы из Тибета, то, будь мы на вашем месте, мы бы не дали ему сбежать. Уж лучше бы он лежал в гробу.

Никита Хрущёв — Мао Цзэдуну, 1959

Лови врага на приманку. Изобрази беспорядок в своих рядах, а затем сокруши его.

Сунь-цзы

Ом мани падме хум.

Ченрезиг

Вашингтон

УОЛТЕР «ЖУК» МАКИНТАЙР, лоббист Министерства обороны, мнящий себя писателем

МИНДИ, его жена, наездница

БЬЮКС, его брат, никчемный, но симпатичный «исторический реконструктор» периода Гражданской войны

ЧИК ДЕВЛИН, генеральный директор «Гроуппинг-Спранта», гиганта аэрокосмической промышленности

ЭНДЖЕЛ ТЕМПЛТОН, директриса Института постоянных конфликтов, вашингтонского штаба движения Орео-Кон, выступающего за всемирную интервенцию

РОДЖЕРС П. ФЭНКОК, изнуренный глава Совета национальной безопасности при Белом доме, назначенный на эту должность против своей воли

БАРНИ СТРЕКЕР, богохульный, склонный к риску заместитель директора ЦРУ, ответственный за проведение операций

ПРЕЗИДЕНТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ВИННИ ЧАН, председатель соподчиненного Американо-китайского Совета

ЛЕВ МЕЛЬНИКОВ, основатель, президент и генеральный директор интернет-гиганта ЭПИК

КРИС МЭТЬЮЗ, немногословный телеведущий ток-шоу

Пекин

ФА МЭНЪЯО, благовоспитанный, измученный председатель Китайской Народной Республики; генеральный секретарь Коммунистической партии Китая

ГАН, его давний преданный помощник

ЛО ГОВЭЙ, грозный, сексуально агрессивный министр госбезопасности КНР

ХАНЬ, страдающий запором, воинственный генерал; министр национальной обороны КНР

ПОСТОЯННЫЙ комитет Политбюро КПК: имена его многочисленных членов слишком сложны, чтобы всех перечислять

ЧЖАН, адмирал Народно-освободительной армии в отставке; бывший глава госбезопасности; наставник Фа

СУНЬ-ЦЗЫ[1], давно усопший, но вечно живой военный теоретик и стратег

Пролог

Дамбо

Сенатор от великого штата Нью-Йорк уже пять минут разглагольствовала о беспилотных самолетах.

«Жук» Макинтайр сидел в первом ряду, позади своего босса, на которого и обрушился ливень сенаторских слов. Он быстро написал что-то на листке бумаги и передал его вперед.

Чик Девлин взглянул на записку. Он выждал несколько минут, слушая отупляющий бубнеж сенатора, чтобы не создалось впечатление, будто записка Жука как-то подстегнула его. Наконец, воспользовавшись короткой паузой, он перегнулся к микрофону, стоявшему по ту сторону покрытого зеленым сукном стола, и сказал:

— Сенатор, простите за выражение, но разве речь идет не о том, чтобы они от страха в штаны наложили?

Весь комитет дружно замер. Только сенатор засмеялась. Другие улыбнулись или попытались скрыть улыбку; некоторые сделали вид, будто им нисколько не смешно; кое-кому и вправду было нисколько не смешно. Хотя что тут такого: заседание-то проходило в закрытом режиме, без прессы и камер.

— С вашего позволения, сенатор, — продолжал Чик Девлин, генеральный директор «Гроуппинг-Спранта» — гиганта аэрокосмической промышленности, — но сама идея такова, что беспилотный самолет-истребитель должен выглядеть безобидной, скромной точкой в небесах и не вызывать тревогу у мирного населения… — Тут он усмехнулся и покачал головой. — Простите меня, но кто составлял технические условия для такой модели? Обратите внимание, ведь мы говорим о той части света, где треть так называемого «мирного населения» мастерит на кухнях взрывные устройства, чтобы убивать американских солдат. Вторая треть сидит в интернете, вербуя террористов-смертников. Ну, а остальные, переговариваясь по мобильникам, планируют очередное одиннадцатое сентября. И это люди, которых мы не хотим потревожить? — Он снова опустился в кресло. — Ну, тогда я, наверное, чего-то не понимаю.

— Мистер Девилин, — сказала сенатор, невольно или вольно исковеркав фамилию собеседника, — мы сейчас говорим о беспилотном истребителе величиной с коммерческий авиалайнер. С аэробус. О самолете, который, возможно, способен или не способен, — тут она нацелила свой обвиняющий перст на сидевшего рядом с Девлином генерала в синем мундире ВВС, — нести ядерное оружие. Я намеренно говорю: «возможно», потому что однозначного ответа от воздушных войск мне так и не удалось получить.

Генерал потянулся было к микрофону, чтобы выразить протест, но сенатор уже отмахнулась от него, прежде чем тот добрался до микрофона.

— Итак, я спрашиваю вас, мистер Девлин: какой сигнал это должно посылать миру? Предупреждать о том, что Соединенные Штаты готовы к запуску этих огромных беспилотных…

— Стражей?

— Стражей? Стражей! Полно, мистер Девлин, ведь это машины смерти! Даже Герберт Уэллс — и тот не додумался бы до такого. Почитайте свое собственное техническое описание. Или нет — лучше я сама сейчас его зачитаю.

Сенатор надела очки и начала читать:

— Ракеты «Адский огонь», пулемет Гэтлинга «Вельзевул». Семь тысяч выстрелов в секунду. Бронебойные бомбардирующие частицы обедненного урана высокой проницающей силы. Комплексы КБ. А КБ расшифровывается как «кассетные бомбы»…

— Сенатор, — прервал ее Девлин, — мир, в котором мы живем, создан не «Гроуппинг-Спрантом». И позвольте напомнить вам, мадам, что не «Гроуппинг-Спрант» определяет внешнюю политику США. Это мы предоставляем более влиятельным государственным служащим вроде вас. Мы занимаемся только тем, что создаем системы, способные отвечать на вызовы, брошенные Америке миром, в котором мы живем.

— Пожалуйста, не перебивайте меня, мистер Девлин, — резко ответила сенатор и снова обратилась к лежавшим перед ней материалам. — Ага, вот оно:

«Укомплектованность адаптируемым полезным грузом». Укомплектованность адаптируемым полезным грузом. Никогда еще не встречала настолько двусмысленного термина! Неудивительно, что генерал Уири мямлит что-то невразумительное, а сказать толком ничего не может.

— Сенатор, позвольте… — снова подал голос генерал Уири.

— Нет уж, сэр. Вы уже имели возможность высказаться. А теперь я спрашиваю мистера Девлина — в последний раз, — какой именно сигнал миру подаем мы, развертывая в небе подобный ужасный символ, подобное устройство — устройство, которое вы имели наглость назвать «Дамбо». Дамбо! — фыркнула она. — Дамбо! Сэр, это же персонаж из диснеевских мультиков.

— Простите, сенатор, — возразил Девлин, — но название системы обозначено как MQ-9B. А Дамбо — это просто…

Жук Макинтайр задумчиво кивнул, словно впервые слышал имя Дамбо. На самом деле он сам его и предложил. Если задача сводится к тому, чтобы представить чудовищных размеров летально-летательную машину смерти (как выразилась бы сенатор) в менее летальном свете, то можно ли найти для нее лучшее имечко, чем кличка этого легендарного симпатичного толстокожего? Жук подумывал и об имени «Симпатяга», но потом решил, что это уж слишком.

— …прозвище, — продолжал Девлин. — Как называли, например, «Драконшей» шпионский самолет U-2 или бомбардировщик В-52 — Большим Безобразным Толстяком, ББТ. — У всех военно-транспортных средств имеются прозвища. Но перейдем к вашему вопросу: что за сигнал посылается миру? Я бы ответил: серьезный сигнал. Очень серьезный сигнал. Если бы, скажем, я был членом «Талибана» или «Аль-Каиды» или еще кем-нибудь из заклятых врагов свободы и американского образа жизни и выглянул бы из своей подпольной лаборатории по изготовлению самодельных взрывных устройств и увидел бы, как Дамбо — или, если вы предпочитаете другое название, MQ-9B, — заслоняет солнце и готовится стереть меня с лица земли, дабы я предстал перед Аллахом, — то, пожалуй, я задумался бы: а не заняться ли мне чем-нибудь другим?

По залу пробежал шепоток.

Жук кивнул, довольный своим чревовещательским мастерством: эта премилая речь Девлина была слово в слово взята из таблицы «R» инструкции Жука.

«Гроуппинг-Спрант» являлся крупнейшим заказчиком Жука Макинтайра. А контракт, связанный с Дамбо, тоже был крупняком: речь шла об ассигновании $3,4 миллиарда. Жук не покладая рук трудился над так называемой «кампанией по информированию общественности». Последние недели зрение и слух всех телезрителей в Вашингтоне и окрестностях, всех читателей газет и журналов, всех, кто проходил мимо автобусных остановок или ездил в подземке, всех пользователей интернета, всех любителей спортивных передач — буквально всех — атаковали сообщениями о Дамбо, MQ-9B, парящем высоко в небе, в безмятежной синеве над соснами калифорнийской Сьерры-Невады: он выглядел точь-в-точь как большая, добродушная летающая игрушка. Жук предложил выкрасить фюзеляж в успокаивающий зеленовато-голубой цвет. Под изображением была надпись:


МОЖЕТ ЛИ АМЕРИКА ОБОЙТИСЬ БЕЗ ДАМБО?


Все упиралось в деньги. Ситуация с ассигнованием на Капитолийском холме была в последнее время ужасающая. Расходы на здравоохранение, на управление, на войну буквально утопили Пентагон. Наступила пора сокращений всего и вся. Даже адмиралов и генералов отправляли на пенсию. Такого массового увольнения военных не было со времен «холодной войны»: всего от ворот поворот получило более трехсот «звезд».

Тем временем лоббисты Министерства обороны вынуждены были бороться. В более счастливые времена, чтобы получить добро на программу вроде Дамбо, потребовалась бы пара встреч, несколько формальных комитетских слушаний, а потом все пожали бы друг другу руки и отправились на ранний ланч. А теперь? Сизифу и тому легче приходилось.

Помимо «фактора финансирования» (в переводе с вашингтонского это означало «чудовищный перерасход средств»), Жук и «Гроуппинг-Спрант» сталкивались с некоторой «проблемой восприятия» (в переводе с вашингтонского — со «зловещей реальностью»). Дамбо, MQ-9B, Пятый всадник Апокалипсиса — как бы он ни назывался — служил неприкрытым свидетельством того, что где-то по пути дядюшка Сэм тихонько превратился во всемирного Большого Брата. Да еще и крылатого. Теперь гордый американский орел сжимал когтями одной лапы традиционные стрелы Марса, а второй — пульт дистанционного управления.

А может быть, сенатор, вам предпочтительнее, чтобы мы вели войну по старинке: смотрели, как наших мальчишек взрывают заложенными на обочинах бомбами, и одновременно пытались внедрять джефферсоновскую демократию на месте? Ну и ну! Извините нас, мы вовсе не собирались вот так набрасываться на вас, но мы — американские военные, и мы вынуждены зачитать вам Билль о правах! Вы же не хотите укрывать здесь террористов, не правда ли? Нет, не желаете? Потрясающе! Не хотите ли жевательной резинки без сахара?

Тут Жук заставил себя выйти из состояния мечтательности. Как же он устал! Он сурово приказал себе: Не засыпать на сенатском слушании!

Ну вот. Теперь сенатор из великого штата — черт бы его побрал — Висконсин, где явно не производилось никаких комплектующих для Дамбо, — собирался обстрелять Чика собственными снарядами «Адского огня».

— Что же такое стряслось… — заговорил он.

Жук подавил стон. Он ведь уговаривал Чика закупить в Висконсине хоть какие-нибудь комплектующие — не важно какие — для Дамбо. Скажи ему, что ты разместишь на борту молочную корову из Висконсина. Или множество дохлых коров — и сбросишь их потом на «Аль-Каиду». Почему бы и нет? Ведь в Средние века во время осады катапультировали больных животных через городские стены.

— …что Соединенным Штатам понадобилось, — тут он покачал головой, — применять столь грозное оружие?

Жук подумал: Что же такое стряслось? Вы действительно хотите это знать? Я вам отвечу, сенатор. Вот что. Стряслось — вот что. Наша страна вот-вот потерпит крах. Нет, она уже терпит крах. И знаете, что еще? Все в этом огромном гадком мире по-прежнему желают нам смерти. Или, может быть, весть об этом еще не достигла Висконсина? Кстати говоря, вы пользуетесь там у себя, в Висконсине, нефтью? Ну, знаете, той самой, которую мы получаем из всех этих гадких стран на Ближнем Востоке? Или вы получаете все свое электричество из каких-то других источников? С помощью ветра? Солнечных батарей? Или метана — от страдающих кишечными газами коров?

Жук предвидел это — и снабдил Чика отличной ручной гранатой, которую тот должен был бросить прямо на колени сенатору. Все было ясно сказано в таблице «S» и отчеркнуто оранжевым маркером. И Чик, надо отдать ему должное (в отличие от некоторых других клиентов), хорошо справился с домашним заданием.

— Знаете, сенатор, — проговорил Девлин, изображая, как и полагалось, некоторое замешательство, — скажу вам начистоту: когда речь заходит о защите нашей страны, то лично я — за то, чтобы потерять скорее лишний доллар, чем жизнь хотя бы одного американца.

Жук мысленно зааплодировал. Да-а-а!

Итоги голосования Комитета по вопросу о финансировании MQ-9B были такими: 12 — против, 7 — за.


В ту ночь, после грандиозной выпивки, устроенной вместе с Чиком в клубе «Бомбами Бей» — вашингтонском заведении, так любимом подрядчиками оборонного ведомства, — Жук кое-как заполз в такси и возвратился в свою квартиру, находившуюся на другом берегу реки. Вместо того чтобы рухнуть в постель, он отстукал на компьютере изобиловавшее орфографическими ошибками, полное возмущения послание от лица «Гроуппинг-Спранта», пожелав отрядам висконсинской национальной гвардии, которые несли службу в Ираке и Афганистане, «удачи в делах — потому что вас (именно так) она, несомненно, очень понадобится».

На следующее утро Жук проснулся в жутком похмелье, словно после взрыва в Хиросиме, с холодным, липким страхом от мысли о том, что накануне, прежде чем броситься в объятья Морфея, он нажал на кнопку «Отправить».

Он доплелся до компьютера и с колотящимся сердцем проверил папку «Отправленные».

Там послания не оказалось.

Оно обнаружилось в папке «Черновики». Слава тебе, Господи.

Жук стер его, проглотил четыре «Эдвила» (вред для почек был вполне приемлемым риском) и, будто смертельно раненный енот, опять уполз в постель, где улегся и уставился в потолок, с распухшим языком и пульсирующей головной болью.

А где-то высоко, в эмпиреях, Дамбо, отвечающий за безопасность Америки XXI века, в последний раз взмахнул крыльями и, как Икар, сорвался с небес.



Глава 1

«Жук»

Какой-то неземной звук — трубы, рожки, пронзительный визг — заставил Жука вернуться в мир живых.

С трудом раскрылись слипшиеся веки.

Адские звуки не прекращались.

В раненый мозг Жука отчаянно карабкалось сознание, — и тут вдруг до него дошло: звонит его сотовый. Мелодия — первые такты «Полета валькирий» — сообщала, что это звонит жена.

— М-м-м-м. — И тут молот Тора обрушился на его мозжечок.

— Да, хорош у тебя голосок.

В голосе Минди неутешительным образом слились голоса Джиджет[2] и сержанта-инструктора по строевой подготовке морских пехотинцев. Жук взглянул на часы. Не было и семи утра; она встала еще в половине пятого, а сейчас закончилась тренировка.

— Был… в баре… с Чиком… после… — Эти слова хрипло вылетали из его гортани — буква за буквой, слог за слогом, будто сигналы морзянки из радиорубки тонущего судна. — …голосования. Мы… проиграли.

— Я знаю, — бранчливым тоном ответила она, как будто Жук не старался изо всех сил. А потом добавила: — Наверное, это как-то повлияет на курс акций?

Он мысленно ответил: Да, дорогая. По всей вероятности, это еще как повлияет на курс акций.

— Уолтер, — продолжала Минди (она отказывалась называть его «Жук» — терпеть не могла это прозвище), — нам нужно поговорить.

Можно не сомневаться, это самые злополучные слова для любой супружеской пары: «Нам нужно поговорить».

— Мы уже говорим, — отозвался Жук.

— Лучше выпей сначала кофе, дорогой. Я хочу, чтобы ты как следует переваривал информацию.

Переваривал. Как она любила это слово.

— Я перевариваю. Ну, так что случилось?

— Я перезвоню тебе через десять минут. Или нет, через пятнадцать. Ты успеешь принять славный горячий душ. — И она выключила связь, наверняка сразу же заведя свой секундомер.

Уолтер «Жук» Макинтайр некоторое время моргал, уставившись в потолок. Потолок взирал на него с явным презрением.

Он неуверенно поднялся на ноги — и ему в глаза ударил яркий, ослепительный блеск утреннего солнца. Он отпрянул от стекла, как вампир, застигнутый врасплох после рассвета.

Жук называл свой кондоминиум «военно-промышленным дуплексом». Легкомысленно назвал, ничего не скажешь. Это домовладение находилось в Росслине, штат Вирджиния, на том берегу Потомака, где некогда размещались конфедераты. Немодный почтовый индекс компенсировался воистину захватывающим видом на столицу страны. В это время года солнце вставало прямо из-за большого купола Капитолия, отбрасывая длинную патриотичную тень на Эспланаду — передний двор Америки. Минди, впервые увидев это зрелище, фыркнула: «Очень мило, дорогой, но все-таки — чуть-чуть шаблонно!»

Кофе. Нужно. Выпить.

По крайней мере, подумал Жук с той капелькой самодовольства, какую ему удалось выдавить из себя в нынешнем униженном состоянии, он еще не докатился до той стадии, когда утром приходится глотнуть спиртного, чтобы очухаться.

Экран компьютера светился. Жук содрогнулся, а потом с облегчением вспомнил про так и не отправленный, слава богу, и-мейл, и машинально приступил к ритуалу кофеинизации, служа себе самому и баристой, и фельдшером «скорой помощи».

Снова завизжали валькирии. По-видимому, пятнадцать минут уже истекли. О боже

Минди не нравилось, что он выбрал для ее звонков такую мелодию. Вагнер? Ну, знаешь, дорогой.

Жук решил — мужественно и мятежно, — что не станет отвечать на звонок. И дерзко усмехнулся. О чем бы она ни собиралась оповестить его сегодня утром, это может подождать, пока его организм не взбодрится от порции обжигающего кенийского стимулятора.

Он лениво подумал: что стряслось в этот раз? Термиты съели очередную колонну? Или смотритель Пекфасс снова напился?

Плевать. Он сам ей потом перезвонит. Да. Му-а-ха-ха-ха! Он… соврет, что был в душе.

Он налил себе кофе, уселся перед ноутбуком и нажал на клавиши, которые выпустили кибер-джиннов с новостями.


«Вашингтон пост»: СЕНАТ УБИВАЕТ ДАМБО.

«Таймс»: СУПЕР-БЕСПИЛОТНИК ПОГИБ В СЕНАТСКОМ КОМИТЕТЕ.


Жук задумался: а как там Чик справляется с похмельем? И вообще — добрался ли он до своей гостиницы? Или, может быть, лежит ничком в Зеркальном пруду напротив Мемориала Линкольна — мертвым: очередная жертва нынешнего ассигнационного процесса? Такой исход вполне вероятен. После часа ночи Чик внезапно перешел на текилу. Нечего сказать, разумный шаг после долгого вечера с обильным возлиянием.

Жук навел курсор на папку с названием РЕП.АРМ. Кликнул файл «Гл.17» и прочел несколько абзацев, но тут вновь завизжали валькирии.

«Готовьтесь к удару!» — прокричал Турок, перекрывая пронзительное гудение отказывающих двигателей.

Жук задумался. Затем после слова «прокричал» он вставил «сквозь стиснутые зубы». Да. Так лучше. Но потом задумался: а можно ли действительно кричать сквозь стиснутые зубы? Он стиснул зубы и попытался прокричать: «Готовьтесь к удару», но у него вышли странные звуки, слегка похожие на те, что издает аутист.

Папка РЕП.АРМ. содержала последнее из сочинений Макинтайра — роман «Репарация ‘Армагеддон’», над которым он работал в настоящее время. Третий из его трилогии «Армагеддон». Первые два (для которых, увы, пока так и не нашелся издатель) назывались «Операция ‘Армагеддон’» и «Трепанация ‘Армагеддон’».

Это был плод многолетних трудов на литературной ниве. Жук начал писать почти десять лет назад, когда сразу после колледжа устроился на работу в вашингтонскую рекламную фирму, выполнявшую заказы для оборонной промышленности. Днем он сочинял рекламные тексты и пресс-релизы, побуждавшие Конгресс раскошеливаться на отполированные до блеска последние новинки военного оборудования. Зато ночи безраздельно принадлежали ему. Он корпел над романами, где действовали мужественные герои по имени Турок или Руфус, где гремело ужасное, холодное-прехолодное оружие и где появлялись красивые, но смертельно опасные героини, которых звали Татьяна или Джейд и которым нельзя было ни доверять, ни противиться.

Жук почитывал эти романы своим подругам за стаканом вина.

Над вашингтонской Эспланадой зловещей струйкой микологического дыма поднялось грибовидное облако. Президентский вертолет, «Мэрайн-1», начал отчаянный рыск, а его пилот, майор Бак «Турок» Макмастер, яростно боролся с рычагом управления

— Отчаянный рыск? — прерывала его подруга. — Это еще что такое?

Жук снисходительно улыбался. Девушки просто не врубаются в технику, правда? Правда, Жук сознавался, что сам не врубается в женскую прозу. Например, в Дэниел Стил и Джейн Остин.

— Это когда самолет делает вот так, — показывал Жук, вращая плоскую ладонь вокруг воображаемой вертикальной оси.

— А разве там был не вертолет?

— Принцип тот же самый.

— «Отчаянный рыск». Ну ладно — хотя странно как-то звучит.

— Клэр, это технический термин.

— А что такое «микологический дым»?

— Грибовидное облако. Ты не слышала слово «микологический»? Микология — наука о грибах.

Клэр пожимала плечами.

— Ну, раз ты уверен.

— А что тебе не нравится?

— Да нет, все хорошо. Правда. Очень мило.

Жук откладывал в сторону рукопись.

— Клэр, что именно показалось тебе «очень милым»? Разве может быть что-то «милое» в двадцатипятикилотонном термоядерном устройстве, которое только что взорвалось возле Мемориала Джефферсона?

— Пожалуй, что нет.

— Им необходимо доставить президента в воздушный центр управления. И каждая секунда…

Клэр зевала, отчаянно рыская глазами по сторонам.

— Ты есть не хочешь? Я бы от суши не отказалась.

Снова завизжали валькирии.

— Да, Мин.

— Уолтер! Я уже звонила.

— Извини. Кровавая рвота мучила.

— Что?

— Я был в душе. Ты сама сказала, что тебе нужны мои мозги в рабочем состоянии. Ладно. Сейчас приведем в действие нейроны. Три, два, один. Запускаем нейроны. О чем речь?

— О Лаки Страйк.

О господи

И Минди приступила к подробному рассказу, длившемуся, как прикинул Жук, три-четыре минуты. Ему совсем не хотелось выслушивать этот монолог, но он понимал, что прервать его, не узнав медицинского диагноза больной лошади, — значит навлечь на себя обвинение в величайшем равнодушии. Он резко запрокинул голову, причинив себе сильную боль.

— Поэтому доктор Дикерсон сказал, что мне категорически нельзя на ней ездить, пока сухожилие окончательно не заживет. Уолтер? Уолтер, ты вообще меня слушаешь?

Сухожилие. О, это слово! Как Жук ненавидел это слово! В последние годы оно уже стоило ему десятков — или, может быть, даже сотен — тысяч долларов. Были и другие слова и выражения, имевшие отношение к лошадиной анатомии, которые заставляли его вздрогнуть: лопаточно-плечевой сустав, путовый сустав, копытная кость, — но особенное отвращение он испытывал именно к сухожилию.

— Понимаешь, тут уже речь идет о моральных соображениях.

Жук унесся мыслями к фабрикам по производству собачьего корма, к их превосходной работе.

— Тпру, Мин! Как ты сказала — «о моральных соображениях»?

— Да. Если я буду по-прежнему ездить на ней, не давая сухожилию зажить… Уолтер, до тебя все еще не доходит? Если с сухожилием… — Что это с ней? Она как будто тяжело дышит. — …Нет, я даже думать об этом не хочу.

— Мин, — вздохнул Жук. — Сейчас не самое удачное время.

— Хочешь, я перезвоню тебе попозже?

— Нет, милая. Я не о том… Ты видела сегодняшние утренние новости?

— Уолтер. До соревнований остается всего шесть недель. — Пауза. — Ну, хорошо. А, по-твоему, как мне быть?

Жук помассировал левый висок.

— Насколько я понимаю, ты уже выбрала… замену… больному животному?

— Это лошадь, Уолтер. Сэм… — Вот еще одно слово, от которого у Жука пробегали мурашки: так звали ее тренера, а вернее сказать — злого гения. — Сэм говорит, что в Долларсмите продается отличная трехлетняя кобылица.

— М-м. А она тоже родственница Галеты?

— Если бы она и была ею, то уж никак не предлагалась по такой сходной цене. Но родословная очень хорошая. У представителей дома Виндзоров — и у тех нет такой родословной!


Родословная. Сущ., ж. р.; прил.: 1) чреватая банкротством; 2) чудовищно дорогая.


— Мин.

— Да, дорогой?

— Во что обойдется мне эта кляча?

— Ну, понимаешь, я же говорю — у нее отличная родословная…

— Мин!

— Двести двадцать пять!

Где-то за глазными яблоками Жука обозначился — как сказали бы врачи — новый болевой сигнал.

— Но нам нужно действовать быстро, — добавила Мин. — Сэм говорит, что вчера там шнырял и что-то вынюхивал посол Кувейта.

Несмотря на то, что Жука мучила боль, его очень рассмешила эта мрачная картина — как посол Кувейта шныряет и вынюхивает что-то около конюшен.

— Ну, детка. Пожалуйста. Пожалей меня.

— Уолтер, — сурово раздалось в ответ, — уверяю тебя, меня это радует ничуть не больше, чем тебя.

— Пожалуй, ты неправа: я все же обрадован этим еще меньше, чем ты.

— Что? Ох, да брось ты. Послушай — ведь когда я решилась пробиваться в команду, мы с тобой договорились, будем идти к победе вместе.

Вот как ей виделось это «вместе», подумалось вдруг Жуку: она будет состязаться за место в конноспортивной команде США, а он — подписывать чеки.

— Я помню, дорогая. Но чего мы не знали, когда мы с тобой приступали к этому, когда мы вместе вступали на путь, ведущий к победе в конном спорте, — так это того, что курс акций пойдет на снижение, как подводная лодка, и потянет за собой всю экономику, а вместе с нею расходы на оборону. Ты слышишь — я говорю о расходах на оборону? Ты еще помнишь, что именно они дают нам материальный достаток? А я гляжу сейчас в окно — и вижу, как по всему городу лоббисты оборонного ведомства выпрыгивают из окошек. Мин? Алло, Минди?

Молчание. Надвигающаяся гроза.

— Так, значит, твой ответ — нет?

Жук мысленно увидел жену: на ней джодпуры, и она вышагивает взад-вперед по помещению, где хранятся седла и упряжь, а вокруг в ужасе разбегаются мыши и взлетают опилки. Вдали раздается тихое ржание несчастной Лаки Страйк, страдающей от болей, вызванных дистрофией сухожилия. «Лаки» — «Удачливой»? Да, вот повезло так повезло. Минди, наверное, распустила свои медовые волосы, и они рассыпались у нее по плечам. Она красавица. У нее фигура, не обезображенная родами. Не хотела заводить детей — «не сейчас, не так сразу, дорогой»: довод, который он слышит вот уже который? — восьмой год подряд. Беременность означала бы отлучение от седла на долгие месяцы. Жук не возражал против такого решения. Ему приходилось признать: секс с ней был поистине великолепен. Однажды, сидя в приемной зубного врача и листая последние никому не нужные журналы со светскими сплетнями о принце Чарльзе и Камилле Паркер-Боулз, Жук прочел, что герцогиня Корнуольская — «как многие женщины, увлекающиеся верховой ездой», — отменна в постели. Интересно, это правда?

Есть ли смысл бороться?

— Пускай Сэм позвонит мне, — сказал Жук. Левая половина его мозга немедленно послала ему сигнал: Чувак! Ты и так разорен, а только что ты подписался на новые копыта ценой в четверть миллиона долларов? Ты совсем рехнулся? Тряпка! Подкаблучник! Дурак!

— Спасибо, — ответила Мин несколько официальным тоном, как показалось Жуку.

Быть может, ей не хотелось слишком горячо благодарить его, ведь он всего лишь выполняет свою часть уговора. Разве не так?

Жуку уже поздновато было собирать остатки своего мужества, поэтому он сказал:

— Не знаю, выдаст ли банк такую сумму. Будь я на месте банка, — не выдал бы.

— Все еще изменится к лучшему, дорогой, — сказала Минди. — Так ведь всегда бывает. А ты — блестящий специалист своего дела.

— Хорошо. Но ты отдашь мне Лаки Страйк.

— Зачем это тебе понадобилась Лаки Страйк? — с подозрением поинтересовалась Минди.

— Для барбекю на выходных.

— Что?

— Разве мы не приглашали на субботу Блейка и Энн Лу — на барбекю? Говядина мне теперь не по карману. Говорят, что конина очень вкусна, только готовить ее нужно на медленном огне.

— Ну, знаешь, Уолтер. Твои шутки — просто чудовищная безвкусица.

Но произнесла она это игривым, шаловливым тоном. Еще бы — она ведь только что заполучила новую лошадь!

— Позвони Сэму, дорогой, — сказала она. — Мне нужно пойти разобраться с Пекфассом. Из леса доносятся какие-то ужасные запахи. А еще тебе нужно что-то сделать с его зубами. Я просто не могу больше на него смотреть. Это отвратительно.

— Тпру! Выбирай: новая лошадь или новые зубы для Пекфасса. И то, и другое сразу мне не по карману.

— Увидимся в пятницу. Ах да — не забудь про водоотливной насос. Его отложили для меня в «Строснайдерс».

Итак, теперь у Жука появился список неотложных дел на эту неделю: 1) Одолжить $ 225,000. 2) Забрать водоотливной насос для подвала, который постоянно заливает аж с 1845 года. 3) Заняться зубами Пекфасса. Вот и все, что требуется для потрясающего уикенда.

Мин всегда мечтала о доме за городом. Агент по недвижимости, который продавал им этот дом, сообщил (быть может, даже не солгав), что в 1864 году его разграбили и попытались поджечь отряды Шеридана.

«И знаете, кто спас дом от пожара? Рабы

Жук подумал: Ну, конечно. Это был уже третий из предложенных для осмотра домов, о котором рассказывали, что его в свое время спасли преданные чернокожие. Следовало бы задать логичный вопрос: и зачем было рабам рисковать жизнью, спасая дом белого хозяина? Ну да ладно. А еще местным агентам по недвижимости очень нравилось показывать клиентам следы копоти — якобы от неудавшихся поджогов, замышлявшихся солдатами генерала Шеридана.

Впрочем, это был очень милый старый дом, стоявший на 110 акрах земли, к которому вела извилистая, обсаженная дубами подъездная дорога. Конюшни, амбар, ивы, речушка с форелью — она-то и вызывала многократные затопления подвала.

Сначала имение называлось «Трезор». Но спустя несколько лет, в течение которых Жуку приходилось оплачивать счета за его ремонт и содержание, он перекрестил его в «Разор». Позже, когда болезнь Альцгеймера, поразившая его мать, дошла до критической стадии, Жук перевез ее в этот дом — к большому неудовольствию Минди. Однажды маман застали ночью бродящей по коридорам в пеньюаре, с зажженным канделябром в руке.

— Вот это сцена! В таком южном, готическом духе, правда? — сказал тогда Жук, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре. Видя, что Минди не огрызается, он спросил: — Или ты находишь, что это — очередной «шаблон»?

— Уолтер! Да она же спалит дом! И нас вместе с ним. Тебе нужно что-то предпринять.

Смотритель дома, Пекфасс, предложил в помощницы свою дочь, Беллу, чтобы та дежурила возле маман по ночам. Жук жалел Беллу: у нее имелось пятеро детей — зачатых, как нетрудно догадаться, от разных рабочих-мигрантов. Вес Беллы — а в ней было около 140 килограммов — ложился непосильным бременем на старинную лестницу. Жук в шутку предложил Минди завести специальную лебедку, чтобы поднимать толстуху на третий этаж.



Всю ночь Жук и Минди слушали, затаив дыхание, как лестница стонала под тучным телом Беллы. Но милая, добрая, замечательная Белла оказалась идеальной компаньонкой. Она просиживала с маман всю ночь напролет, при этом ела замороженные тортики и смотрела реалити-шоу. Ее любимым шоу, похоже, был показательный образец американского программного идиотизма, который назывался «Тысяча дурацких способов сыграть в ящик». Однажды ночью Жук застал их обеих за просмотром неприглядного эпизода, воспроизводившего кончину человека, который попытался спрятать от полиции баллончик с перцовым газом в собственной толстой кишке. Маман не отрывала глаз от экрана. Жук с грустью подумал: как эта сценка далека от его детских воспоминаний о том, как мама читала ему и его младшему брату Бьюксу «Ветер в ивах»[3].

Когда маман стало еще хуже, в дом переселился бескорыстный Бьюкс, чтобы тоже помогать по мере сил. Всепоглощающей страстью Бьюкса была «живая история» — именно этот термин предпочитали те, кому не нравились такие определения, как «реконструкция» или «переодевание в исторические костюмы эпохи и разыгрывание сцен войны». Жук любил Бьюкса.

Историческим периодом, который выбрал Бьюкс, была Гражданская война. Конкретным образом, который он примерил на себя, был некий полковник кавалерии армии Конфедерации. При всем идиотизме такой картины Жук признавал, что Бьюкс смотрелся очень ладной, лихой фигурой, когда ступал по крыльцу в кавалерийских сапогах, в кителе и с саблей. Волосы он носил длинные, на манер романтично растрепанного Джорджа Армстронга Кастера[4], героя Геттисберга и — гм! — Литтл-Бигхорна.

Как именно мозг маман воспринимал образ Бьюкса — Жук мог лишь гадать. Мин считала, что он «непостижимый чудик». Зато Бьюкс неплохо управлялся с конюшней; он даже умел по-своему ладить с лошадьми — так что с ним Мин могла хотя бы потолковать о сухожилиях. Минди была слишком умна, чтобы позволить высокомерию стать на пути у выгоды.

Летним вечером, сидя на крыльце со стаканом «старомодного»[5], он смотрел, как над Шенандоа заходит солнце, окрашивая поля в пурпур, и размышлял о том, как ему несказанно повезло: жена-подарок, маман, вооруженная канделябром, сиделка, представляющая угрозу для лестницы, брат, вооруженный саблей, смотритель дома со щербатыми зубами и мозгами, ветшающий дом, разорительная ипотека, тающий банковский счет.

В такие безмятежные моменты Жук думал, что, пускай сам он родом и не из этих мест, зато, во всяком случае, являет собой отличный экземпляр «южного джентльмена». Он улыбался, вспомнив, что только на днях получил беспристрастное письмо, уведомлявшее его, что отныне обслуживание закладной на «Разор» передано такому-то банку в Шанхае. Так что, пускай он и не истинный «южный джентльмен», зато — истинный американец, что означает на деле, что он по уши в долгах у китайцев.

Глава 2

«Телец»

Жук шагнул из прохладного чрева самолета, принадлежавшего компании «Гроуппинг-Спрант», навстречу алабамской духоте, напоминающей о парной в турецком хамаме.

И уже в сотый раз удивился: почему Ал Гроуппинг и Уиллард Спрант не построили свои первые ракеты в каком-нибудь другом месте, с более умеренным климатом? За энное количество лет, что Жук побывал здесь, в Ракетном ущелье, в штаб-квартире компании, он научился минимизировать свое пребывание на воздухе, быстро перебегая от одного помещения с кондиционером до другого. Но сейчас вовсе не жара беспокоила его.

Вчера пришел лаконичный и-мейл от Чика Девлина: срочно явиться. Жук понимал, что за провалом Дамбо последуют увольнения. Неужели на плахе окажется и его собственная голова? Лишиться такого заказчика, как «Гроуппинг», было бы… да, катастрофой.

Чик, обычно улыбчивый, был сам не свой. При появлении Жука он едва оторвал взгляд от стола. Жук уже приготовился услышать: «Извини, старина, мне жаль тебе об этом сообщать…»

— Кофе? — предложил Чик, бегло изобразив непременную улыбку. — Клянусь, у меня до сих пор еще похмелье — с прошлой недели. Почему же, во имя всего святого, ты позволил мне приняться за текилу глубокой ночью?

— Я пытался тебя остановить, — сказал Жук, — но ты твердо решил покончить с собой.

— Весь следующий день я чувствовал себя жертвой дорожной аварии.

Они принялись болтать.

Чик сказал:

— Угадай, с кем я только что разговаривал по телефону? Со Львом Мельниковым. Слышал бы ты этого русского! Зол как черт!

Мельников был генеральным директором и президентом интернет-гиганта ЭПИК. Недавно он с поистине эпическим гневом обрушился на цензуру и на хакерские атаки, которым подвергается его компания в Китае. А потом, в отместку, он вообще вывел ЭПИК из этой страны.

— Еще бы ему не злиться, — сказал Жук. — Ведь не каждый день лишаешься двух-трех сотен миллионов клиентов!

— Он принимает все очень близко к сердцу. Очень нетипично для него. Лев же — нёрд. А нёрды не поддаются эмоциям.

— Ты тоже нёрд, — возразил Жук. — И тоже поддаешься эмоциям.

Чик усмехнулся.

— Я поддаюсь эмоциям, только когда речь идет о курсе наших акций. Ёлки-палки, да ведь Лев Мельников — настоящий Крез! Нет, дело здесь не в деньгах. Нужно еще кое-что знать про Льва — он вырос в Советской России. Как же ему не беситься, когда орава коммуняк ставит ему палки в колеса.

— Коммуняки! — Жук улыбнулся. — Добро пожаловать в старые добрые времена «холодной войны». Конечно, я слишком молод и ничего этого не помню. Тебе лучше знать.

— Льву было лет тринадцать — четырнадцать, когда его семья вырвалась оттуда. Но с детства он помнит, что это такое — жить в страхе и ждать, что в три часа ночи в твою дверь постучится КГБ, арестует твоего папашу и отправит в ГУЛАГ.

— Но теперь-то он — американский гражданин с сорока миллиардами долларов. И если он и боится кого-то, кто может постучаться к нему посреди ночи, так только финансовой инспекции. Скажи ему — пусть остынет. Пусть купит себе футбольную команду. Это отвлечет его от мыслей о китайских коммуняках. — Жук со звоном поставил на стекло кофейную чашку. — Ладно, хватит болтать о пустяках. Для чего ты велел мне притащиться сюда, в эти болота? Выкладывай начистоту. Меня увольняют?

Чик вздохнул.

— Сегодня утром мне пришлось уволить триста человек, Жук.

— Неприятно об этом слышать, Чик.

— Триста человек! Триста — и у всех есть семьи. Скольких людей это затронуло! Сам можешь подсчитать. Пускай я обычный инженер, но сегодня, поверь мне, сердце у меня разрывается.

— Понимаю, — ответил Жук. Давай же, Чик, скорей жми на курок, не томи меня.

— Дамбо, — задумчиво проговорил Чик. — Господи, какой чудесный проект. И речь шла о человеческих жизнях. Сколько жизней мог бы спасти Дамбо?

— Ну, не надо. Мы сделали все, что было в наших силах. Что еще нам оставалось? Разве что вскочить из-за стола и придушить этих сенаторов.

Чик склонился над стеклянным кофейным столиком.

— Жаль, что эти сенаторы не занимались финансированием армии Союза во время войны, затеянной северными агрессорами. Тогда бы мы победили.

— Чик, — сказал Жук, — ты вырос в Пенсильвании. Учился в Массачусетском Технологическом институте. Ты не южанин. Я помню, ты мне когда-то объяснял, почему ты перенял южный выговор, — чтобы ощущать себя здесь в своей тарелке и так далее. Но действительно ли нужно называть Гражданскую войну «войной, затеянной северными агрессорами»?

Чик пожал плечами.

— Привычка, наверное. Она же подтачивает человеческую составляющую компьютерных систем, так сказать. Марша всегда меня за это отчитывает.

— Да мне-то что? Лишь бы ты не начинал разглагольствовать о том, каким прекрасным актером был Джон Уилкс Бут[6]. И вообще, может быть, уже перейдешь к сути? Меня что — увольняют?

— Если так пойдет дальше, то нам придется стрелять по врагам из рогаток. Метать в них камни. Драться дубинами. Боже милостивый!

— Да уж, — сказал Жук. — При мысли об этом хочется просто скрючиться в позе эмбриона.

Тут Чик лукаво усмехнулся.

— У меня кое-что есть для тебя, Жучище.

У Жука разжались ягодичные мышцы. Значит, опасность миновала?

— Я слушаю.

— Задача большая, — сказал Чик.

— Люблю все большое.

— Я почти ничего не могу тебе рассказать про нее.

Жук скорчил гримасу.

— Ну, только не тяни кота за хвост.

— Нет-нет, ты послушай. Это дело — деликатнее, чем сосок стриптизерши. В настоящий момент об этом знает всего полдюжины людей на всей планете. Включая Сам-Знаешь-Кого. — На языке Чика «Сам-Знаешь-Кто» означало «Президент Соединенных Штатов Америки».

— А чего ты опасаешься? — спросил Жук. — Что я разболтаю этот секрет на своей страничке в Facebook? Сколько лет я на тебя работаю?

Ответ был таков: шесть лет с той поры, как Жук привлек внимание Чика своей блестящей рекламой трудноуловимого вертолета HX-72, разработанного «Гроуппингом». Реклама гласила: «Под радаром, но на гребне успеха».

Чик понизил голос.

— Могу сказать тебе вот что: когда эту штуку соберут и запустят, американцы смогут ложиться спать совершенно спокойно.

Жук выждал, что тот скажет еще. Молчание.

— Вот как? — сказал он. — Значит, это новое снотворное. Что ж, это круто! Я и не знал, что у «Гроуппинга» есть еще и фармацевтический бизнес. Почему меня никто об этом не извещал?

Чик вздохнул.

— Ну ладно. — И, перейдя на шепот, добавил: — Это касается Китая.

Жук пристально на него посмотрел.

— Больше ты ничего от меня не добьешься, — сказал Чик. — Можешь пытать меня водой и огнем, но больше ничего от меня не услышишь.

— Касается Китая, — повторил Жук. — И американцы будут спать спокойнее. Что ж, это определенно сужает круг догадок. Хорошо. И чего ты от меня хочешь? Что я должен сделать с этой исчерпывающей информацией? Выпустить пресс-релиз? «‘Гроуппинг-Спрант’ объявляет о своем плане улучшить сон американцев. Это связано с Китаем». Годится?

— Черт с тобой, Жук. Хорошо, но только это — всё. И не смей меня больше ни о чем спрашивать. Кодовое название проекта — «Телец».

— Телец. Как созвездие Телец?

Чик серьезно поглядел на него.

— Эта штука — то, что надо, кроме шуток, Жук. Разработана на Манхэттене. По технологии двадцать второго века. Это такая штуковина, что самому Господу Богу мало не покажется.

Горячность Чика подействовала на Жука.

— Ладно, поверю тебе на слово. Но хоть какую-то подсказку ты мне дашь — в каком направлении двигаться?

— Я как раз к этому и подбирался. Нам необходимо, чтобы Комиссия сената по ассигнованиям расщедрилась. А если ты хотя бы произнесешь слово «Китай», то эти тупицы на Капитолийском холме мигом побегут прятаться в укрытия. Они нервничают из-за Китая сильнее, чем нервничает длиннохвостая кошка, оказавшись в комнате, где полно кресел-качалок.

— Ну, — сказал Жук, — вообще-то, знаешь ли, Китай финансирует нашу экономику. Нет, разумеется, я ненавижу их так же, как все остальные. У-у, ублюдки-коммуняки!

Чик усмехнулся.

— Ну, вот тебе и карты в руки. Жук, настало время вернуть красный цвет красному Китаю!

— Красный Китай! Давненько мы не слышали, чтобы его так называли.

— Насколько я знаю, флаг у них до сих пор огненно-красного, коммунистического цвета. Настало время, — продолжал Чик, — просветить широкие и недалекие массы американцев — да возлюбит их Господь, — просветить их по поводу… — Тут Чик сделал паузу, будто подыскивая правильное слово, — опасности, которая грозит нам, как государству, от страны с населением около полутора миллиардов.

Жук не сводил с него глаз.

— Разве это не Шарль де Голль сказал: «Китай — это большая страна, населенная множеством китайцев»? — спросил Чик.

— Даже если он этого и не говорил, то должен был сказать.

— Жук, нам нужно просветить американский народ по поводу истинной угрозы, которая стоит перед нами. Если это удастся, тогда эти импотенты, трусы и кретины в Конгрессе США — да возлюбит их Господь — потянутся следом.

Жук задумчиво кивнул. О чем это толкует Чик? Выдержав паузу, чтобы показать, что его мозг пытается охватить эту серьезную мысль всю целиком, Жук спросил:

— Ты имеешь в виду какую-нибудь конкретную угрозу? Или все сводится просто к тому, что их — такое пугающее, такое чертово множество?

Чик снова широко ухмыльнулся.

— Да не знаю я, черт возьми. Это же по твоей части, старина. Может, мировое господство? Пожалуй, я бы не хотел жить в мире, которым заправляют наследники Мао Цзэдуна.

— Мировое господство, — повторил Жук. — Ну, да, есть такая угроза.

Чик хлопнул Жука по коленке.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Жук сказал:

— Значит, мы с тобой в равном положении… Ты хочешь сказать, что я должен сам во всем этом покопаться и пробудить в массах, так сказать, антикитайские настроения?

Чик улыбнулся.

— Я бы не сформулировал это лучше. У тебя поистине дар слова, друг мой. Наверное, за это мы тебе и платим такие бешеные деньжищи. — Чик поднялся. — Ты мне нравишься, Жучище. С тобой мне никогда не приходится ходить вокруг да около. Как с многими из вас, вашингтонских типчиков.

Из вас, вашингтонских типчиков. Ничего себе, милый комплимент, — подумал Жук.

— Очень великодушно с твоей стороны, Чик. Прямо-таки великодушно.

— Ну, а теперь о более приземленных вещах: мне кажется, будет гораздо лучше, если твоя фамилия не окажется в платежной ведомости.

— А вот тут, генерал, я вас уже не понимаю, — сказал Жук.

Чик усмехнулся.

— Когда ты начнешь украшать Великую стену граффити вроде «Китай — говно», а мы по-прежнему останемся твоими заказчиками, все это будет выглядеть немного странно. Даже Хелен Келлер[7] без труда сделала бы нужные выводы.

— Я, конечно, не хочу показаться продажной девкой, работающей на военно-промышленный комплекс, и все такое, но неужели ты предлагаешь мне заняться разжиганием всех этих антикитайских страстей — pro bono?[8] Пожалуй, это два самых грустных слова в английском языке.

— Разве это не латынь — pro bono?

— Да какая разница.

— Я немножко знаю латынь. Dulce et decorum est pro patria mori[9]. Знаешь, как это переводится? Как сладостно умереть за свою родину.

— Благородное чувство, согласен. Я люблю родину. Я люблю «Гроуппинг-Спрант». Я люблю тебя — как гетеросексуал, конечно. Если бы у меня имелись гейские наклонности, то, несомненно, ты бы физически привлекал меня. Я бы пожелал сочетаться с тобой гражданским браком и усыновить вместе с тобой африканского сиротку. Но у меня протекающая крыша, протекающий амбар и куча ртов, которых нужно кормить. Не говоря уж о новой лошади Минди. Ты что-нибудь знаешь о сухожилиях? Может быть, «Гроуппингу» имеет смысл взяться за этот сектор рынка? Вот где можно зашибать бешеные бабки — что там какие-то беспилотники!

— Успокойся, друг мой. Я вовсе не предлагал тебе трудиться без вознаграждения. Я знаю, что у тебя там, в лошадиных краях, своя Тара[10]. Как, кстати, поживает твоя красавица жена? Она просто изумительна. Как девушка с обложки «Города и пригороды» или еще какого-нибудь такого журнала. Она, правда, стремится завоевать золото? Вот это да!

— Пока что она тянется к моему золоту, — уточнил Жук. — Вернее, к тому, что от него еще осталось.

— Обязательно передавай ей привет. А этот твой брат — он все еще наряжается под Стоунуолла Джексона?[11]

— Ну, он скорее косит под кого-то вроде Кастера. Да, Бьюкс все еще играет в свою «живую историю». И помогает нам ухаживать за маман. Маман, у которой болезнь Альцгеймера, слышишь? Ты улавливаешь мой тонкий намек, шеф?

— Сигнал прошел — громко и четко, — усмехнулся Чик. — Не волнуйся. Мы заплатим тебе сполна. Сполна — и даже больше.

Жук улыбнулся.

— Я всегда был гуманитарием. Ты — как технарь — скажи мне: существует ли математическая возможность сделать что-то «сполна — и даже больше»?

«Сполна» — это же целиком? Разве это не то же самое, что сто процентов?

Чик отмахнулся от него.

— Создай какой-нибудь фонд — и мы будем присылать на его счет средства. Таким образом, ты будешь работать на этот фонд, а не на толпу южных мужланов — подрядчиков оборонного ведомства.

— Все должно быть легально, — сказал Жук. — Таких, как я, сейчас каждые пятнадцать минут сажают в тюрьму. Заголовки типа «Лоббисту дали пять лет» уже не появляются на первых полосах. Их надо искать в конце, среди кроссвордов и объявлений о продаже подержанных автомобилей.

— Хорошо, хорошо, все будет легально. — Чик похлопал Жука по плечу. — Жучище, ты только сделай все, как нужно, а я тебе обещаю: будешь у меня по уши в хлопке. А теперь дуй обратно, в свою Гоморру-на-Потомаке, и вскрой для меня банку самых забористых китайских консервов! Я хочу видеть разъяренные толпы, осаждающие их посольство. Сожжение флагов. Плакаты: «Красные лапы — прочь от Тайваня!», «Отдайте Тибет!» Я хочу…

Неожиданно Чик умолк. Выражение лица у него было странное.

Жук сказал:

— Отличная речь. Напомнила мне фильм Лени Рифеншталь о Нюрнбергском съезде[12]. Вот добрый старомодный патриотизм!

— Гм, пожалуй. Я немножко увлекаюсь, когда речь заходит о национальной безопасности.

— Ты не пробовал принимать ксанакс?

— Твоя страна зависит от тебя, Жучище.


Несколько дней спустя, сидя в своем кабинете в округе Колумбия, Жук выпустил два пресс-релиза.

Первый сообщал о том, что после многих лет превосходной и плодотворной совместной работы компании «Макинтайр-Стрэтеджиз» и «Гроуппинг-Спрант» приняли полюбовное решение расстаться и впредь «добиваться постановки новых задач». Во втором говорилось о том, что Жук собирается основать фонд под названием «Пантихоокеанские решения», который сосредоточится на «вопросах национальной безопасности и дальневосточных проблемах». Это выглядело довольно расплывчатым.

Покончив с этим, Жук засел у себя в «военно-промышленном дуплексе» и приступил к изучению жизни современного Китая. Он перелопачивал десятки книг и множество периодических изданий, рылся в интернете, читал ученые монографии выдающихся синологов. Наверняка где-то здесь он найдет ключ к этой — как там выразился Чик? — правильно: угрозе. Да. К этой самой угрозе, которая потрясет всю Америку, выведет ее из состояния самодовольства и заставит проснуться в холодном поту.

Но… что же именно?

После многодневного, изматывающего глаза чтения и «гугления» суть этой новой «красной угрозы» по-прежнему оставалась неуловимой.

Нельзя сказать, что Китай не был потенциально опасен. Или даже реально опасен. Коммунистическая партия контролировала там все стороны жизни. По сравнению с ней Большой Брат казался просто «Бобром» Кливером[13]. Власть была беспощадна, неумолима. Правительство без жалости давило танками студентов и тибетских монахов. Оно пытало и казнило десятки тысяч «серьезных преступников» в год. Искало дружбы и играло в «ладушки» с самыми гнусными режимами на земле: Зимбабве, Северной Кореей, Суданом, Ираном, Венесуэлой; выбрасывало в атмосферу миллионы тонн разрушающих озоновый слой химикатов; глушило нефть миллиардами баррелей; и, в придачу ко всему этому, оставалось совершенно безразлично к мнению мировой общественности. Но, если не считать редких протестующих одиночек из «Фалун-Гонг» возле китайских посольств, то все это не вызывало в мире сколько-нибудь заметной волны возмущения.

Мировое господство? Вне всякого сомнения, Китай стремился стать да-гуо, «великой страной». (Новое слово в лексиконе Жука.) Но по этому пути он двигался относительно спокойно, взвешенно и деловито. Было очень сложно нацепить на Китай какую-нибудь конкретную личину. Вот, скажем, прежний Советский Союз — с его приземистыми, бородавчатыми вождями, колотившими башмаком по ООНовской кафедре и грозившие ядерным нападением, со всеми этими распухшими от водки, свиноподобными рожами, с прищуром поглядывавшими с трибуны мавзолея Ленина из-под меховых шапок на ядерные ракетные установки на платформах, катившиеся по Красной площади, будто на каком-то адском параде, — да, вот те коммуняки хотя бы видом своим нагоняли страх. Но в тех редких случаях, когда все девять членов Постоянного комитета китайского Политбюро — те самые люди, которые правили народом численностью в 1,3 миллиарда — то есть одной пятой всего населения земного шара, — становились рядом для группового фотоснимка, то смотрелись они в точности как делегация высокооплачиваемых зубных врачей. В одной книге Жук вычитал такую подробность: оказывается, все они красили свои волосы, уложенные в высокие прически с валиком, черной краской одинакового оттенка. Индивидуальный подход к заботе о собственной внешности, по всей видимости, не был в моде среди партийной элиты. Посвятив несколько дней разглядыванию фотографий различных членов Политбюро, Жук все равно не мог отличить одного от другого. Это никакой не расизм, убеждал он себя. Просто все они похожи друг на друга.

Попытки Жука разыскать отравленную иголку в этом огромном стоге сена заходили в тупик из-за того, что сама Америка впала в настоящую китаеманию. Она бесконечно закупала китайские товары, бесконечно продавала китайским банкам свои казначейские бумаги. Без серьезной провокации правительство США даже цыкнуть не могло бы на китайского Дракона из-за Тайваня или погрозить пальцем ему за Тибет. И о правах человека — нечего и думать. Такой лозунг не прокатит.


Однажды вечером, под конец этого недельного блиц-курса, когда у Жука от утомления появились кровяные жилки в глазах, а центральная нервная система пенилась от кофеина и от глютамата натрия, которым были напичканы блюда «на вынос» из китайской забегаловки (Жук решил, что это как раз подходящая еда для его углубленных занятий синологией), — он отложил в сторону книги и решил: всё, хватит. Он принял душ, вышел из дома, купил сочный красный нью-йоркский бифштекс, бутылку розового маслянистого бургундского за $ 75 — и устроил себе вечер отдыха.

Он зажарил бифштекс, откупорил вино и включил телевизор. Там шла передача «Кто кого». Это было еженедельное вашингтонское вдумчивое ток-шоу про политику и про политиков, отлично подходившее для того, чтобы смотреть вполглаза. Каждую пятницу в телестудию приходили гости — какой-нибудь бывший член Президентского экономического совета и какой-нибудь ныне действующий помощник второго заместителя министра Чего-то-Там-Такого, и эти двое с осведомленным видом бубнили друг другу что-нибудь о квотах на импорт аргентинской пшеницы. С таким же успехом это шоу могло бы называться «Что угодно». И все-таки Жук питал к нему слабость. Однажды и его самого туда приглашали, что значительно способствовало росту его популярности. Вторым гостем в тот вечер был малоизвестный киноактер, сделавшийся ярым антимилитаристом после того, как сыграл роль морально ущербного капитана подводной лодки, который при учебных запусках торпед использовал в качестве мишеней ни в чем не повинных китов.

Актер — говорун из тех, кто называет видных американских политиков устроителями «массовой резни» и «серийными убийцами», — так разъярился, слушая взвешенные доводы Жука в защиту оборонной промышленности, что обозвал его «злобным боровом» и выразил надежду, что Жук умрет от такой формы рака, которая не поддается лечению морфием. Жук лишь улыбнулся на это и ответил: «Пожалуй, мы сбросим вас со счетов с пометкой ‘Колеблющийся, ищущий опоры’». Это вызвало у актера приступ бешенства — с брызгами слюны и грязной бранью. Вполне живенько получилось, по меркам «Кто кого». В тот же год журнал «Вашингтониан» включил Жука в свой ежегодный список «Десять самых жалких вашингтонских лоббистов».

Жук взял вилку и отправил в рот очередной аппетитный кусок бифштекса.

Кто же сегодня в передаче «Кто кого»? Энджел Темплтон. Что ж. На нее стоило смотреть в оба.

Глава 3

Энджел

Высокая, мускулистая, длинноногая блондинка в мини-юбке, Энджел Темплтон отнюдь не была типичным экспертом-аналитиком из вашингтонского политического «мозгового центра».

Для фото на обложке своей последней книги — «Аргументы за упреждающую войну: не контрудар, а просто удар» — она позировала в красно-бело-синем садо-мазо-костюме «госпожи» из латекса. С кнутом в руке. Но если бы вы купили эту книгу исключительно по этой причине, то оказались бы в дураках: сама книга представляла собой вдумчивое, хорошо обоснованное и снабженное обильными примечаниями исследование, оправдывающее, по сути, необходимость постоянного военного вмешательства США в дела всех стран мира.

Мисс Темплтон защитила диссертацию в Университете передовых международных исследований имени Джона Хопкинса, раньше она работала в Совете государственной безопасности, занимала должность заместителя директора по политическому планированию в Пентагоне. Блестящая деловая характеристика, ничего не скажешь. В настоящее время Энджел была председателем престижного, пускай и сомнительного, Института постоянных конфликтов. Ее тяга к публичности хотя и вызывала надменное удивление в Комитете по внешним сношениям или среди нобелевских лауреатов, потягивавших бульон в клубе «Космос», зато приносила ей регулярные приглашения выступить на телевидении, изрядную прибыль от продажи книг и пятизначные гонорары.

Сегодня в передаче «Кто кого» оппонентом Энджел выступал принстонский профессор, известный тем, что написал книгу, где сравнивал Америку с Древним Римом. (Намекая на «Упадок и разрушение»[14].) Ему приходилось нелегко, потому что Энджел игриво топтала своими туфельками от Джимми Чу все его изящные ссылки на Ливия и Тацита.

— Знаете, — произнесла она со смущенной, застенчивой улыбкой, как бы намекая, что лишь из вежливости умалчивает о том, как профессора застукали за противоестественными половыми сношениями с ламантинами, — это, конечно, очень мило, что вы так уютно устроились в роскошном пентхаусе там, в Башне слоновой кости, где на досуге вымучиваете книжки, доказывающие, какая захудалая и второсортная страна наша родина.

Профессор уставился на Энджел, словно филин, сердито и презрительно.

— В моей книге говорится вовсе не об этом. Совсем не об этом…

— Кстати, — прервала она его, — а ваш бюджет не предусматривал проверку подлинности фактов?

— Прошу прощения, на что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, — улыбнулась в ответ Энджел. — Я просто констатирую сам факт, — уф, опять это упрямое слово! — что единственное во всей книге, что вам удалось написать без ошибок, — это точка с запятой на странице четыреста пятьдесят третьей.

— Ну, это…

— Это не важно, правда? Все равно же никто не будет читать эту книжку. На самом деле это просто псевдоинтеллектуальное украшение для кофейного столика. Просто способ дать понять гостям: «Я тоже ненавижу Америку».

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

— Да ладно вам, профессор, — с кошачьими интонациями проговорила Энджел. — Я вас не оскорбляю. Я лишь указываю вам на то, что основная идея вашей книги сводится к тому, что Америка больше не в состоянии защищаться от врагов. И что пора уже бросать ей полотенце и уводить с ринга.

— Это бесстыдное извращение моих аргументов.

— Ну, а кое-кто возразил бы, что настоящее извращение — это как раз ваша идея, что Америке как великой державе пришел конец. Ладно, я еще готова признать, что она, может, и годится для наивных и доверчивых первокурсников в ваших уютных рощах Академа, но в реальном мире — уж извините, я открою вам эту истину — могучие государства не сдаются просто так и не прикидываются мертвыми. Они борются.

— Вы явно не читали мою книгу, — ответил профессор и, закатив глаза, повернулся в сторону ведущего.

— А вот и читала, — рассмеялась Энджел. — Правда, мне пришлось держать ноги в ведре с ледяной водой, чтобы не уснуть. Я понимаю, академической прозе и положено быть скучной, но честь вам и хвала: вы подняли это качество на новый, недосягаемо высокий уровень.


Институт постоянных конфликтов находился на Массачусетс-авеню, неподалеку от Дюпон-Серкл, в доме, который некогда — уместное совпадение! — служил резиденцией министра военно-морских сил во времена Теодора Рузвельта — президента, который и положил начало «имперскому периоду» в истории Америки. Среди тех, кто работал в этом здании, закрепилось его шутливое наименование — «Casa belli»[15].

В мраморном вестибюле в ожидании ассистента Энджел, который должен был выйти к нему, Жук рассматривал выгравированную на мраморе позолоченную надпись над изящно изогнутой величественной лестницей.


Экстремизм в защите свободы — не порок.

Барри Голдуотер


Жук слегка волновался. Он уже несколько раз встречался с Энджел Темплтон на коктейльных раутах — и находил ее устрашающей дамой. Да, она и в самом деле способна была устрашить. Слухи о легендарной Энджел ходили по всему городу. За время своей стажировки в Пентагоне она успела завести романтические отношения с двумя генералами и одним адмиралом. Адмирал был из Объединенного комитета начальников штабов. Адмиральша отнюдь не пришла в восторг, узнав об этом романе, и устроила скандал, в результате чего адмирала отправили на морскую службу. Энджел ни разу не была замужем и растила в одиночку восьмилетнего сына по имени Барри. Несмотря на свою людоедскую репутацию, Энджел была во всех отношениях заботливой матерью и регулярно посещала школьные родительские собрания.

Жук изучил содержимое витрины в вестибюле — там стояли книги, написанные штатными научными сотрудниками ИПК и их коллегами: «Аргументы для перманентной войны», «Отступи, Ад: самоуверенность американской внешней политики с 1812 по 2003», «Дадим шанс войне», «Пакс-Американа: Вам что-то не нравится?», «Двойная крепость: подъем движения Орео-Кон», «Как Америке не стать Францией — и почему это необходимо».

Институт постоянных конфликтов являлся штабом так называемых «орео-конов» или орео-консерваторов: «Твердых снаружи, мягких внутри». Твердые — потому, что это были бескомпромиссные сторонники наращивания военной мускулатуры США. Мягкие — из-за того, что их внутренняя политика преимущественно следовала линии невмешательства; орео-конам было действительно безразлично, чем заняты президенты и Конгресс, лишь бы они хорошо финансировали Пентагон и вооруженные силы и находили бы им применение за рубежом, желательно — на полях сражений.

Критики орео-конов, которых было не так уж мало, считали их шайкой изворотливых самодовольных типов. Хитрые и осмотрительные, они умело дистанцировались от любых провалов. Когда какая-нибудь из пылко поддержанных ими кампаний по иноземному вторжению вдруг вызывала встречный огонь, то всегда оказывалось, что виноват в этом кто-то еще. Сама идея была разумной. А вот ее исполнение оставляло желать лучшего. Для группировки, втягивавшей Америку в одну зыбучую трясину за другой, орео-коны выглядели, пожалуй, зловеще жизнерадостными. Долгая скорбь о случившихся трагедиях — это не для них. Раздать амуницию, раздать холодные закуски — и вперед, навстречу новой катастрофе. В настоящий момент они страстно агитировали за упреждающий удар по ядерным комплексам Ирана, используя собственное ядерное оружие. Так сказать, забросить мяч в корзину в прыжке.

— Мистер Макинтайр?

Жук обернулся.

— Майк Бёрка. Я сотрудник мисс Темплтон.

Жука застигли врасплох. Он-то ожидал, что за ним придет секретарь. А этот Бёрка выглядел совсем как спецназовец из подразделения «Морских львов», только в штатском. Шея у него была толщиной с молодую секвойю; глаза смотрели холодно и оценивающе. Жук стал подниматься вслед за ним по мраморной лестнице.

— У нее сегодня очень плотный график, — сообщил Майк Бёрка, — но нам удалось выделить вам двадцать минут. Вам повезло. Кристиан Аманпур[16] предоставили только десять.

— Я постараюсь зря не тратить время мисс Темплтон, — ответил Жук, когда они проходили мимо боевого призыва Барри Голдуотера.

— Возможно, ей позвонит доктор Киссинджер. Тогда я выведу вас из кабинета в коридор. А как только ее телефонный разговор с доктором Киссинджером завершится, я проведу вас обратно в кабинет. Время, которое она потратит на беседу с доктором Киссинджером, не будет вычтено из отведенных вам двадцати минут.

Жук кивнул.

— Я и сам жду одного звонка.

Бёрка озадаченно поглядел на него.

— От Далай-ламы, — пояснил Жук. — Но я не возражаю против того, чтобы мисс Темплтон оставалась в комнате, пока я буду беседовать с Его Святейшеством. Обычно мы с ним общаемся по-тибетски.

Глаза Бёрки превратились в лазерные указки. Выражение его лица говорило: «Знаешь, в другой раз я бы врезал тебе по дыхалу, да сейчас манжеты кровью марать неохота».

Они прошли мимо четырех секретарей. Жука ввели и представили пред ясные очи.

Энджел Темплтон поднялась из-за стола — весь из черного стекла и нержавеющей стали.

— Жук Макинтайр, — просияла она и протянула ему руку. — Очень о вас наслышана. Присаживайтесь, пожалуйста. Должна вам сказать, что «Гроуппинг-Спрант» — это мой любимый аэрокосмический подрядчик.

— Правда? Вот это да.

— Тот модернизированный комплект, который вы сделали для TACSAT-4? Одним словом — потрясающе. А та презентация в режиме реального времени для FALCONSAT-26 во время бомбежки Пакистана? Блестяще. И добавить нечего. Не хотите ли кофе? Чай? «Ред-булл»? «Аддеролл»?

— М-м, нет, спасибо. — Жук почувствовал, что краснеет. — Но я непременно передам ваши отзывы своим бывшим коллегам из «Гроуппинга».

— Бывшим?

— Да. Я решил заняться новыми разработками. Это и привело меня сюда.

— Знаете, — продолжала Энджел, — если бы не такие компании, как «Гроуппинг-Спрант», то… меня просто в дрожь бросает. Что бы мы делали? Швыряли бы в своих врагов камни. Как эти безмозглые, бесхребетные амебы там, — тут она указала согнутым большим пальцем в сторону Капитолийского холма, — расправились с MQ-9B… Ну, просто до слез обидно. Чик Девлин проделал потрясающую работу.

— Но ведь слушание было закрытое.

— Я читала расшифровку стенограммы, — проговорила Энджел строго, — разве я похожа на человека, который узнает новости из выпусков «Вашингтон пост»?

— Я впечатлен.

— Мистер Макинтайр, неужели я похожа на человека, узнающего новости из «Вашингтон пост»? Только не воспринимайте как критику, ладно? Но если бы там была я, то заявила бы этим сенаторам: «Значит, вы не хотите спасать жизни американцев в Пакистане? Ладно, в таком случае давайте привозить к дверям вашего кабинета все черные мешки с телами убитых американцев, которые доставляют оттуда, — согласны?»

Жук сглотнул слюну.

— Да, жаль, мы до такого не додумались, — сказал он и подумал: Кришна-Мишна, интересно, чем эта женщина посыпает себе гранолу за завтраком? Может, порохом? Взрывчаткой?

Он вдруг заметил, что разглядывает ее обтянутые чулками ноги — длинные, как мемориал Джорджа Вашингтона. Смутившись, он поднял глаза и увидел, что она улыбается.

— Ничего, ничего. Мне нравится, когда мужчины любуются моими ногами. Я и сама знаю — они стоят того. Хорошо, мистер Макинтайр, довольно фривольной болтовни. Какова истинная цель вашего визита?

— Ну, — сказал Жук, — как я уже упоминал по телефону…

— Я помню, о чем вы говорили по телефону. Я спрашиваю вас — о чем идет речь.

— Я не уверен, что вполне понимаю вас.

— Вы сомневаетесь, что я справляюсь с домашним заданием?

— Мисс Темплтон…

— Называйте меня Энджел. Когда-то я была Анджелой, но потом чуть-чуть изменила это имя. Оно было слишком девчачье. Продолжайте. — Она поглядела на часы. — Я не то чтобы вас тороплю. Просто я жду звонка от Генри. Киссинджера.

— Да, меня уже предупреждал об этом ваш сержант Рэмбо.

— Майк? — рассмеялась она. — Он был в команде ребят, которые…

— Которые что?

— Которые поймали Бен-Ладена. Только, пожалуйста, не говорите ему, что я вам рассказала. Вообще-то я не охотница окружать себя «тяжелой артиллерией» из телохранителей, но сюда периодически поступают угрозы расправиться с нами. Такой вот геморрой. В течение этого месяца нам дважды приходилось эвакуировать все здание. Было бы проще разместить наш офис в бункере где-нибудь в Вирджинии, но я не любительница сетевых ресторанов. — Она всмотрелась в Жука. — С вами все в порядке, мистер Макинтайр? Вам, похоже, нехорошо.

— Нет, все нормально, — отозвался Жук. — Просто…

— Не хотите ли какого-нибудь успокаивающего напитка? Чая с молоком и специями? А может, растереть вас горячим полотенцем? У нас тут есть своя тайская массажистка. Она делала массаж королю Прамашембатаваббу. Она просто чудеса творит. Очень помогает мне от узлов. Они у меня вот здесь.

— Давайте, я лучше сразу перейду к делу.

— Хватит прелюдии?

— Чтобы не тратить лишних слов: Китай, — сказал Жук.

— Китай, — повторила она.

Жук кивнул.

Энджел фыркнула.

— О боже, только не натравливайте меня на Китай. Вы видели последние данные о развитии их военного флота? У них только что появилось пять новых эсминцев с управляемыми снарядами класса «Луху». И что — как, по-нашему, — они собираются с ними делать? Не мне, конечно, об этом рассуждать, но до меня доходили сведения, что им удалось взломать сервер Военно-морского флота США и скачать оттуда систему TR-46–2. Пираты! Вы, наверное, тоже их ненавидите? Одно хорошо: из-за того, что они все крадут, сами делаются немыми. Боже упаси, чтобы они додумались что-то придумывать самим!

Жук изобразил озабоченное понимание, хотя и понятия не имел, что такое TR-46–2.

— Неужели? — переспросил он. — Вот это да!

— Я уже говорила: только не натравливайте меня на Китай!

— Я читал вашу статью в «Уолл-стрит-джорнал» за прошлый месяц, — сказал Жук, — где вы призывали изгнать китайцев из Совета Безопасности ООН, если они не прекратят помощь Северной Корее. Сильно написано.

Энджел пожала плечами.

— Я уже устала слышать, что двадцать первый век будет «Веком Китая». Может быть, кто-нибудь объяснит мне — ради бога, — почему Америке отведен всего один век? Кто решил, что это будет их веком? Какой-нибудь профессор из Йейля, глубокомысленно посасывающий большой палец? Вот еще!

— Я целиком разделяю ваши чувства. Меня очень воодушевляют ваши слова.

— Все, что нам остается, — это раболепно гнуть спины. Вы слышали, что сказал на прошлой неделе министр торговли? Меня едва не вывернуло наизнанку.

— Да, это прискорбно, — кивнул Жук.

— Но чего еще можно было ожидать? Мы уже де-факто превратили Китай в «Банк Америки». Что нам теперь делать? Попросить их — с умильной миной: «Пожалуйста, ведите честную игру! Пожалуйста, прекратите кражу интеллектуальной собственности»? «Пожалуйста, не вооружайте Иран»? «Пожалуйста, не наносите вред окружающей среде»? «Пожалуйста, не вторгайтесь в Тайвань»? А тем временем эти безмозглые белки, — пигмеи, все до одного! — на Капитолийском холме урезают и урезают оборонный бюджет!

— Энджел, — сказал Жук, — именно потому я и пришел сюда.

Она поглядела на него.

— Ну так рассказывайте, Жук. Чем могу помочь?

— Я возглавляю фонд под названием «Пантихоокеанские решения». Наше правление считает, что пришло время — давно уже пришло время — сосредоточить внимание нашей страны на ситуации с Китаем. Точнее, на китайской… м-м…

— Угрозе?

— Да! Именно — на угрозе.

Энджел мелодично рассмеялась.

— Ах, Жук! ИПК сосредотачивается на этом уже многие годы. Но скажу вам начистоту: это ох какая нелегкая задача. Американцам просто… — тут она тяжело вздохнула, — просто начхать! — И добавила доверительным тоном: — Я могла бы ознакомить вас с планами на случай чрезвычайных обстоятельств, которые мы помогали разрабатывать РК…

— РК?

— Республике Китай. Тайваню?

— Ах да, конечно.

— Планы по сохранению окружающей среды после военного вмешательства.

— Ого, — проговорил Жук. — Звучит жутковато.

— Еще бы.

— Итак, — сказал Жук, — как вы полагаете, мы могли бы с вами сработаться?

Энджел откинулась на спинку кресла.

— Безусловно, ваше предложение заслуживает рассмотрения. «Пантихоокеанские решения». Я не знакома с этим фондом. Он базируется…

— В Вирджинии. Прямо напротив, на другом берегу реки.

— Конечно, мне необходимо кое-что проверить.

— Разумеется. Но я сразу могу сказать: наше правление предпочитает оставаться в тени. Не удивлюсь, если вы ничего о нас не разузнаете. Скажу только одно: мы — американские патриоты. И у нас глубокие карманы. Деньги не будут проблемой.

Энджел улыбнулась.

— Деньги являются проблемой только тогда, когда их нет. Уф — да это плагиат, а? Похоже, я сейчас почти процитировала Оскара Уайльда. Скажите мне, Жук, а вы по-прежнему поддерживаете добрые отношения с «Гроуппингом»?

— О, мы не разлей вода. Я хочу сказать — мы остаемся лучшими друзьями.

Она кокетливо вздернула бровь.

— Тогда что вы можете мне сказать про Тельца?

У Жука расширились глаза, невольно выдавая его с головой. Он попытался вывернуться, переспросив:

— Про Тельца? А что это?

Энджел улыбнулась с притворной скромностью:

— Я ведь уже говорила вам: я живу не в пещере.

— Ну, — Жук поерзал в кресле, — тут, боюсь, вы ставите меня в неловкое положение.

Энджел, не отводя взгляда и наклонив голову, слегка улыбалась.

— Да?

— Это большой секрет.

— Ну-ну. Разве я похожа на девственницу?

— Нет, я бы не сказал. — Тут он покраснел. — Простите, я не имел в виду…

— Ладно, бросьте. Итак, Телец. У него что — есть рога и хвост? Он храпит и топчет пьяных туристов в Памплоне? О каком быке идет речь?

— Ну, — произнес Жук с заговорщическим видом, — одно могу вам сказать наверняка: он чертовски опасен.

— Люблю опасности. Продолжайте.

Жук обвел взглядом кабинет.

— Тут всё чисто?

— Здесь убирают два раза в неделю.

Жук перевел дух. Придумай что-то! Что угодно! Наконец он сказал:

— Ну, раз у вас и так имеется доступ к совершенно секретным сведениям… И все же, я бы хотел услышать от вас, что наш разговор носит абсолютно конфиденциальный характер.

Энджел закатила глаза.

— Это… — мысли Жука лихорадочно метались, — в общем, это связано с перегруппировкой молекул.

— Молекул? — Энджел удивленно уставилась на него.

Жук наклонился вперед и прошептал:

— Скорее всего, рассказав вам об этом, я подвергаю опасности и свою, и вашу жизнь.

Почему эта фраза кажется ему знакомой? И Жук вдруг вспомнил, где она ему уже встречалась: во втором романе из его трилогии «Армагеддон». В той сцене, где майор Бак «Турок» Макмастер раскрывает старшему уорент-офицеру Беатрис «Попрыгунье Бетти» О’Тул местонахождение мюонной бомбы, которую он заложил под президентский дворец в Тегеране.

Жук проговорил серьезным тоном:

— Я не стану притворяться, будто разбираюсь в науке. Но это связано с субатомными частицами. С мюонами.

Энджел нахмурилась.

— Интересно, что это — нейтронная бомба нового поколения? Старая добрая нейтронная бомба — та уничтожает только людей, а не имущество. Москва заклеймила ее как «идеальное оружие капиталистов».

— Про это я ничего не знаю. Я в основном маркетингом занимаюсь.

— Мюоны, — протянула Энджел. — Мюоны. Ну что ж.

— Вы будете благоразумны?

— В отношении меня можете не тревожиться, мистер Макинтайр, — сказала Энджел.

— Разумеется, идея не в том, чтобы применять ее. Речь идет о сдерживании.

— Ну, мы тут, в ИПК, отнюдь не вопросами сдерживания занимаемся.

— Да, я читал вашу книгу. «Не контрудар, а просто удар». Очень бодрящее сочинение.

— Ну, как мы тут любим говорить, капелька предупредительности стоит целого фунта обогащенного урана. Ну, не верх ли тщеславия — цитировать саму себя?

— Мне не терпится начать работать с вами, — сказал Жук.

В этот момент из селектора раздалось сообщение:

— Доктор Темплтон, вам звонит доктор Киссинджер.

— Скажите ему, что я перезвоню позже.

Глава 4

«Разор»

В пятницу вечером, сидя в машине, Жук весело насвистывал. Он старался ехать окольными дорогами — учитывая, что Вашингтон занимал горделивое второе место в рейтинге американских городов, отражавшем катастрофическое состояние дорожного движения.

Жук спешил. После встречи с Энджел Темплтон он ощущал странную взвинченность. В точности такое же чувство появлялось у него, когда работа над романом шла на ура. Ему пришло в голову, что Телец — что бы там ни скрывалось за этим словом — очень даже пригодится ему для трилогии. Сегодня же, после обеда, он собирался засесть за ноутбук и выдать подряд несколько страниц. Он мысленно представил себе, как перенести сцену с мюонной бомбой из 2-го тома в 3-й. И выстроить вокруг нее новую сюжетную линию. Можно вообразить, какой она вызовет фурор.

Он поглядел на спидометр. Тпру! Притормози-ка.

— Ну, вид у тебя очень жизнерадостный, — заметила Минди с нотками легкого разочарования в голосе.

— Отличный день был. Просто превосходный. — Жук поцеловал жену. — Ну, а ты как?

Минди тяжело вздохнула — от нее будто повеяло мировой скорбью.

— Уолтер, тебе просто необходимо поговорить с Пекфассом. Я сама пробовала. Но от него нельзя ничего добиться. Абсолютно ничего. Он никак не может взять в толк, что я хочу узнать причину этого ужасного запаха. И вообще, я не понимаю половины из того, что он бормочет. Эти его зубы! — Минди содрогнулась.

Жук принюхался.

— Я не чувствую никакого запаха. Кроме твоих духов. Мр-р-р-р!

— Запах то приходит, то уходит. Уж поверь мне. Воняет из леса за болотом. Я сама не отваживаюсь туда идти — в это время года там полно змей. Что я все-таки разобрала из слов Пекфасса — так это то, что на днях он убил там водяного щитомордника. Лучше надень сапоги с высокими голенищами — они самые надежные.

— Я тоже не собираюсь туда идти, — возразил Жук. — Мне кажется, змеиные укусы — не самое лучшее дополнение к пятничному вечеру. Впрочем, спасибо за предложение.

— Ну, тогда тебе придется поговорить с Пекфассом. Он или совсем обнаглел, или окончательно спятил. К слову сказать, твоя маман…

— Мин! А вот это уже некрасиво.

— Я пошутила. Или мы где-то потеряли мистера Чувство Юмора? Хотя, по-моему, пришло время для серьезного разговора.

— Какого еще разговора?

— Не разыгрывай тупость, Уолтер.

— Я не собираюсь выставлять маман из дома. Разговор окончен.

— Ты даже и половины дня здесь не бываешь. Все на меня наваливается.

Жук рассмеялся.

— Да и ты тут половины дня не бываешь. Послушай, детка, сейчас вечер пятницы. У меня была тяжелая неделя. Я хочу выпить. Я хочу поесть. — Он обнял ее. — Я хочу… тебя. Р-р-р-гам!

— Мне завтра вставать очень рано.

— В таком случае — стоит взяться за дело пораньше.

По этой части у Жука не было никаких оснований для жалоб. Пускай Мин и держалась немножко как снежная королева, но в постели устраивала такой жар, что чуть простыни не загорались. Неужели это правда — из-за верховой езды? Жука все чаще преследовали навязчивые картины — как он занимается сексом с герцогиней Корнуольской. Уж лучше бы ему не попадалась на глаза та статейка в приемной дантиста.

Потом Мин занялась ужином. Жук приготовил себе «старомодный» и уселся на свой любимый насест — на крыльцо дома. Успокоив сердце (и прочие органы), он оглядел свой уголок мироздания. Был безукоризненный вечер раннего лета. В воздухе летали стрекозы. Казалось невероятным, что полтора столетия назад этот же пейзаж был театром военных действий, кровопролитных и разрушительных.

Как раз в ту секунду, когда Жук об этом подумал, в поле зрения у него показалась какая-то фигура верхом на лошади. Причудливое зрелище. Вот прорисовались очертания шляпы, меча. Жук со смущением и симпатией всматривался в брата. Он нелеп, да, — но в этой нелепости есть свое очарование. Если бы не блестящая немецкая машина, припаркованная у дома, можно было подумать, что открывшаяся его глазам картина напоминает, скорее, 1860-е годы.

Бьюкс выпрямился на лошади, снял шляпу, улыбнулся брату, сидевшему на крыльце, и отсалютовал:

— Привет от генерала Ли!

Жук отсалютовал в ответ.

— Ты опоздал, — ответил он. — Здесь побывали солдаты Шеридана. Они подожгли дом, надругались над женщинами и украли столовое серебро. По счастью, наши преданные рабы затушили пожар.

Бьюкс спешился, снял свои кавалерийские перчатки и хлопнул ими себя по бедрам, подняв крошечные пылевые бури.

— Они оставили что-то из выпивки?

— Они выдули все Монраше.

— Черт подери этих янки! — сказал Бьюкс. — Жить не могут без этого белого бургундского.

— Война — это сущий ад. Но, кажется, осталось немного виски. Ступай, налей себе немножко, а потом возвращайся и позабавь меня своими бреднями. Да постарайся врать красиво!

Бьюкс вернулся со стаканом, отстегнул саблю и уселся рядом с братом.

— Длинный день выдался. Скоро годовщина Геттисбергского сражения — первое июля. Нас ждет большая работа.

Братья немного посидели молча, любуясь вечером. Появились первые светляки — феи с сигнальными огоньками.

— Ты только не пойми меня неправильно, — сказал Жук, — но ты и твои ребята — вы хоть задумываетесь иногда о том, что сражаетесь на стороне рабов?

— Ну, старший братец, ты же понимаешь: война велась совсем не из-за этого.

— Да? А из-за чего же тогда? Напомни-ка мне.

— Ну, да ты и сам все знаешь. Солдат-янки беседует с пленным южанином. Спрашивает его: «Почему вы так нас ненавидите, мятежник Джонни?» А Джонни-мятежник отвечает: «Потому что это наша земля. А вы на ней стоите».

Жук отпил еще глоток своего коктейля.

— Ну, вот мы — янки, и мы здесь, на этой земле.

Бьюкс пожал плечами.

— Ну, ты меня понял.

Они наблюдали за тем, как удлиняются тени.

Жук сказал:

— Мин жалуется, что тут со стороны болота доносится какой-то ужасный запах. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Ну, на то оно и болото, чтобы вонять.

— Но она уверяет, что это какой-то особый, химический запах. С Пекфассом все в порядке? Он там случайно не устроил какую-нибудь лабораторию по изготовлению денатурата или что-нибудь в этом роде?

— С Пекфассом? В порядке? Да он всегда был «не в порядке» — такой уж уродился.

— Это я знаю. Но Мин говорит, что он в последнее время стал какой-то раздражительный. Обидчивый, что ли.

— Может, он опять со своего старого фургона грохнулся. Ты бы лучше пожалел старика.

— Бьюкс, — сказал Жук. — Я не просто его жалею. Я содержу его. Кормлю и одеваю. Я мог бы найти себе и более вменяемого смотрителя в доме для умалишенных.

— Кстати, Белла проломила ступеньку лестницы.

Жук вздохнул.

— Этой девице пора сбрасывать вес.

— Да уж! Так она скоро всю лестницу обрушит.

— Она почти единственный человек, на которого маман не огрызается. Я загляну к ней после обеда. Как она?

— На днях требовала, чтобы я отвез ее на избирательный участок.

— Это в июне-то?

— Заявила, что хочет проголосовать. За Эйзенхауэра.

Жук задумался.

— Вот что значит болезнь Альцгеймера! В молодости она всегда была за Стивенсона.

Бьюкс понизил голос.

— По-моему, Минди не очень-то довольна нашим уговором.

— Знаю.

— Я слышал, как она говорила по телефону. Нет-нет, я не подслушивал — просто зашел за чем-то на кухню. Но, кажется, она разговаривала с кем-то по поводу приюта.

— Я никуда не собираюсь отправлять ее, Бьюкс. Ни в какое учреждение.

— Да я тебе ничего такого и не предлагал. Я просто заметил, что твоя жена отнюдь не в безумном восторге от нынешнего положения дел.

— Моя жена может катиться…

— Катиться? Куда катиться?

Позади них стояла, скрестив руки, Минди.

— Дорогая! — изображая радостный энтузиазм, выкрикнул Жук. — Я рассказывал Бьюксу, что ты так прекрасно катаешься на лошади, что запросто перепрыгнешь через любой забор. Какой угодно высоты, в каком угодно месте. Ты так прыгаешь…

— Вот как? — холодно сказала Минди. — Спасибо за комплименты, дорогой.

— Ужин еще не готов? Я бы съел целую лошадь! Бьюкс, ты поужинаешь с нами?

— Нет! — поспешно ответил Бьюкс и вскочил на ноги. — Мне нужно отвести Канцлера на ночь в конюшню. Но за предложение — спасибо. Пока, Мин.

Жук и Минди поедали ужин в молчании.

Наконец Жук искательно произнес:

— Дорогая?

Минди подняла глаза от салата из руколы с грейпфрутом и орешками пинии.

— Что. — Без вопросительной интонации. Просто что.

— Я — кретин. Извини.

— За что? За то, что ты рассказывал брату, как здорово я скачу?

— Мин!

— Нет, Уолтер, — ответила она, вытирая губы салфеткой, — я, правда, не понимаю, какого ответа от меня ты ждешь.

— Я просто почувствовал потребность как-то защитить маман.

Минди отложила в сторону вилку и нож. На глазах у нее показались слезы.

— Я стараюсь, Уолтер, ты же сам знаешь. Я действительно стараюсь, как могу.

— Я знаю это, детка. Ты…

— Очень нелегко управляться с этим домом.

— Знаю, детка.

— Когда мы только говорили о том, как хорошо было бы жить в деревне, я и вообразить не могла, что окажусь в каком-то трейлерном парке.

— Сад смотрится отлично.

— Я же не занимаюсь садом!

— Знаю, зато ты отлично управляешь всеми этими милыми мексиканцами.

— Сейчас я очень волнуюсь. Я вот-вот буду проходить квалификацию. Мне нужно сосредоточиться.

— Я очень горжусь тобой. Кстати, как ведет себя новая лошадь? — Жук сказал себе: Никаких шуточек про сухожилия. — Как она… в своем лошадином деле?

— Конечно, это не Лаки Страйк.

Как ему, интересно, реагировать на такое недовольное замечание? Я отвалил за нее двести двадцать пять тысяч долларов — и «это не Лаки Страйк»? Прекрасно. Чудесно. Очень рад это слышать.

— Вот как! Очень жаль.

— Сэм, похоже, считает, что она еще подтянется, — сказала Минди, — но я сомневаюсь. Во всяком случае, я стараюсь, как могу.

— Я уверен — ты просто…

— Белла проломила лестницу.

— Бьюкс говорил мне. Я еще удивился — что это там внизу натянута желтая лента, какими обычно огораживают место преступления.

— Я произвела подсчеты. Нужно восемнадцать тысяч.

Жук моргнул.

— Восемнадцать тысяч? Это за одну-то ступеньку?

— Уолтер, скоро вся лестница провалится. Ее строили не для слонов.

Жук вздохнул.

— Ладно. Разберусь с этим завтра утром.

— Она сейчас там, наверху. Наверное, смотрит очередное реалити-шоу для кретинов. Разве это хорошо для твоей матери? Правда, она вряд ли замечает, что там на экране. Уолтер, я так больше не могу. Меня достает все это.

— Может, поговорим об этом завтра утром?

— Ближайшие соревнования — очень важное событие. Если я войду в команду, то полечу в Китай.

Жук поглядел на жену.

— В Китай? А что там такое затевается — в Китае?

— Ах, Уолтер, да я же тебе рассказывала пару месяцев назад. Ты никогда не слушаешь.

— Извини, детка. У меня не голова, а решето. Напомни — что там такое?

— Кубок Тан. Ну, Тан — в честь династии Тан. Помнишь знаменитых терракотовых коней?

— М-м… нет, но не важно.

— Ну, они очень знамениты. При династии Тан уделялось большое внимание разведению лошадей. Китайское правительство решило устроить спортивные состязания в честь этой династии — в августе, в Сиане. Сиань был тогда столицей государства. Это станет грандиозным международным событием в конном спорте. Съедутся команды со всего мира. Очень, очень важное событие. И если я пробьюсь в команду, то поеду туда. И буду представлять нашу страну.

Жук лихорадочно соображал.

— Вот это да, — сказал он несколько неопределенно.

— Ты, похоже, не очень-то рад?

— Да нет, что ты. Я рад. Китай… Китай — большая страна. Это точно. Вроде это де Голль говорил, что Китай — «большая страна, полная китайцев»?

— Ты о чем, а?

— Да так, ни о чем.

— Ты же хочешь, чтобы я пробилась к успеху?

— Конечно, хочу, дорогая. Только…

— Что?

— Там у них нарушение прав человека. Площадь Тяньаньмэнь. Тайвань. Тибет. Понимаешь…

— Да какое отношение всё это имеет к Кубку Тан?

— Пожалуй, никакого, — ответил Жук жизнерадостным тоном, трубя отступление. — Пожалуй, тут речь идет о налаживании связи. Мы, так сказать, протянем друг другу руки через океан. И все такое.

Минди с раздражением поставила посуду в раковину и ушла, громко топая. Жук отметил, что у его жены появился уникальный талант — топать в одних чулках.

Он вымыл посуду.

Ну почему именно Китай? Ему придется вести себя очень тихо и не высовываться. В принципе, с этим можно справиться. На передовой будет Энджел — возглавлять атаку, так сказать.

Он поднялся по черной лестнице в комнату маман. Рядом с ней сидела Белла — обе купались в голубом свете от телевизора. На экран Жук нарочно не стал смотреть.

— А вот и мистер Мак, — приветливо проговорила Белла. Ее платье спереди все было обсыпано крошками чипсов-начо. — Ма, взгляните, кто пришел. Это мистер Уолтер. Ваш сын.

— Какой еще Уолтер?

Жук попытался поцеловать мать.

— Не прикасайся ко мне!

— Мама, это я, Уолтер.

— Мне плевать, кто ты такой. А ну поди прочь от меня. У меня есть ружье.

— Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи и сказать, что люблю тебя.

— Где оно? Где мое ружье? Ты не брал моего ружья?

— Твое ружье у Бьюкса, мама. Помнишь? Он взял его починить.

— У Бьюкса? Что это за имя такое — Бьюкс?

— Послушайте, Ма, — вмешалась Белла. — Почему вы все время придираетесь к мистеру Уолтеру? Он — ваш сын.

— Где мое ружье? Дайте мне мое ружье. Я сейчас прострелю ему башку.

— А ну-ка угомонитесь, Ма, — сказала Белла командирским голосом. — Если вы не угомонитесь, я выключу телевизор. Да-да — возьму и выключу.

— Спокойной ночи, мама, — сказал Жук. — Я люблю тебя.

— Если ты опять сюда явишься, я тебя пристрелю. Где мое ружье?

Жук спустился по черной лестнице, которая тоже как-то зловеще поскрипывала.

Он забрался в свою «келью», налил себе стаканчик спиртного на ночь, сел и раскрыл ноутбук. Экран засветился, открылась домашняя страничка Yahoo. Жук на мгновенье задумался, а потом набрал в строке поиска «Приюты для больных с синдромом Альцгеймера в округе Раппаханок, Вирджиния». Он уже собирался нажать «ввод», как вдруг заметил среди заголовков новостей строчку: УХУДШЕНИЕ ЗДОРОВЬЯ ДАЛАЙ-ЛАМЫ ПРИВЕЛО К ОТМЕНЕ ВСТРЕЧИ С ПАПОЙ РИМСКИМ.

Жук просидел за компьютером до двух часов ночи, отслеживая новости.

Он проснулся в восемь утра. Минди давно ушла. Жук позвонил по мобильному Энджел. Она инструктировала сына — тот играл в футбол.

— Секундочку, — сказала Энджел. — Барри, золотко! Не отпускай мяч! Не отпускай мяч! Мяч! Бей по нему! Бей по мячу! Барри! БЕЙ ПО МЯЧУ!

Глава 5

Это же «Эврика!»

Энджел отказалась — отказалась категорически — встречаться с Жуком в выходные. По-видимому, у нее было свое правило, касавшееся выходных: они целиком и полностью посвящались восьмилетнему Барри Голдуотеру Темплтону.

Сейчас было утро понедельника, и Жук сидел в машине Энджел, ехавшей на телестудию. За рулем был ее телохранитель, Майк Бёрка. На коленях у Энджел лежал конспект, и она быстро-быстро перелистывала страницы.

Жук написал и передал ей записку: РАЗГОВОР КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ. РЭМБО — О’КЕЙ?

Энджел написала в ответ: КОНЕЧНО.

Жук заговорил, но почти шепотом:

— Согласно последним сводкам, он все еще в больнице, в Риме. Говорят, что с ним все в порядке. Что это просто расстройство желудка. Из-за несвежих моллюсков, из-за римской водопроводной воды, из-за чего угодно. Проводят анализы.

— Угу, — промычала Энджел, не отрываясь от своего конспекта.

Жук умолк, а потом спросил:

— Тук-тук, тут есть кто-нибудь?

Энджел смерила его ледяным взглядом.

— Знаете, я умею решать несколько задач одновременно.

— Я хочу сказать — это могло бы стать находкой. Подарком от богов — покровителей пиара.

— Это просто расстройство желудка, — сказала Энджел, снова углубляясь в конспект. — Какая еще «находка», какой «подарок»?

— По-вашему, стали бы отменять визит к Папе из-за банальных неладов с животом? Что — ему не могли дать какого-нибудь «Пепто-Бисмола» или имодиума?

Энджел вздохнула.

— Неужели вы хоть на секунду можете вообразить, что Его Святейшество, чертов Далай-лама, духовный лидер двадцати миллионов, отправился бы на встречу с Его Святейшеством Папой Римским, духовным лидером миллиарда верующих, рискуя его случайно заблевать? Вернитесь на землю.

— Я все это понимаю, — ответил Жук. — Но, предположим, поползут слухи, что это вовсе не расстройство желудка. И что его пытались отравить?

— Кто?

— Может быть, вы хоть пару секунд меня послушаете? Китайцы. Кто же еще?

— А им это зачем?

— Вы шутите? В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, после того как Китай вторгся в Тибет и захватил его, туда вернулся панчен-лама — лама номер два, вице-лама, запасной лама, или как его там. Необдуманный шаг. Он произнес речь о том, какие гады эти китайцы, что захватили Тибет. Очень необдуманный шаг. А через пять дней он умер. От… — тут Жук изобразил пальцами большие кавычки, — …«сердечного приступа». Так что китайцам не впервой устранять лам.

— Но это же было в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, — возразила Энджел.

— Вы хотите сказать, что тоталитарные правительства отказались от практики политических убийств? Посмотрите-ка на русских. Они каждые две минуты кого-нибудь травят. Помните того сукина сына, бывшего кагэбешника — Литвиненко? До которого они в Лондоне добрались? Подсыпали ему в чай «полоний-210». Бедняга просто расплавился. Жуть!

— Так что вы предлагаете? Запустить слухи, будто Пекин попытался отравить его по пути на встречу с Папой Римским?

— Наконец дошло? Ну да, именно.

— Ладно. А что мы предложим в качестве доказательств?

Жук ухмыльнулся:

— Кому нужны доказательства, когда есть интернет?

— Значит, мы напишем на вашей страничке в Facebook, что злые китаёзы-коммуняки попытались его отравить. А дальше? Вы надеетесь, что это станет хитом вечерних новостей?

— Ну, хорошо, некоторые детали нужно тщательно продумать. — Жук наклонился к Энджел. Теперь он ощущал запах ее духов. — В пятницу я до петухов засиделся в поисках информации. Далай-лама — это единственная связанная с Китаем тема, к которой американцы действительно неравнодушны. Права человека? (Ззззз.) Ужасные условия труда на китайских фабриках? (Ззззз.) Где мой айпад? Глобальное потепление? (Ззззз.) Тайвань? Это что — какой-то роман Джеймса Клавелла? (Ззззз.) Когда вы в последний раз слышали, чтобы кто-нибудь говорил:

«Мы должны начать с Китаем войну из-за Тайваня»? Но — Далай-лама? Американцы души в нем не чают! Его весь мир любит! Да и как его не любить? Это такой семидесятипятилетний душка в очках, в сандалиях и шафрановой мантии, это объятия, мандалы, мир и гармония, реинкарнация и нирвана, и все такое прочее. Мы налюбоваться на него не можем. И вот, если американской публике скажут, что эти коварные, злобные, подлые свиньи-коммунисты из Пекина… — Жук понизил голос, — подсыпают ему какой-нибудь мышьяк, или какой-нибудь радиоактивный порошок в ячье масло… Вы не верите, что это вызовет маленькую вспышку гнева в массах нашей общественности?

Энджел сняла очки и задумчиво поглядела в окно.

— Запустить такую «утку» — не проблема, — сказала она. — Но ведь окружение Далай-ламы опровергнет ее. Я не специалист по тибетскому буддизму, но можно догадаться, что они не из тех, кто радостно подхватит эти лживые обвинения.

— Но в этом-то и вся красота! — возразил Жук. — Разумеется, они будут все отрицать. Потому что они проповедуют мир и всепрощение и всегда подставляют вторую щеку. А между тем — мировая общественность кипит негодованием! А что же Пекин? — Жук усмехнулся. — Пекину приходится много раз выступать с заявлением: «Мы не пытались отравить Далай-ламу!» Энджел, это же бросок мяча в корзину в прыжке!

— Не надо таких выражений. Пожалуйста.

— Хорошо. Результативный удар.

Она снова надела очки.

— Пожалуй, что-то в этом есть.

Жук взмахнул руками, изображая гневное нетерпение.

— Я приношу вам формулу: E равняется mc2, а вы говорите: «Пожалуй, что-то в этом есть»? Энджел, это же — «Эврика!». А ну-ка, подвинься, Архимед!

— Ладно, мы еще поговорим об этом. А пока мне нужно сосредоточиться. Меня сейчас настоящая групповуха ждет.

В пятницу, во время радиопередачи в прямом эфире, давая интервью по поводу своей статьи «Скорей грохнем по Ирану» в журнале неоконсерваторов, Энджел назвала главу движения «Матери против военных действий» (МПВД) «охочей до прессы ведьмой». А теперь она ехала в телестудию давать разъяснения по случаю этого выпада, который вызвал настоящее цунами возмущения.

Бёрка сообщил ей, что телевизионщики ожидают появления сотен разъяренных людей перед входом в студию. Некоторые собирались забросать Энджел «Пурпурными сердцами»[17] своих сыновей и дочерей — настоящий сюжет для дьявольской фотосессии. У входа выставили дополнительную охрану. Энджел собиралась проникнуть в студию с черного входа, через подвальный этаж.

— Когда тебя вынуждены проводить через черный вход, — заметила Энджел, — вот тогда-то ты и понимаешь, что хорошо справляешься со своими обязанностями.

Жук на время умолк, чтобы не мешать ей сосредоточиться, а сам продолжал прокручивать в уме различные сценарии.

— Радиоактивный порошок… в плошку риса? — бормотал он. — Какое поразительное соседство. Радиоактивный порошок. И плошка риса.

Энджел, не поднимая глаз, проговорила:

— Позволю себе заметить — когда съедаешь радиоактивный порошок, то умираешь. Чудовищной смертью.

— Ну и?

— Но он-то не превращается в живую, светящуюся в темноте лаву-лампу. Он-то не плавится. Он не умирает. Тогда растолкуйте мне, какой смысл заявлять, например: «Ему в рис подсыпали радий»?

Жук задумался.

— На него покушались… Но порошок… испортился. Он ел рис из другой плошки. Убийцы еще повторят покушение.

— Ради бога!

— Или нет, — сказал Жук. — Яд должен быть растительным. Да, да! Конечно. Китайцы же отлично разбираются в разных травах, растениях. У них множество книг о травах. Нам только нужно выяснить: какой из растительных ядов — самый смертельный. А какие у них еще могут быть яды? — И он принялся бормотать: — Крылья летучих мышей. Тигровые когти. Тигровый пенис.

— Жук! Помолчите, пожалуйста, а? Мне нужно это все прочесть.

Жук схватил Энджел за руку.

— Придумал! Панда.

— О чем это вы?

— Они извлекли смертоносный фермент из мертвой панды, из ее… печени. Да. Они убили панду. О-о, как я все ловко придумал! Одним ударом — двух зайцев. Американцы просто сдвинуты на пандах. Каждый раз, когда простужается панда в Национальном зоопарке, журналисты начинают нести круглосуточные дежурства: Это репортаж из Национального зоопарка. Температура у Пин-Пин поднялась до сорока градусов! Президент обратился к американцам: молитесь о ее выздоровлении. Да. Эти подлые свиньи убили панду — детеныша панды! — и извлекли из ее организма смертельный фермент. Для того чтобы отравить Далай-ламу. — Тут Жук откинулся на автомобильное сиденье, выражая своим видом творческое истощение.

— Бред, — сказала Энджел.

— Зато какой бред!

— О боже, — простонала Энджел.

— Что такое?

— Ее отец. Черт возьми!

— Чей отец?

— Этой ведьмы. — Энджел тяжело вздохнула. — Ранен. При Иводзиме[18]. — Энджел с отвращением взмахнула руками. — Да, мне просто невероятно везет.

— А кстати, почему вы обозвали ее ведьмой?

— Потому что она вставляет нам палки в колеса. Неужели вам и правда нужно это объяснять?

— Она производит довольно приятное впечатление. Нельзя же, в самом деле, винить ее за то, что она скорбит о гибели сына.

— Она оппортунистка. Она выступает с циклом лекций и зашибает огромные деньги.

Жук поглядел на Энджел.

— Можно дать вам совет? Не говорите об этом на телевидении.

— Она огребает двадцать пять кусков за одно выступление!

— Может быть, лучше просто сказать, что то замечание про ведьму было вырвано из контекста, и всё?

— Извиняться? Я не собираюсь извиняться перед этой актерствующей профессиональной плакальщицей!

— Ну, просто скажите, что были слишком эмоциональны, ведь все мы подвержены эмоциям, и так далее, и тому подобное. Ее сын погиб, сражаясь за великое дело, и так далее и тому подобное. Ну, и все, кончайте с этим — и вперед, на Пекин!

— Она первая начала.

— Энджел! Вы называете ее оппортунисткой за то, что она выступает против войны. Я бы сказал, это вы первая начали.

— «Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь». Уинстон Черчилль.

— Отлично. Тогда обзовите ее актерствующей и так далее. Да почему бы просто не перегнуться через стол и не влепить ей пощечину? Слушайте, нам нельзя медлить — пока что наш душка еще лежит в римской больнице. А то, не успеем мы и глазом моргнуть, он уже полезет обниматься с Папой Римским. — Жук вдруг умолк. — Погодите. Мы даже можем заявить, что эти гады собирались их обоих на тот свет отправить. И Далай-ламу, и Папу. Гм! Китайцы же ненавидят католиков. Они то и дело бросают в тюрьму какого-нибудь епископа, который выслушивает исповеди или раздает облатки.

Машина завернула за угол. Энджел тяжело вздохнула.

Действительно, толпа собралась внушительная. Включая конную полицию.

— Копы на конях! — сказал Жук. — Ваш выход, мадемуазель.

Бёрка быстро обогнул угол и затормозил у наклонного въезда в подвальный этаж. Там стояли и явно нервничали полдюжины охранников и полицейских.

— Темплтон?

Бёрка кивнул.

— Въезжайте. Мы стараемся никого не допускать к этому входу, но тут столько недовольных собралось!

Энджел открыла пудреницу и подкрасила губы. Потом защелкнула ее.

— Добро пожаловать в мир Энджел Темплтон, — сказала она.


Два часа спустя они с Жуком были уже в Институте постоянных конфликтов. Энджел казалась бледной — даже под слоем телевизионного грима. Она залезла в холодильник под баром, вытащила бутылку охлажденной водки, наполнила наполовину две рюмки, одну вручила Жуку.

— Обычно в такое время я не пью, — сказала она, — но сейчас выпью.

— Вы отлично выступили, — сказал Жук. — Правда. — Он отхлебнул водки. — У них что, всегда там столько охраны, внутри студии?

Энджел одним махом осушила рюмку.

— Уф! Как-то раз я жутко напилась вместе с высоким чином из ПВО Финляндии! Да, финны — мастаки по части выпивки. — Она перевела дух. — Ну, я высказала все, что собиралась высказать.

— Это точно. И, должен сказать, нужна была настоящая смелость, чтобы назвать ее «наемной плакальщицей». Мне кажется, я еще никогда не видел Криса Мэтьюза в такой растерянности — он даже слов найти не мог.

Энджел покачала головой. Сколько бы она ни хорохорилась, вид у нее был побежденный.

— Может, вам лучше прилечь? — сказал Жук. — Пока вы не свалились?

— Уж поверьте — мне и не через такое еще случалось проходить. Значит, вы думаете, эта история с отравлением — то, что надо?

— Есть такая житейская мудрость: «Если тебе под силу околпачить на время какую-то часть населения, то сосредоточься именно на этой части». Да, я думаю, стоит попробовать.

— Давайте я поговорю со своими птичками. Нельзя допустить, чтобы слухи исходили отсюда. — Она на секунду задумалась. — Пускай их источником будет Индия.

— Индия?

— Индийские СМИ готовы распространять что угодно. Мы уже много лет скармливаем им всякую дрянь. А как только новость появится в тамошней газете — все начнут цитировать и повторять ее, а нам только этого и нужно.

Жук усмехнулся.

— Я чувствую, что становлюсь очевидцем великих событий.

— Величие — это ерунда, — фыркнула Энджел. — А вот смывать пятна крови — дело трудное.

— Ого… А часто вам доводилось… сталкиваться с такой задачей?

— У Барри бывают носовые кровотечения. Педиатр говорит, что с возрастом это пройдет. Я всю ночь с ним просидела. Бедный малыш. И знаете, он так этого пугается! Хочется просто обнять его и сказать: «Ну-ну, малыш, все будет хорошо. Мамочка здесь, с тобой».

Потрясающе, подумал Жук. Только что она делала отбивную из матери «рядового Райана» — и вот она уже чуть не плачет о своем малыше, у которого течет кровь из носа.

Он ощутил возбуждение. Она выглядела сегодня очень привлекательно — как-то мягче, чем обычно, женственней — без вызывающей мини-юбки, без голых ног и глубокого декольте.

Возбуждение возрастало. Ой-ой, запаниковал и спохватился Жук и отдал вырабатывающей тестостерон части тела мысленный приказ: «прекратить и воздерживаться впредь». Срочная остановка реактора!

Жук никогда не изменял Минди, если не считать одной-единственной утопленной в виски ночи в Сеуле с женщиной из вертолетной компании. А если Энджел его и соблазняла — ну, хорошо, можно честно признаться: да, она его соблазняла, — он все равно прекрасно понимал, что он для Энджел Темплтон — не пара. По сравнению с ней львы-людоеды из Цаво[19] казались хомячками. Она бы просто разгрызла его — и выплюнула хрящики.

— Ну что ж, — произнес он, поднимаясь со стула, — не буду мешать вам работать.

Черт! Неловко вышло.

Он развернулся с далеко не балетной грацией, чтобы поправить на себе брюки.

Какой конфуз. Жук почувствовал, как кровь приливает к лицу. Но так она хотя бы отливает от других частей тела.

По удивленному, слегка презрительному выражению лица Энджел он понял, что она успела заметить. А еще он понял, что это не вызвало у нее ни малейшего интереса.


Это был далеко не первый случай, когда Энджел оказывали такую вот стихийную дань уважения, сопровождавшуюся эрекцией. Напротив, у нее уже имелся большой стаж; ей много лет приходилось ограждать себя от перевозбужденных, тяжело дышащих самцов. В настоящее время таким назойливым воздыхателем был — кто бы мог подумать! — Тибор Фанон, один из научных сотрудников-резидентов ИПК — блестящий, но весьма прихотливый венгерский эмигрант. Он начал присылать ей электронные письма неуместного содержания. Более чем затруднительная ситуация. Как будто ее мог хоть сколько-нибудь привлечь мужчина, который на тридцать лет старше ее, весит на двадцать килограммов больше, чем следовало бы, с темными от никотина зубами и с пучками волос в ушах, как у барсука! Подумать только, что этот неряшливый мадьяр пытался виртуально облапать ее… Нужно поскорее как-то пресечь все это — потому что в следующем месяце ИПК соберется на ежегодную закрытую конференцию в Гринбрайере. И одна только мысль, что Фанон будет заигрывать с ней, щупая ей ножки под столом переговоров, прямо в разгар заседания по поводу военно-морской стратегии США в Ормузском проливе… нет, это уж слишком.

С той поры, как Энджел прошла стажировку в Пентагоне, она взяла себе за правило никогда (впредь) не заводить шашней на работе. Это решение она приняла в тот день, когда случайно подслушала, как две секретарши, сплетничая друг с другом, называли ее, Энджел Темплтон, словом, которое явно стало ее пентагонским прозвищем: «Шахта». Шахта! Какое унижение!

И теперь, глядя на побагровевшего Жука, пытавшегося замаскировать эрекцию, Энджел мысленно простонала: Этого еще не хватало.

Нет, конечно, он — симпатяга. Но у нее было еще одно правило: никаких лоббистов. Вдобавок, Жук женат. Энджел произвела-таки должную проверку. Они живут в каком-то здоровенном особняке где-то в лошадиных краях, в Вирджинии. Жена его — какая-то Маффи. Красотка, но такая, будто со страниц «Города и пригорода». Наверное, надевает белые перчатки перед тем, как заняться сексом.

Кроме того, Энджел могла бы найти себе партию получше, чем Жук Макинтайр. Намного лучше. И ей это почти удалось — почти! Совсем недавно — с этим заместителем министра обороны, крупным капиталистом из Калифорнии. Сколько нулей в его портфеле! Миллиардер. Этот мерзавец обещал, клялся — четыре раза, — что разведется с женой и женится на Энджел. И что же потом? Его женушка заболевает раком. Энджел думает: Отлично. А он вдруг заявляет, что не может прямо сейчас уйти от этой сучки — как бы выглядел такой поступок? Бросить жену, когда та прикована к койке и проходит химиотерапию, и убежать к этой… к Шахте. Когда-нибудь он сделается губернатором. Потерпи немного, говорил он. Пусть природа делает свое дело. Врачи предсказывают — полгода, не больше. И что же происходит потом? Эта сучка выздоравливает. Полная ремиссия. И, кстати, почему это, интересно, волосы у нее так и не выпали после химиотерапии? И вот теперь она каждый день обедает в кафе «Милано». И обжирается там за милую душу с девчонками.

— Что вы сказали, простите?

— Я сказал: пожалуй, не буду вам мешать.

— Да. Хорошо. Мы еще все обговорим. Только не надо электронных писем.

— Конечно, не надо, — ответил Жук. Электронные письма стали чем-то вроде нового лишая — от них спасу не было.

— Не надо созваниваться по мобильному.

Жук кивнул:

— Только по наземной линии.

Они смотрели друг на друга.

— Ну, ладно, — сказал Жук.

— Ладно. Увидимся.

— Пока.

— Пока.

Через два дня на первой полосе газеты The Delhi Beast, внизу, появилась статья, озаглавленная:

БЫЛ ЛИ ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВО ДАЛАЙ-ЛАМА ОТРАВЛЕН КИТАЙСКИМИ АГЕНТАМИ?

Любой внимательный читатель этой статьи, в которой «источниками» информации выступали анонимные «хорошо осведомленные люди», быстро пришел бы к выводу, что правильный ответ на вопрос заголовка будет: «Почти наверняка — нет». Но люди ведь читали Delhi Beast не ради новостей, а ради забавы.

Как только эта история всплыла на сайте газеты, thedelhibeast.com, Жук и Энджел взялись за работу, следя за тем, чтобы данная новость распространялась по паучьим сетям киберпространства, как быстро дающая метастазы опухоль. Через несколько часов мировые СМИ уже принялись гудеть. Клевый материал!

Через три дня один из американских телеканалов не вытерпел и показал в вечернем выпуске новостей длившийся две с половиной минуты репортаж. Был он, как и положено, выдержан в скептическом тоне и сопровождался комментариями врача-гастроэнтеролога, бывшего сотрудника ЦРУ («консультанта» сети — иными словами, «наемного» работника). В сюжете приводилось гневное опровержение Синьхуа — официального китайского агентства новостей, — но так, что оно прозвучало как отъявленное вранье. Завершался этот телеэпизод нотой тихо бурлящего негодования, которую привнес голливудский актер и приверженец Далай-ламы, Брэнфорд Дейн. «Мне есть что сказать китайскому правительству в Пекине, — заявил он, грозя кому-то пальцем перед камерой. — Весь мир сейчас начеку».

Глава 6

Прохладная Прозрачность

Фа Мэнъяо, президент Китайской Народной Республики и генеральный секретарь Коммунистической партии Китая, сидел в своем кабинете в Чжуннаньхае — зеленом, обнесенном стеной районе к северу от площади Тяньаньмэнь — и изучал взволновавший его доклад, что лежал перед ним на столе. Не было еще и семи часов утра, а он курил уже четвертую сигарету. Он отругал себя. Нужно меньше курить — кроме шуток.

Товарищ президент Фа был одним из «дисидай» — четвертого поколения китайских вождей после Мао Цзэдуна. Ему было 63 года, но на вид вполне можно было дать лет сорок. («Мэнъяо» переводится приблизительно как «превосходная красота» — в школьные годы такая фамилия служила постоянным предметом насмешек.) Пускай внешне Фа, говоря откровенно, мало походил на кинозвезду, тем не менее он был довольно хорош собой: миловидный, с приятными чертами лица мужчина; сложись обстоятельства несколько иначе, он спокойно просидел бы всю жизнь в кабинете, не имея более важных дел, чем чтение докладных записок, и не брал бы в руки ничего тяжелее скрепкосшивателя.

Его уму дивились партийные лидеры и почти все восемь членов Постоянного комитета Политбюро. На вопрос, каков общий объем добычи угля в провинции Гуанси за период с 1996 по 2001 год, Фа зачитывал целые колонки цифр прямо на память. Темперамент у него был уравновешенный. Никто — даже его родные — никогда не слышал, чтобы он повысил голос. Гвардейский полк, который отвечал за безопасность верхушки партийных чиновников, присвоил ему кодовое имя Ку Инчэ: «Прохладная Прозрачность». Фа в шутку говорил жене, что предпочел бы какое-нибудь более внушительное прозвище, например, «Чингиз» или «Грозная Безграничность». Но эти имена мало подошли бы Фа Мэнъяо, который относился к собственному высокому положению со смиренным благоговением.

Он ни на что не жаловался и старался ладить со всеми без исключения. (Хотя не все члены Постоянного комитета отвечали ему взаимностью.) Он чурался фанфар и являл собой образец самоуничижения — качества, высоко ценившегося партией. На официальных торжествах, где требовалось его присутствие, даже оказавшись в центре внимания, он вел себя сдержанно и скромно. Один партийный остряк зашел так далеко, что окрестил его «Человеком-невидимкой». И это не было таким уж преувеличением: в результате тайного опроса, организованного Центральным комитетом, выяснилось, что около 70 % китайского народа не узнает его в лицо на фотографиях. Фа не испытал особого разочарования, когда его проинформировали об этом. Ему достаточно было знать, что он, бесспорно, является одним из самых могущественных людей в мире, номинальным вождем одной пятой части всего населения Земли. Вождем, который, разумеется, постоянно советуется с партией — настоящим, истинным правителем Китайской Народной Республики.

Однако этим утром Фа Мэнъяо не ощущал ни прохлады, ни прозрачности, вчитываясь в документ с грифом «совершенно секретно», что лежал перед ним. Он пришел ночью от главы Гоанбу — министерства государственной безопасности (МГБ).

Фа читал:


Начало. Слух впервые появился в индийской газете Delhi Beast, одиозном издании, распространяющем непроверенные и часто враждебные новости. Шестое и Десятое бюро заняты анализом. Синьхуа выступило с официальным опровержением и осуждением. Посольство в Вашингтоне отслеживает американские СМИ. Посольство в Вашингтоне докладывает: пресс-секретари Госдепартамента США активно глушат слух. Шестое бюро в Вашингтоне докладывает: участие разведслужб США «маловероятно», но продолжает расследование. США и мировые СМИ не прекращают муссировать слух. Бюро пропаганды связывает толки с «Фалун-Гонгом» и подрывными элементами из «Белого Лотоса». Конец.

Дверь открылась. Это вошел Ган — личный помощник Фа, служивший ему уже больше двадцати лет.

— Товарищ президент, явился министр Ло.

— Спасибо, Ган. Пожалуйста, пусть войдет.

Фа затушил сигарету в пепельнице. Зачем, выбранил он себя, он прокурил весь кабинет прямо перед встречей с министром государственной безопасности? Конечно, министру Ло Говэю совершенно наплевать на то, курит Фа или нет. Дело в другом: совсем недавно президент Фа объявил — причем весьма торжественно — кампанию, которая называлась «Четыре Усовершенствования». И четвертое Усовершенствование, которое следовало за первыми тремя (борьба с загрязнением окружающей среды, поочередное использование личных автомобилей и информирование о неплательщиках налогов), гласило: «Окажи уважение своему телу и партии — брось курить!» И Фа понимал, что Ло Говэй получит особое злорадное удовольствие, доложив своим коллегам в министерстве о том, что президент относится к четвертому Усовершенствованию без надлежащего рвения.

Ло Говэй, чье имя означало «да сохранится страна», был человеком, которого в Китае боялись больше всех остальных, — а это немалое достижение в стране с населением численностью в 1,3 миллиарда. В этом качестве он являлся главным полицейским, тюремщиком, следователем и хранителем государственных тайн. Фа соблюдал некоторую осторожность в отношениях с ним, прежде всего — по одной причине: именно Ло организовал отставку предыдущего министра государственной безопасности, адмирала Чжана. А когда-то Чжан выказал интерес к подававшему надежды молодому депутату Фа Мэнъяо, и потом, когда Фа продвигался по партийной службе, оставался его наставником. Фа до сих пор сохранил привязанность к старику и, несмотря на его увольнение и опалу, поддерживал с ним связь — чего, разумеется, не афишировал. Чжан, человек, обладавший тихой мудростью и неистребимым чувством юмора, в частных беседах называл восхождение Ло «Великим скачком назад».

Была еще и другая причина: Ло вступил в тесное взаимодействие с генералом Ханем, министром национальной обороны, главнокомандующим Китая. Грубый и необразованный Хань ни в чем не стеснял себя — и даже не пытался замаскировать свое презрение к Фа, которого считал мягкотелым. (По правде говоря, генерал считал «мягкотелыми» всех, кто ни разу не сражался в бою.) Когда Фа сделался президентом и генеральным секретарем, именно Хань позаботился о том, чтобы Фа не позволили стать председателем Центрального военного комитета, в придачу к остальным званиям. «Пусть товарищ Фа вначале продемонстрирует нам свою отвагу — прежде чем получить в управление наше военное ведомство». Поговаривали, будто Хань дошел даже до того, что в беседе с другим членом Постоянного комитета Политбюро сказал, что Фа продемонстрировал «больше олова, чем стали» в недавних сношениях с преступным режимом Тайваня и с бунтарскими элементами в Тибетском автономном районе, где сам Фа некогда провел три года в должности секретаря областного комитета, и кому же, как не ему, разбираться в тамошних делах.

Итак, Фа считал благоразумным сохранять хорошие, пускай и несколько официальные, отношения с министрами государственной безопасности и национальной обороны.

Вошел министр Ло Говэй. Фа поднялся — так он поступал всегда, приветствуя любого, независимо от его ранга и положения, вышел из-за стола и, улыбнувшись, протянул руку.

— Товарищ министр, — сказал он, — добро пожаловать.

— Товарищ президент.

— Что это с вами? Вы как будто похудели? У вас совсем другой вид. Даже слишком похудели!

Ло Говэй, будучи мужчиной крупного телосложения, не был равнодушен к такого рода лести, даже если факты говорили об обратном. Он славился своим непомерным аппетитом.

Ло самодовольно погладил себя по животу.

— Жена кормит меня слишком сытно и слишком вкусно. — Тут он взглянул на пепельницу и усмехнулся. — Я тоже никак не примусь за четвертое Усовершенствование.

Фа, изобразив шутливую капитуляцию, поднял руки.

— Я уговаривал себя утром: «Воздержись от курения, болван ты этакий, до визита министра Ло!» Ну, а теперь вы меня застукали. Садитесь, пожалуйста, товарищ.

Ло уселся в кресло с чересчур мягкой набивкой — декоративный реликт, оставшийся со времен советско-китайской дружбы.

— Вы ознакомились с донесением?

— Да. — Фа нахмурился. — Очень неприятная история. Кто за ней стоит? — И прибавил: — Американцы?

Ло пожал плечами.

— Мы не знаем — пока не знаем. Обычно американцы более искусны с агитпропом такого рода. Но не беспокойтесь. Скоро мы докопаемся до истоков. Уверяю вас, на это сейчас брошены все силы.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — кивнул Фа. — Если бы все наши министерства трудились так же усердно, как ваше, я мог бы хоть каждый день брать выходной и отправляться на рыбалку.

Ло несколько лет прослужил главой Шестого бюро (контрразведка) в Вашингтоне, округ Колумбия. Там он отличился успешной вербовкой агентов на очень высоком уровне — в том числе в ЦРУ и в Госдепартаменте. Вернувшись в Пекин, он получил повышение, став главой Четвертого бюро — технологического, — области, к которой он проявлял живейший интерес. Именно с его подачи американская интернет-компания ЭПИК подверглась успешным хакерским атакам и была скомпрометирована, в результате чего ее директор Мельников, уроженец России, в приступе раздражения вывел все свои капиталы из Китая. По мнению Ло, избавление от Мельникова и его компании пойдет только на благо Китаю. Ло презирал русских почти так же, как и тайваньцев, тибетцев и американцев.

Несколькими месяцами ранее в лимузине Фа было обнаружено подслушивающее устройство. Величайший конфуз! Последовали срочные совещания, началась суета: на кого-то указали пальцем, кого-то сняли с должности. Но, следуя спокойному и решительному руководству Ло, Четвертое бюро пришло к заключению, что устройство относилось к тому типу, который обычно используют русские, а это почти наверняка означало, что внедрили его американцы, желая скомпрометировать Москву.

Когда Фа сообщили об этом, он спросил Ло:

— Но каким же образом американцам удалось спрятать эту штуковину в моем автомобиле?

Ло, который всегда был начеку, готовый отразить любые нападки и упреки, истолковал его вопрос так: Как случилось, что ваше министерство не сумело оградить мой личный автомобиль от шаловливых американских пальчиков?

Парируя удар, Ло хладнокровно напомнил Фа, что это он сам — а не МГБ — самовольно предложил госсекретарю США, находившейся в Китае с визитом, прокатиться в президентском лимузине от места их встречи в Чжуннаньхае до Дома народных собраний.

Фа принял ответственность на себя, но все-таки спросил:

— Товарищ, вы хотите сказать, что она сама установила там эту штуку? Сама госсекретарь США, лично?

Ло пожал плечами и усмехнулся.

— А какие еще выводы мы можем сделать, товарищ?

Что же, надо быть умней — никогда больше не подвозить голосующих на дороге госсекретарей США.

— Вот что я скажу, — продолжал Ло. — Если все-таки выяснится, что эта история с отравлением Лотоса — действительно дезинформация, запущенная американцами, то это — серьезная провокация. И нам придется как-то ответить на нее.

Ло закурил сигарету. Фа тоже решил выкурить еще одну — уже пятую на сегодня. Ну и дела, ну и дела

— Разумеется, — согласился Фа. — Конечно же я целиком полагаюсь на вас и ваше министерство.

Некоторое время они курили молча.

Потом Фа сказал:

— Позвольте спросить вас, товарищ: как вы думаете, почему вдруг сейчас могла всплыть такая дезинформация? Именно в данный момент? И если ее запустили американцы, то не связано ли это как-то с моим предстоящим визитом в Вашингтон в следующем месяце?

— Интриганы — они ведь как пауки. Плетут, плетут, плетут свои козни не переставая. Конечно, я не снимаю своих подозрений с американцев, но сейчас мне все-таки кажется, что этот слух пополз из Дарамсалы. Иначе говоря, из города, где живет изгнанный Далай-лама.

Фа кивнул.

— Как-никак, это была индийская газета. А что вы можете мне рассказать об инциденте в Риме?

Фа, говоря с Ло, всегда проявлял осмотрительность и формулировал свои вопросы в виде вежливых просьб, которые Ло мог бы легко отклонить ради соблюдения безопасности.

Ло немного поколебался, желая показать, что он из вежливости снизошел до ответа, делясь с президентом столь конфиденциальной информацией.

— Вы хотите знать всё, товарищ, — или ровно столько, сколько достаточно?

— Расскажите мне то, что сами считаете нужным, — ответил Фа, — и этого будет вполне достаточно.

— Нам повезло. Дело в том, что в этой больнице есть наши люди. — Он выдержал паузу. — Это та самая больница, где лечат Папу.

— Вот как! Но я не стал бы называть это простым везением. Я бы назвал это бдительной работой разведки.

Ло изобразил притворную скромность.

— Когда его госпитализировали, он кашлял, у него было затруднено дыхание. Жар, диарея, хрипы. Врачи проводят множество анализов. Меня информировали, что один из возможных диагнозов — так называемая лихорадка Катаямы.

— Звучит как-то по-японски.

— Я не специалист по инфекционным заболеваниям, но мне дали понять, что это один из видов шистосоматоза. Им можно заразиться, если ходить босиком по дну озера. Его вызывают испражнения улиток. В любом случае у нас будет полный доступ к результатам анализов. Вскоре мы получим самую подробную информацию — во всех деталях — о состоянии здоровья Навозного Лотоса. — Ло усмехнулся. — Будет отличная буддистская зарисовка — не правда ли? — если окажется, что Навозный Лотос подцепил эту хворь, наступив на улиточье дерьмо? — И Ло рассмеялся над собственной шуткой.

Это грубое прозвище всегда заставляло Фа внутренне поморщиться, но он старался скрывать свое смущение. Джетсун Джамфел Нгаванг Ловзанг Даньцзин-Джямцо, Его Святейшество четырнадцатый Далай-лама, имел множество разных имен: Присутствие, Абсолютная Мудрость, Океан, Держатель Белого Лотоса. Однако в органах госбезопасности Китая его называли Навозным Лотосом.

Строго говоря, Фа отнюдь не был «мягкотелым» в своем отношении к тибетцам — вопреки мнению о нем генерала Ханя — да и министра Ло. Будучи партийным боссом в Лхасе, Фа руководил подавлением не менее полудюжины мятежей. Он лично подписал смертный приговор 679 тибетцам, треть из которых были женщинами. А потом начались кошмары.

Дело было вот как. Однажды расстреливали ламу — выстрелом в затылок из винтовки калибра 7,62 мм. Стандартная процедура. Но потом Ган рассказал Фа, что лама шел на казнь, выкрикивая проклятья. «Как-то странно — он ведь все-таки лама?» — спросил Фа. Больше того: этот человек проклял лично секретаря областного комитета Фа Мэнъяо, назвав его имя. Точнее, когда солдаты тащили его к глиняной стене, он громко выкрикнул: «Фа Мэнъяо! Фай ша за мкхан!»

Фа знал лишь азы тибетского языка. Гану явно было неловко.

— Ну, Ган? Что значат его слова?

— Похоже, это традиционное тибетское проклятье, товарищ секретарь облкомитета. Мне доложили, что оно означает…

— Ну же, выкладывайте, Ган.

— Он говорил, что вы — пожиратель плоти собственного отца, — проговорил Ган с некоторым смущением. — Что-то в этом роде.

Фа выдавил из себя сухой смешок.

— Не очень-то буддийское выражение, надо сказать.

Но эти слова запали ему глубоко в душу. В ту же ночь ему приснился первый сон. Фа приснилось, будто он жадно поедает пельмени из большой миски. Но у пельменей был какой-то странный — жуткий вкус. Всмотревшись в миску, он с ужасом увидел лицо своего горячо любимого покойного отца, глядевшего на него. Фа проснулся с криком, весь в холодном поту. И почти тот же самый сон стал являться ему ночь за ночью — с тех пор одна только мысль о том, что ему предстоит лечь в постель, вселяла ужас.

— Что тебе приснилось? — спросила жена Фа после четвертого кошмара.

— Пустяки, — дрожа, ответил Фа. — Будто я съел кое-что. — У него язык не поворачивался пересказать свой сон — даже мадам Фа.

Он стал более внимательно, вдумчиво подходить к подписанию смертных приговоров. Некоторые из них он смягчал или даже с ходу отменял. К некоторым людям он проявлял милосердие — если только можно называть «милосердием» приговор к многолетнему заточению в зловонной тюремной камере.

Кошмары не прекращались. Фа начал произносить речи о необходимости «гармоничного сближения». Это вызвало удивление среди некоторых партийцев там, в Пекине. Однако его умеренность в отношении тибетцев все же привнесла известный покой в автономный район. Мятежи утихли. Остаток срока, проведенного Фа в должности партийного босса в Лхасе, оказался в целом лишенным событий, зато плодотворным: под его руководством удалось выполнить главную задачу, которую ставила партия в Тибете, а именно — переселение туда сотен тысяч этнических китайцев-хань. Должно пройти еще лет двадцать — тридцать, и этнические китайцы численно превзойдут коренное тибетское население; таким образом, интеграция Тибета в состав Великого Китая будет завершена. Тибетцы тоже это понимали, и потому появление большого количества ханьцев в то время часто становилось сигналом к бунтам. Но при Фа этого удалось избежать — и потому, вернувшись в столицу, он получил повышение.

Самый конец его пребывания в Тибете был омрачен двумя незначительными происшествиями. Однажды вечером Фа, восприимчивый к суровым условиям тамошнего высокогорного климата, потерял сознание прямо во время своей речи на тему: «Полное беспрекословное подчинение партии — вот истинный путь к свободе». В другой раз, тоже посреди речи, на этот раз на тему: «Дадим достойный и энергичный патриотический отпор тем, кто настаивает на так называемом ‘превосходстве’ японских телевизоров», — тогда на него внезапно нашел приступ высотной болезни, и на кафедре его обильно вытошнило прямо на колени сидевшим напротив высокопоставленным членам делегации Зимбабве — самого верного и преданного союзника Китая в Африке. Нехорошо вышло.

— А в какие сроки, — спросил Фа у Ло, — вы ожидаете результаты медицинских анализов?

— Очень скоро, — ответил Ло. — Некоторые требуют времени. Может быть, выяснится, что это было пищевое отравление. Нам сообщали, что он съел какое-то блюдо из вермишели с моллюсками. — Ло рассмеялся. — Когда-то он был вегетарианцем, а потом начал есть мясо и рыбу — решил, что нуждается в белках. Такой вот ситуативный буддизм! Может быть, эти моллюски оказались неудачно перевоплотившимися иглобрюхами.

Фа всмотрелся в лицо Ло — в нем ясно читалось презрение. Ло испытывал к Далай-ламе не просто профессионально прочувствованную ненависть. Он ненавидел любые религии, но особое отвращение, похоже, вызывал у него тибетский буддизм. Однажды Фа присутствовал вместе с Ло на обеде, где Ло долго разглагольствовал о «теократическом бандитизме», который свирепствовал в Тибете при ламах, пока Китай не «освободил» эту страну в 1950 году — через год после славного успеха Великой революции председателя Мао.

Ло мрачно хохотнул.

— А может, это был гриб — гриб с сомнительной кармой!

Фа поднялся.

— Я очень признателен вам, товарищ, за вашу неизменно превосходную работу. Безопасность Китая — поистине вне опасности, пока находится в ваших надежных руках. Пожалуйста, держите меня в курсе новостей.

Они обменялись рукопожатием.

На полпути к двери Ло сказал:

— Не тратьте времени попусту, не тревожьтесь по поводу тех слухов, товарищ. СМИ еще немного повозятся с ними, как собаки помусолят, а потом набросятся на новую кость. Все это пустяки.

— Возможно, так оно и есть. И все-таки это тревожно.

— Что именно?

— Слышать обвинения в подобных вещах, когда все это ложь.

— Да ну! — сказал Ло. — Он же старик. Он все равно скоро умрет — не от одного, так от другого.

— Ну, вполне возможно, — улыбнулся Фа, положив руку на плечо Ло и показывая в сторону переполненной пепельницы, — что мы с вами умрем раньше!

Ло издал вежливый смешок.

Фа сказал:

— Передайте вашей жене, что она вселяет в меня зависть.

— Зависть? Почему же?

Фа огляделся по сторонам — словно желая убедиться, что их никто не подслушивает. А потом прошептал Ло на ухо:

— Скажу вам по секрету, товарищ: мне кажется, что вас кормят дома лучше, чем меня.

Ло улыбнулся и кивнул.

— Ну, тут кое-что можно придумать. Если вы согласитесь оказать нам честь, приходите с мадам Фа к нам в гости. Я попрошу Дайю приготовить ее фирменное блюдо.

— У меня уже слюнки текут. Что же это за блюдо?

— Пельмени.

Фа ощутил, как у него на затылке проступает холодный пот. Он судорожно сглотнул и заставил себя улыбнуться.

— Превосходно, — произнес он.

— В таком случае, ждем вас. Я все устрою.

Фа вернулся к письменному столу и немедленно закурил сигарету — шестую на сегодня. Пламя зажигалки дрожало у него в руке.

Он снова поднялся и принялся вышагивать по кабинету — подальше от окна, чтобы не видели охранники внизу, во дворе. Мысли его лихорадочно метались.

Пельмени. Неужели Ло знает о его кошмарах? Но откуда он мог узнать? Фа доверил эту тайну одному-единственному человеку, который был ему ближе всех, в чьей верности и преданности он не усомнился бы ни на миг, — Гану.

Глава 7

Мюоны?

Слух затих. Прошло четыре дня с тех пор, как кто-нибудь упоминал об этом в прессе.

Жук и Энджел столкнулись с самым очевидным объяснением: а именно с тем фактом, что Его Святейшество Далай-лама вышел из больницы — улыбчивый, здоровый и румяный. И не просто румяный — а прямо-таки цветущий, буквально излучающий благополучие и безмятежность.

Встреча двух Святейшеств была перенесена на другой день. Всюду мелькали их фотографии: два престарелых духовных вождя обнимались, улыбались, похлопывали — и едва ли не поглаживали! — друг друга. Парочка умильных дедуль: один — в красных туфлях «Прада», а другой — в сандалиях «Бата».

— Вы только на него поглядите, — уныло сказал Жук, показывая Энджел на экран ноутбука. — Похоже, он готов пробежать нью-йоркский городской марафон.

Согласно заявлению, сделанному врачами римской больницы, Его Святейшество — тот, что в сандалиях, — «мог стать» жертвой несвежего моллюска, попавшегося в блюде linguine alle vongole[20]. Ужасный конфуз для принимающей стороны в Ватикане; сообщалось, что виновные монсиньорские головы «скатятся по лестнице Бернини, будто куски мрамора».

Кроме того, больница сообщала, что в легком Его Святейшества было замечено «легкое потемнение», правда, оно «не проявилось снова» на более позднем рентгеновском снимке — что, возможно, как-то согласовывалось с диагнозом шистосоматоза. Из деликатности врачи решили не возвещать всему миру о том, что у Далай-ламы обнаружились глисты.

Что касается слуха об отравлении, то его официально отвергали как «нелепый» и «смехотворный» и называли журналистской «уткой». Правительства разных стран — особенно друживших с Китаем — даже сочли нужным выбранить мировые СМИ за «бесстыдное стремление к сенсациям».

— Перелет — и мимо, — сказала Энджел. — Ну что ж, во всяком случае, наш выстрел услышали.

— Это не полный проигрыш.

— А как вы это определяете?

Жук набрал что-то на клавиатуре.

— Погуглите: «Далай-лама, отравление и Китай» — и вы получите… четыре миллиона пятьсот тысяч ответов на запрос. Я не утверждаю, что это полная победа, однако это уже кое-что.

— Бросьте, Жук! Послушайте: существует сто одна причина ненавидеть Китай. Давайте не будем зацикливаться на чем-то одном. Сейчас я вам скажу, на чем нужно сосредоточиться.

— На геноциде панд?

— Да забудьте вы про этих панд! Кража интеллектуальной собственности — вот животрепещущая проблема.

— Кража интеллектуальной собственности. И вы в самом деле думаете, что это заставит людей где-нибудь в Пеории выйти на улицы с факелами и вилами?

— Ну ладно, тогда — их мощное наращивание военного флота. Вы читали на прошлой неделе речь генерала Ханя на судостроительном заводе в Ушэне?

— Я как-то пропустил это.

— Он говорил о «тревожном звонке».

— Генерал Хань, — повторил Жук. — А напомните мне, кто он такой?

— Я все время забываю: вы же ничегошеньки не знаете.

— Ладно. Давайте, я заново сформулирую вопрос. Кто такой — черт его подери — этот генерал Хань?

— Глава Чжунхуа Реньминь Гунхего Гоанбу.

— Ну конечно. Как же я так промахнулся!

— Министр национальной обороны Китайской Народной Республики. Главный военачальник. И прямо-таки непробиваемый сукин сын. Во время «культурной революции» его на восемнадцать месяцев посадили в «кубышку». Он вышел из нее, усмехаясь. Насколько я слышала, они с Ло Говэем накрепко спаяны, будто эпоксидной смолой. — Энджел поглядела на Жука. — Только, пожалуйста, не говорите мне, что вы не знаете, кто такой Ло Говэй.

— Погодите, этого я знаю. Чувак из тайной полиции?

— Умница. Но в МГБ нет никаких особых тайн. Мои приятели, наблюдающие за их Политбюро, говорят, что смотреть в оба нужно именно за этими двумя.

— Все это очень хорошо, — сказал Жук. — Но я как-то плохо представляю себе, чтобы рядовые американцы засиживались до утра, читая в интернете про Ло Говэя и генерала Ханя. При всем уважении к вашему мастерскому умению манипулировать общественным мнением… Лично я занимаюсь рекламой, пиаром. В этом деле я как рыба в воде. И поверьте мне: нам нужно что-то покрупнее и посочнее этой подковёрной возни в тамошнем Политбюро. Нам нужно свежее мясо.

— Ладно, хватит вам дуться. Разве я виновата в том, что Далай-лама не дал дуба? Ну, раз вы так серьезно на это нацелились, — почему бы нам самим его не укокошить?

Жук изумленно уставился на нее.

— По вашему лицу и не подумаешь, что вы шутите.

Энджел пожала плечами.

— Я знаю кое-кого. Майк Бёрка мог бы сколотить подходящую команду.

— Бросьте, Энджел. Давайте говорить серьезно.

— Я всегда говорю серьезно. Вы хоть представляете себе, сколько оставшихся без работы военных читает сейчас частные объявления в газетах? Сколько безработных спецназовцев? Я говорю о бывалых парнях.

— Ну, перестаньте.

— Из «Зеленых беретов», «Дельты», ЦРУ…

— Энджел! Я не желаю даже слышать об этом!

— Я просто хочу сказать, что это было бы совсем нетрудно.

— Ладно! Спасибо, Мэри Поппинс. Я все понял. Может, сменим тему?

— Вы понимаете, что Пентагон дал расчет двумстам двух-, трех— и четырехзвездным генералам и адмиралам? Не говоря уж о полковниках и капитанах.

— Поголовье панд в провинции Шэньси снизилось на сорок шесть процентов, — сказал Жук. — Это совпадение — или…

— Я знаю очень многих из этих людей, — продолжала Энджел. — Прямо сердце за них разрывается! Они чувствуют, что их предали. Да и что им еще остается? Ты отдаешь свою жизнь за страну, подставляешь под огонь свою задницу. И вдруг — бам! — тебя выставляют на улицу, и ты гадаешь: не продать ли собственные медали, чтобы купить чашку кофе? Я тогда говорила: выиграть «холодную войну» — это худшее, что мы могли сделать. Хуже просто некуда.

— Энджел, — сказал Жук. — На дворе две тысячи двенадцатый год. Очнитесь, вернитесь на землю.

— Я вам еще кое-что скажу. В настоящий момент американские военные оказались ровно в той же ситуации, какая возникла в иракской армии в две тысячи третьем.

— О чем это вы?

— Что мы сделали после того, как освободили Ирак? Распустили их армию. Умный ход. Я тогда выступала против этого, спорила до хрипоты. И что произошло потом? В результате мы получили четыреста тысяч обозленных, до зубов вооруженных, безработных, сексуально озабоченных усатых вожаков стаи. И все они жаждали мести. Но кто меня слушал?

— Вы что же, всерьез сравниваете отставных американских военных — со всеми их пенсиями и льготами, казенными счетами и прочими поблажками — с армией Саддама Хусейна?

— Я просто говорю, что сейчас у нас много обозленных ветеранов. Помните «Марш за солдатскую надбавку» в тридцать втором? Гуверу пришлось отрядить Макартура, чтобы тот открыл огонь по этим бедолагам[21]. Думаете, такое не может повториться?

— Хотите честно? В ближайший триллион лет такое не повторится. А вы меня только нервируете подобными разговорами.

— Очень жаль, — ехидно улыбнулась Энджел. — Я-то думала, вы хотите выступать в высшей лиге.

— Нет, — ответил Жук. — Я самый рядовой уличный жулик с Кей-стрит, пытающийся заработать лишний доллар. — Жук поднялся — на сей раз, без всяких признаков возбуждения. — Я позвоню вам позже. Мы еще что-нибудь придумаем.

Энджел рассмеялась.

— Вы что — поверили, что я это всерьез? Вот это да!

— У вас странное чувство юмора, — сказал Жук. — К тому же у вас в вестибюле висит лозунг, который действительно гласит: «Экстремизм в защите свободы — не порок».

— О боже!

— Что такое?

— Барри!

— Голдуотер?

— Я же обещала забрать его в четверть пятого!

Она вытащила свой мобильник.

— Барри? Привет, мой золотой! Это мамочка. Знаю. Знаю. Мама такая бяка! Она должна была приехать еще полчаса назад! Плохая мама. А Йоланда рядом, зайчик? Слава богу. Передай трубку Йоланде. Йоланда? Си, си, мистейко-бигго. Энормо. Сьенто, сьенто. Йо би каса ин венте минутос. Верни Барри телэфоно. Грасьяс, грасьяс, грасьяс[22]. Барри, зайчик? Мамочка едет к тебе, детка. Целую тебя, мой мусик-пусик.


Идя по тротуару, Жук чувствовал, что совершенно сбит с толку: Энджел была настоящим клубком противоречий. Вот она предается вслух фантазиям, как сколотить банду из недовольных американских ветеранов и их руками устранить Далай-ламу, — и через секунду уже сюсюкает по телефону с восьмилетним сыном.

Зазвонил его мобильный. Звуковой сигнал — голос из Хьюстонского центра управления полетами: «Три, два, один, зажигание» — извещал о том, что звонит Чик Девлин.

— Жучище, — сказал Чик. — Как дела — висят?

— Висят — в восьмидесяти сантиметрах над землей. А твои как — болтаются?

— Ты следишь за этой безумной историей — про то, что китайцы пытались уделать Далай-ламу?

— Слежу ли я за ней? — рассмеялся Жук. — Ты меня спрашиваешь — «слежу» ли я за ней?

Наступила пауза.

— Черт возьми! Ты что, хочешь сказать… ого. Правда?

— Мы говорим по мобильному, Чик.

— Ах да! Точно, точно, — возбужденно проговорил Чик. — Вот черт! Ну и ну! Тогда знаешь — перезвони мне по наземной линии как можно скорее. Ну, эти китайцы! Они и перед мокрым делом не остановятся!

— Да, они непрошибаемые ребята.

Голос Чика так и звенел от радости.

— Просто неслыханно! Я слышал, он настоящий душка, этот Далай-лама. И вообще, меня всегда привлекали все эти буддийские дела.

— Может, тебе новую ядерную ракету в его честь назвать? Думаю, ему это польстит.

— Ладно, перезвони мне с городского, когда доберешься до офиса.

Жук продолжил путь — он как раз шел в свой офис на Кей-стрит. Его одежда отсырела от испарений, которые поднимались над раскаленным тротуаром почти видимыми струями. Он задумался: насколько раскрывать свои карты Чику? Чик явно пришел бы в восторг, однако не надо забывать: запущенный слух заглох-таки. Новые запросы Гуглу приносили заметно меньше ответов. Он еще успеет рассказать Чику об идее Энджел — обратиться к Американскому легиону и сколотить шайку наемных убийц.

Заказное убийство. Интриги. Тайные телефонные переговоры. Жук почувствовал себя персонажем из собственных романов. Ему понравилось это ощущение. Он задумался. А как бы поступил в такой ситуации Бак Турок Макмастер? Правильный ответ: действовал бы хладнокровно.

Не успел Жук усесться за стол, как зазвонил телефон. Чик.

— Ах ты сукин сын! — выпалил Чик, в голосе которого слышалось ликование. — Ах ты сукин сын! Ах ты злой гений!

— Я вижу, что ты доволен, — бесстрастно отозвался Жук. — Но не торопись обмочить штаны от радости. Напомню тебе — на случай, если ты не заметил, — что наш друг в шафрановых одеждах полностью выздоровел. Он снова резвится, обнимается с Папой и толкает речи об окружающей среде. Я не удивлюсь, если в скором времени увижу фотографию, где он бросает мяч в корзину вместе с «Гарлемскими Глобтроттерами»[23] или бьет в тамбурин на сцене вместе с Боно[24].

— Ну, ты смотри, только не упускай теперь инициативу, Жук.

— Да я держу ее, босс, крепко держу.

— Ладно, держи и дальше. А у меня тут есть бычок, который так и храпит, так и рвется выскочить из загона.

— Как поживает этот твой бык? — спросил Жук.

Чик понизил голос.

— А вот об этом нам не следует говорить, Жук. Даже по наземной линии.

— Но ты же сам первый об этом заговорил. Ах да, кстати: моей очень привлекательной коллеге, Энджел Темплтон, все известно про твоего быка.

Жук услышал в трубке сдавленный стон.

— Быть такого не может, — проговорил Чик. — Просто быть не может.

— Она напрямик спросила меня: что я об этом знаю? И по имени назвала. На букву «Т».

— Вот это… — выпалил Чик. — Черт! Значит, нет больше на свете такой вещи, как тайна. Но ты же ничего ей не сказал, а?

— А что бы я мог ей сказать? Ты же мне ничего не рассказывал. Мне — своему верному слуге.

— О господи боже, — пробормотал Чик.

Жук решил чуть-чуть наказать Чика за то, что тот из вредности так ничего и не рассказал ему о Тельце. Голосом заговорщика он произнес:

— По словам Энджел, в народе ходят слухи, что все это связано с мюонами.

— С мюонами? — переспросил Чик. — С мюонами?

— Это такие субатомные частицы.

— Да я сам — физик! Ты мне еще будешь объяснять, что такое мюоны?

— Нечего огрызаться. — Жук сполна наслаждался этим диалогом.

По голосу Чика можно было догадаться, что он весь побагровел.

— Как-как ты сказал — «в народе ходят слухи»? Ты хочешь сказать, что об этом уже судачат на улицах? По всему Вашингтону, да?

— Ну, с ее слов нарисовалась именно такая картина.

— Да, плохи дела. Очень плохи. Хуже просто быть не может. — Чик вздохнул. — Значит, утечка.

— Вызови водопроводчика. Никсон в свое время так и сделал.

— Черт тебя подери, Жук! Все очень серьезно.

— Эй, потише — не стреляй в гонца.

— Хорошо. Ты тут не виноват. Эта Энджел Темплтон — она же свой парень, да? Я хочу сказать — она на нашей стороне?

— Страстная поклонница «Гроуппинга». Прямо-таки фанатка.

— Может, нам стоит ее сюда пригласить, устроить ей десятидолларовую экскурсию. Посадить в «Рвотную комету». — Речь шла о разработанном «Гроуппингом» модуле 757, который знакомил будущих пилотов и космонавтов с физиологическими радостями невесомости.

— Я уверен: она просто мечтает о том, чтобы целый день блевать завтраком в капсуле с нулевой гравитацией.

Чик сказал:

— Продолжай и дальше заниматься этой историей с Далай-ламой. Это просто клад. И обязательно дай мне знать, если снова услышишь, что кто-то где-то треплет языком о Тельце. О мюонах. Этот твой город меня просто к стенке припирает, Жучище. К стенке.

— А президент Кеннеди называл его «городом с северным обаянием и южной хваткой».

— Ничего про это не знаю, — раздраженно ответил Чик.

Жук подумал: за все годы, что он работает на Чика, тот впервые настолько встревожен. Значит, этот Телец — и впрямь бык что надо.

Глава 8

Очень гуманный поступок

— Товарищ президент, прибыл министр Ло.

— Проведите его ко мне, Ган.

Ло сам попросил об этой встрече. По «чрезвычайно срочному делу». У Фа возникло какое-то неприятное ощущение под ложечкой.

Оба сановника приветствовали друг друга, как обычно, по-товарищески, однако на этот раз воздержались от любезностей. Ло вынул из алого кожаного кейса один-единственный листок бумаги и положил его на президентский стол.

— С этим документом ознакомились только я и еще четыре человека.

Фа сделал вдох и прочел первую строку:


Результаты медицинского обследования субъекта 7255.


— Семь-два-пять-пять?

— Тибетца.

Фа отметил, что Ло, вопреки обыкновению, прибегает к нейтральной терминологии. Разве сейчас не время для привычных колкостей в адрес Навозного Лотоса?

Он дочитал текст до конца, сглотнул, снял очки и потер переносицу.

— Вы говорите, никто, кроме нас, этого не видел? — наконец спросил Фа. — Но итальянские-то врачи уж точно должны знать?

Ло покачал головой.

— Нет. Наши люди в римской больнице подменили кровь и мочу. И рентгеновский снимок легких.

— Подменили? На чужие?

— Товарищ, наши интересы требовали, чтобы мы знали больше, а остальные — меньше.

— Но как же тот несвежий моллюск, который он съел? Что же…

— Несвежий моллюск съел другой человек, товарищ. Американский турист по фамилии Уинчелл. Из Портола-Вэлли в Калифорнии.

Фа был поражен — до глубины души — расторопностью агентов Ло. Сигарету! Ему просто необходимо выкурить сигарету!

Ло уже держал наготове раскрытую пачку «Мальборо». Он пристрастился к этим сигаретам во время командировки в США. Его прозвище в министерстве, которое употреблял о-очень узкий круг людей, было «Ковбой».

Фа выдохнул дым, никотин немного успокоил нервы.

— Но люди Тибетца — они-то ничего об этом не знают?

— Нет, — ответил Ло. — Это нам точно известно.

— Но как такое возможно? Наверняка он и раньше проходил обследования. Неужели никто ничего не…

— У него случались проблемы со здоровьем. Инфекция желчного пузыря. Защемление нерва. Дизентерия. Рутинные заболевания. А что-то подобное нужно было бы специально выискивать. Наверное, это развилось уже после того, как он последний раз проходил осмотр. — Ло усмехнулся. — А может, физическое здоровье и не является высшей ценностью, когда веришь в грядущую реинкарнацию. — Он стряхнул сигаретный пепел. — У нас есть свои люди в его ближайшем окружении. И нам известно, что там никто ничего не знает. Если этот диагноз верен — а у нас нет причин думать, что это не так, — тогда рано или поздно прошлый эпизод повторится, и он снова свалится в обморок. Но мы не знаем, где и когда это случится. И тогда у нас уже может не оказаться такого доступа к нему, какой имелся в Риме. — Ло откинулся на спинку тяжелого кресла. — А когда у него снова возьмут анализы, тогда уже все всё узнают.

Фа перечитал документ, лежавший перед ним на столе. Он произнес вслух это диковинное слово:

— Феохромоцитома. — И зачитал то, что было написано дальше: — Опухоль симпатической нервной системы, вызванная железами надпочечников, вырабатывающих избыток эпинефрина.

— Рак, — подытожил Ло, закуривая новую сигарету. — Он перекинулся на легкое. — И Ло протянул президенту пачку «Мальборо».

— Нет уж, спасибо, — произнес Фа и поглубже устроился в своем кресле. — Ну что ж, пожалуй, это решит нашу тибетскую проблему.

Ло задумчиво кивнул и выпятил губы.

— Это решает лишь одну проблему, товарищ. Зато порождает другую. И очень серьезную.

— Преемственность? Но разве мы не наметили следующего Далай-ламу?

— Да-да, об этом-то уже позаботились. Но проблема не в этом.

— Тогда объясните.

— Если верить нашим медикам, то ему остается жить около двух месяцев. А за это время можно много бед натворить.

— Каких именно?

Несколько снисходительным тоном Ло проговорил:

— Я думал, вы догадаетесь. Как только он узнает, что скоро умрет, то наверняка подаст ходатайство о том, чтобы ему разрешили вернуться в Тибет.

— Это правда, — кивнул Фа. — Вероятность очень высока.

— А разрешать этого нельзя.

Ло заметил, как изменилось выражение лица Фа: тот явно был задет его резкостью. И добавил:

— Разумеется, товарищ президент, это не мое личное решение. Я всего лишь… — тут он улыбнулся, — слуга партии. Я довожу до Государственного совета свои донесения и рекомендации. Но едва ли нужно указывать вам, что Совет, так же, как и все мы, члены Постоянного комитета, никогда не допустим, чтобы такое разрешение было дано. — И добавил, внося в разговор легкомысленную нотку: — Полагаю, излишне подсказывать вам, как откликнулся бы на подобную идею наш славный генерал Хань.

Когда в Тибете было подавлено последнее восстание, генерал Хань публично выразил желание «смазать гусеницы наших танков кишками пятисот лам». Генерал Хань был большим любителем публичных заявлений.

Фа размышлял над возникшей проблемой, а Ло тем временем продолжал:

— Как вам наверняка известно, похоронный протокол Далай-ламы предусматривает погребение в ступе. Труп высушивают и замуровывают в гробнице. Так что проблема не только в том, что он может вернуться на родину, чтобы умереть, и проведет остаток дней, порождая антикитайские волнения. Вдобавок нам останутся его мощи. А мощи, — тут он медленно покачал головой, — мощи всегда порождают проблемы. Его могила превратится в святыню. Святыня будет привлекать верующих. Начнутся паломничества. Вы хотите, чтобы в нашем тылу появился Ватикан, или Кааба, или Иерусалим? Думаю, вряд ли.

— Не хочу, — ровным тоном ответил Фа. — Ни в коем случае.

Ло наклонился вперед, и лицо его сделалось игривым.

— Ну, а вот вам безотлагательная проблема: в новостях сообщается, что он скоро умрет. Он подает ходатайство о возвращении на родину. Мы отказываем ему — это наш долг. Что происходит дальше? Наши враги используют этот шаг против нас. Какое коварство со стороны Китая — ответить отказом на предсмертную просьбу этого замечательного человека. Понимаете?

— Можно не сомневаться, последуют всякие неприятности. Ну что ж, нам уже приходилось сталкиваться с подобными вещами. Вспомните, что творилось после тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

— Ну да, — улыбнулся Ло. — Так почему бы нам не избежать всего этого?

— Я вас не понимаю, товарищ министр. Скажите ясно, что у вас на уме.

— Предположим, — сказал Ло, — что Навозный Лотос умирает раньше, чем выясняется, что он болен этой феохрома… этой штукой.

— Как это — «раньше»?

— Ну, товарищ, — рассмеялся Ло, — существуют же разные способы.

Фа моргнул.

— Вы хотите сказать — если убить его?

— Ну, можно и так выразиться.

У Ло был такой вид, как будто он рассуждал о чем-то самом будничном, вроде рецепта сдобной выпечки.

— Существует множество способов, товарищ. Десятки. У нас есть целое подразделение, которое занимается именно этим. Тринадцатое бюро. Можно устроить так, что это будет выглядеть как сердечный приступ. Или какая-то другая естественная причина. В наши дни химическая промышленность делает большие успехи. — Он улыбнулся с профессиональной гордостью. — В отличие от русских, я предпочитаю не оставлять отпечатки своих пальцев по всему телу. Русские — жестокий народ. Им очень хотелось, чтобы все знали: именно они убили Литвиненко. Потому-то они и применили полоний. — И осуждающе добавил: — Это не наш метод.

Фа старался сохранять внешнее спокойствие, как будто они с министром обсуждали какой-то вопрос бюджета. Внутри у него все сжалось в комок.

— Подобный шаг, — проговорил наконец Фа, — был бы несомненно… чудовищным.

Ло затушил сигарету.

— Ну, если рассматривать альтернативу, — то я бы не сказал, что таким уж чудовищным.

Время. Нужно выиграть время, подумал Фа. Он мягко сказал:

— Я не имею права навязывать свое мнение в подобных делах. Его необходимо представить на рассмотрение Постоянного комитета и проконсультироваться с Государственным советом. Да. Такие дела партия должна решать сообща.

— Товарищ президент. Товарищ генеральный секретарь. При всем моем уважении к Государственному совету, к Постоянному комитету и к партии — у нас нет времени на бесконечные собрания. Теперь он в любой момент может снова свалиться без чувств, и тогда все узнают, чем он болен, и станет слишком поздно. Да и какая разница, по большому счету? Ведь он, считай, уже покойник. А наше вмешательство лишь чуть-чуть ускорит ход событий. Ради благополучия Китая. Ведь, если вдуматься, мы только поможем ему. Избавим его от лишних страданий. Ну, правда, товарищ, — улыбнулся Ло, — если вдуматься, мы совершим очень гуманный поступок.

— Возможно. И все-таки, товарищ, принятие решения такой важности требует хотя бы нескольких собраний. Ведь мы же, в конце концов, коммунисты.

Ло вдруг огляделся по сторонам, будто турист, которому показывают знаменитую святыню.

— Это ведь кабинет Великого Кормчего?

— Да, — осторожно ответил Фа. — Это кабинет председателя Мао.

— А теперь председатель — вы. Ну, так станьте нашим вождем! Ведь не всякое решение сводится к тому, чтобы выстраивать на бумаге аккуратные столбцы цифр.

Фа, услышав столь вопиющую дерзость, постарался сохранить бесстрастный вид,

— Благодарю вас за доклад, товарищ, — проговорил он несколько холодно. — Я приму его к сведению. — И уже более суровым тоном добавил: — А пока — никаких действий предпринято не будет. Надеюсь, вы меня хорошо поняли?

Ло уставился на президента.

— Разумеется, товарищ.

Он ушел, не поинтересовавшись, в какой день президенту и мадам Фа удобно будет наведаться к нему в гости и отведать пельменей, приготовленных мадам Ло.

Глава 9

Надвигающаяся буря

Тумпапатумпапатумпапатум

Жук занимался на беговой дорожке в «Фабрике мышц», фитнес-центре неподалеку от его офиса. Обычно он бегал до тех пор, пока майка вся не пропитывалась потом.

Тем временем он смотрел на телеэкран, бегло пролистывая второстепенные каналы: информационный ролик о том, как можно разбогатеть на продаже нового вида «драгоценного» камня под названием эксквизиум; репортаж в «Выпуске новостей» о пожаре на складе в Линкольне, штат Небраска; интервью с моделью, о которой он никогда не слышал, рекламировавшей продукты питания в стране, о которой он, кажется, тоже никогда не слышал; репортаж об употреблении стероидов среди игроков в гольф. Игроки в гольф — на стероидах? А почему бы и нет — все остальные спортсмены уже давно на них сидят. На канале C-SPAN — писатель, о котором он совершенно точно никогда не слышал, расхваливал книжку, которую он точно никогда не станет читать, а тем более покупать. Кулинарный канал. Воюющий Мир. Пикирующие бомбардировщики «Юнкерс». Электрооооннннный бум. Канал «Ремонтируем сами». Как справиться с самым упрямым цементным раствором. Этого было достаточно, чтобы ощутить ностальгию по тем старым добрым временам, когда было всего-навсего три телеканала плюс еще те, для которых нужна была смешная круглая антенна, чтобы их ловить.

Жук посмотрел на свою майку. Мокрая до грудных мышц. Почти…

Мультики. Мыльная опера. Подозрительно смазливый молодой врач объяснял женщине с подозрительно здоровым видом, опутанной проводами и трубочками: Мы сделали всё, что могли. Но мы ничего не узнаем, пока не получим отклика от Проводящего пути… Телефонный номер 800: отзывчивые операторы, операторы, которым небезразличны — действительно небезразличны — ваши долговые проблемы, готовые объединить все ваши долги в цельные, удобные ежемесячные платежи. Повтор «Друзей». Этот несуразный наемный убийца — длинноволосый, с татуировками; его еще более несуразная семейка, подстерегающая из засады обторчанного девятнадцатилетнего юнца, который явно пренебрег возможностью объединить все свои долги в один цельный, удобный месячный…

Бегущая строка внизу экрана объявила:


СООБЩЕНИЕ: ДАЛАЙ-ЛАМА УПАЛ В ОБМОРОК ВО ВРЕМЯ ВСТРЕЧИ С ПРИНЦЕМ ЧАРЛЬЗОМ.


Тпрруу!

Жук нажал на красную кнопку СТОП на тренажере и замер — резиновая лента резко остановилась; пот, заливая губчатые наушники, проникал ему в уши.

Он оделся, даже не приняв душ, выскочил на улицу и немедленно набрал номер мобильного телефона Энджел.

Он едва расслышал ее голос на фоне шумов.

— Вы где сейчас?

— В «Чаки-Чиз». Не могу разговаривать. Милый, только не на платье Мелиссы. Нет, Чарли. Пожалуйста, Чарли, не делай этого со своей картошкой-фри. Чарли, сейчас же вынь картошку-фри из носа Брендана. Не заставляй меня просить дважды.

— Энджел. Забудьте на минутку про картошку-фри и нос Брендана. Нам снова пора за работу.

— Что это значит?

— Пора опять браться за работу. Угадайте, кто только что грохнулся на пол во время встречи с принцем Чарльзом?

— Кто?

— Далай-лама, недотепа!

Молчание.

— Здорово, правда? Теперь вам не придется нанимать своих друзей, чтобы его прикончить!

Молчание.

— Алло! Энджел?

Ее голос прозвучал лишь на градус выше точки замерзания.

— Я понятия не имею, кто это — и о чем идет речь.

— Это Жук. Бросайте вы этих спиногрызов! Включите телевизор. Через час я буду ждать вас у вашего офиса. Мы снова беремся за работу!

— Вы, должно быть, ошиблись номером.

И Энджел вырубила связь.

Это еще что за шуточки? — оторопел Жук.


Через несколько часов Жук сидел у себя в «военно-промышленном дуплексе» и одним глазом смотрел телевизор, одновременно перелопачивая кибер-пространство в поисках любых крупиц информации об обмороке Далай-ламы в Кларенс-хаусе. Вот что ему уже удалось выяснить:

Его Святейшество потерял сознание во время частной беседы с Его Королевским Высочеством. Это сопровождалось кровохарканьем. По словам одного ехидного британского комментатора, «поговорив с принцем Чарльза в течение часа, любой начал бы харкать кровью». Боже, храни принца.

Из каких-то соображений Его Святейшество отвезли в госпиталь тропических болезней. Его вверили заботам команды опытных врачей — сэра Элдрида Перри и профессора Дэвида Мура. Особой информации оттуда пока не поступало. Звучало слово «гемоптизис» — похоже, медицинский термин, обозначавший кровохарканье. Высказывались гипотезы, что это как-то связано с глистами.

Возле университетской больницы собралась толпа, которая росла с каждой минутой. Люди возлагали цветы — так много цветов, что Мортимер-стрит оказалась перегорожена. И зажигали свечи. Доктор Мур вышел сказать несколько слов толпе. Его Святейшество «находился в сознании и отдыхал в комфортных условиях». Он всех благодарил за молитвы и приносил принцу Чарльзу извинения за то, что «так бесцеремонно покинул его».

В прихожей зазвонил домофон.

— Впустите меня, — послышался голос Энджел.

Жук открыл дверь. Энджел с пылающим лицом буквально ворвалась в дом, сметая с пути Жука. Она сразу напустилась на него.

— Идиот! — закричала она. — «Нам снова пора за работу»? И это — по мобильному телефону?!

— Я… просто подумал, что вам захочется об этом узнать, — запинаясь, пробормотал Жук.

— «Теперь вам не придется нанимать своих друзей — своих друзей! — чтобы прикончить его»? Я ушам своим до сих пор не могу поверить. Может, всему миру об этом в сети растрезвонить, а?

— Извините. Я был перевозбужден. Но все-таки — поразительная новость, правда?

— «Извините». Хотите сказать — «Ладно, не переживайте», да?

— «Не тревожьтесь» — так правильнее.

— Нет уж! Сегодня никаких уроков грамматики не будет! О господи! Какой же вы тупица.

— Да из-за чего весь этот сыр-бор? Вы что — достоверно знаете, что ваш мобильный прослушивается? — Жук подошел к окну, занимавшему всю стену, и поглядел вниз. — Что-то я не вижу там пока ни полицейских, ни фэбээровских машин. Ух ты — или там целая снайперская команда, а?

— Это же сотовая связь, недоумок! Вы хоть знаете, что представляет собой звонок по сотовому? Это маленькие цифровые сигналы, которые порхают по воздуху, как стаи бабочек. Знаете, где я была, когда вы мне позвонили? На севере Вирджинии. Вы хоть представляете себе, сколько базируется на севере Вирджинии разведслужб США? Да практически все! И все прислушиваются. К этим маленьким цифровым бабочкам, порхающим по воздуху. О господи…

Энджел швырнула на пол свою сумочку. Послышался твердый, металлический звук, и Жук вдруг подумал: неужели она носит с собой пистолет? И хотя он не допускал мысли, что она и в самом деле способна пристрелить его, зато поразмахивать сейчас оружием перед его носом она еще как могла бы.

— Вы хоть понимаете, — кипятилась она, — что вы тем самым подвергаете риску и свою, и мою жизнь?

Жук подумал: Постой-постой. И поднял руки вверх.

— Я раскаиваюсь. Искренне. Чистосердечно. Предлагаю мир. — Он выставил мизинец. — Или, может, мне отрубить его? Как делается в японских фильмах про бандитов?

Энджел по-прежнему была вне себя и стояла, скрестив руки на своей прелестной груди.

— Но прежде чем мы отрежем палец — давайте выпьем, — сказал Жук, отправился к холодильнику и вытащил бутылку водки. Налил полстакана и протянул Энджел.

— Кстати, Чарли вынул картошку-фри из носа Брендана?

Энджел смотрела сквозь окно — от пола до потолка — на захватывающую панораму Эспланады со светящимися памятниками.

— Хороший отсюда вид, — сказала она.

— Вам нравится? А вот моей жене он кажется шаблонным.

— Вашей жене. А она не… она ведь не здесь, правда?

— Нет, нет. Она почти никогда здесь и не бывает. У нас есть дом — за городом, в Вирджинии. Она наездница. Ну, катается на лошадях.

— Понимаю, что не на верблюдах.

— Она очень серьезно занимается. Собирается попасть в команду США. Скоро состоится это большое соревнование в… — Тут Жук решил, что ему и так уже хватает неприятностей с женщинами, и не стал говорить Энджел о своей проблеме с Минди и ее Кубком Тан.

Энджел опять повернулась полюбоваться видом на Эспланаду.

— Я видела ее фотографию в «Вашингтон лайф». На каком-то конноспортивном мероприятии. Средне-высший свет. Она хорошенькая.

— Ну, — засмущался Жук, — да. Это точно.

— А почему у вас нет детей? Я это тоже выяснила.

— Она… Ну, у нее все время тренировки, скачки и так далее. Это бы надолго… Но они у нас обязательно будут. Дети — это здорово. Интересно, они все засовывают картошку-фри в чужие носы?

— Расслабьтесь, — сказала Энджел.

— Простите?

— Вы совсем заболтались. Расслабьтесь. Я пришла сюда не для того, чтобы с вами переспать.

Жук нервно рассмеялся и глотнул водки.

— У меня и мыслей таких не было! Скорее — по тому, как вы сюда вошли, я решил, что вы собираетесь меня застрелить.

— Я уже думала, не переспать ли с вами. Но потом вы сделали этот ляп — со звонком на сотовый, — и оказалось, что вы полный тупица. А у меня есть правило: я не сплю с тупицами.

— Очень благоразумно.

Энджел допила водку и с громким стуком поставила стакан на стеклянную столешницу.

— Всё, я пошла. Домой. К мужчине моей жизни.

— Вот как?

— К Барри. Это мой сын.

— А, Барри? Что ж, отлично. Барри.

— Я читаю ему вслух. Каждый вечер.

— Моя мама тоже читала нам с братом. Это очень объединяет, правда? И что же вы ему читаете?

— «Надвигающуюся бурю».

— Доктора Сьюза?[25]

— Уинстона Черчилля — первый том «Второй мировой войны».

— Ах, вот какая это «Надвигающаяся буря». Ну и ну. Ничего себе. А сколько лет Барри?

— Восемь.

— Восемь? И вы ему читаете Уинстона Черчилля?

— Он у меня не по годам развит.

— Когда мне было восемь, я «Быка Фердинанда» [26]едва осилил. Черчилль. Вторая мировая. Вы меня прямо огорошили.

— Его учитель считает меня странной. Зато к десяти годам этот ребенок будет знать историю лучше, чем все его одноклассники, вместе взятые. А к шестнадцати станет первокурсником в Гарварде.

— А ему не снятся кошмары после всех этих историй — ну, про Гитлера и Сталина? Мне кажется, я вообще впервые услышал про Вторую мировую, когда мне было лет десять.

— Спит сном младенца до самого утра. И просыпается с улыбкой. Мой маленький мишка коала! Мы с ним делим пополам валиум. Половинку — маме, половинку — малышу Барри.

— Вы что — даете ему препараты?

— Ну, не все время.

— Вы могли бы написать книгу о воспитании детей. Вас бы все время приглашали в ток-шоу.

— Меня и так приглашают.

Энджел подняла с пола сумочку.

— Ладно, — сказала она. — Как вы выразились — причем по сотовому, — нам пора опять браться за работу. Увидимся у меня в офисе, в десять утра.

У двери Энджел вдруг остановилась. И еще раз поглядела на Эспланаду.

— Кстати говоря. Это вовсе не шаблонный вид, — сказала она. — Это сама Америка.


Жук долго ворочался в постели. Наконец, часа в два ночи, он принял таблетку. Почему бы нет? Раз уж Барри их принимает.

Глава 10

Да, это нам не Афганистан, Тото

— Нельзя ли нам как-то придержать эту версию с ядом — хотя бы до тех пор, пока мы не услышим, что у него там на самом деле нашли? — сказала Энджел.

Они находились в недавно обустроенной «Военной комнате» в ИПК — в помещении, лишенном окон и непроницаемом (как Энджел заверила Жука) для электронных устройств. Сотрудники сидели в отгороженных кабинках, снабженных табличками: Далай-Лама, Пекин, Лхаса, Правительство США, Медицина, Дезинформация, Будда, СМИ, Разведка.

Энджел самолично отбирала кадры среди «сливок общества» орео-конов. Она заставила их подписать пугающие юридические документы, где они давали клятву хранить тайну пожизненно. Причем уговорить их оказалось совсем нетрудно. Спровоцировать конфликт с Китаем? Да ведь орео-коны и жили ради подобных вещей. Остальным сотрудникам ИПК объяснили временное отсутствие коллег тем, что, мол, их срочно откомандировали в Пентагон — там они должны были представить сценарий развития событий после военного вмешательства в Северную Корею.

Орео-коны были озадачены. Китай был настоящим Великаном. Один из них кисло заметил другому: «Да, это нам не Афганистан, Тото».

Жук барабанил по клавиатуре.

— Почему бы не подготовиться заранее? — заявил он Энджел. Он подозвал сотрудника, что сидел под табличкой Медицина, — молодого человека с землистым лицом, которого звали Твент. — Вы что-нибудь нашли про пандовые ферменты?

— Нет, — ответил Твент таким тоном, как будто ему уже много раз задавали этот вопрос.

— Ну, когда же вы…

— Я работаю над этим.

— Вы все еще никак не оставите в покое этих панд, Жук? — спросила Энджел. — Мы что, теперь так и будем зацикливаться на мелочах? А чем плох мышьяк или цианид?

— Мышьяк? — переспросил Жук. — Мышьяк оставляет такие следы, что их заметит даже слепой патологоанатом. А что вам не нравится? Мы же работаем.

— Ну, или какие-нибудь обычные фосфорные эфиры, — продолжала Энджел. — Малатион, паратион…

— Энджел, — резко оборвал ее Жук. — Может быть, предоставим это специалистам?

— Вы что же, думаете, я со всем этим незнакома? К вашему сведению, о Химический Али, когда я работала в Пентагоне, то чуть ли не ежедневно сталкивалась со всей этой ерундой.

— Я лишь предлагаю вам, о Злая Волшебница Запада[27], предоставить вашему собственному эксперту, присутствующему здесь доктору Твенту, выполнять свою работу. Кстати говоря, у него магистерская степень, полученная в Высшем военно-морском колледже, где он специализировался на биохимическом оружии.

— Сдается мне, что вы пытаетесь позолотить лилию, возясь с этой версией с пандами. И, кстати говоря, там, на телевидении, удары придутся на мою задницу, а не на вашу.

— Не «позолотить», а «побелить», — сказал Жук. — Все перевирают это выражение[28].

— Учту на будущее. Послушайте, я вовсе не собираюсь жертвовать собственным добрым именем только из-за того, что вы втемяшили в голову эту идею — отправить его Святейшество на тот свет именно с помощью эссенции, извлеченной из печени панды. Имейте в виду: это вам не какой-нибудь из ваших неопубликованных романов.

Жук поднял голову.

— Ну это уже удар ниже пояса.

Только на прошлой неделе он подарил Энджел красиво оформленные, в кожаных переплетах, распечатки своей трилогии «Армагеддон». Жук заметил, что они так и остались лежать на ее столе, куда она их положила, несколько небрежно его поблагодарив.

— Я не хотела, — извинилась Энджел.

— К вашему сведению, есть разница между «неопубликованным» и «непубликабельным». Первую книжку Роулинг о Гарри Потере поначалу тоже завернули. А теперь она богаче английской королевы.

— Ну, и что вы этим хотите сказать?

— Почему бы вам не заняться подготовкой к поединку с Драконшей? — спросил Жук. — Я слышал, она превосходна. Стоит того, чтобы посмотреть и послушать.

— Да я разделаюсь с ней за пару раундов.

Сотрудники смотрели на них.

— Может, скажете ей в лицо, что она «наживается на войне», как сказали маме рядового Райана? — Жук снова уткнулся в компьютер. — И вы еще беспокоитесь о своем «добром имени»? Просто обхохочешься.

— Ну, а вы, если все-таки найдете этот неуловимый пандовый фермент, — ответила Энджел, — не забудьте первым делом испытать его на себе.

— До следующего вторника! — огрызнулся Жук.

Энджел, не оборачиваясь, ушла, показав Жуку пальцами неприличный жест.

Жук утешал свое чувство оскорбленного писательского достоинства мыслью о том, что теперь он может спокойно работать над четвертым романом. Его трилогия «Армагеддон» уже переросла в незавершенную тетралогию. Новая часть внушала Жуку уверенность в своих силах. Она выходила у него более зрелой, чем предыдущие три. Ее рабочим названием было «Переаттестация ‘Армагеддон’». Герой, Бак Турок Макмастер, получил от вашингтонских политиков очередное невероятно трудное задание — спасти Великого Ксаму из Ниббута, некогда гордого теократического королевства, которое подверглось жестокому нападению и завоеванию соседней Мантаголией. Отличная проза, гораздо выше обычной писанины в жанре триллера; Жук ощущал, что эта вещь действительно может подняться до уровня настоящей литературы.

Миссии, порученной Турку, он дал кодовое название «Красный Бык». Жук некоторое время раздумывал, не назвать ли ее «Тельцом», но побоялся, что тогда Чика Девлина, пожалуй, еще кондрашка хватит. Потом он задумался: а не возникнет ли каких-нибудь проблем с производителем одноименного энергетического напитка? Если вдуматься, это только бы им польстило; так или иначе, он не собирался так просто отказываться от удачного названия, не получив надлежаще заявленных требований. Все это будет улаживать его агент. Да, кстати, нужно наконец обзавестись агентом. Последний агент, с которым он пытался наладить отношения, перестал реагировать на его телефонные звонки.

Он продвигался отличными темпами. Дошел уже до десятой главы. Турок только что совершил парашютную высадку с ошеломительными показателями HALO (большая высотность, низкое раскрывание) в суровой и неумолимой горной местности Ниббута, да еще и с мюонной бомбой, притороченной к спине. Стоило ему приземлиться, как его начал преследовать старый заклятый недруг — полковник Цзун. В Вашингтоне явно произошла очередная утечка информации! До чего коварны эти улыбчивые политики, которые проводят всю жизнь за столом, просиживая штаны! Снова Турка предали те самые люди, что послали его сюда на верную смерть. Ну, ничего, он и с ними расправится, когда придет черед.

Отличная проза. Жук с нетерпением дожидался того момента, когда можно будет снова усесться за ноутбук.

Он вышел из «Военной комнаты». Потянулся. Он очень устал. Нужно будет еще принять «Аддеролл», если он хочет написать вечером еще одну главу. Классная штука, этот «Аддеролл»: от него текст словно сам собой течет.

Жук проверил поступившие на мобильный сообщения. Пришло полдюжины голосовых: пять из них от Минди. Энджел была права: «Военная комната» оказалась действительно непроницаемой для электронных сигналов. Он прослушал сообщения. С каждым разом голос Минди звучал все более сердито.

— Привет, дорогая, — сказал он.

— Уолтер, где ты был? Я весь день к тебе пробиться не могла!

— Боюсь, что не могу тебе этого сообщить, дорогая.

— Это еще почему?

— В высшей степени секретный проект. Я работаю не у себя. Не подлежащее огласке местонахождение, бронированные помещения. Сюда не поступают звонки.

— Бронированные? Ну ладно. Хочешь узнать, из-за чего я звонила? Или тебе все равно?

Жук вздохнул.

— Мне не все равно.

Ее голос смягчился.

— Угадай, что произошло?

— Ты забеременела?

— Уолтер, — ответила она прежним суровым тоном, — ты сам прекрасно знаешь, что я не могла забеременеть.

— Ладно. Сдаюсь.

— Меня взяли в команду!

— О, детка, отлично, поздравляю. Это надо отметить. Приезжай сюда. Я закажу столик в кафе «Милано».

— Никак не смогу. Слишком много дел. Но теперь, дорогой, раз я попала в команду, мне нужна будет еще одна лошадь. Сэм даже говорит, что две лошади.

— Мин! Надеюсь, ты шутишь.

— Уолтер, я только что попала в конноспортивную команду США. Ты хоть представляешь себе, что это значит?

— В придачу к тому, что будет мне стоить еще очередной руки и ноги? При таких темпах я скоро стану четырехкратно ампутированным калекой.

— Ну, ты просто… Я ушам своим не верю.

— Мин, может быть, поговорим лучше об этом — а не об очередном рыцарском турнире?

— Я звоню тебе, чтобы поделиться самой большой радостью в моей жизни, — а ты сыплешь этими инвалидскими шуточками!

— Тпру!

— Перестань говорить «тпру»! Ты же знаешь, я терпеть этого не могу!

Жук пожалел о том, что покинул непроницаемую для электронной связи «Военную комнату».

— И, пожалуйста, не вздыхай, — добавила Минди. — Ты знаешь, этого я тоже терпеть не могу.

— Мин! Я страшно рад, что ты вошла в команду. Я горжусь, моя дорогая девочка, что ты будешь представлять нашу страну в…

— Китайской Народной Республике. Я просто… трепещу, Уолтер.

— Да, дорогая, я тоже ликую всей душой. Но, являясь финансовым директором компании «Мистер и миссис Макинтайр», я лишь выражаю разумную обеспокоенность, когда ты звонишь мне и заявляешь: «Дорогой, мне нужно еще полмиллиона долларов на двух лошадей». У нас уже две закладных под «Разор». И чего ты от меня ждешь?

Молчание.

— Мин! Алло!

— Гарри Бринкерхофф предложил мне свою помощь.

Бринкерхофф, миллиардер, владеющий хедж-фондом, — их друг по клубу «Хвост и грива». Скорее, друг Минди, чем Жука. У него было, похоже, больше лошадей, чем их насчитывалось в кавалерии США во время войн с индейцами. Он возил их с собой по миру в специально оборудованном «Боинге-757», по сути, в летающей конюшне. Жук, в некотором смысле, и сам был капиталистом, как и многие, но эти воздушно-десантные конюшни Бринкерхоффа — их шикарные фотографии появлялись в свежих выпусках журнала «Плутократ» — были явным вызовом обществу в нынешнюю пору, когда уровень безработицы в стране превышал десять процентов. Бринкерхофф сейчас добивался развода с третьей — или четвертой — женой. Второй — или третьей — была кузина султана Брунея.

— Уолтер? Почему ты молчишь, Уолтер?

— Мне кажется, принимать столь ценный подарок — неприлично.

— Дорогой, — рассмеялась Минди. — Но ведь для Гарри такая сумма — всего лишь ошибка округления.

— Не важно.

— Он патриот. Он так болеет за нас! Еще бы — Кубок Тан! Он нас всех повезет туда на своем самолете. Здорово, правда? Он хочет, чтобы мы завоевали золото.

— Я так понимаю, ты уже говорила об этом с Бринкерхоффом? До разговора со мной?

— Это было совершенно спонтанно. Мы случайно встретились на прошлой неделе в клубе. Он сказал, что будет рад помочь мне, если я пробьюсь в команду. Ну, просто заметил между прочим.

— Полмиллиона баксов? Ничего себе, «между прочим».

— Если это ранит твою гордость, дорогой, он может дать их тебе взаймы.

— Брать взаймы? У «Первого банка Гарри»?

— Знаешь что, Уолтер? Вот это уже просто некрасиво. Я стараюсь изо всех сил помочь тебе, а ты думаешь только о деньгах.

— Давай поговорим об этом в выходные.

— Меня не будет здесь в выходные.

— Почему это?

— Уолтер! Если бы ты хоть иногда меня слушал! Мы это обсуждали три недели назад. Я буду в Саратога-Спрингс.

— Отлично. Не важно. Но я не допущу, чтобы ты принимала подарок, или заем, от какого-то…

— От какого-то — кого?

— От какого-то типа, который возит лошадей в самолетах.

— Хватит. Не ты тут решаешь.

— Что ты хочешь сказать?

— Я с четырех лет мечтала выступить на соревнованиях международного уровня! И я не позволю, чтобы ты помешал моей мечте осуществиться. Уолтер! Я с тобой говорю, Уолтер! Уолтер?

Жук мысленно выключился и погрузился в самые неприятные грезы. Год спустя. Они — в клубе. Все поздравляют Минди — и Бринкерхоффа — с тем, что они «завоевали золото». Увидел он и самого себя — в качестве наблюдателя, Безденежного Мужа-Который-Тут-Ни-При-Чем. Люди перешептываются, тычут пальцами. Бросают косые понимающие взгляды: Ну, не чудесно ли, что Минди с Гарри так подружились?

В тот вечер он принял двойную против обычной дозу «Аддеролла» и как следует поднажал на десятую главу. Посреди отчаянной перестрелки Турка с людьми полковника Цзуна Жук вдруг снял руки с клавиатуры. Сегодня он впервые сам оборвал разговор с Минди. Он задумался: прогресс ли это?

Глава 11

Интересно, мы уже перешли на Темную сторону?

Будучи председателем Американо-китайского соподчиненного совета, Винни Чан пользовалась значительным влиянием в столице. Она де-факто была главным неправительственным представителем Китая в США.

Цель миссии Совета была обозначена просто: «Способствовать торговле, взаимопониманию и гармоничным отношениям между Китайской Народной Республикой и Соединенными Штатами Америки». (Перевести это можно так: мы вас, американцев, держим под башмаком, но давайте делать вид, будто мы друзья.)

Нельзя сказать, что Винни не навлекала на себя критики. Сторонники жесткого антикитайского политического курса считали ее всего-навсего высокопоставленной пешкой и давали ей разные неприятные прозвища, вроде «пекинской болонки». Но даже они, пускай неохотно, соглашались с тем, что она чрезвычайно обаятельная дама, обладающая приятными и живыми манерами. На большинстве фотоснимков она появлялась рядом с мужчинами — такими, как Президент США, министр торговли или какой-нибудь важный сенатор; и эти мужчины почти всегда улыбались, смеялись или показывали всем своим видом, что они совсем не прочь уделить общению с ней часть своего личного досуга.

Винни была заметной фигурой в вашингтонском светском кругу. Соподчиненный совет щедро жертвовал в пользу местных видных учреждений: Центра имени Кеннеди, Вашингтонской Национальной оперы, Шекспировского театра и библиотеки Фольджера, больниц, музеев, а также всяких модных наваждений. Ее резиденция в «престижном» (т. е. дорогом) районе Калорамы становилась местом роскошных вечеринок, где собирались разные «шишки» и знаменитости. Однажды «Вашингтон лайф» поместил на обложку фотографию Винни — в великолепном, изысканном и нежном платье «чонсам» из красного шелка, сопроводив ее очевидным, но не таким уж неточным заголовком: «Китайская куколка».

Важной частью ее работы — помимо налаживания гармоничных отношений и взаимопонимания между двумя странами — были выступления по телевидению и по радио, а также сочинение публицистических статей для газет, где доходчиво разъяснялись и оправдывались очередные наглые действия или случаи произвола со стороны Пекина (будь то бряцание оружием в Тайване или скандал, когда в китайских мусорных контейнерах обнаружили чудовищное количество новорожденных девочек). Когда на нее нападали, рыча и лая, бойцовые псы из числа «правых», она отвечала им столь легкими, грациозными выпадами, что их бешенство выглядело несуразным или бессмысленным. Винни олицетворяла китайскую мудрость: «Если не в твоих силах сделать так, чтобы птицы не гадили тебе на голову, то не позволяй им вить гнезда у тебя в волосах — это вполне в твоих силах».

Винни болтала с гримершей, когда в дверях появилась Энджел.

Молодая практикантка, сопровождавшая Энджел, осознала свой промах, но было уже поздно. Зеркало уже покрылось коркой льда. Обе женщины сидели в антарктическом безмолвии, пока гримерши заканчивали колдовать над ними с поспешностью санитаров «скорой помощи», прибывших к месту катастрофы.

— Энджел Темплтон, добро пожаловать, — произнес ведущий телешоу «Бомбовый удар» Крис Мэтьюз. — В последнее время вы выступали с довольно жесткими обвинениями. Но есть ли у вас какие-нибудь реальные, достоверные доказательства того, что Китай действительно пытался отравить Далай-ламу?

Энджел покачала головой.

— Я бы очень хотела, Крис, чтобы у меня их не было. Но скоро эти доказательства предстанут перед всеми. Вот увидите. Тем временем мы в Институте постоянных конфликтов денно и нощно молимся о выздоровлении Его Святейшества. Но одновременно мы направляем в Казначейство США официальную просьбу о немедленном предоставлении Далай-ламе охраны со стороны секретной службы. У нас имеется информация о том, что Пекин собирается повторить попытку покушения. Они хотят во что бы то ни стало заставить замолчать этого доброго человека.

— Винни Чан, председатель Американо-китайского соподчиненного совета. Благодарю вас, что согласились принять участие в передаче «Бомбовый удар». Но, прежде чем вступить в диалог, позвольте задать вам один вопрос. Вы действительно шпионка? Недавно «Нэшнл ревью» назвал вас главным тайным агентом Китая. Скажите: это правда?

Винни просияла.

— Ну что я могу на это ответить, Крис? Если я действительно шпионка, то, наверное, очень плохая, — раз все называют меня шпионкой.

— Понятно. Ну, так что вы ответите на обвинения мисс Темплтон, которая утверждает, что ваши предполагаемые пекинские хозяева, ваши боссы, — тут он рассмеялся, — пытаются убить Далай-ламу? Что вы на это все скажете?

Винни рассмеялась.

— Даже не знаю, что ответить, Крис. Скажу по правде, мне кажется, что мисс Темплтон — явно человек очень умный — пытается воспользоваться этим нелепым предлогом, чтобы лишний раз получить финансирование для своего института, который — как гласит его название — занимается раздуванием конфликтов по всему миру. По сравнению с ней покойный сенатор Джозеф Маккарти начинает казаться просто Малышкой Бо-Бип[29].

Энджел фыркнула. Схватка началась.

— Знаете, Крис, — сказала Энджел. — Это уж чересчур — выслушивать такое от человека, который зарабатывает на жизнь, рекламируя тоталитарный режим, который, помимо прочего, казнит по пятнадцать тысяч людей в год и швыряет в тюрьмы тысячи других за такие тяжкие преступления, как, например, жалоба на плохую уборку мусора.

— Интересно, что же вы на самом деле думаете о Китае? — рассмеялся Крис. — Ладно. Однако, справедливости ради, ответьте на мой вопрос. Вы говорите, что у вас есть доказательства. Где же они? И зачем Китаю покушаться на жизнь человека, которому — сколько? — семьдесят шесть лет? Ну, сколько еще ему остается?

— Крис, здесь нужно понимать, что такое тоталитарное мышление, — ответила Энджел с таким видом, будто вела семинар по этой теме. — Понимать психологию — если угодно, — патологию зла. Зло не выносит критики. И речь тут идет не о стратегии. Речь идет о мести. И, разумеется, Китай ждет не дождется, когда же можно будет посадить собственного марионеточного Далай-ламу, — а для этого нынешний должен уйти со сцены.

Винни Чан грустно покачала головой и улыбнулась.

— Вот видите, Крис? Вы задали мисс Темплтон вопрос о доказательствах — а в ответ она сыплет опрометчивыми обвинениями. И поэтому мне хочется сказать ей начистоту: милая дама, ваши слова просто лишены смысла. Может быть, вам стоит обратиться за помощью к профессионалам?

Энджел рассмеялась.

— Значит, я — сумасшедшая, да? Господи, как мне это нравится. — Она повернулась к Мэтьюзу, который в этот момент думал: Какое отличное шоу получается. — Как вам известно, Крис, еще одна характерная особенность тоталитарных режимов — это обвинение несогласных в том, что они — душевнобольные. Это дает им основание бросать всех несогласных в так называемые психиатрические больницы и пичкать их там психотропными препаратами до тех пор, пока те сами не выбрасываются из окон. Кстати говоря, вчера в Гуандуне с крыши фабрики бросилась очередная несчастная труженица. Каковы, интересно, показатели смертности на том предприятии? Думаю, счет идет на десятки.

— Постойте, постойте, — вмешался Мэтьюз. — Мы отклонились от темы.

— Нисколько, — улыбнулась Винни. — Мне кажется, мы очень даже близки к теме — а именно, к злополучному умственному расстройству мисс Темплтон.

— Благодарю вас, мадам Чан, но, мне кажется, я не обязана выслушивать подобный вздор от особы, состоящей в услужении у режима, который занимается уборкой улиц, давя студентов танками.

Улыбка Винни стала чуть менее лучезарной, но она и не думала сдавать позиции.

— Да, Крис, теперь последовало почти непременное упоминание о событиях на площади Тяньаньмэнь. Когда же это было? О боже. Так давно, что я уже не могу точно вспомнить. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом? Похоже, мисс Темплтон даже не отдает себе отчет в том, что сейчас страной не правит ни один из тех, кто стоял у кормила власти тогда. Но для мисс Темплтон, разумеется, мой довод — это так называемая неудобная истина.

Энджел снова рассмеялась.

— О, до меня наконец-то дошло. Это — древняя история! Как и Великий скачок, когда Мао уморил голодом… Крис, вы ведь изучали историю, подскажите мне — сколько именно миллионов людей? Двадцать? Тридцать?

— Подождите обе — минуточку, минуточку, — сказал Мэтьюз. — Мы не обсуждаем сейчас председателя Мао. Мы сейчас говорим о Далай-ламе.

— Вы правы, Крис, — сказала Винни. — Поэтому я даже не стану вспоминать о побоище в Кентском университете[30].

— В Кентском университете! — повторила Энджел. — В Кентском университете! Боже мой, Крис, — вы слышали это? Она сравнивает Кентский инцидент с площадью Тяньаньмэнь! Замрите все, запомните этот момент. Америка, такое ты услышала впервые!

— Хорошо, позвольте задать вам один вопрос, — обратился Мэтьюз к Энджел. — Признайтесь: вы ведь очень не любите Китай?

— Я не испытываю ненависти к Китаю, — фыркнула Энджел. — Просто мне не по душе коммунистические диктатуры.

— Сейчас я зачитаю отрывок из вашей статьи, которую вы написали два месяца назад для «Нэшнл ревью». Цитата: «Сегодня существует одна целая три десятых миллиарда причин бояться — всерьез бояться — Китая. Там самые высокие в мире показатели вынесения смертных приговоров. Китай — источник самого мощного промышленного загрязнения среды на планете. Китайцы расправляются с диссидентами, бросая их в лагеря, давят студентов танками, заигрывают с такими отвратительными режимами, как Северная Корея, Иран, Венесуэла, Зимбабве. Они укрепляют свой военный флот, навязывают свой контроль мировым рыночным ценам на основное минеральное сырье. Они устроили мировую эпидемию атипичной пневмонии, а потом — ай-ай-ай! — забыли известить об этом Всемирную организацию здравоохранения. Ну, а если всего это мало, чтобы потерять сон, — то не забывайте: они ведь едят щенков, правда?»

Мэтьюз, смеясь, покачал головой.

— «Одна целая три десятых миллиарда причин? Они ведь едят щенков, правда?» И вы еще говорите, что не испытываете ненависти к Китаю? Неужели? Ну, лично я тут не вижу особой любви к Китаю.

Энджел пожала плечами.

— Ну, я не знаю, есть ли у них, на китайском телевидении, свои кулинарные шоу. Но если есть, то ставлю женьминьби — не знаю уж, сколько это в реальных деньгах, — что шеф-повар дает там мастер-класс: как правильно изрубить щенка пекинеса для жаркого. Кстати, собачье мясо — какое оно на вкус, мисс Чан? Попробую угадать — похоже на курицу?

— Понятия не имею.

— Оставайтесь с нами, — сказал Крис Мэтьюз. — Вы смотрите программу «Бомбовый удар».


— Ну, как? — спросила Энджел Жука.

Они оба сидели в «Военной комнате».

— Отличный стервозный поединок, — отозвался Жук. — Думаю, можно смело утверждать, что в обозримом будущем вы не получите визу для визита в КНР. А если они и впустят вас, то я бы на вашем месте не приближался к краю Великой стены.

Телевизор показывал канал Си-эн-эн.

— Про Шафранового Человека — пока ничего? — спросила Энджел. — Почему они так долго с этим возятся?

— Ожидается сообщение. «С минуты на минуту». Это означает, что если вы отлучитесь в уборную, то рискуете пропустить сообщение.

Энджел глотнула кофе.

— Они говорят так уже несколько дней. Я понимаю, британская медицина — безнадежная, национализированная, но должен же там быть хоть один врач, который разбирается в магнитно-резонансной томографии? У них там вообще есть МРТ, в этой Англии?

Жук зевнул.

— А может, окружение Далай-ламы не торопится разглашать информацию. Может быть, у буддистов немножко другое отношение к времени — они не так спешат, как все остальные.

Энджел взглянула на него.

— Какой-то у вас усталый вид. Вы что — ночью не спали?

Жук снова зевнул.

— Я так возбудился от вашего выступления в «Бомбовом ударе», что не мог уснуть. — На самом деле Жук просидел до четырех утра, работая над своим романом. — Может, Барри одолжит мне половинку валиума?

— Очень смешно, — парировала Энджел.

На телеэкране появилась строка: прямое включение: сообщение о состоянии здоровья далай-ламы.

— Ну вот, — сказал Жук. — Ставлю десять долларов, что у него барахлит сердце.

— Мозг. Пятьдесят долларов.

— Ставка принята. — Жук умолк. — Послушал бы нас сейчас кто-нибудь. Интересно, мы уже перешли на Темную сторону?

— Мы никогда ее не покидали.

— Можно задать вам личный вопрос?

— Какой?

— Вы когда-нибудь кого-нибудь любили?

— Ну вот, начинается.

— Нет, я серьезно. Мне просто любопытно. Я хочу знать. У меня нет никаких тайных замыслов.

— Ну, а «при чем тут любовь? Да и что такое любовь? Эмоция, бывшая в употреблении»?

— При всем моем уважении к Тине Тёрнер, тут я с ней не согласен. Но вы уклоняетесь от моего вопроса.

— А вам-то какое дело?

— Я просто пытаюсь понять, как вы с вашим умом дошли до своего нынешнего состояния. Это не критика. У вас интересный ум. Только он немножко пугает меня — иногда.

— Да вы и половины моего ума не знаете.

— Вот как? И чем же занята эта невидимая половина? — улыбнулся Жук. — А! Вас ведь зовут Энджел — ангел. Значит, вот где разгадка? Значит, вы с сатаной… И давно вы с ним работаете в паре?

— Тихо, — сказала Энджел: на экране показались два врача в белых халатах, они уже шли к кафедре, ощерившейся множеством микрофонов. — Шоу начинается.

Глава 12

Бо́льший мученик, чем Анна Франк

До сих пор слово «феохромоцитома» было известно в основном эндокринологам, онкологам и тем, кто имел несчастье заболеть этой болезнью. Спустя несколько часов после прозвучавшего сообщения невозможно было включить телевизор или компьютер, чтобы не наткнуться на очередного медика, рассказывающего во всех подробностях об этом заболевании.

Жук просидел все утро у разных экранов и мониторов, почти не шевелясь и не подавая голоса.

Пришла Энджел, цокая высоченными каблуками. Жук не шелохнулся. Тогда она наклонилась и легонько постучала костяшками пальцев по его голове:

— Тук-тук, есть кто-нибудь дома?

— Бедняга, — пробормотал Жук. — Ну надо же.

— Эй, Дебби Даунер! Хватит траура! Пора по коням — и в путь!

— Не надо, Энджел. Только не сейчас.

— Послушайте, да что это с вами, а? Разве опять Джона Кеннеди застрелили?

— А вам-то что?

— Вы становитесь слезливы. Надо мне было раньше вас раскусить.

Жук развернулся, крутанув кресло.

— Да что вы взъелись на меня? Мне что — нельзя ни минуты посочувствовать Его Святейшеству? У него же феохромоцитома.

— Что? Он же Далай-лама — разве нет? Значит, он перевоплотится.

Жук снова развернулся, опять уставился в монитор.

— Я столько прочитал о нем. У меня уже такое ощущение, будто я лично с ним знаком. Такой добрый, порядочный человек.

Энджел застонала и прокричала на всю «Военную комнату»:

— Слушайте, у нас тут плакальщик появился! — Сотрудники повысовывались из-за своих перегородок, как луговые собачки. — Принесите кто-нибудь швабру!

— Знаете, Энджел, — сказал Жук. — Иногда вы ведете себя совсем как…

— Увидимся в следующий вторник? Nolo contendere[31]. Ну, так что — вы собираетесь и дальше сидеть тут, проливая лужи слез, или оторвете задницу от кресла и попытаетесь помочь вашему доброму и приличному другу?

— Ах, вот как? Теперь вы, оказывается, желаете «помочь» ему?

— Быть может, это чересчур сложно для вашего понимания, однако попытайтесь настроить свои нейроны на работу, хорошо? Шафрановый Человек…

— Может, вы наконец перестанете его так называть?

— Простите. Его Святейшество посвятил всю свою жизнь попыткам расквитаться с мерзавцами, которые захватили и подчинили себе его страну. Следуете за моей мыслью? Молодчина. Вся его жизнь, все его старания, все его труды — ну, конечно, когда он не левитировал и не делал мандалы из ячьего масла или из чего там еще они…

— Они не левитируют, Энджел. Они медитируют. Поверьте мне.

— Хорошо. Не важно. И вот теперь у него выявлен рак. Феохромасайонара. И вы в упор ничего не видите. Мы ведь только что попали в огромную ванну с маслом.

— Он же умирает. Далай-лама — один из самых почитаемых людей на всей планете.

— Ну, может, вы уже прекратите сыпать этими словами — «почитаемый», «порядочный», и «такой-сякой пресвятой»? Я вполне допускаю, что он очень славный малый. Просто душка. Лама среди лам. В общем, я тащусь от него. Но я же и призываю вас: дадим ему шанс уйти с помпой. Придадим его смерти смысл. Жук, послушайте меня. Ведь это же в нашей власти — да-да, в наших маленьких жарких ладошках, — сделать его самым большим мучеником после Анны Франк. Даже бóльшим мучеником, чем Анна Франк. Неужели мне нужно нанимать специальный самолет, чтобы тот написал для вас все огромными буквами прямо в небе? Ведь мы теперь, считай, держим этих мерзавцев за их красные яйца! Все, что нам нужно, — просто чуть-чуть подналечь.

Жук подумал: Она права. Хотя жуткие вещи говорит, но права.

— Ладно, я готов.

Энджел погладила его по голове.

— Ну вот, какой смелый мальчик. А теперь посовещайтесь с доктором Смертью и откопайте мне какие-нибудь правдоподобные патогены. — И она проговорила, отлично подражая манере Слима Пикенса[32]: — Пора энергично взяться за дело. Нам нужно состряпать отличную ложь!

И она ушла, цокая каблуками. Потом остановилась, обернулась и погрозила пальчиком:

— Жук!

— Да?

— Но чтобы никаких панд. Обещаете мамочке?

— Ладно, ладно.

Жук стал совещаться с доктором Твентом.

— Ну, выкладывайте.

Твент снял очки и откинулся на спинку кресла.

— Феохромоцитомы. Так называют опухоли симпатической нервной системы. Они возникают, когда железы надпочечников производят избыток эпинефрина. Обычно…

— Джереми, — устало произнес Жук, — за последние четыре часа я выслушал всех мировых специалистов по феохромоцитомам, которые выступали по телевидению. Так что, можно сказать, теперь я знаю о феохромоцитомах абсолютно все. Я спрашиваю вас о другом: что могли подсыпать ему в йогурт наши пекинские друзья, чтобы оно вызвало у него эту самую феохромоцитому?

Твент нахмурился.

— Ничего.

— Я надеялся на другой ответ.

— Фео возникают не от яда, — пояснил Твент. — Как правило, они связаны с генетическими отклонениями и…

— Нет уж. От генетических отклонений мне пользы не будет. Я хочу, чтобы вы начали мыслить нестандартно.

Твент вдруг надулся.

— Это научный факт.

— Ну, тогда займитесь научной фантастикой. Я же не требую от вас диссертации.

Твент задумался.

— Теоретически? Ну, они могли бы подсунуть ему нечто такое, что могло бы усугубить уже развивающуюся фео.

Жук усмехнулся.

— Ну вот, дело сдвинулось с мертвой точки. Превосходно. Продолжайте. Я благоговейно жду.

— Это всё. Всё.

— Хорошо. Но это ведь прежде всего означает, что китайцы уже знали о его диагнозе, верно?

— Ну да. Очевидно.

— А откуда бы они об этом узнали? Значит, нам следует предположить, что они прокрались к нему в римскую больничную палату посреди ночи, одетые как ниндзя, запихнули его в мешок и засунули в агрегат для МРТ, после чего снова положили в кровать и ушли — забрав с собой данные МРТ?

— Да им не нужна была бы МРТ.

— Да? Почему? Расскажите подробнее.

— Они бы взяли суточную мочу. Не забывайте — врачи искали у него яйца глистов. Но если бы они проверили его мочу на содержание метанефринов и катахоламинов, то обнаружили бы уровень, который указывает на фео. — Тут лицо Твента сделалось озадаченным. Он сказал: — Но тогда я не понимаю — если учесть такой малый временной промежуток, — то почему врачи в Риме не выявили у него эту болезнь?

Жук задумался.

— Ну… они… гм… Погодите — они подменили его мочу — взяли чью-то еще. — И пожал плечами. — Почему бы нет?

— Очень маловероятно. Это ведь не простая клиника. Это больница, куда кладут Пап. Вряд ли они так халатно поступили бы с мочой Далай-ламы. Да, и еще: они там делают рентгеновский снимок и говорят о каком-то потемнении. А потом делают еще один снимок и говорят, будто оно исчезло. И валят всю вину на глистов. Или на несвежего моллюска.

— Давайте не будем уклоняться от версии с подменой мочи. Пускай это будет гипотезой.

— Но надо понимать, что это абсурдная гипотеза, — сказал Твент. — Впрочем… вы же сочиняете триллеры.

— Да, я романист. Но я бы не назвал свои романы триллерами.

— А вы… э… публиковались?

— Я жду завершения последнего романа моей серии. И тогда, пожалуй, я опубликую их все вместе, сразу. Это будет тетралогия.

— Как?

— Тетралогия. Цикл из четырех романов.

— А разве это не квартет называется?

— Может, лучше вернемся к нашему делу? Ладно. Итак, давайте представим себе, что у китайцев там, в больнице, есть свой «крот». И вот, они подменяют мочу Далай-ламы на мочу другого больного, который отравился несвежим моллюском. В этом нет ничего неправдоподобного.

Твент внимательно смотрел на него.

Жук продолжал развивать свою гипотезу:

— Таким образом, китайцы узнают, что он болен. Что у него фео. Но больше-то никто не знает! Вы говорили: человеку, больному фео, можно дать что-то такое, что может вызвать ухудшение, от чего фео сразу обострится?

— Теоретически — да. Целый ряд веществ. Некоторые токсины. Сыр.

— Сыр? — переспросил Жук. — Правда?

— В сыре полно тирамина. А от него фео дала бы серьезные осложнения. Среди симптомов были бы такие: сильное сердцебиение, обильный пот, боль в брюшине, увеличение сердечной мышцы, ретинальное кровотечение. — Твент повернулся к компьютеру и уткнулся в какой-то текст. — Часть этих симптомов действительно совпадает с теми, с которыми его госпитализировали.

Жук погрузился в раздумья.

— Ну, не можем же мы отправить мамочку на телевидение с заявлением, будто его пытались отравить стильтоном или чеддером. Эх, жаль, — вздохнул Жук. — Но… сыр? Как это будет звучать? Убийство с помощью сыра?

— Ну, есть и другие пусковые механизмы. Амфетамины.

— Да? Хорошо. Отлично. Значит, СПИД. Это явно лучше, чем сыр.

Раздалось цоканье каблуков — это возвращалась Энджел.

— Ребята, вы продвигаетесь геологическими темпами. Что скажете?

И они изложили ей версию со СПИДом.

Энджел поморщилась.

— Мне бы очень-очень хотелось вообще не упоминать ни о какой моче Далай-ламы.

— Но это очень правдоподобная реконструкция событий, — возразил Жук.

— Жук, оставьте это для своих романов.

— Да что с вами со всеми сегодня? Можно подумать, романист — это инвалид какой-то, да?

— Подождите, — сказала она. — Забудьте про яд. Забудьте про мочу. Все это нам не нужно. Разве вы не видите? Он умирает.

— Видим. Ну и?

Энджел усмехнулась, совсем как ведьма:

— Ну и. Подумайте хорошенько. Что сейчас произойдет?

— Ну, — сказал Жук, — наверное, его привезут в США для лечения. В Кливленд — там лучшие врачи. Или в Слоун-Кеттеринг.

Энджел проговорила нетерпеливо:

— Ну да, да, но разве это что-то изменит? Ну, может, продлит ему жизнь на несколько месяцев. Ведь, если верить прогнозам, он, считай, уже покойник?

— Да, так говорят.

— Ну, вы, ребята, что-то очень туго сегодня соображаете.

— Ладно, — сказал Жук. — По древней тибетской традиции, вначале они должны обратиться к оракулу Нечунга. А затем начинаются поиски новой реинкарнации живого Будды, после чего…

— Знаете, — прервала его Энджел, — иногда это очень тяжело — быть самым умным человеком в комнате. Выбросьте вы все это из головы. Он захочет умереть на родине. На родине! Слышите? В Тибете!

— Вот оно что… Ну да, — сказал Жук. — Ну и ну.

— И что, по-вашему, ответит на это Пекин?

— Ну, что-то такое, что в переводе с китайского значит: «Ни в коем случае!»

— Вот именно. Эти красные ублюдки даже не позволят несчастному сукину сыну вернуться на родину, чтобы мирно умереть там. — Энджел радостно потерла руки. — Ребята, мы только что получили в руки сразу все старшие карты — от десятки до туза!

Она поцеловала в лоб и Жука, и Твента и зашагала прочь, прокричав им напоследок:

— Я бы с вами даже переспала — но я не сплю с помощниками!

— Похоже, мамочка довольна, — заметил Твент.

Жук пожалел о том, что версия с отравлением оказалась невостребованной — это после такой-то проделанной работы! Ну, раз так, тогда он вплетет ее в сюжет своего романа.

Глава 13

Большой секрет товарища Фа

— Все в сборе, товарищ президент, — возвестил Ган, открывая дверь секретного конференц-зала под Чжуннаньхаем.

Президент Китайской Народной Республики вошел в зал. Он кивнул, адресуя коллективное приветствие всем восьмерым членам Постоянного комитета Политбюро. Сейчас не тот момент, чтобы обмениваться рукопожатиями и любезностями с каждым.

На кивок президента Фа не ответили двое: министр Ло и генерал Хань. Ло даже не потрудился оторваться от лежавших перед ним бумаг. Генерал Хань, как обычно, смерил Фа снисходительным, почти презрительным взглядом. Фа несколько раз совершал сознательные попытки установить с генералом добросердечные отношения; Хань же уклонялся от этих приманок, как старый, ожиревший карп, спокойный и равнодушный, — царь в собственном пруду. Он всегда вел себя с нарочитой простотой и грубостью, разыгрывая бесхитростного вояку-пролетария, непоколебимо преданного народу и партии. При ближайшем рассмотрении Фа находил эту личину не вполне убедительной. Генерал обнаруживал странную осведомленность в таких специфических областях знания, как болгарские вина, мурены и яйца Фаберже. Он способен был цитировать (по-китайски) — причем в довольно утомительных количествах — целые номера из выступлений Дина Мартина и Джерри Льюиса — американского дуэта комиков 1950-х. Позже он признавался своей наперснице, что повторение в уме именно этих номеров — а отнюдь не 427 мыслей председателя Мао[33] — помогло ему не сойти с ума, когда он сидел в удушливой тюремной камере в годы «культурной революции». Как и многие китайцы, жестоко пострадавшие в ту тяжелую пору, он до сих пор способен был испытывать чреватое когнитивным диссонансом почтение к человеку, который когда-то жестоко втоптал его в грязь. И в этом смысле он был хорошим солдатом. В 1979 году, во время карательного вторжения Китая в Северный Вьетнам, он командовал пехотным полком китайской Армии Народного Освобождения (АНО), а десятилетием позже возглавил другую кровавую усмирительную акцию — операцию на площади Тяньаньмэнь. Ходил слух (никогда не звучавший громче шепота), будто в числе демонстрантов был — и с тех пор бесследно исчез — родной сын Ханя, с которым у него складывались напряженные отношения.

Итак, за суровостью Ханя стояло определенное прошлое, и Фа уважал его за это, однако замечал в нем один порок: этот человек шел на поводу у своей — возможно, патологической — ненависти к чужеземцам. В этом Хань был верным учеником Вэй Юаня, мандарина-конфуцианца, жившего в XIX веке и сформулировавшего политический принцип, которому китайское руководство продолжало следовать (втихаря) и поныне: «Пусть варвары истребляют варваров».

Фа с огорчением заметил, что на стол не поставили пепельниц.

— Товарищ министр Ло, может быть, вы начнете?

Ло поклонился и заговорил похоронным тоном:

— Как уже знают члены Комитета, несколько недель назад можно было избежать сложившейся ситуации. Однако, — тут он бросил взгляд на президента Фа, — эта возможность так и не была использована.

Фа стиснул челюсти. Он предвидел нечто подобное. Ган его предупреждал. В последнее время по коридорам Чжуннаньхая и в партийной верхушке прокатилась волна слухов и шепота. Вернее, целый шквал — целый ураган шепота, докладывал Ган.

Президент Фа выказывал «недостаток стали» в деле Навозного Лотоса. Такой оборот означал довольно суровый упрек, учитывая, что половина членов Постоянного комитета — и многие в партийном руководстве — были инженерами-металлургами по профессии. Более того, докладывал Ган, министр Ло будто бы отпускал в адрес президента Фа замечания «личного характера» во время заседания Исполнительного комитета Государственного совета.

А еще случилась вот какая неприятность: среди членов Центрального комитета начал гулять каламбур, обыгрывавший имя президента и вызывавший смешки и хихиканье. Фа означало «посылать вперед». Фань — «смертный». Товарищ президент Фань.

И наконец, в «Ежедневнике Армии Освобождения», официальной газете АНО, появилась статья с заголовком:


ГЕНЕРАЛ ХАНЬ ГОРЯЧО БЛАГОДАРИТ

МИНИСТРА ЛО

ЗА ТВЕРДОСТЬ, ПРОЯВЛЕННУЮ

ПРИ ПОДАВЛЕНИИ

ТИБЕТСКОГО БАНДИТИЗМА


Возмутительно! Так и слышался грохот танковых батальонов Ханя, уже разогревающих моторы. Кризис в Тибете дал бы ему необходимый предлог для отстрела «бандитских элементов».

Поэтому сегодня утром Фа не был настроен на демонстрацию обиды и прочие театральные эффекты.

— Товарищ министр Ло, — прервал он его. — Может быть, мы будем продвигаться вперед — или вы предпочитаете отнимать у нас время разговорами о прошлом?

Все повернули головы к Фа. Раскрыли рты. Ло изумленно вытаращился. Глаза генерала Ханя сузились, превратившись в смотровые щели танка.

Ло хмуро проговорил:

— По нашим сведениям, его собираются везти в Кливленд. Штат Огайо. США.

— И это — всё, что вы можете нам сообщить? — спросил Фа.

— Обследование там займет от сорока восьми до семидесяти двух часов.

— Но ведь уже известно, что он смертельно болен — разве нет?

— Об этом я поставил вас в известность еще десять дней назад, — отчеканил Ло.

Генерал Хань рассмеялся:

— А может быть, раз за него сейчас молится весь мир, произойдет чудесное исцеление!

Несколько членов комитета рассмеялись. Хань по-товарищески поглядел на Ло и сказал:

— Жаль, что мы так и не предприняли мер, когда у нас был такой шанс.

Вице-президент Пэн Чанпу сказал:

— А сейчас уже поздно выполнить то, что предлагал товарищ Ло?

У Пэна было прозвище Барометр: он всегда первым в зале ощущал перемену погоды.

Ло тяжело вздохнул, давая понять, как все это мучительно для него.

— Представился удачный момент — и миновал, товарищ. Как только он приземлится в Америке, то сразу же попадет под защиту их секретной службы.

Хань покачал головой.

— Умный воин всегда навязывает врагу свою волю. Он не допускает, чтобы враг навязывал свою.

Кивки и одобрительный ропот.

Фа уже ожидал — когда же Хань начнет цитировать Сунь-цзы. Что ж, по крайней мере, это лучше, чем в очередной раз выслушивать реплики Мартина и Льюиса.

Фа кротко улыбнулся Ханю и произнес:

— Ни один правитель не должен выводить войска на поле брани, только чтобы потешить собственную гордость. Ни один правитель не должен затевать битву из одного только тщеславия. — Дальше он пропустил слова из середины. — А посему просвещенный правитель неизменно вдумчив, а хороший правитель — полон осторожности.

На шее у Ханя вздулась жила. Ло поспешил на помощь товарищу с собственной цитатой из «Искусства войны».

— Не совершать ошибок, — сказал он, — вот залог верной победы, ибо это означает, что враг, которого предстоит победить, уже разгромлен.

Хань одобрительно хрюкнул, как бы давая понять, что именно эта, заключительная фраза вертелась у него на языке.

Фа улыбнулся.

— Ну, мы — поистине ученый Комитет, товарищи. Может быть, еще кто-нибудь желает поделиться своей любимой цитатой из Сунь-цзы?

Несколько человек рассмеялись.

Фа повернулся к Си Реньшу — председателю Постоянного комитета Национального народного конгресса. Си всегда стремился достичь консенсуса. Он сумел бы найти точку равновесия даже на склоне крутого утеса.

— Товарищ Си, если предположить, что нам поступит прошение о возвращении, то каковы будут ваши рекомендации?

— Если предположить? — горько рассмеялся Ло.

Фа оставил без внимания его издевку.

Си нахмурился и сказал:

— Я не уверен, что понял вас, товарищ генеральный секретарь. Ведь не может быть и речи о том, чтобы позволить ему вернуться?

Си в замешательстве обвел взглядом стол, ожидая поддержки.

— Хорошо, — сказал Фа. — Я поясню. Допустим, мы позволим ему вернуться?

Воздух в зале словно застыл. Все боялись шелохнуться.

Си, которому был адресован этот несуразный вопрос, смотрел на президента с раскрытым от изумления ртом.

Наконец Ло нарушил всеобщее молчание.

— При всем моем уважении к вам, товарищ, вы сейчас рассуждаете, словно стоя на коленях.

Сидевшие за столом судорожно вздохнули.

Фа хладнокровно ответил:

— Это ведь вы, товарищ, читали нам целые лекции об упущенных возможностях. Ну вот, пожалуйста, есть такая возможность. Почему бы ею не воспользоваться?

Генерал Хань осуждающе проговорил:

— Это безумие.

— Благодарю вас за диагноз, товарищ генерал, — сказал Фа и обратился к остальным: — Товарищи! Перед нами два пути. Путь первый: мы ждем подачи прошения, а затем отказываем. А после этого — выдерживаем бурю. Путь второй: мы перехватываем инициативу и сами приглашаем его вернуться. Да, разумеется, на определенных условиях. Министр Ло и генерал Хань наверняка сумеют удержать его внутри железного кокона, когда он окажется в Лхасе. На этот счет можно не испытывать никаких опасений. Давайте зададимся вопросом: что мы теряем при этом? И спросим себя заодно: что мы можем приобрести? Уважение. Почет. Восхищение. Все будут говорить: «Китай уверен в себе. Китай не боится больных, умирающих стариков и их глупых выдумок о переселении душ. Китай щедр. Китай великодушен. Воистину, Китай велик».

Никто не произнес ни слова, не шелохнулся. Стояла гробовая тишина. Министр Ло вдруг засмеялся. Он смеялся все громче и громче. Он схватился за живот, будто готов был лопнуть от смеха.

Остальные члены Постоянного комитета Политбюро недоуменно переглядывались. Ло продолжал хохотать, а потом, с трудом переводя дух и утирая бежавшие по лицу слезы, он с таким стуком опустил ладонь на стол, что исполняющий обязанности премьер-министра Ву Шэнь подпрыгнул на месте.

— Ну, товарищи, — проговорил Ло, прикасаясь носовым платком к углам глаз, — теперь мы знаем большой секрет товарища Фа! Он мечтает о Нобелевской премии мира!

Вернувшись после собрания к себе в кабинет, Фа ослабил узел галстука — а такое он делал очень редко. Рубашка была мокрая от пота. Он закурил сигарету, глубоко затянулся и уставился в пустоту. Кажется, так он еще никогда не уставал.

Собравшись с мыслями, он вызвал звонком Гана, который, по обыкновению, слушал все, что говорилось, через специальные наушники.

— Ну, как?

Ган ответил:

— А вы собирались сделать такое предложение — пригласить его в Тибет?

Фа улыбнулся проницательности своего помощника. Ган прекрасно его знал.

— По правде говоря, нет. Могу сказать — меня осенило.

Ган кивнул.

— Так я и подумал. Это… не похоже на вас, товарищ президент.

— Да. В последнее время я и вправду сам не свой.

— Ну, — сказал Ган, — теперь дело сделано. А вы действительно полагаете, что это разумный шаг?

Фа задумался.

— Одержать сотню побед в сотне сражений — это еще не высшее мастерство. Покорить врага, избежав сражения, — вот высшее мастерство.

Ган улыбнулся.

— Я вижу, сегодня Сунь-цзы потрудился на славу.

— Здесь есть определенный риск. Я хорошо понимаю, поверьте мне. Как, по-вашему, они пойдут на это?

Ган покачал головой.

— Нет ни малейшего шанса. Хань этого не допустит. И Ло тоже. А они не зря трудились, обрабатывая остальных. Особенно тех, кто… не без уязвимых мест.

— Да. Теперь Хань, наверное, всем говорит: «А представляете, что было бы, если бы мы сделали Фа председателем Центрального военного комитета?» Ло тоже будет бесноваться. Я его переломил, а этого его гордость не потерпит. — Фа усмехнулся. — Может, мне самолично полететь в Кливленд и придушить Лотоса прямо на больничной койке?

— Это наделало бы много шуму.

— Ган?

— Да, товарищ президент?

— Как вы думаете, Ло… Я плохо понимаю, что такое этот рак, но как вы думаете — может ли быть, чтобы агенты Ло… каким-то образом заразили его?

— Я прочитал о раке все, что можно. И ничто из того, что я узнал, не приводит меня к мысли, что эту болезнь можно как-то передать человеку. Но сейчас меня не это тревожит. Я тревожусь за вас. Ведь теперь Хань и Ло будут называть вас «Фа Лотосолюбивый».

— Ну, в таком случае, готовьте самолет. Мы полетим в Кливленд. А разделавшись со стариканом, посетим Зал славы рок-н-ролла.

Но Ган, присмотревшись к Фа, увидел в его лице страдание и страх. Ему были знакомы эти приметы. Он мягко проговорил:

— Тот кошмар, товарищ… Он вернулся?

— Пока нет.

Он закурил сигарету и уже собирался сказать Гану: «Позвоните адмиралу Чжану», но что-то остановило его. Он написал несколько иероглифов на листке бумаги и передал записку Гану. Ган прочел, поглядел на президента, кивнул — и оставил своего господина Прохладную Прозрачность наедине с собственными мыслями.

Глава 14

Как назывался тот фильм?

Жук готов был даже на убийство — лишь бы не идти на великосветский ужин в клубе «Хвост и Грива» именно в этот субботний вечер. (Или, говоря начистоту, в любой другой субботний вечер — тоже.) Но бороться у него не было сил: он и без того вымотался до предела.

Он приехал в «Разор» поздно вечером в пятницу, устав за длинную неделю и от раздувания синофобии, и от писательского труда (каждую ночь он засиживался чуть ли не до утра, работая над четвертым томом своей тетралогии, или квартета, или как там это называется, «Армагеддон»), и от препираний с Энджел. Все, чего ему хотелось сегодня вечером, — это просто влезть в пижаму, налить себе стакан бурбона, бьющего по мозгам, и перечитать то, что успел написать. Но такого рода удовольствия сегодня не были ему уготованы.

Когда они с Минди одевались, Жук умоляющим голосом задал вопрос, который, наверное, задает множество американских мужей: «Дорогая, а может быть, мы все-таки останемся дома?» Но он прекрасно понимал, что ничего из этого не выйдет. Сегодняшний вечер был победным раундом Минди — первым вечером в клубе после ее зачисления в команду. И Жук, хоть и возмущался тем, что придется опять отстегивать сотни тысяч долларов на парочку новых лошадей, чувствовал, что его жена все-таки заслуживает всеобщих аплодисментов. Она славно потрудилась — и вот теперь добилась некоторого признания. EQ[34], эта глянцевая библия конноспортивного мира собиралась подготовить большой репортаж о ней и прислать фотографа — и даже стилиста — прямо в «Разор». Подумать только!

Жук с симпатией и одновременно со смехом наблюдал, как Мин примеряет то одни, то другие украшения. Сегодня она никак не могла решить, какие же ей надеть.

— Может быть, эти?

— Отлично, — проговорил Жук.

— Уолтер, — вздохнула Минди, — ну какой от тебя толк, если ты на всё подряд говоришь «отлично»?

— Детка, мне понравились первые серьги. Мне понравилась и вторые. Когда я увидел третью пару, мне от счастья захотелось биться головой об стенку. Те, которые на тебе сейчас, мне тоже нравятся. Но, если ты так хочешь, я запросто могу сказать: «Ну, нет, это полный отстой!»

Минди уселась перед зеркалом, возясь с волосами.

— Нет, мне ни за что не надо было соглашаться на EQ. Я пошла на это только ради Сэма.

— Ради твоего тренера? Что-то я не понимаю.

— Это же знак благодарности, признательности ему. Мне-то это ни к чему. Кстати, они приедут в среду. Это целый день займет. Было бы хорошо, если бы ты тоже присутствовал. Хотя бы раз. А то люди уже начинают недоумевать.

— Недоумевать по поводу чего?

— По поводу нашего брака. Застегни-ка мне молнию.

— Ну, — сказал Жук, — если ты тревожишься за наш брак, тогда послушай: давай сегодня вечером останемся дома и будем развлекаться на полную катушку до первых петухов. Я откупорю бутылку восемьдесят второго года. Ну, давай! Что скажешь?

— Ты ведь не собираешься пойти туда в этом поясе и бабочке? Ну, Уолтер, ну пожалуйста. Они смотрятся так, как будто ты купил их в «Уол-Марте». Там же собираются люди со вкусом.

— Нет, дорогая, просто люди с деньгами.

— Ну, во всяком случае, они не носят таких поясов на талии и галстуков-бабочек с узором из ракет.

Этот пояс и галстук были прошлогодним рождественским подарком Чика Девлина.

— Мы будем сидеть за столом Гарри.

— Чудесно, — солгал Жук.

— Не знаю, почему ты решил его невзлюбить. Он-то к тебе вполне расположен.

— Вполне? Хочешь сказать — на минимально допустимом уровне?

— Уолтер! Если ты собираешься испортить мне вечер еще до того, как он начался…

Они молча доехали до клуба, где Минди встретили как местную героиню.

— Вы должны так гордиться! — твердили Жуку со всех сторон.

Он и гордился. Искренне гордился. Но ему не слишком-то нравилось, когда посторонние люди требуют от него подтверждения этого факта.

Гарри Бринкерхофф, владелец летающих конюшен, настиг Жука в углу, где тот укрылся, подвергнувшись очередному натиску реплик в духе «вы-должны-так-гордиться». Он сидел там с водкой и тоником — уже третьей порцией, — листая книгу из тех, что обычно кладут на кофейные столики: о знаменитых лошадях, носивших клички вроде Лорда Кардигана или Джеронимо и выступавших на скачках с препятствиями.

— Уолли! Вот вы где!

Гарри с некоторых пор взял привычку называть Жука «Уолли». Таким именем его никто больше не называл, и оно ужасно не нравилось Жуку. Он в отместку стал называть Гарри «Хэнком».

— Привет, Хэнк.

— Я вас повсюду искал!

— Ну, — улыбнулся Жук, — вот вы меня и нашли.

— Я просто хотел поблагодарить вас за спортивный азарт.

— Да я-то не большой спортсмен. Так — немножко теннисом занимаюсь, время от времени.

— Да нет, я говорю про лошадей для Мин. Я так рад, что она разрешила мне купить их для нее!

Из Жука как будто разом вышел воздух. У него была такая сумасшедшая неделя, что он и позабыл позвонить в банк и попросить о расширении кредитного лимита. Значит, Мин действовала на свое усмотрение? И ничего ему даже не сказала?

— Нам нужно было торопиться, — сказал Гарри.

Жук крепко сжал свой стакан с водкой и тоником. Гарри подмигнул Жуку.

— Но, пожалуй, я все-таки немножко разбираюсь в торговле лошадьми. Если бы чуть-чуть запоздали, то эти лошади уже ехали бы сейчас в конюшни принца Вазнара в Кентукки. Так что мы ловко его обошли!

Жук вспыхнул.

— Ну, — сказал Гарри, хлопнув Жука по плечу, — вы должны чертовски гордиться ею. Бен! Эй, старина, где же тебя носит? Джилл! Выглядишь сегодня на миллион евро! Уф! Я хотел сказать, швейцарских франков!

И Жука оглушило, будто пощечина, их веселое ржанье. Он отправился в бар за новой порцией водки. По дороге он заметил Мин и, взяв ее под локоток, оттащил от толпы поклонников.

— Гарри только что похвалил меня за спортивный азарт. За то, что я разрешил ему купить для тебя лошадей.

— Дорогой, я собиралась сама тебе рассказать. Нам нужно было действовать очень быстро. Я пыталась тебе звонить, но ты же сидел в своем потайном бункере и работал на благо мира, занимаясь гонкой вооружения. Ты ведь обещал мне поговорить с банком, а потом сообщить мне об этом? Или ты не помнишь?

Она поправила его галстук-бабочку с узором из ракет.

— Меня уже начинает это доставать. Кстати, что это за ракеты? И что — мы их сейчас против кого-нибудь применяем, а?

К ним приближались супруги Вандер-Кто-то.

— Минди! По-здрав-ляем! Мы так тобой гордимся! Уолтер, вы гордитесь этой девушкой или как?

Стол был уже накрыт для ужина.

Пока остальные рассаживались, Жук успел сходить в бар и еще раз заправиться. Это был уже который… пятый раз? Шестой?

Минди сидела рядом — с кем бы вы думали? — с Гарри. Жука усадили рядом — с кем бы вы думали? — с женой саудовского военного атташе. Когда все расселись по местам, Минди шепнула Жуку:

— Гарри подумал, она может оказаться тебе полезной. Покажи ей свой пояс и галстук.

Жук пытался завязать разговор с миссис Аль-Хазим, но дело продвигалось очень медленно. Она явно не испытывала ни малейшего интереса к Жуку, безошибочно почуяв, что он не миллиардер. Но после долгих стараний ему все-таки удалось добиться от нее поистине очаровательного признания, что Вашингтон кажется ей «приятнее Нью-Йорка».

У Жука появилась какая-то легкость в голове, и он вдруг заметил, что до сих пор не притронулся к еде.

— Я понимаю, куда вы клоните. — И Жук подмигнул миссис Аль-Хазим. — Тут у нас, в Вашингтоне, не так много евреев.

Миссис Аль-Хазим изумленно уставилась на него.

— Но, знаете, — продолжал Жук, — они не такие уж плохие ребята. К ним нужно только привыкнуть.

— Я говорила о нью-йоркских уличных пробках, — высокомерно отчеканила миссис Аль-Хазим и повернулась вправо на сорок пять градусов, за весь вечер она не сказала Жуку ни слова больше.

Жук, воспользовавшись неожиданно обретенной свободой, еще раз сходил к бару за шестой — или седьмой — порцией водки с тоником.

Гарри с Минди и все остальные смеялись и болтали. До Жука наконец-то дошло, что на ужине отсутствует нынешняя миссис Бринкерхофф. И только потом он вспомнил, что она вот-вот должна стать бывшей, а не нынешней миссис Бринкерхофф.

Разговор зашел о том, как назвать лошадей. Похоже, Минди предоставила Гарри право дать имена своим двум новым лошадкам. Почему бы и нет? Великодушно настроенный Гарри пригласил всех выдвигать свои предложения.

— Раппанаханнок!

— Бегунья!

— Терпсихора!

— Да, мы можем![35]

Жук постучал вилкой по стакану.

— Ка-ак-на-назывался тот ф-фильм…

Оказывается, его язык превратился в неповоротливую тряпку и совершенно не слушался команд, поступающих от мозга. Минди бросила на него взгляд, полный ледяного ужаса.

— Ну, помните, — продолжал заплетающимся языком Жук, — тот фильм, где этот чокнутый мальчишка ослепляет лошадей, а потом поджигает сарай? И все они горят заживо. Я т-так люблю этот фильм!

Общий разговор, заскрежетав тормозами, остановился. Все потрясенно смотрели на Жука. А Жук, нисколько не смущаясь, продолжал:

— Классный фильм. Хэнк, ты смотрел этот фильм? Ты же такой любитель лошадей. Погодите-ка, молчите все, — сейчас, тпру! Вспомнил. «Эквуш»![36]


— Я еще никогда — никогда в своей жизни — не испытывала такого унижения, — говорила Минди, ведя машину и смертельной хваткой вцепившись в руль.

— Ш-шовершенно классная кличка, — отвечал ей Жук, занимавший горизонтальное положение на заднем сиденье. — «Эквуш»!

— От тебя разит водкой.

Жук принялся напевать увертюру к опере «Вильгельм Телль»:

— Та-та-там, та-та-там, та-та-там-там-та-а-а-ам…

— Уолтер! Прекрати! Прекрати немедленно, говорю тебе!

— Та-та-там, там-та-а-а-а-а-а-а-ам… та… там…


Жук проснулся на следующее утро. Он все еще лежал на заднем сиденье машины, в своем вчерашнем вечернем наряде. И у него болела голова. Ох, как же она болела!

Он прошагал на кухню, как зомби — заблудшая душа в поисках ибупрофена. Мин сидела за столом с чашкой кофе. Она отлично выглядела в блузе, штанах для верховой езды и сапогах.

— Доброе утро, — поздоровался Жук. Может, она всё забыла?

— Ты сказал мне «доброе утро», я не ослышалась?

Жук попытался сфокусировать взгляд на наручных часах.

— А что, разве уже вечер? Ого. Вот так вечеринка.

— Уолтер, у тебя проблемы с алкоголем. Я кое-что нашла для тебя. Сегодня в десять часов — в десять утра, имей в виду, — состоится встреча «Анонимных алкоголиков» — в Унитарной церкви в Даунерз-Корнер. Я тебе тут все записала на бумажке. Ты должен туда пойти — я ставлю это условием твоего дальнейшего пребывания в этом доме.

И она ушла. Стук сапог по кафелю, затем — звук хлопающей проволочной сетки на двери.


Бьюкс застал брата сидящим на крыльце — тот, все еще в вечернем наряде, прижимал ко лбу пакет с замороженным горошком.

— Хорошо выглядишь, старший братец.

— Угу, гм.

— Я и не знал, что вы, аристократы, любите кутить по полной. Знал бы — может, тоже присоединился бы.

— Сядь, — сказал Жук, — и да потекут из уст твоих мягкие, тихие речи.

— У вас с Мин сейчас нелады?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — проговорил Жук, не раскрывая глаз.

— Да нипочему. Ну, просто мне показалось, что она только что попыталась меня переехать своей машиной.

— Бьюкс, — спросил Жук, — а что, у Мин роман на стороне?

Бьюкс пожал плечами.

— Не знаю, вряд ли. Похоже, она только и думает, что о своей верховой езде. Здорово, что она прошла в команду. Ты должен гордиться ею.

Жук застонал.

— Я не видел, чтобы из дома с черного входа на цыпочках, крадучись, выходили какие-нибудь инструкторы по йоге или еще кто-нибудь. Если ты об этом.

— Да ему и не пришлось бы красться на цыпочках. У него есть собственный самолет. Семьсот пятьдесят семь.

— Ну, если ей уж правда хочется переспать с кем-то на стороне, то почему бы не с владельцем семьсот пятьдесят седьмого?

— Он возит на нем своих лошадей. Его лошадям делают массаж.

— Ну, тогда я и сам был бы не прочь закрутить с ним роман.

Некоторое время братья посидели молча.

Потом Бьюкс сказал:

— Сочувствую тебе. Но, если уж она собралась убежать с этим парнем, то, скорее всего, тебе не придется выплачивать алименты.

— Ты никогда не задумывался о карьере утешителя страждущих? Ох, голова моя, голова…

Над полями в жарком летнем воздухе с гуденьем летали стрекозы. Из пруда неподалеку доносилось трубное кваканье лягушек-быков.

— А как поживает твоя Гражданская война? — поинтересовался Жук. — Продвигается понемногу?

— В прошлые выходные мы здорово подрались в Калпепере. Но горячие схватки еще впереди.

— Бьюкс, — сказал Жук, — только не сочти за критику, ладно? У тебя никогда не было соблазна послать это всё на фиг и найти себе нормальную работу, а?

— А! Да уже бывало такое, проходил. Слушай, а ты следишь за этой историей с Далай-ламой?

Жук слегка приоткрыл глаза.

— Ну, немного. А что?

— Я вчера вечером смотрел по телику передачу с этой Пенелопой Кент.

— С Пенелопой Кент? Бьюкс, у этой тетки крыша давно набок съехала.

— Да я знаю — но все равно, ее забавно послушать. Язык у нее — как у комодского дракона.

— Если бы я был комодским драконом и вдруг увидел, что ко мне направляется Пенелопа Кент, — сказал Жук, — я бы мигом побежал в противоположную сторону. Не могу поверить, что она и вправду была губернатором большого штата.

— Ну так вот, она заявляет, что это на сто процентов достоверный факт — что Далай-ламу заразили этим фемо-раком китайцы. Ну и гады же эти китайцы!

Жук искоса поглядел на брата. Он ощутил — как это называл Джойс? — agenbite of inwit: «укол совести»[37]. Одно дело — врать всему миру, и совсем другое — врать родному младшему брату.

Жук сказал:

— Да откуда это может знать такая дурочка, как Пенелопа Кент?

— Не знаю. Она говорит, что у американского правительства есть все доказательства, но боится их озвучить, чтобы не рассердить китайцев. Иначе они перестанут давать нам деньги в долг.

— Все это прекрасно, но я бы на твоем месте потребовал от мисс Кент каких-то более надежных доказательств. Она просто болтает, что ей в голову придет, — лишь бы за выступления хорошо платили.

— Ну, может быть, и так. И все равно, это ведь настоящая человеческая трагедия — то, что китайцы сделали с этой бедной страной.

— С какой страной?

— С Тибетом.

— А-а. Ну, наверно, у них были на то свои причины.

— Да ты сам-то на чьей стороне, а? — спросил Бьюкс. — Знаешь, они же почти уничтожили ее.

Жук вздохнул.

— Знаю.

— Я вчера смотрел шоу с Крисом Мэтьюзом, — сказал Бьюкс. — У него в студии была эта женщина — Энджел Темплтон. Ты про такую слышал?

— Мы с ней как-то встречались. Один раз.

— Ну, это лиса так лиса! Язык у нее как нож. Не хотел бы я под руку такой девчонке попасться. Нет уж!

— Ты что-то много телевизор смотришь в последнее время, Бьюкс.

— Стараюсь не отставать от жизни. Я ведь и так в глуши тут живу. Да к тому же большую часть времени провожу вообще в девятнадцатом веке, так сказать. Ну так вот, Энджел Темплтон говорила, что раз бедный Далай-лама умирает, то самое меньше, что могли бы сделать китайцы, — это позволить ему вернуться в Тибет, чтобы он мог мирно умереть на родине. И там еще была другая женщина, какая-то Минни Чин, или Чан, или Чун? Я что-то плохо запоминаю их имена. И они сцепились между собой, как парочка вымазанных грязью борцов из Вегаса. От них прямо искры летели. — Бьюкс рассмеялся. — У Криса Мэтьюза был такой вид, будто он умер и в рай вознесся.

— Жалко, я пропустил эту передачу. Я был занят. Портил Минди вечер.

— Винни Чан. Или Чун, — сказал Бьюкс. — И она, кстати, очень хорошенькая.

— Бьюкс, если ты выискиваешь хорошеньких женщин, тогда, может, лучше смотреть канал «Хутерс»?

— Но мне нравится, когда у них еще и мозги есть. Ну и вот, эта Винни, Минни, не важно, как ее зовут, — она говорила, что все это — наглая ложь. А Энджел Темплтон заявила, что правительству США следует подать официальную ноту протеста в ООН.

— Да уж, те точно нагонят на китайцев страха божьего.

Бьюкс принялся раскачиваться взад-вперед.

— Да, интересная ситуация складывается. А сегодня утром в новостях сообщили, что Китай сейчас приступает к масштабным военно-морским учениям. Зовут адмирала Перри![38]

— Так то было в Японии, Бьюкс. Знаешь, рано или поздно все утихнет.

— Ах да, — сказал Бьюкс, — я чуть не забыл, что с самого начала собирался тебе рассказать. Пару дней назад я ходил к Пекфассу — накричать на него за то, что он так и не починил изгородь на высоком поле. А там у него какие-то очень странные типы ошиваются.

— Это и есть твоя новость?

— Понимаешь, это не обычное трейлерное отребье, с каким обычно якшается Пекфасс. У этих типов такой вид, как будто они только что из тюрьмы вышли. А может, даже не вышли, а сбежали. У одного из них на пассажирском сиденье лежал пистолет триста пятьдесят седьмого калибра. Я спросил: «Эта штука заряжена?» Он так на меня поглядел. Я уж подумал — сейчас возьмет и покажет.

— Ты хочешь сказать, — простонал Жук, — что смотритель моей усадьбы — отец компаньонки нашей матери — водится с вооруженными преступниками?

— Ну, на мой взгляд, они ни капельки не похожи на мормонов-миссионеров, — фыркнул Бьюкс. — Разве что мормоны с недавних пор совершенно переменили повадки и обличье. В общем, что-то там творится. И я не удивлюсь, если обнаружится, что это как-то связано с тем странным запахом.

Жук выплыл из своего кокона боли.

— Да, только этого мне сейчас не хватает — чтобы двери вышибали агенты из Эй-Ти-Эф[39]. Ладно. Я с ним поговорю.

— Да, кстати, а Белла опять беременна.

— Опять? Господи, я сейчас разрыдаюсь. От кого же на этот раз?

— Не знаю, — ответил Бьюкс, — но очень надеюсь, что не от того парня, у которого пистолет триста пятьдесят седьмого калибра, потому что если от него — то ребенок получится просто чудовищно уродливый.

Жук решил, что сейчас самое лучшее — это лечь спать.


Минди вернулась домой около трех часов дня — красивая, растрепанная и сияющая.

— Ты был на собрании? — требовательным тоном спросила она.

— Был, — соврал Жук.

— А как ты туда добрался? — подозрительно спросила она. — Твоя машина даже с места не трогалась.

— Откуда ты знаешь? Ты что — одометр проверяла?

— Ну, ладно, — проговорила она, судя по голосу, все еще недоверчиво. — И как там все было?

— Отлично, — ответил Жук. — Очень милые люди собрались.

— Ты им сказал, что ты — алкоголик?

— Э… гм…

— Ну, и? Уолтер, почему я каждое слово из тебя клещами вытягивать должна? Что тебе сказали?

— Сказали, что раз уж я решил выпить шесть стаканов водки, то нужно было все-таки закусывать.

— Тебе там сказали… такое?

— А еще они мне посоветовали перейти на пиво. Пиво сытнее, чем водка или бурбон, так что пить можно и меньше. По-моему, разумно.

— Да что это за собрание анонимных алкоголиков такое?

— Это особая программа из четырех ступеней — вместо обычных двенадцати. Похоже, к алкоголизму нашли новый подход. Меня такой вполне устраивает. Я как-то и сам не был готов к резкому отказу от выпивки.

Жук оперся на локти и улыбнулся жене.

— Отлично выглядишь, детка. Может, поиграем в лошадку?

Минди уселась на край кровати.

— Уолтер, посмотри мне в глаза.

— Смотрю, дорогая. Ты так прекрасна, что глазам больно. Может, конечно, это с похмелья.

— Скажи мне правду. Ты был на собрании?

Жук ответил:

— Сначала — ты. Скажи мне правду: ты спишь с Гарри Бринкерхоффом?

Минди вскочила на ноги.

— Как тебе не стыдно так со мной разговаривать!

И, громко топая, она вышла из спальни.

Что-то Мин в последнее время все время топает, подумал Жук. Неудивительно, что лестница в таком плачевном состоянии.

Глава 15

Генри мне столько рассказал…

— Я слышал, у вас недавно опять была схватка с Драконшей, — сказал Жук. — У вас рейтинги уже выше, чем у пятничной «Вечерней борьбы».

— Да, все было всерьез, в ход шли и когти, и зубы. Я так понимаю, — сказала Энджел, — вы эту передачу пропустили?

— Да, я был занят другим. Разрушал свою семейную жизнь. Зато у меня это неплохо получилось.

— Вот как? Не всё спокойно на вирджинском фронте?

— Я вроде как надрался на одной вечеринке. В этом ее клубе. Я просто не очень умею поддерживать разговор о лошадях. Ну, а когда я все-таки попытался это сделать, то это никому не понравилось. Прежде всего, самой Мин — она была в ярости. Она и так нервничает из-за… — Тут Жук снова решил не упоминать о Кубке Тан. — Из-за этих конноспортивных состязаний. Шутка ли — она пробилась в команду США! Это большой успех.

— Действительно, — зевнула Энджел. — Нам только что передали, что в полдень сделают сообщение. И тогда, — Энджел потерла руки, — мы переходим от состояния готовности номер три к состоянию готовности номер два. Помню, как я впервые оказалась в Военной комнате — настоящей, Эн-Эм-Си-Си[40] в Пентагоне. Там прямо воздух искрил! А как поживает наш специальный комитет?

— На подходе. Подбираю хорошие имена.

— Покажите-ка.

Жук нажал несколько клавиш, и на экране компьютера показался список. Энджел стала читать его через плечо Жука. Потом поморщилась.

— Джейсон Стэнг? — спросила она. — А кто это такой, скажите на милость?

— Киноактер. Айкидошник. «Лодыжки смерти». «Завтра ты встретишь Дракона».

Энджел только моргнула.

— Я понимаю, вы не часто в кино ходите. Погуглите — и сами увидите. Он очень уважаемый человек в американо-тибетской буддистской общине. Как написано в его официальной биографии, он — десятое воплощение Рампонга Джинджампо.

Энджел это явно не впечатлило.

— Говорю вам, он очень известная личность.

Энджел дочитала список до конца.

— Я не слышала даже о половине этих людей. Я-то думала, вы соберете туда всяких религиозных шишек. Нам нужно раздуть ярость вселенского масштаба. Как насчет архиепископа Кентерберийского?

— Я пытался связаться с ним.

— А как насчет американских епископов-католиков? Для них-то это должна быть лакомая пожива. А уж они, видит бог, охочи до лакомств.

— Я разговаривал с их монсиньором. Он сказал, что делу они сочувствуют, но не могут войти в комитет. Они предпочли бы действовать за кулисами.

— Ага, значит, подпольно — по примеру самого Иисуса Христа?

Жук пожал плечами.

— Он сказал, что сейчас в Китае католикам и без того туго приходится. Там постоянно закрывают их церкви, а священников бросают в тюрьмы. Им опасно встревать в это.

— Трусишки, — проворчала Энджел. — Ну, а евреи? Вы обещали мне влиятельных евреев. Где же Эли Визель? Почему его нет в списке?

— Его сейчас нет в городе. С тех пор, как его обобрал Мэдофф[41], ему приходится ездить повсюду с платными лекциями. Я попытаюсь до него дозвониться. Зато в моем списке есть Норман Подгорец[42].

— Норман Подгорец? Это он-то, по-вашему, влиятельный еврей? Ага!

— Ну, так позовите своего приятеля Генри Киссинджера. Он — самый влиятельный еврей со времен Моисея.

Энджел рассмеялась.

— Генри? В антикитайский комитет? Вот смех-то. Кстати, раз уж о нем зашла речь… — Энджел огляделась по сторонам и понизила голос. — Вчера я целых сорок пять минут разговаривала с ним по телефону.

— Да? И как — он спрашивал обо мне? — поинтересовался Жук.

— Боже мой, Жук, что там творится! И он по уши во всем этом.

— Ну, он-то должен быть в восторге от вашего недавнего вклада в сино-американские отношения.

— Он просто вне себя. — Энджел застенчиво улыбнулась. — Но он меня обожает. Помимо собственной воли. Я же его протеже-хулиганка. Он мне столько всего рассказал! Он же знает там абсолютно всех. А они чуть ли не молятся на него. Ну, в общем, в Пекине сейчас серьезная каша заварилась. Очень серьезная.

— А именно?

— Вот этого я не могу сказать.

— Да ладно, чего уж там. Я же весь в этом увяз — по самые уши.

— Генри мне доверяет. Он мне как родной дядя.

— Ага, значит, теперь я — неблагонадежный элемент, да? А кто вам вообще рассказал про «Тельца», интересно? И про мюоны?

Энджел заколебалась.

— Ладно, но только — могила. Договорились?

— Да, да. Давайте выкладывайте.

— Похоже, что в Постоянном комитете произошел большой раскол. Из-за того, пускать ли Шафранового Человека на родину. В Постоянном комитете — вы меня понимаете?

— Понимаю. — Жук закатил глаза. — Постоянный комитет Политбюро. Девять человек, которые правят Китаем. Мне что — их всех поименно перечислить? Со-Ня, Вор-Чун, Чи-Хун…

Энджел заговорила шепотом:

— Генерал Хань, министр обороны, и Ло, министр госбезопасности, — закоренелые ненавистники Далай-ламы. Будь их воля, они бы заасфальтировали весь Тибет и устроили бы там автостоянку. Но Генри говорит, что парочка других членов Постоянного комитета считает, что сейчас подворачивается удобный случай немножко умаслить США — разрешить Шафрановому Человеку вернуться, чтобы он отдал концы на родной земле. А между тем, по слухам, Фа — президент — готов не то в штаны наложить, не то спятить. Если помните, его в свое время так и не сделали председателем Центрального военного комитета. Ну, это… как если бы — вообразите — у Президента США не был в полном подчинении Пентагон. Скользкое положение. Так что ему приходится быть начеку — а не то генерал Хань швырнет гранату ему в задницу. Ну, а Хань с Ло считают, что Фа слишком нянчится с Тибетом. Почему — никто этого точно не знает. Когда Фа был партийным боссом в Лхасе, расстрельные команды работали сверхурочно. А потом он как-то утихомирил мятежников — причем всех их ставить к стенке не пришлось. — Тут Энджел хихикнула. — Однажды этого болвана стошнило, когда он произносил свою речь. Высотная болезнь напала. Выстрелил блевотиной поверх кафедры — и прямо на колени делегатам из Зимбабве. Отличная мишень попалась! Я бы дорого дала, чтобы оказаться там в тот момент. В общем, Генри считает, что дела там могут обернуться довольно скверно. Очень скверно. — Она усмехнулась. — Это было бы просто ужасно, правда?

— Но мы ведь этого ужасного и хотим?

Энджел проговорила почти нежно:

— Милый мой Жук, нам просто необходимо уделить внимание вашему стратегическому мышлению. Я дам вам почитать кое-какие книжки. Ну, хорошо: итак, нам известно, что между теми девятью, которые правят Китаем, сейчас идет борьба за власть. Есть там и коршуны, и утки. Если допустить, что Генри прав — а в отношении Китая он всегда прав, — то вожак уток — это Фа. Что очень логично — ведь Фа всегда стремится к гармонии. Его прозвище означает «Ледяной Чай», или «Прохладная Прозрачность» — что-то в этом роде. Хочет, чтобы все было тихо и спокойно. Такая в целом складывается картина. Ну, а для нас важнее всего ответить на вопрос: что в этом для нас? Ну-ка, скажите. Почему мамочка и Жук делают все то, что они делают?

Жук ответил:

— Ну, мне кажется, я догадываюсь, почему вы это делаете. Вы так развлекаетесь. А почему это делаю я — ну, я уже объяснял: мой заказчик хочет показать миру… — Голос у Жука вдруг сделался очень усталым, — …истинную природу китайской угрозы. И тому подобное.

— Милый мой, — сказала Энджел, — такое ощущение, будто вы читаете текст по шпаргалке. Ладно, тогда послушайте мамочку. Вот Фа. Он источает гармонию. Лучится улыбками. Похож на зубного врача. Его можно представить себе среди внуков, которых он качает на коленях. Ну, так как же нам выступать с заявлениями о том, что Китай — это наш Враг Народа Номер Один, — если глава Китая держится так, будто он все время под кайфом от экстази? Он же рта не может раскрыть, чтобы оттуда не вылетело какой-нибудь гармонии, или взаимопонимания, или панглобализма, или взаимосвязанности и тому подобной дряни. Но если генерал Хань — который и выглядит, и разговаривает, как сегодняшняя реинкарнация Чингисхана, только на сей раз он Еще-Менее-Добродушный-Хан, — и Ло, глядя на которого легко вообразить, как перед уходом на работу он истязает щенков, — если эти двое сумеют вытолкать Фа за дверь, то тут-то американцы и увидят настоящее лицо Китая. Точнее, клыкастую морду. И перепугаются до поросячьего визга. — Энджел улыбнулась. — И тогда работать нам станет гораздо легче. Есть еще вопросы? — Она сверилась с часами. — Боже, да я опаздываю.

— Я вроде бы все понял. Мы ведь не хотим настоящей войны с Китаем? Или хотим?

— Ну, — улыбнулась Энджел, — я не уверена, что тут вы угадали.

— Энджел!

— Ну, успокойтесь. Конечно, речь не идет о полномасштабной войне. Но я была бы не против небольшой военно-морской стычки в Тайваньском проливе или небольшой мобилизации вдоль границы. Ну, или чтобы самолеты чуть-чуть позадевали друг друга крыльями в спорном воздушном пространстве. Нет, против этого я ничего не имею. Подобные моменты обычно многое помогают прояснить.

Жук изумленно смотрел на нее.

— Дорогой мой, — проговорила Энджел и взъерошила Жуку волосы. — Иногда мне кажется, что, разыгрывая тупость, вы просто пытаетесь флиртовать со мной. Хорошо, допустим, вы в самом деле тупы, но разве вы не видите? Поставленная цель гораздо шире. Если наша страна — величайшая страна в мире, величайшая во всей мировой истории — намерена оставаться сильной, то нам необходимо отлучить себя от этой здоровенной желтой сиськи!

— От какой еще сиськи?

— От Центрального банка Китая. Вот от какой сиськи. Но, поскольку мы никак не можем собрать в кулак свою волю, то продолжаем сосать из нее молоко и влезать в долги. В долги, которые потом передадим по наследству нашим детям. У вас нет детей, потому что — извините за прямоту — деторождение может помешать миссис Макинтайр серьезно заниматься выездкой. А вот я — мать. И когда-нибудь, если все и дальше будет продолжаться в том же духе, мой сынок Барри подойдет к банкомату, а банкомат спросит у него: «Хотите продолжить на мандаринском или на кантонском?» Я не допущу этого. Эта страна должна наконец поглядеть на Китай трезвыми глазами — пускай даже мне придется для этого перебить всю посуду в шкафу!

Она встала, и тут ее мини-юбка задралась чересчур высоко. Она вспыхнула, неожиданно сделавшись похожей на девчонку, и одернула подол.

— Ай-ай-яй, непорядок с гардеробом!

И в ту же секунду в «Военную комнату» вошли ее телохранители — Бёрка и двое новых парней.

— Знаю, — сказала она. — Я просто катастрофически опаздываю.

Из-за того, что Энджел стала все чаще показываться на телевидении, в ее адрес поступало все больше угроз физической расправы. В свите ее охранников появилось два новых клеврета: неулыбчивые, коротко стриженные амбалы в темных очках, с наушниками и в объемных ребристых жилетах. При ходьбе внутри у них что-то позвякивало.

— «Дельта», — пояснила она Жуку. — Дорогущие. Но это как раз тот случай, когда экономить неразумно.

— Да уж, — сказал Жук. — Как, по-вашему, они могут зайти к нам как-нибудь вечерком поиграть в шарады и выпить по чашке шоколада?

Жук, напротив, старался светиться на публике как можно меньше. Куда бы это годилось, если бы якобы «бывшего» главного лоббиста «Гроуппинг-Спранта» разоблачили как подельника Энджел по разжиганию антикитайских настроений? Ведь «Пантихоокеанские решения» существовали только на бумаге. Любой репортер-ищейка, даже только что окончивший журфак, в одну наносекунду сделал бы правильные выводы.

Была и еще одна, гораздо более веская причина, по которой Жук старался держаться тише воды ниже травы. Его домашние дела и без того были не ахти какие — не хватало еще, чтобы Минди вдруг узнала, что ее муженек целыми днями строит козни против страны, где должны состояться Международные конноспортивные состязания — Кубок Тан! Во имя высоконравственной цели — получить в Конгрессе «добро» на покупку какой-то загадочной системы вооружения.

Однако держаться тише воды ниже травы становилось все труднее. Теперь Далай-лама находился на американской земле, в Кливленде, и стал героем последних новостей. Через несколько часов весь мир должен был узнать, что у него подтвердился смертельный диагноз. А поскольку Энджел оставалась в авангарде, она и вызывала у СМИ острый интерес. Тротуар перед Институтом постоянных конфликтов превратился в бивак для караванов со спутниковыми тарелками и репортеров с камерами наготове. Жук вынужден был прокрадываться в ИПК через подвальный этаж. Пожалуй, скоро ему придется проникать внутрь и возвращаться оттуда тайком, да еще переодетым разносчиком пиццы. Хоть все это и будоражило воображение Жука, в душе он негодовал на постыдные условия — входить в здание через черный ход, находившийся поблизости от мусорных контейнеров, откуда воняло помоями. Он утешал себя мыслью, что все это — отличная пища для его романа, который продвигался семимильными шагами.

Глава 16

Мы хотим «шафрановой революции»

День был по-настоящему изматывающим. Фа так устал, что не в силах был дожидаться сообщения, и удалился в спальню в одиннадцать часов. Ган должен был разбудить его.

Он мгновенно уснул, как только голова его коснулась подушки. Уснул — но отнюдь не здоровым крепким сном: из синаптической щели опять выплыло мрачное наваждение.

И снова он — Прохладная Прозрачность — в жарком поту метался в постели, глядя на дымящуюся миску с пельменями, откуда на него смотрело причудливое и вместе с тем отчетливо узнаваемое лицо блаженной памяти отца, покойного Фа Ван Гуозея.

Президент КНР пробудился с тяжелым хрипом. Мадам Фа сейчас не было дома, она отправилась в Шэньчжэнь открывать новый родильный дом в рамках очередной пропагандистской кампании — требовалось как-то уравновесить недавнюю злополучную шумиху, поднятую из-за того, что на китайских помойках обнаружили множество мертвых новорожденных девочек.

Фа чувствовал, как сильно колотится у него сердце. Рукавом пижамы он вытер с лица пот, из термоса, стоявшего на прикроватном столике, налил стакан воды со льдом и выпил залпом.

Потом включил свет и посмотрел, который час. Четверть второго. Он подумал, не принять ли ему таблетку снотворного. Надо взять себя в руки. Сердце у него забилось еще быстрее — будто стучал барабан. Наверняка такое сердцебиение опасно. Чудовищный кошмар заставил его начисто забыть о том, что происходит сейчас на другом конце света. А в эти самые минуты…

…на кафедре в аудитории Института Дункана Нойхаузера в Кливленде стоял некий доктор Дэниел Койт, а подпись на миллионах телеэкранов гласила:


ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЙ СПЕЦИАЛИСТ ПО ФЕОХРОМОЦИТОМАМ.


Этому доктору Койту — человеку с приятным лицом, в белом халате — выпало сообщить миру серьезное известие, а именно — что болезнь Его Святейшества Далай-ламы достигла «неоперабельной», «завершающей» стадии. Когда доктора стали засыпать вопросами, он избегал таких слов, как «смертельный», «конечный» и «весьма прискорбный».

Тем временем, на другой стороне земного шара, президент Фа окончательно решил: да, он примет таблетку. Пожалуй, даже две таблетки. Хорошо, что мадам Фа сейчас в отъезде: она запретила бы ему принимать вторую.

Когда он отвинчивал крышечку флакона, послышался тихий стук в дверь: это пришел верный Ган. И этот стук напомнил Фа о событиях, произошедших в Огайо, США. О том, какими оказались новости, он догадался по выражению лица Гана.

— Сколько ему остается?

— Врач, который сделал заявление, пытался представить дело так, будто речь идет о банальной простуде, — сказал Ган. — Жизнерадостность — вот самая сильная американская страсть. Им всегда хочется веселиться. Быть может, месяц. Излечение невозможно — даже в Кливленде, штат Огайо, США.

Они поглядели друг на друга и кивнули. Поняв намек, Ган произнес:

— Значит, наш министр Ло все-таки оказался прав.

— Да, — ответил Фа ровным тоном, следуя заготовленному сценарию. — А я оказался неправ. Китаю очень повезло, что у него есть такой человек, как Ло. Он настоящий слуга партии. Мне не следовало сомневаться в его чутье.

Эти банальные похвалы президент произнес с максимальным энтузиазмом, на какой он был способен посреди ночи, еще не успокоив нервы после увиденного кошмара. Он сделал Гану гримасу, которая означала: Ладно, хватит уже этого.

Ган поглядел на своего начальника с беспокойством. Он заметил, насколько тот расстроен и напуган.

— Товарищ, вам… нехорошо?

Фа уставился в пол. Ган мгновенно все понял.

— Что — опять?

Фа кивнул.

— Да, опять несварение.

— Давайте я пошлю за доктором Ху, — предложил Ган.

Доктор Ху пользовал партийную элиту. Он был превосходным врачом — выпускником Гарварда. Практиковал современные методы, но вместе с тем был увлеченным травником.

— Разве доктор Ху здесь поможет? — спросил Фа.

Фа и Ган сохраняли кошмар в секрете. Если бы тайну прознала госбезопасность, это не сулило бы ничего хорошего. МГБ бдительно следило за состоянием здоровья всех высших партийцев. Если бы руководству стало известно, что Фа — их восходящая звезда, — подвержен странным ночным сновидениям, то… в общем, нет, этого никак нельзя допускать. Спокойствие и хладнокровие — не важно, врожденные или нет, — вот качества, чрезвычайно ценившиеся в высших эшелонах Коммунистической партии Китая.

Фа даже от жены держал в тайне сокровенные подробности кошмара и проклятье ламы. К чему пугать ее суевериями и колдовством? Мадам Фа, не зная об истинной причине тревожных сновидений мужа, объясняла все это несчастным случаем из его детства — когда восьмилетний Фа съел пельменей с несвежими креветками, и вот это-то пищевое отравление оказалось травмирующим эпизодом.

Ну, а чтобы рассказывать про эти кошмары доктору Ху — нет, об этом даже речи быть не может. И без того положение Фа было достаточно шатким — не хватало еще, чтобы до Ло Говея дошли сведения о том, что вождь народа и партии, президент Китая, верит в то, что истеричный тибетский монах, когда его тащили на расстрел, наложил на него проклятье!

Ган сказал:

— Я просто подумал… о его успокоительных травяных чаях. Они ведь помогают и при несварении.

— Успокоительные, — фыркнул Фа. — Да, пожалуй, успокоительное средство мне не помешает.

И он импульсивным, капризным движением руки взял сигаретную пачку. Закурил и глубоко затянулся. Потом предложил Гану. Ган практиковал Четвертое Усовершенствование уже давно — еще до того, как оно было сформулировано в качестве линии государственной политики, — однако из товарищеской солидарности взял сигарету. Президент поднес зажигалку. Ган сделал вид, будто затягивается.

— Итак, товарищ президент, в свете появившихся новостей, мне созвать Комитет?

— Да. В девять часов. — Он сделал еще одну глубокую затяжку — да, это средство действительно успокаивало — и выдохнул дым. Фа улыбнулся. — Нет, лучше в восемь. Если я буду ждать до девяти, то, пожалуй, кто-нибудь еще скажет: «Ага, президент Фа считает, что его сон важнее, чем это!»

— Очень хорошо. В восемь часов. Ах да, товарищ президент, я чуть не забыл. Про тот доклад, о котором вы меня просили.

— Доклад?

— От Министерства экологии провинции Гуйчжоу. По поводу стоков литиевого завода в Цзуньи в озеро Ленгун.

— А, — сказал Фа, поняв намек. — Да, да. Я очень хочу с ним ознакомиться. Ужасное происшествие. Покажите мне доклад.

Ган достал из кармана пиджака сложенный листок бумаги и передал его Фа. Фа развернул и стал читать.

Записка была написана Ганом от руки. Ган никогда не пользовался компьютером, если речь шла о строго конфиденциальных делах. Все, что появлялось на компьютерах в Чжуннаньхае — даже в президентском секретариате (особенно в президентском секретариате), — отображалось на экране в МГБ. Нет, с записками такого рода — впрочем, до сих пор именно такого рода не было ни одной, — Ган предпринимал специальные меры предосторожности: писал их карандашом с тусклым грифелем, на одном-единственном листке бумаги, положив его на твердую поверхность.

Фа читал.


Установил связь с Шихуном


«Шихун» — это было кодовое имя адмирала Чжана, бывшего наставника Фа, предшественника Ло на посту министра госбезопасности. Чжан сам выбрал такое имя — оно переводилось как «Красное Человечество». «Защитная окраска!» — пояснил Чжан. Чжан был неисправимым сочинителем каламбуров, многие из которых оказывались поистине ужасными. А еще он любил устраивать розыгрыши. Если бы эти качества могли показаться необычными для человека его профессии, то следовало бы вспомнить, что до службы в госбезопасности Чжан был моряком. А моряки… ну, моряки — они такие.

Фа читал дальше:


Передает свои самые горячие пожелания и проявляет живейший интерес к данному предприятию. Предлагает кодовое название операции «ЧАНПУ».

Одобряете?

Чанпу. «Цветущая лоза».


Фа думал: Ну, Чжан — он верен своим привычкам, даже сейчас. Ну, впрочем, почему бы и не «Цветущая лоза»? Фа кивнул Гану и продолжил чтение.


Шихун подтверждает, что остается под неусыпным надзором МГБ — по личному распоряжению Ло. Поэтому предлагает следующее: подать просьбу заместителю министра торговли Су Финма (это я беру на себя) о том, чтобы Шихуна включили в состав делегации, вылетающей в ближайший четверг из Шанхая в Сан-Диего, США, на международную конференцию по рыбному промыслу. (Обоснование: прежнее влияние Шихуна в отрасли и его опыт в переговорах, связанных с делами флота.) Шихун уверен, что это не вызовет подозрений у МГБ. В Сан-Диего Шихун войдет в контакт с «Белугой». У Шихуна давно налажены дружеские отношения с «Белугой». Шихун оценивает вероятность того, что «Белуга» согласится с планом процентов на 70.


Фа кивнул.


В случае, если «Белуга» согласится с планом, то они с Шихуном реализуют «ЧАНПУ». В случае, если Шихун и «Белуга» сочтут необходимым продлить пребывание Шихуна в США, Шихун изобразит болезнь, требующую госпитализации. (Средствами для этого располагает.)

Одобряете?


Фа сложил листок бумаги и вернул его Гану. Утвердительно кивнул.

Ган чиркнул спичкой и поднес к записке, а когда она сгорела, бросил в корзину. Потом отнес корзину в президентскую уборную, высыпал пепел в унитаз и спустил воду.

— Должен сказать, Ган, это очень тревожный доклад, — проговорил Фа. — Будем надеяться, что экологи провинции сообща разрешат эту проблему. Бедные рыбаки — просто сердце кровью обливается!

— Да, и рыбу тоже жалко, — сказал Ган. — Впрочем, ее там почти не осталось. Ну, товарищ президент, постарайтесь уснуть. Думаю, утро обещает быть хлопотным.


Как оказалось — куда более хлопотным, чем могли предположить Фа или Ган.

Министр Ло и генерал Хань прибыли в самом мрачном расположении духа — с такими лицами, словно посреди ночи Китай подвергся яростному нападению вражеских войск.

Президент Фа открыл заседание, подавив зевок; зевал он не от скуки, а от снотворной таблетки, которую в итоге принял в четыре утра, проворочавшись безрезультатно в постели несколько часов, — он опасался, что сон снова принесет ему кошмарное видение. Он намеренно начал с нотки лести, которую ему пришлось вымучивать капля за каплей.

— Товарищи, — обратился он к собравшимся. — Товарищ министр Ло заслужил наши самые теплые слова благодарности. Информация, которую он представил в самом начале этой злополучной истории, теперь подтвердилась. Его работу — и работу его ведомства — можно назвать образцовой. Очень хотелось бы сделать этот факт широко известным, чтобы весь Китай знал, что в его лице мы имеем настоящего преданного слугу партии. — Уф! — Так давайте же выразим ему свое одобрение.

Зал наполнился хлопаньем множества мягких ладоней и негромкими возгласами: «Да, молодец, молодец!» Ло бесстрастно выслушал все это. Его лицо вдруг напомнило Фа странных каменных идолов с острова Пасхи — тотемных уродцев с низкими лбами, высеченных из вулканической породы, сохраняющих свою загадочность, невзирая на открытия археологов и антропологов: пусть и нелепые, эти уродцы все еще не переставали нагонять ужас. Генерал Хань, сидевший рядом с Ло, демонстрировал свой собственный парадный тотемный лик, хотя он был скорее терракотовый, чем каменный: красноватая кожа и свирепая гримаса человека, который одновременно точит меч и тужится на стульчаке.

— Итак, товарищи, — сказал Фа, — теперь перед нами стоит вопрос о сроках — возможно, очень скоро мы снова услышим о Навозном Лотосе.

Для того чтобы выдавить из себя эту порцию тактической терминологии, тоже потребовались немалые усилия. Некоторые из присутствующих вскинули брови.

Фа продолжал:

— Как вы знаете, я уже высказывал свое мнение о том, как именно нам следует поступить. Теперь же я прошу ваших мудрых советов, добавив лишь одно предостережение: если мы хотим перехватить инициативу, то лучше всего действовать без промедления.

Дискуссия за столом продолжалась полчаса. Стало ясно, что Ло с Ханем успели провести «проработку» с выкручиванием рук. Двое из членов комитета произнесли настолько одинаковые речи против предложения Фа, что он с трудом удержался от усмешки. Кое-кто, впрочем, склонялся к тому, чтобы поддержать Фа.

Ло не произнес ни слова. Зато потом, прокашлявшись, высказал все.

— С вашего позволения, я хотел бы кое-чем поделиться с комитетом, — сказал он. — Однако я должен получить заверения, что услышанное вами не покинет этих стен.

Фа подумал: Ну вот, это еще что такое? Вслух он приветливым голосом произнес:

— Товарищ, все мы здесь — верные слуги партии. Думаю, нам можно доверять.

— Это расшифровка разговора, — пояснил Ло, — который состоялся, — он поглядел на часы, — примерно пять часов назад в Дарамсале.

Фа подумал: Пять часов назад? Как… своевременно.

— В разговоре участвовали двое. Один из них… с позволения членов комитета, я не стану раскрывать его имя. Достаточно будет знать, что он входит в ближний круг Навозного Лотоса. Кроме того, он — главный связной между Навозным Лотосом и преступными элементами и агитаторами в Лхасе и во всем автономном районе. А еще он находится на службе у американского ЦРУ. Этим отношениям уже больше десяти лет. Назовем его Хун. Дикий Гусь.

Второй участник беседы — его начальник из ЦРУ. Иными словами, тот сотрудник, которому Хун и представляет свои отчеты. Неплохой старший офицер. Надо отдать ему должное, человек довольно опытный. Но, — усмехнулся Ло, — пожалуй, он не настолько хорош, как думает. Давайте назовем его… Какое бы хорошее американское имя ему подобрать? Майк. Да, пускай он будет Майком. Ну что же, можно приступить к чтению?

Фа, который слушал все это с возраставшим гневом, коротко кивнул. Словно прочитав мысли президента, Ло сказал:

— Разумеется, товарищ президент, я бы проинформировал в первую очередь вас. Но поскольку вы уже назначили заседание и ввиду позднего часа, я взял на себя вольность не тревожить ваш… сон.

Фа деланно улыбнулся. Ага, значит, ты спрятал микрофоны у меня в спальне, да? Он утешил себя мыслью, что благоразумно поступил с запиской Гана.

— Да, — сказал он. — Всем нам необходим сон. Благодарю товарища министра за чуткость. Итак, приступайте к чтению вашей шифровки.

— Расшифровки, — улыбнулся Ло и начал читать:


ХУН. Все готово. Наше время пришло.

МАЙК. Погодите. Погодите. Вы должны дать нам время все организовать. Это очень важно. Иначе погибнет слишком много людей.

ХУН. Нас это не заботит. Что такое смерть?.

МАЙК. Да-да, знаю. Я — мы — мы это понимаем. Но послушайте. Вашингтону не нужна кровавая баня. Кровавые бани непродуктивны. Это благородно? Гм, пожалуй. Ладно. Не буду спорить… Но это ведь не поможет вашему делу. А так подворачивается удобный случай насолить Пекину. Так насолить, чтобы там поднялся большой срач.


— Срач? — переспросил министр Йень.

— Это слово означает «куча испражнений», — пояснил Ло.

— Гм, — нахмурился Йень.

Ло продолжил:

ХУН. Насолить! Да какое там насолить! Ведь это — наш шанс вернуть себе нашу страну! Которую украли у нас эти черти.

МАЙК. Я же на вашей стороне. Но будьте реалистом: Китай не собирается возвращать вам Тибет… Но у нас действительно появился шанс выставить этих придурков в Пекине придурками.

ХУН (сердито). Они должны разрешить Лотосу вернуться. Если откажут, то начнутся беспорядки.

МАЙК. Послушайте. Может, вы хотите сбросить парочку китайских солдат с утеса рядом с дворцом Потала?[43] Если это доставит вам радость, поступайте как знаете. Но гражданскую войну Вашингтон не станет поддерживать. Ввяжетесь в это дело — останетесь в одиночестве. А мы умываем руки.

ХУН (очень сердитым тоном). Да, умывать руки — это Америка умеет делать!

МАЙК. Идите к черту!

ХУН. Нет, это вы идите к черту!


Ло оторвался от расшифровки и усмехнулся:

— Как видите, у них очень теплые отношения.

Министры засмеялись.


МАЙК. Послушайте, Джангпом…


Ло снова поднял голову.

— Я вижу, расшифровка не отредактирована до конца. Приношу извинения. — Потом фыркнул: — Да, кому-то здорово от меня влетит. — И продолжил чтение:


МАЙК. Мы не хотим второй площади Тяньаньмэнь. Мы хотим «шафрановой революции», понимаете? Ну, а пока — обещаю вам, что Вашингтон примет самые серьезные меры давления, чтобы китайцы позволили ему приехать домой. Мы врежем им по мослам.


— По мослам? — переспросил министр Су.

И Ло изрек высокомерным, ученым тоном, как если бы он толковал какое-нибудь сложнейшее суждение Конфуция:

— Он говорит, что американцы собираются занять очень суровую позицию по отношению к нам.

Фа больше не мог этого терпеть.

— Товарищ Ло, мне кажется, до всех нас уже дошел смысл этой вашей расшифровки.

— Остался всего один абзац. По моему мнению, он заслуживает того, чтобы все его услышали.

— Как желаете.


ХУН. Чем занят Вашингтон? Какие меры давления там предпринимают?

МАЙК. Скоро увидите. Но не забывайте, с кем мы имеем дело. Мы имеем дело с КПК. С панелью контроля над этими козлами. Китайцы изобрели порох. Они изобрели компас. Бумагу. Книгопечатание. Да практически всё, черт побери! И в том числе — свой принцип плевать на всех с высокой колокольни. И вот с этим мы как раз не согласны мириться.


Ло снял очки. И усмехнулся.

— Ну, товарищи козлы. Вот и все.

Глава 17

Почему бы чуть-чуть не ускорить дело?

— Уолтер, ты же обещал.

— Помню, детка, обещал. Но у нас сейчас просто безумие творится. Мы срочно готовимся к этой суперважной презентации. Все идет на отлично, но у меня остается только три часа в сутки на сон.

Если формально, то это была правда. Жук действительно засиживался ночи напролет: сочинял роман, что, по его собственному мнению, было, пожалуй, неразумной тратой сил. Но, когда тебя несет, — то несет.


Из плеча Турка сочилась алая кровь: его продырявил первоклассный снайпер полковника Цзуна, Ю Тран. Он истекал, как проржавевший двигатель, но решил во что бы то ни стало выполнить миссию. Тем временем, где-то высоко в небесах, над адской, неумолимой землей Ниббута, несла стражу над своим воином-любовником Бетти «Попрыгунья» О’Тул, управляя вертолетом АС-130 с тяжелым вооружением на борту, которое способно было обрушить адский ливень на беспощадных врагов, преследовавших Турка. Но Турок не знал, что та самая пуля, которая пробила ему плечо, разорвала оболочку из свинцовой фольги, в которую был упакован мюонный прибор в его ранце. Из ранца уже просачивались мюонные испарения — невооруженным глазом не видимые, зато хорошо заметные, будто кричащие неоновые огни, для автоматического следящего устройства, которым пользовался коварный и искушенный в технике лейтенант полковника Цзуна, Ин Пао. Ин со злобной усмешкой бросил своему начальнику: «Он бы еще полицейскую сирену у себя в ранце поместил, этот американец! Муа-ха-ха!»

«Нет, Ин, — ответил Цзун, крутя свой нафабренный ус, — Мюо-ха-ха!»


Отличная проза, подумал Жук.

— Уолтер, ты меня слушаешь?

— Извини, детка, тут кое-кто… Да, так что ты такое говорила?

— Ты хоть представляешь себе, какая это высокая честь — попасть в журнал EQ?

Жук хотел сказать: «Это все равно, что получить Нобелевскую премию по конному спорту?» Нет, не стоит.

— Представляю, детка. Правда. Я очень тобой горжусь.

Энджел жестикулировала, как бы говоря Жуку: Хватит. Болтать. По телефону.

Только что появилось заявление от Синьхуа — китайского государственного агентства новостей. Это был шедевр лицемерия, выдающийся даже по меркам коммунистической пропаганды: короткое, всего в несколько строк, сообщение, размещенное по соседству с объявлением о прекращении железнодорожного сообщения между Фучжоу и Сямэнем:


Заместитель министра Ней Ли Мен из Санитарного подкомитета Центрального директората Тибетского автономного района объявил о том, что Даньцзин-Джямцо отказано в прошении из соображений охраны общественного здоровья.


Это любопытное заявление можно было истолковать двумя способами:

1) Мозговая опухоль Далай-ламы может перекинуться на население Тибета. (Как знать — быть может, мозговые опухоли заразны? Наверняка партийные медики уже трудятся над монографией, посвященной этому ошеломляющему открытию.)

2) И более правдоподобное истолкование: физическое присутствие Далай-ламы в Тибете могло бы привести к беспорядкам и мятежам, таким образом поставив под угрозу вышеупомянутое «общественное здоровье».


Энджел вся дрожала, как скаковая лошадь у ворот, — до того не терпелось ей выступить с заявлением от своего института, выражающим недоверие и возмущение. А в это время ее штатный маэстро пиара треплется со своей женушкой, свихнувшейся на лошадях! Хватит. Болтать. По телефону.

Жук показал жестами: Две секунды.

— Я уже сказала им, что ты будешь, — говорила Минди. — И они тебя ждут. Я дала им твои размеры одежды, обуви — всего.

— А это еще зачем?

— Дорогой, они привезут для тебя целый гардероб. Они ужасно обо всем хлопочут.

Жук замолчал. Всё ли он правильно расслышал?

— Они привезут… что?

— Одежду, дорогой, — пояснила Минди. — Они уже прислали мне PDF. Ты будешь в этом сногсшибательно выглядеть.

— Мин, — сказал Жук, — да я на лошадь уже шесть лет не садился. С тех пор, как та кляча, которая, по твоим словам, была совсем смирной, взяла и взбесилась подо мной.

Жук тогда два месяца пролежал на вытяжке. Позвоночник у него с тех пор полностью и не выпрямился.

— Да тебе и не придется садиться на лошадь, глупыш. Ты просто должен хорошо выглядеть, правда?

— Мин, — простонал Жук, — я вообще не хочу позировать для этого лошадиного журнала!

— Уолтер! Я пытаюсь включить тебя в свою жизнь, а ты упираешься и рвешься прочь.

— Ладно. Значит, ты хочешь, чтобы я вырядился в костюм, да? Тогда выпрошу у Бьюкса солдатскую форму времен Гражданской войны. Ты наденешь кринолин. Беллу мы вымажем сапожной ваксой. Пускай она будет мамочкой. Отличный фоторазворот получится для «Хвоста и Гривы»! Они, наверное, назовут эту сцену «Унесенные Бредом».

— Прекрасно! Прекрасно! Значит, ты предпочитаешь выглядеть неряхой на страницах ведущего издания страны, посвященного конному спорту! Ладно, тогда надевай джинсы. Те самые, драные, которые ты так любишь.

— Не надену! Потому что меня там не будет. Завтра я буду здесь. Почему я буду здесь? Сейчас я тебе скажу, почему. Потому что здесь — место, где я зарабатываю деньги, на которые покупается овес для этих твоих кобыл. Иначе говоря — я зарабатываю на твой образ жизни. Но подожди-ка. Что я говорю? Мне ведь уже можно не вкалывать, а? У нас же теперь завелся собственный банкир. Первый Банк Гарри.

— Ну знаешь, это уже…

— Мин, я нужен стране. Может, поговорим об этом как-нибудь в другой раз?

— Да чем ты там занят? Что там такого срочного? Ты уже несколько недель как-то странно себя ведешь. И я не имею в виду только пьянство.

— Это оборонная программа, Мин. Вот чем я занят.

— Но ты никогда раньше таким не был. У нас что — война на носу или что? Понятно, меня давно не интересуют новости, но, так или иначе, уж кто-то бы упомянул об этом?

— Детка. Мне нельзя об этом говорить. Мы ведь с тобой все это уже обсуждали.

— Уолтер, у тебя что — любовница?

— Мин. Сейчас одиннадцать утра. Кто ходит к любовницам в такое время?

— Ну, скажи мне хоть что-нибудь! Я ведь твоя жена! А ты просто отталкиваешь меня.

— Детка, если я тебе что-нибудь расскажу, то… и твоя, и моя жизнь окажется в опасности.

Наступила пауза.

— Большей глупости я в жизни не слышала.

— Правда? — спросил он.

— Такая глупость годится только на то… на то…

— На что?

— На то, чтобы ты вставил ее в один из своих дурацких неопубликованных романов!

Жук, скрежеща зубами, уже успел содрать с них столько эмали, что ее хватило бы на реставрацию старинной ванны. Он уже собирался сказать что-то такое, о чем наверняка потом пожалел бы, но Минди избавила его от этого, вырубив связь. Жук швырнул телефон об стол: хоть и пиррова, зато приятная победа.

Энджел глядела на него с презрительной задумчивостью.

— Спасибо, — проговорила она.

— За что? — рявкнул Жук.

— Вы заставили меня возблагодарить небо за то, что я не замужем.

— Белый дом как-нибудь отреагировал?

— Они там «следят за ситуацией», — презрительно фыркнула Энджел. — «Пристально».

— Да уж, от этого у Пекина, наверно, поджилки затрясутся, — сказал Жук.

— Они такие сосунки — вся эта наша администрация! Нам следовало бы выстраивать авианосцы. Отменять увольнения военных. Запускать бомбардировщики. Готовить к запуску ракеты. Нам нужен, Паттон, ты! — Отчизна ждет[44].

Жук поглядел на Энджел.

— Ого, Вордсворт! Я поражен. Я-то думал, вы не читали ничего, кроме Джейнова «Современного оружия массового поражения».

Он крутанулся в кресле и приступил к сочинению речи в жанре «Я обвиняю!» от лица ИПК. А потом остановился.

— Может быть, все-таки дать Белому дому хоть немножко времени на осмысление? Вы же знаете — они прямо сейчас собрались там, в оперативном штабе.

— Ага, — сказала Энджел. — Созерцают собственный пуп.


— Черт побери, — проговорил Роджер П. Фэнкок, директор Совета национальной безопасности. — Это что же такое!

Этот возглас был предназначен, скорее, мировому пространству в целом, чем молодому, подающему надежды международнику по имени Блетчин.

— Как будто у нас и так хлопот мало, — сказал Фэнкок. — Ну, хоть бы раз, хоть бы единственный раз кто-нибудь вошел в эту дверь и принес бы мне не очередную страшилку, а какое-нибудь приятное известие!

Это что — личное внушение? — недоумевал Блетчин.

Фэнкок хмуро поглядел на совершенно секретную телеграмму от посла США в Пекине, которая оповещала его о том, о чем двадцать минут назад уже сообщили по каналу Си-эн-эн.

— Спасибо за предостережение, — риторически проворчал Фэнкок, скомкал телеграмму и бросил в корзину для бумаг.

— А разве это не следует сжечь, сэр? — спросил Блетчин.

Каждый день сюда приходил сотрудник со специальным пакетом и осведомлялся: «Имеется ли секретный мусор?»

— Блетчин, — сказал Фэнкок, — это же только что озвучили на Си-эн-эн.

— Да, сэр. Но все равно, это была совершенно секретная телеграмма.

— Зачем у нас вообще имеются сейчас посольства? Знаете, зачем, Блетчин? Затем, чтобы можно было назначать послами финансовых директоров предвыборных кампаний. Я говорил ему: «Он хочет стать послом? Хорошо — отправьте его на Багамы. На Бермуды. В Намибию. На Сейшелы». И куда же он его отправляет? В Китай. В Китай! А нам нужны там профессионалы, Блетчин. А не… сборщики денег на эти кампании. Дармоеды. Вот они кто.

— Да, сэр.

Фэнкок почесал голень. От стресса у него обострялся псориаз.

— Значит, они утверждают, что он представляет угрозу для общественного здоровья, так? Как, по-вашему, какой конфуцианец из бюро пропаганды додумался до такого, а?

— Я разговаривал с Джадом Дэвисом из Госдепа, — сказал Блетчин. — И он считает…

— На самом деле очень ловко придумано. И знаете, почему? Сомневаюсь, что вы это знаете.

Блетчин считал, что знает, однако почувствовал, что сейчас благоразумнее промолчать и дать директору Фэнкоку поменторствовать вволю.

— Это шифровка, — фыркнул Фэнкок. — Вот что это такое. Шифровка. И знаете, как должна звучать дешифровка? «Плевать нам с высокой колокольни на то, что вы все, американцы, думаете. Вот так». Им правда плевать. Кроме шуток, плевать. С китайцами можно иметь дело, Блетчин. Тут, видит Бог, у меня за плечами богатый опыт. Но стоит им только почуять, что их припирают к стенке, как всё: они поднимают мосты и выставляют лучников на башни. И с такой позиции уже ни на дюйм не сдвинутся. Игра окончена. А станет ли от этого легче наша работа? Рискнете высказать догадку, Блетчин?

— Связаться с доктором Киссинджером?

Это было самым любимым делом Блетчина — устраивать срочные телефонные переговоры с Генри Киссинджером, особенно в необычное время суток.

Фэнкок надул щеки, как иглобрюх. Бикон-хиллская рыба-фугу.

— Нет, — ответил он. — Давайте прибережем Генри до той поры, когда никто уже не захочет ни с кем разговаривать. А такое время неизбежно наступит, как завтрашний рассвет. Разве что нам повезет — и Его Святейшество отбросит коньки еще до того, как весь мир погрузится в хаос.

Фэнкок кинул на своего помощника настороженный взгляд. А вдруг он ведет записи — для своих будущих мемуаров о Белом доме?

— Я просто выпускаю пар, Блетчин.

— Да, сэр.

— Иначе просто не выдержишь. Иначе тут и спятить недолго. Он исключительный человек, этот Далай-лама. Мне довелось с ним пообщаться. Очень спокойный. И при этом довольно башковитый. С хорошим чувством юмора. Обожает непристойные анекдоты. Ужасная штука эта фемотомо…

— Феохромоцитома.

— Да уж, как бы она там ни называлась, это не сахар. Наверное, я должен отправить ему письмо. Подготовьте черновик — и постарайтесь внести личные нотки.

— Да, сэр.

— Ну, упомяните о том, что я вспоминаю наши встречи. Пусть Сьюзен найдет записи о них в журнале. Скажите, что его мудрость очень помогла мне, и так далее. Что президент и первая леди, а также вся нация присоединяются к моему письму, и так далее. Пожалуй, нет смысла выражать надежду на «скорейшее выздоровление». Тогда — молитвы. Найдите какое-нибудь подходящее к случаю буддийское выражение чувств. И цветы, Блетчин. На пятьдесят долларов, думаю, можно купить какой-нибудь приличный букет в Кливленде. Возьмите деньги из кассы с мелочью — не с моего личного счета.

— Да, сэр.

Покончив таким образом с рубрикой «разное», Фэнкок вновь придал своему лицу всегдашнее выражение легкого негодования, подобающее очень умному, воспитанному и культурному человеку, которого выбросило на остров, населенный сплошь пролетариями и невеждами, посреди кишащего акулами моря. И все же браминский кодекс чести — то, что французы называют noblesse oblige[45], — велел продолжать борьбу. С того, кому больше дано, и все такое, — да, это и про него тоже.

— Зачем, — сказал Фэнкок, — скажите мне, зачем они на прошлой неделе назначили пресс-конференцию на завтра, если уже знали, какие события на носу? Я понимаю: и он, и Джифф иногда не догоняют, но тут уж — приходится признать, что весь отдел связей с общественностью — просто зона бедствия. Ее нужно оклеить желтой лентой и в придачу выставить оградительные конусы.

Блетчин кивнул. Директор Фэнкок прививал своим протеже высокомерное презрение к прессе, делая исключение только для таких китов, как Foreign Affairs, Financial Times, The Economist, и нескольких наиболее утонченных британских изданий.

— Не можем же мы допустить, чтобы он вышел к журналистам и заявил, что мы продолжаем «наблюдать» за ситуацией. Пускай даже очень «пристально».

Блетчин сказал:

— Сэр, звонили из офиса посла Дина.

— О, какая радость!

— Просят о встрече.

— С президентом? Совершенно исключено. Передайте им — пускай утрутся и сидят тихо.

— Нет, сэр. С вами. Они представили это как официальную «срочную» просьбу. Он хотел бы увидеться с вами сегодня.

— Передайте им: пусть представят себе снежный ком, окруженный языками адского пламени.

— Я уже сказал им, что у вас очень плотный график. И все равно…

— Хорошо. Только тяните время. Скажите им… в шесть часов. А теперь, первым делом — добудьте мне Барни Стрекера. Передайте ему — я хочу видеть его у себя toute de suite[46]. Мне не важно, чем он сейчас занят и с кем именно. Живо, Блетчин. Ну, что там еще?

— А не нужно ли сначала известить об этой просьбе Дикинса? — спросил Блетчин. Он говорил о начальнике Стрекера, директоре ЦРУ. — Вы же знаете, он не любит, когда мы обращаемся напрямую…

— Блетчин, просто выполните то, о чем я прошу. И живо давайте, живо.

Блетчин помчался звонить.

Барни Стрекер, замдиректора ЦРУ по проведению операций, подъехал к Западному крылу меньше чем через час на личном автомобиле, за ним следовали два черных джипа, набитых телохранителями, у которых имелось распоряжение, отданное самим Стрекером: в случае вооруженного нападения лучше его застрелить, чем допустить, чтобы его похитили. Еще в молодые годы Стрекер провел три года прикованным к стене в военной тюрьме в Рангуне — и с тех пор решил, что лучше умереть, чем вторично пройти через нечто подобное.

Блетчин всегда нервничал в присутствии Стрекера. Он проводил его в оперативный штаб, сведя обмен любезностями до минимума. Директор Фэнкок уже ждал там — вместе с помощником министра Госдепа по делам Восточной Азии и Тихоокеанского региона, а также с несколькими военными — членами Объединенного комитета начальников штабов. Фэнкок позвал сюда сотрудников Госдепа и Пентагона просто для того, чтобы потом можно было заявить, что с ними была проведена консультация. Его совершенно не интересовало их мнение по данному вопросу, и он планировал выпроводить их из комнаты как можно скорее.

— Барн!

— Приветствую, Рог. Джим. Бад. Фред. Ребята.

Барни Стрекер был человеком живым и общительным. Пятнадцать лет прослужил в Корпусе морской пехоты, двадцать — в ЦРУ. Когда этот крупный мужчина плюхнулся в кресло, послышался свист вытесненного воздуха. Поскольку в комнате не было президента, Барни, следуя своей привычке, задрал ноги и положил их прямо на стол Оперативного штаба, выставив на всеобщее обозрение черные ковбойские сапоги из кожи питона. Фэнкок покачал головой. Ну, знаешь, Барн.

— Что, господа, — сказал Стрекер, — свинская каша заварилась, да?

— Да уж, — ответил Фэнкок.

— Дин-Дон сюда едет?

У помощника министра Госдепартамента округлились глаза.

Фэнкок и Стрекер знали друг друга вот уже больше двух десятилетий. Выйдя из Корпуса, Стрекер решил получить магистерскую степень в области международных отношений. Доктор Фэнкок стал тогда его советником. Ему нравилось преподавать — в перерыве между правительственными должностями. Ему нравилось общество блестящих юных умов, перед которыми можно было разглагольствовать целыми часами, глядя, как они ловят каждое его слово. Его семинар назывался «Стратегии отступления в постгегемоническом мире». Уже по самому названию семинара можно было догадаться, что говорилось там больше всего о том, как управлять внешнеполитическим курсом, чтобы избегать катастроф, нежели о том, чтобы создавать условия для этих катастроф. Большинство его студентов были типа Блетчина: дерганые выпускники колледжей «Лиги плюща», стремившиеся сделать хорошую карьеру, при этом держась подальше от грязных окопов, в которых проходили учебную практику люди вроде Барни Стрекера. Фэнкок и Стрекер — выходцы из совершенно разных миров, но Фэнкок быстро проникся симпатией к дерзкому южанину из Миссисипи, а потом, многие годы, они поддерживали эту неправдоподобную, асимметричную дружбу. Это было неким подобием ролевой игры, в которой каждый преувеличивал собственные черты характера: Фэнкоку отводилась роль вежливого, надменного, строгого патриция, а Стрекеру — неотесанного, нахального и неисправимого мужлана. Такая модель устраивала обоих. Им нравилось щекотать друг друга там, где было приятно.

— Дин-Дон? — заметил Фэнкок. — Действительно, его превосходительство посол Китайской Народной Республики попросил меня о встрече. Поэтому я и пригласил сюда вас, а также помощника министра Нэдлера, адмирала Голиатиса, генерала Симмза и еще несколько человек. Я счел, что было бы полезно ознакомиться с вашим мнением. Я хочу сказать, прежде чем посол прибудет сюда и приговорит меня к Смерти от Сотни Ударов.

Стрекер усмехнулся:

— Хотите с ним поцапаться?

— Да нет, Барни, не особенно.

— Спросите его о той сладенькой пташке, которую он припас себе в Нью-Йорке.

Стрекер подмигнул помощнику министра из Госдепа. Военные с трудом сдерживали смех.

— Она работает в их консульском отделе, — добавил Стрекер, — но, насколько я слышал, ее истинный талант…

— Барн, — оборвал его Фэнкок. — Ça suffit[47].

— Просто пытаюсь помочь вам, — пожал плечами Стрекер.

— Как вам наверняка известно, пресс-секретарь, по своей… мудрости, на прошлой неделе отличился и назначил пресс-конференцию для президента — на завтрашний день.

— Отлично выбрано время.

— Не наше дело — задавать вопросы. — Фэнкок вздохнул. — Джентльмены, едва ли нужно подчеркивать, что настоящая дискуссия носит сугубо конфиденциальный характер. — Он обратился к секретарю: — Запись ведется? Если да, то отключите проклятый диктофон. — Потом он развернулся к Стрекеру. — Барн, кто у нас есть в ближайшем окружении Его Святейшества? Совсем близко к телу?

— Никого.

— Никого?

— Ни души.

— Ну, должен сказать, такой ответ немножко разочаровывает.

— Мы пытались. Еще бы мы не пытались! Но он — будто тефлоновый: ничего к нему не липнет.

— Вы говорите о Его Святейшестве? — уточнил Фэнкок.

— О нем, о нем сáмом. О Джетсуне Джамфеле Нгаванге Ловзанге Даньцзине-Джямцо. Мне этот малый очень по душе. Режет правду-матку. Не то что некоторые другие из этих религиозных пастырей. Я бы скорее с ним имел дело, чем с архиепископом Кентерберийским, причем хоть каждый день. У него такая аура.

— Да, — сказал Фэнкок. — мне доводилось общаться с ним несколько раз.

— Тогда вы понимаете, о чем я. У него есть харизма. Я знаю, вы, бостонцы, писаете кипятком по поводу семьи Кеннеди. Так вот — у этого парня харизмы больше, чем у всего этого клана, выехавшего на пикник у себя в Хайаниспорте.

— Благодарю за культурно-историческую справку, — сухо бросил Фэнкок. — Ладно, Барн, давайте признаем, что Его Святейшество — человек огромного магнетизма. Так почему у нас никого нет в его ближнем кругу?

— Дело в том, что мы пытались внедрить своих людей. Но он всякий раз просекал их — в точку! — как будто на опознании в полиции. У этого парня антенны — как у марсианина. Ладно, все верно — он же живой Будда, правда? И после третьего раза он нам передал: «Завязывайте с этим, ребята! Мне не нужны шпики в моем окружении. У меня и так много забот — не хватает еще, чтобы китайцы думали, что я работаю с вами». И тогда нам пришлось отстать.

Фэнкок сказал:

— Значит, зря мы тратим все эти миллиарды на нужды разведки.

— Но-но, Рог, не надо! Не надо заводить эту песню. Мои кадры засели в президентских кабинетах, во дворцах и даже в шатрах посреди пустыни. У меня есть люди та-а-ак высоко, что вам понадобился бы ректоскоп, чтобы разглядеть их. Я просто хочу сказать — легче было бы свалить одного из двенадцати апостолов, чем внедриться в окружение этого типа.

Фэнкок вздохнул.

— Успокойтесь, Барни. Я и не ставил под сомнение ваш профессионализм. Я лишь пытался указать на то, что в данном случае было бы приятно ступать на землю не босиком, а хотя бы в сандалиях.

— Вот китайцы, — продолжал Стрекер, сделав вид, будто сменил гнев на милость, — их МГБ — они-то внедрили своих людей в его ближний круг. Но этот номер вышел лишь потому, что сам Его Святейшество не против.

— А почему?

— Ну, так он и сам может за ними приглядывать. Скармливать им время от времени что-нибудь — с тем чтобы в Пекине все были спокойны и довольны. — Стрекер немного помолчал. — А этот так называемый инцидент с отравлением в прошлом месяце в Риме?

— Так они не…

— Конечно нет. Да и зачем бы они с этим возились — теперь-то? Когда старикану уже семьдесят шесть. Однако надо отдать должное его тибетской душе: ему удалось-таки поднять со дна разную любопытную муть. О да, не все благополучно в Поднебесной. В Чжуннаньхае. Если бы их стены умели говорить! Да, впрочем, они это и делают.

— А что там происходит?

— Ну, — сказал Стрекер, — на прошлом заседании Постоянного комитета разгорелась очень оживленная дискуссия о том, можно ли впускать Его Святейшество на родину. Похоже, Ло с Ханем решили сделать ход против Фа. Надеюсь, у него хватит сил, чтобы дать им отпор. На кону стоит слишком многое.

— Вы что же — думаете, там назревает переворот?

— Упаси меня бог, чтобы я читал вам лекции по китайской истории, — сказал Стрекер, — но, если я не ошибаюсь, кажется, первая передача власти в Китае мирным путем за последние четыре тысячи лет произошла — постойте-постойте, — в две тысячи втором году, верно? Мы не предсказываем государственного переворота. Пока. Однако в последнее время Ло и Хань как-то очень сплотились. Прямо как ребята в «Горбатой горе»[48].

Фэнкок был явно поражен.

— Не хотите же вы сказать…

— Это просто метафора, Рог, просто метафора. — Стрекер поглядел на помощника государственного секретаря. — Я уверен, что наш добрый Государственный департамент имеет свой взгляд на вещи. Но, если наши сведения верны и Ло с Ханем действительно планируют захват власти… Можете назвать меня трусом, но от одной только мысли, что Китай окажется в руках этой парочки, у меня руки тянутся к бутылке. Впрочем, вы же — стратег и мыслитель гарвардской выучки, а я — всего лишь тупой морпех, силящийся кое-как прожить день.

Фэнкок попросил присутствующих поделиться своими мнениями. И потом терпеливо слушал, как помощник министра Госдепартамента отметал всё, сказанное Стрекером, как ни на чем не основанную чепуху.

— Благодарю вас, джентльмены. Я ознакомлю президента с вашим мнением по данному вопросу.

Когда госдеповцы уходили, он нарочно сказал достаточно громко, чтобы слышали остальные:

— Барн, проводите меня до моего кабинета. Я хотел расспросить вас о том, что произошло в Омане на прошлой неделе.

Он объявил Блетчину, что их нельзя беспокоить, и закрыл дверь.

— Барн, ну зачем вы каждый раз вытворяете такие штуки с Госдепом?

— У каждого из нас есть свое хобби.

— Что нам делать? Что — черт возьми — нам делать?

Стрекер поерзал на сиденье.

— Ну, я знаю, что я бы сделал лично.

— И что же?

— Вам это не понравится.

— Ну же, говорите.

— Десять кубиков хлористого калия.

Фэнкок, моргая, продолжал смотреть на него. Он вдруг напомнил Стрекеру бронзовый бюст одного из его выдающихся предков — того самого, который в тысяча шестьсот лохматом году велел повесить в Бостоне квакершу — возможно, за то, что она утверждала, будто класть в овсянку сахар в воскресенье — не грех.

— Барн, — проговорил Фэнкок, — ради всего святого. Что вы такое говорите?

— Вы спросили, Рог, а я вам ответил.

— Вы что же — советуете мне отправиться к Президенту США и сказать ему: «Черт возьми, давайте-ка просто укокошим его — и дело с концом», да?

— Ну, — сказал Стрекер, — я же не говорю, что ему стоит вдаваться в такие подробности прямо на пресс-конференции…

Фэнкок принялся махать руками, как будто отбивался от целого роя пчел.

— Это… нельзя же… ну просто… да как мы…

— Рог, это решило бы проблему.

Фэнкок рухнул в свое кресло.

— Да уж. Хорошо, что я не стал задавать этот вопрос там, в присутствии остальных. Черт возьми, Барни!

Стрекер ухмыльнулся.

— Да уж лучше б задали. Вот потеха была бы поглядеть на физиономию Нэдлера!

— Убить всеми почитаемого мирового духовного лидера… Далай-ламу… в одной из наших собственных больниц. В Кливленде!

— Ну-ну, только не надо мочить трусы от «Брукс-бразерс». Не этому учат в Школе расширенных международных связей. Я вовсе не утверждаю, что такой способ действий — наиболее приятный. Но в том, что Тибет может всколыхнуться и запылать огромным пожаром, тоже приятного мало. Или в том, что все наработанные американо-китайские отношения с бульканьем отправятся в унитаз, — тоже. Рог, ведь этот старикан и так уже умирает. Вы же сами слышали, что сказали доктора. Его же госпитализировали не с аппендицитом — и не для инъекции «Ботокса»! Почему бы просто… чуть-чуть не ускорить дело? Избавить всех от нежелательной «бури-и-натиска». Когда умирал король Георг Пятый, врач дал ему такую дозу кокаина и морфия, чтобы его смерть как раз стала новостью для утренних выпусков газет. В общем, если вдуматься, этот способ не так уж плох…

— Это не одно и то же, Барни! Ради всего святого.

— Незачем так кричать. Незачем так кричать, Рог. Послушайте, нам только что поднесли полную миску куриного дерьма. Согласны?

Фэнкок еле заметно кивнул — с видом страдающего от головной боли человека, который ждет, когда же подействует аспирин.

— Ну вот, а сейчас у нас есть возможность превратить эту миску с куриным дерьмом в горку отличного салата с курицей. И в придачу, — добавил он, сверкнув глазами, — выдать это за блюдо китайской кухни.

Фэнкок удивленно на него посмотрел.

— О чем это вы?

— Представить дело так, как будто это сделали они.

— Обвинить китайцев… в том, что они его убили?

— Выслушайте меня, Рог. Представим себе, что видеокамера, установленная у дверей его палаты, показывает, как некто с заметными азиатскими чертами лица, в белом халате, прокрадывается к нему. Как раз накануне того дня, когда Его Святейшество испускает последний вздох на этой жалкой планете и наконец вкушает праведный покой. И представим себе, что результаты вскрытия свидетельствуют о том, что он скончался отнюдь не от естественных причин? Хорошо. Ну, а теперь: ничего не просачивается в прессу, понимаете? Больница обязана оповестить ФБР. ФБР докладывает генеральному прокурору. А генеральный прокурор представляет донесение Большому Человеку. А потом Большой Человек велит своему главе национальной безопасности, великому Роджерсу П. Фэнкоку, подать сюда посла Дин-Дона — мигом, сию же секунду, — чтобы тот объяснил: что, черт возьми, позволяет себе его страна, убивая Далай-ламу прямо на больничной койке, в Кливленде, штат Огайо?

— Ну, а Дин-Дон — после того, как санитары «скорой помощи» приводят его в чувство, — разумеется, станет все отрицать. Яростно отрицать. Я бы на его месте тоже так отрицал. Ладно, не важно. И тут вы перегибаетесь через стол и влепляете ему парочку пощечин, говоря:

«Убирайся из моего кабинета, жалкий выродок, пособник убийц ламы! И как тебе не стыдно!»

— Он помчится к себе в посольство, весь в поту, начнет звонить в Пекин и кричать: мол, что за чертовщина, у них тут есть улики, оказывается, это мы его убили! Пекин скажет: «Не трусь. Мы его не убивали».

— Потом Большой Человек звонит президенту Фа и говорит ему: «Это же черт знает что! Вам должно быть совестно. Но знаете что? Давайте не раздувать скандал вокруг этого: мы вышлем вам „Федерал-экспрессом“ останки, а вы устроите ему погребение в Лхасе, чин чином». После чего он вешает трубку.

— Ну, а Фа — может быть, он ловится на эту удочку, а может быть, и нет. Зато теперь у него есть повод вызвать Ло на ковер — перед всем Постоянным комитетом — и задать ему хорошенькую взбучку: «Глядите, что вы натворили! Ваше счастье, что Белый дом решил не раздувать скандал. Вы уволены! Давайте сюда ваш ярлык и ваш ‘блэкберри’». Ло может отрицать все что угодно, это уже не важно: перевес будет на стороне Фа. Для него это повод устроить чистку. Фа остается при власти. Его Святейшество получает достойные похороны на родине, Китай демонстрирует великодушие, и весь шум утихает. Ну, что скажете, Рог? Рог, старина, вам что — плохо?

Глава 18

Ну не умница ли мамочка?

— Вид у вас очень веселый, — заметил Жук, глядя на Энджел: она направлялась прямо к нему, цокая высокими каблуками по мраморному полу «Военной комнаты». Вид веселый и соблазнительный, — подумал Жук — сегодня она демонстрировала и длинные ноги, и глубокое декольте.

— Взгляните-ка на эти цифры, — сказала Энджел и шлепнула газету на стол Жука.

Газета была сложена так, что в глаза сразу бросался заголовок:


В США СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ

ОБЩЕСТВЕННАЯ ПОДДЕРЖКА КИТАЯ В СВЯЗИ

С ОТКАЗОМ ПЕКИНА ПОЗВОЛИТЬ

ДАЛАЙ-ЛАМЕ ВЕРНУТЬСЯ НА РОДИНУ.


— Стремительно падает, — ворковала Энджел. — Не просто «падает», не «ухудшается», не «снижается». А стремительно падает.

Жук бегло просмотрел статью.

— Ну да, ну да, — сказал он. — На тридцать пунктов. Это и в самом деле стремительное падение.

— Вы слышали сегодня утром Пенелопу Кент? — спросила Энджел. — Она призывала к полному бойкоту всех китайских товаров. Обожаю эту женщину! Она идиотка, это правда, но, перефразируя Ленина, — полезная идиотка.

— Бойкотировать, — повторил Жук. — Ну-ну, желаю успехов! Вы только взгляните вокруг. Все эти компьютеры. Ваш «блэкберри». Да нет, все три ваших «блэкберри». И еще айфон. Что еще? Вот эта — надо сказать, довольно откровенная — юбка. Эти туфли…

— Итальянские, — возразила Энджел. — У меня и чек есть. Думаете, такое качество может быть «Произведено в Китае»?

— В общем, я бы не стал, затаив дыхание, следить за бойкотом китайских товаров. В таком случае экономика США уже через десять минут со страшным скрежетом остановится.

— Благодарю вас, Капитан Очевидность. Ну-ка, Жук, понюхайте розы! Отвесьте поклон. Мы добились успеха! Я не говорю, что теперь можно сидеть сложа руки, но можно… — Энджел разгладила газету, — немножко порадоваться. За самих себя, таких молодцов. Ну неужели вы не чувствуете ни капельки гордости?

Она как-то по-особенному посмотрела на него. Жук подумал: Уж не флиртует ли она? А как же быть с правилом: «Я не сплю с лоббистами»?

— Я ощущаю теплое покалывание по всему телу, — сказал Жук. — Осталось подлить еще несколько галлонов топлива в разгоревшийся огонь — и, как знать, мы можем добиться взаправдашней войны. Вот тогда наша работа будет окончена. Я уже вижу на горизонте ждущие нас Нобелевские премии. Хотя, пожалуй, это не будут премии мира…

— Сегодня вечером мне опять предстоит схлестнуться с Драконшей, — сообщила Энджел. — Может, составите мне компанию, подержите полотенце? Думаю, схватка будет очень жаркой.

— Почел бы за честь — держать ваше полотенце, — сказал Жук. — Но я думаю, разумнее не высовываться. Что-то вы в последние дни стали радиоактивны. Прошу считать это комплиментом.

Энджел протянула руку.

— Чувствуете? Горячо? Осторожнее, детка, не обожгитесь!

Более чем верно. Энджел появилась на обложке одного еженедельника: Держись, Пекин! Энджел Темплтон вывела тебя на чистую воду.

Между тем от внимания Жука не ускользнуло, что Энджел стала называть его «деткой». Что это — мимикрия? Она ведь слышала, как он несколько раз обращался так к Минди по телефону (обычно очень жалобным тоном). Или, может быть, она подает ему какой-то сигнал? Жук не мог этого понять. Его тянуло к ней. Но он сказал себе: Берегись: драконы!

— Я бы с удовольствием посмотрел вашу схватку с Драконшей, но мне и правда надо держаться тише воды ниже травы. Вы звезда. А я вполне доволен своей ролью закулисного гения. Думаю, и для правления «Пантихоокеанских решений» предпочтительнее такое положение вещей.

Энджел села на стол Жука, развернулась к нему и скрестила ноги. Эти бесконечно длинные ноги в чулках. Ее коленки чуть не упирались ему в грудь. Жуку едва ли требовалась азбука Брайля, чтобы прочитать этот язык тела, хотя если вдуматься, то система Брайля предлагала самый приятный способ. Энджел улыбалась ему.

Жук предусмотрительно скрестил ноги.

— Да? — спросил он. — Чем могу помочь?

— «Пантихоокеанские решения», — повторила Энджел. — Мы ведь с вами так и не поговорили толком об этом вашем фонде?

— Вы ни о чем меня не спрашивали.

— Ни о чем не расспрашивай, ничего не рассказывай — да?

— Вы не задавали мне никаких вопросов, когда мы шли в банк обналичивать наши чеки.

— У меня нет никаких претензий. Напротив, я получила огромное удовольствие от работы с вами. Мы с вами добились какой-то невероятной синергетики.

Жук еще крепче стиснул ноги.

— Ну да, великие умы… Как говорится…

Он чувствовал запах ее духов. С типично мужской забывчивостью он пытался вспомнить — душится ли она обычно на работе, — и никак не мог вспомнить. Но если все-таки нет, тогда… почему надушилась сейчас? И почему, вообще, она сидит перед ним в такой позе на столе? Почему ее колени едва не упираются ему в грудь? И эти ноги. И эта юбка. Хватит пялиться на ее ноги!

— «Пантихоокеанские решения», — повторила Энджел мелодичным, капризным тоном. — Я наконец решила навести справки. И попросила своих ребят кое-что разузнать. И вот выясняется, что об этих самых «Пантихоокеанских решениях» практически ничего не известно. Вернее, вовсе ничего не известно. Этот фонд был учрежден всего за неделю до того, как мы с вами встретились. И просто невозможно не заподозрить, что это всего лишь какой-то фасад.

— Я ведь вам уже говорил, — сказал Жук, — что мое правление состоит из людей, которые предпочитают не светиться. Наш девиз: «Под радаром, но на гребне успеха». — Жук надеялся, что Энджел забыла про этот лозунг, придуманный для шпионского вертолета «Гроуппинга».

— Мне, — сказала Энджел, имитируя голос Марлен Дитрих, — хотелось бы увидеться кое с кем из вашего правления.

— Ну, — рассмеялся Жук, — не сомневаюсь, они тоже захотят с вами увидеться. Особенно после всех моих громких похвал в ваш адрес.

— О, — произнесла Энджел, подражая теперь Барбаре Стэнвик[49], — ну, а вы-то разве не умница?

— Нет-нет, я предпочитаю воздавать должное тем, кто это заслужил.

— А я еще не говорила, что «Таймс» собирается дать статью о нас?

— Нет, не говорили. Что ж. Это… здорово.

— Они уже поручили это трем репортерам.

Жук подумал: Совсем не здорово.

— Один из них — Люк Тирни.

Действительно не здорово.

— Это у них один из главных журналистов-исследователей, да?

— Ну да, — ответила Энджел. — Он настоящий бобр-труженик. Грызет, грызет. Он решил всё разузнать про «Пантихоокеанские решения». Я, как обычно, отмалчивалась. Но он был очень настойчив. Впрочем, даже ему почти ничего не удалось выяснить про ваш фонд. Поэтому я и посоветовала ему поговорить напрямую с вами.

— Ну, мне кажется, вот это ни к чему, — возразил Жук. — Я уверен: моему правлению не понравится, если мое имя вдруг появится в «Таймс». Мне не нужна такая слава. Нет-нет.

— Тогда, — бархатистым тоном проговорила Энджел, — что вы предлагаете? Не думаю, что он так просто отстанет. Вы же знаете этих журналистов-проныр.

— Давайте я поговорю со своим советом директоров, — сказал Жук.

Энджел улыбалась ему. Жук подумал: Значит, кайфуешь от всего этого, дорогая?

— Ну, так поговорите, — сказала она. — Поговорите со своим «советом директоров».

Ее пальцы потянулись к его шее. Жук отпрянул.

— Не пугайтесь, мистер Трусишка, — проговорила она, нежным движением поправляя его галстук и возвращая узел на место. Ее духи — это… — Вы же не хотите выглядеть растрепой, правда? Да еще перед вашим «советом директоров»?

Энджел развернула свои обтянутые мини-юбкой бедра, расцепила ноги и соскользнула со стола.

— Отправлюсь сражаться с Драконшей. — Она подмигнула. — Пожелайте мамочке удачи.

— Удачи, — выдавил из себя Жук.

— Может быть, потом я заскочу в «военно-промышленный дуплекс» и расскажу вам, как все прошло, — сказала она. — Барри сегодня не будет дома — у него ночные полевые учения.

— Да? — удивился Жук. — Правда? Вот это да. Наверное, он очень рад.

— На Абердинском испытательном полигоне. Он так рад — слов нет.

Жук уставился на нее.

— В Абердинском испытательном центре? Там, где армия…

— Испытывает все свои последние игрушки. Да-да. Барри обожает артиллерию. Ему там дадут выстрелить из танка М-1 «Абрамс». Ну не умница ли мамочка? Он уснуть не мог вчера ночью — так был взбудоражен. Пришлось дать ему целую таблетку.

— Да уж, — сказал Жук, — это отлично пригодится для всяких школьных заданий типа «покажи и расскажи».

— Увидимся позже. Я принесу вам коготь Драконши.

И она удалилась, цокая острыми каблуками по мрамору.

Жук выждал несколько минут, а потом рысью выбежал из «Военной комнаты», пулей выскочил через черный ход, окруженный мусорными баками, и помчался к ближайшему телефонному автомату. Ему вдруг пришло в голову, что он, возможно, единственный человек в Вашингтоне, округ Колумбия, который до сих пор продолжает пользоваться телефонными автоматами, — если не считать шпионов, наркоторговцев и других столпов общества.

— Жучище! — сердечно приветствовал его Чик Девлин.

— Хьюстон, у нас проблема.

Он рассказал Чику про Тирни из «Таймс».

— Ох уж эти репортеры, — хмыкнул Чик. — Где же их патриотизм? Стервятники! Ну, корми его любыми баснями, лишь бы он к нам не подобрался. Они же там не спрашивают про «Тельца», а?

— Нет, не спрашивают. Пока что. Зато они спрашивают про «Пантихоокеанские решения».

— Ну, мы же, слава богу, вогнали достаточно клиньев между нами и «Пантихоокеанскими решениями». К тому времени, когда деньги доходят из Алабамы в округ Колумбия, они уже отмываются столько раз, что нули, считай, от цифр отваливаются.

— Понимаю. Но помнишь Уотергейт и «Отслеживай деньги»?

— Ну, Жучище, у тебя же на двери написано: «Пантихоокеанские решения». Вот и решай. Я тебе полностью доверяю. Мне пора, Жучище. Меня тут ждут три фрица-физика, а ты сам знаешь, с этими всегда нервотрепка. Держи меня в курсе. А вот наше доброе имя держи подальше от «Таймс». Поговорим позже.

Жук повесил на рычаг засаленную трубку. Его оттеснил в сторону какой-то бездомный, потянувшийся к щели для возврата монет. Да, вот она, прелесть тайной жизни.


Для Энджел почти не осталось тяжелой работы. Крис Мэтьюз, кипевший негодованием, уже сам обрушивался с нападками на Винни Чан в связи с коварным отказом Пекина позволить умирающему Далай-ламе вернуться в родную Лхасу.

— Да как человек с опухолью мозговых тканей может представлять угрозу для общественного здоровья? — смеялся он. А уже через секунду в его глазах появился металлический гневный блеск. — Неужели вы в самом деле думаете, что весь мир охотно проглотит столь отъявленно лживое объяснение?

— Если бы вы мне предоставили возможность объяснить…

Мэтьюз усмехнулся.

— Объяснить? Что ж, мы ждем!

— Все не так просто, как может показаться со стороны, — сказала Винни.

Сегодня она выглядела великолепно: жемчужные серьги, шелковый шарфик от «Гермеса», сияющие глаза и не сходящая с лица улыбка, скрывающая ожесточенную работу мысли.

В действительности Винни втайне была потрясена позицией Пекина. Порой они там проявляли такое упрямство, которое шло во вред им же самим. Наверняка уж могли лучше выкрутиться из этой ситуации. Она передала им свои рекомендации, но не имела возможности узнать, ознакомил ли с ними министр Ло кого-нибудь еще. Впрочем, совершенно ясно — партийное руководство дает понять всему миру: «Нас не интересует, что вы думаете». Именно поэтому думать сейчас приходилось самой Винни Чан.

Ей нравилась та жизнь, которую она вела в Вашингтоне. Она играла в теннис с президентом. Перед ней были открыты все двери. Ее подруги возглавляли различные корпорации, и с ними она летала на частных самолетах на «девичники» — обычно на дорогие курорты в Аризоне, где можно было и обменяться ценной информацией, и побаловать себя массажем с травяным скрабом.

Но министр Ло был настойчив: он требовал, чтобы в конце года она вернулась в Пекин. «Я собираюсь повысить вас, — говорил он ей. — Я готовлю вам большое будущее».

Винни прекрасно понимала, что все это значит, и ничуточки этого не хотела. И именно страх лишиться своей идеальной жизни в Вашингтоне заставил ее сделаться благосклоннее к ухаживаниям (пока — платоническим) Барни Стрекера.

Ну, а между тем, как быть с этой невозможной ситуацией, которую создал Пекин?

По пути в телестудию Винни держала в уме фразу из Сунь-цзы: «Трудность тактического маневрирования состоит в том, чтобы превратить непорядочность в прямоту, а неудачу — в везение». А еще Винни держала в уме американскую бюрократическую мантру: легче попросить прощения, чем разрешения.

— Крис, — сказала Винни, — можно я скажу, что, по-моему, наше правительство в Пекине высказалось по этому поводу со стопроцентной ясностью? Возможно, лишь в переводе была допущена некоторая неточность.

— Неточность в переводе? Вы хотите сказать, нам просто неправильно все перевели?

— Я не думаю, что Пекин имел в виду то, что мозговая опухоль Его Святейшества — к которому все люди испытывают большое сочувствие, — я не думаю, будто они хотели сказать, что она заразна. Разумеется, это было бы нелепое утверждение. Попросту глупое.

— Да. Понимаю. Ну и?..

— Нет, я думаю, они имели в виду — хотя это осталось невысказанным, — что в Тибете имеются элементы, давно настроенные против усилий Китая, направленных на сплочение страны…

— На сплочение страны? Вы хотите сказать — на разрушение их страны?

— Пожалуйста, Крис, не перебивайте меня. И что эти элементы могли бы воспользоваться его возвращением для разжигания смуты и беспорядков. А это уже, каковы бы ни были ваши взгляды на проблему Тибета, действительно представляет угрозу для общественного здоровья. Если на улицах начнут гибнуть люди, то это и есть угроза для общественного здоровья. Разве не так?

— Ну что ж, по крайней мере, вы высказываетесь об этом честнее, чем Пекин.

— Могу сказать вам, что я кое с кем разговаривала по телефону.

Мэтьюз осторожно усмехнулся.

— Да? Вот оно как! Большое Колесо завертелось.

— Крис, — улыбнулась Винни, — ну, будьте же умницей. Я разговаривала с одним сотрудником из Министерства здравоохранения в Пекине. Потому что я сама тоже хочу разобраться в этой ситуации. И знаете что? По-видимому, его возвращение в Лхасу действительно представляет определенную медицинскую проблему.

— Вот это уже кое-что. Ну, давайте же, не томите.

Винни сделала вдох, прежде чем спрыгнуть с утеса в пропасть.

— Как всем нам известно, Его Святейшество тяжело болен: у него опасная опухоль в мозговых тканях надпочечников и в легких. Феохромацитома. — Винни долго упражнялась перед зеркалом, чтобы научиться без запинки выговаривать это слово. — Наверное, не очень многие люди знают о том, что такие опухоли в их заключительной стадии чрезвычайно чувствительны к большой высоте.

— К высоте? Ага, это зна…

— Крис, дайте мне возможность все объяснить. Видите ли, Лхаса, столица автономного района…

— Может быть, уже хватить употреблять это словосочетание? — усмехнулся Мэтьюз. — Ну же. Тибет. Попробуйте произнести это слово.

— Взгляните на любой атлас мира — и вы увидите, что эта область называется автономным…

— Ладно, ладно, уроком географии мы займемся после перерыва. Продолжайте. Итак, опухоль, высота…

— Лхаса расположена на высоте почти трех с половиной тысяч метров над уровнем моря. Это больше десяти тысяч футов, Крис. В последние годы Его Святейшество жил в гораздо менее высотных местах. Дарамсала — город в Индии, где находится его резиденция, — находится всего в тысяча семистах метрах над уровнем моря. Это пять тысяч футов. Сейчас он находится в Кливленде, штат Огайо, на уровне моря. И многие авторитетные медики скажут вам, что если человек, пораженный опухолью мозга, да еще в заключительной стадии, окажется вдруг на такой большой высоте… то это чревато летальным исходом. Это может убить его. Таким образом, Китай поставлен в невозможные условия: если его впустить, то это убьет его, и тогда все скажут: «Ага, вот видите, они это нарочно сделали!»

Мэтьюз молчал несколько секунд — по меркам Криса Мэтьюза, это была целая вечность.

— Я… — Тут его лицо засияло сразу сотней улыбок. — Да-а, вот это действительно здорово! Винни Чан, я вами очарован. Я нахожу, что вы великолепны. Даже если вы китайская шпионка. А если это в самом деле так, то, честное слово, сегодня вы заслужили большую премию!

Затем он повернулся к Энджел.

— Энджел Темплтон, а вы что скажете об этом?

Энджел улыбнулась.

— Я уж думала, вы никогда меня не спросите.

— Ну вот, я спрашиваю, — усмехнулся Мэтьюз.

— Ну что ж, Крис, я вынуждена признать, что мисс Чан более изобретательна, чем ее оруэлловские чиновники, сидящие в Пекине. Но неужели хоть кто-нибудь на всей планете действительно поверит в то, что Пекин так уж печется о здоровье Его Святейшества? — Энджел рассмеялась. — Если бы их вправду заботило его здоровье, то нашли бы решение проблемы. Это гипербарическая камера. Внутри нее ни малейших перепадов давления не чувствуется.

— Гипербарическая камера? Вы говорите о такой штуковине, в которой спал Майкл Джексон? Со своим ручным шимпанзе?

Энджел улыбнулась.

— Ну, я бы предпочла не упоминать Его Святейшество Далай-ламу и Майкла Джексона с его ручным шимпанзе в одном контексте, — а впрочем, ладно. Их еще называют камерами повышенного давления. В них обычно помещают глубоководных ныряльщиков и пилотов. Я уверена — НАСА более чем охотно одолжило бы китайцам такое устройство.

— Отлично. Мне нравится эта идея. Оставайтесь с нами. Вы смотрите передачу «Бомбовый удар».

Глава 19

Какие у нас замечательные друзья

Сон вернулся — и опять являлся теперь каждую ночь.

Президент Фа со страхом ждал того момента, когда глаза у него начнут слипаться, а потом в ужасе просыпался среди перекрученного, спутанного белья.

Он непрерывно курил. Он похудел почти на семь килограммов, а ведь Фа Мэнъяо и так был совсем не толстым. Он стал с отвращением смотреть на пищу — на любую пищу.

Мадам Фа не могла понять, что происходит. Она признавалась ближайшим друзьям, что президент стал «сам не свой». В отчаянии она обратилась к преданному Гану, который верой и правдой служил ее мужу уже более двадцати лет, но тот сказал лишь — причем шепотом: «Наш дорогой товарищ президент находится под очень сильным давлением». Разумеется, быть вождем Великого Китая — большая честь, но это еще и огромное бремя. Не стоит тревожиться — все будет хорошо. Но она слишком хорошо знала Гана — и поняла: что-то все-таки неладно.

Сам Ган, у которого и так всегда хватало забот, сейчас был совершенно измотан. Внимания требовали и всегдашние государственные дела, а к ним теперь добавился этот затянувшийся Тибетский кризис. А помимо всего, на нем лежала чрезвычайно деликатная и секретная задача — поддерживать связь с адмиралом Чжаном, находившимся в Сан-Диего, США. Чжан — он же агент «Красное Человечество» — вошел в контакт с «Белугой». Это было крайне опасное мероприятие. Ган ощущал, что за каждым его шагом пристально следит аппарат госбезопасности, подчиненный министру Ло. А от успеха задуманной операции зависело очень многое.

Если говорить о Ло, то его отношение к президенту Фа уже граничило с открытым презрением. По мере того как реакция мировой общественности на отказ Китая позволить Далай-ламе вернуться в Тибет становилась все жестче, заседания Постоянного комитета проходили попеременно то в очень бурной, то в ледяной атмосфере.

Товарищ президент Фа председательствовал на этих собраниях и с каждым разом выглядел все более изнуренным, чего не могли не заметить члены комитета — в том числе Ло и генерал Хань. Фа едва не засыпал.

У Гана, слушавшего всё через специальные наушники, вызывали возмущение — да нет, даже отвращение — те, кто поначалу одобрял смелую позицию президента, а теперь, почуяв перемену ветра, ведут себя так, словно всегда разделяли мнение клики Ло — Ханя. Какой позор! Поистине, грустное зрелище. А Ло — тот хладнокровно играл свою роль: Какой шанс мы упустили, товарищи. Если бы только мы могли действовать, когда у нас еще был этот шанс. Презренный тип!

Но Ган думал не столько об ослаблении политической позиции президента Фа, сколько о самом, явно страдающем Фа, который стоял — шатаясь и едва не падая — в центре этого урагана по имени «Лотос».

Ган раздобыл — по самым потайным каналам, а именно — через свою дочь-студентку — снотворные таблетки и сногонное средство. И начал их давать президенту (без его ведома). В результате тот начал чуть-чуть лучше спать по ночам. И уже не так клевал носом днем. Но определенный эффект уже ощущался. Достаточно заметно это проявилось на заседании Постоянного комитета, на следующий день после инцидента с американским телешоу, во время которого главный торговый представитель Китая в США, товарищ Чан, произвела сенсацию.

Всем членам Постоянного комитета было известно, что товарищ Чан, официально числящаяся сотрудником Отдела международных связей, на деле является агентом 2-го Бюро (иностранных дел) МГБ; и, кроме того, свои донесения она представляет непосредственно министру Ло, который завербовал и обучил ее.

Сколько шуму наделало ее заявление!

Редко Ган слушал заседания Постоянного комитета с таким вниманием и живым интересом. Потому что накануне вечером, составляя информационный бюллетень для президента, разбирая множество материалов и донесений, поступивших от разных отделов и министерств, Ган отметил, что об этом инциденте нигде — ни разу — не упоминается. Любопытно, не правда ли?

Ган, будучи помощником президента, пользовался беспрепятственным доступом в интернет и потому знал, что заявление товарища Чан в телепередаче разворошило целый пчелиный рой. Повсюду в заголовках мелькало ее имя. Об этом он рассказал сонному президенту Фа.

Ган внушал ему: «Вы должны сосредоточиться на этой истории с Чан, товарищ президент! Это ваш шанс пойти в наступление на министра Ло!»

«Да, да», — отвечал Фа, слушая его вполуха.

И Ган решил действовать смелее. Сегодня утром, перед заседанием, он положил в чай президента не одну, а сразу две таблетки сногонного.

И вот теперь Ган, слушая всё в наушники, ясно понял, что таблетки оказали-таки свое действие. Еще бы — с начала заседания прошло уже сорок пять минут, а президент говорил почти не останавливаясь. Пока что ни одному другому члену комитета так и не удалось вставить ни слова.

Президент высказался по широкому ряду проблем — от оползня в провинции Аньхой до глушения радиостанций «Голос Америки» и «Би-би-си», и даже коснулся вопроса о том, следует ли разрешить новому вождю Северной Кореи (по мнению Гана, глубоко душевнобольному человеку) въехать в Китай через Даньдун в дневное время — или, быть может, лучше придерживаться прежнего протокола, согласно которому тот, будто крыса, мог пересекать границу только в темноте.

Слушая, как президент разглагольствует об этом и других, менее срочных, делах, Ган мысленно понукал его: Чан, товарищ президент! Переходите к теме Чан!

В наушники Ган отчетливо услышал, как двое членов комитета тихонько обменивались между собой замечаниями о странной говорливости президента. О боже

А потом…

— Товарищ министр Се, — сказал Фа.

Ган услышал, как президент пролистывает свой бюллетень с новостями — с такой скоростью, будто тасует карты.

— Расскажите нам о перемене общественного мнения в Америке в связи с Лотосом.

Министр Се принялся бубнить в своей всегдашней монотонной манере. Будучи министром отдела пропаганды и идеологической работы, Се Лу Пи имел подобающий этой должности талант: он умел не сказать почти ничего, используя при этом максимальное количество слов. Ничего интересного там не происходило, сказал он. Обычные антикитайски настроенные бандитские элементы вели себя совершенно предсказуемым образом. Его отдел трудится рука об руку со своим превосходным и надежным помощником — Министерством государственной безопасности под началом товарища министра Ло.

Ган усмехнулся: Ну и жаба этот Се Лу Пи.

А тот продолжал что-то бубнить, пока Фа не оборвал его пулеметной очередью слов:

— Да, да, хорошо, хорошо. Но как насчет вот этого…

Неожиданно президент Фа яростно закашлялся.

Ган поморщился. Очередной бронхоспазм — следствие пагубного пристрастия к никотину. Приступ кашля продолжался неприлично долго, причем сопровождался харканьем, так что президенту пришлось воспользоваться носовым платком.

— Вам… нехорошо, товарищ? — спросил кто-то из членов комитета.

— Гха-арррргх… Прошу прощения, товарищи. Простуда. Гхарр-аргхххх…

— Официант! Воды! Воды для президента! Быстро!

Ган услышал звук судорожных глотков. Президент вытер губы, прокашлялся.

— Извините, товарищи, извините. Не волнуйтесь. Это не заразно. Должно быть, высотная болезнь!

Ган подумал: Нет-нет, не надо, товарищ президент.

— Расскажите мне, Се, расскажите мне конечно же о том заявлении, что сделала товарищ Чан по американскому телевидению.

Ган вслушивался. Молчание. Шелест бумаги. Чей-то нервный кашель. Наконец Фа проговорил:

— Ну, мне кажется, она там вызвала настоящий переполох. Да, настоящий переполох. Высота! Что ж, мне-то об этом еще как известно, как вы все знаете, товарищи. — Он рассмеялся. — Не надо садиться ко мне близко, когда я произношу речь в Лхасе. Да?

Неловкий смех.

— Странно, что вы даже не упомянули об этом инциденте в своем докладе, товарищ.

Снова пауза. Как бы хотелось Гану оказаться сейчас в зале заседаний, чтобы самому увидеть, как корчится министр Се. И поглядеть на выражение лица Ло.

— Мне не показалось достойным внимания… — схитрил Се. — СМИ любят шуметь по пустякам. Важно не это…

— Но ведь это следовало бы присовокупить к остальным материалам?

Пауза.

— Прошу прощения. Я просто не хотел обрушивать на товарища президента излишнее количество подробностей. Однако, возвращаясь к теме…

— Деликатно. Что ж, должен признать, что это очень деликатно. Благодарю вас. Итак, значит, именно в этом заключается наша новая официальная позиция? Оказывается, мы действуем исходя из гуманных побуждений? Из боязни высоты?

Долгая и неловкая пауза. Звяканье чайных чашек.

Наконец Се сказал:

— Нет, товарищ президент. Мне кажется, товарищ Чан… — Се умоляюще поглядел на Ло. — Иногда эти выступления в телепередачах принимают неожиданный поворот. Я уверен: она вовсе не хотела произвести то впечатление… которое произвела.

Ган усмехнулся: Ага, он выгораживает Ло. А Ло — тот, что же, прячется за юбками Се, а?

— Да-да, — живо ответил Фа. — Да, я вполне представляю себе, что такое могло произойти. Но, какое бы впечатление она ни стремилась произвести, она произвела именно это впечатление. Там она — лицо Китая. Быть может, товарищу послу Дину следует вести себя более активно?

— Я бы не тревожился по этому поводу, — настаивал Се. — Наша официальная позиция уже высказана через государственные органы. Синьхуа…

— Товарищ министр Ло, — перебил его Фа дружелюбным, веселым тоном. — Эта товарищ Чан — она ведь ваша, верно?

— Моя? — рассмеялся Ло. — Ну, это зависит от того, что вы имеете в виду.

Смех. Что-то он чересчур энергичен, подумал Ган.

Фа проговорил — на этот раз менее веселым тоном:

— Ну же, Ло, говорите. Я спрашиваю — она ведь из Второго бюро? Здесь ни от кого нет секретов.

Хорошо, товарищ президент! — мысленно подбодрил его Ган. В его наушниках раздался голос Ло, похожий на ворчанье зверя в берлоге, который готовится напасть на потревожившего его смельчака.

— Я разбираюсь с этим вопросом, товарищ президент. Лично разбираюсь. Будьте уверены.

— Да, да. Что ж, хорошо. Хорошо. — Фа стрекотал, как веселый сверчок. — Разумеется, я понимаю, что тут не помешает секретность. Да, конечно. Осмотрительность — превыше всего. Это верно. И все-таки — я желал бы чуть-чуть подробнее узнать об этом инциденте. Как наверняка и остальные члены комитета. Когда курс официальной государственной политики неожиданно куда-то сворачивает и двигается в совершенно новом направлении — да к тому же прямо во время телепередачи, будто игла компаса, вот так — уиш, уиш, уишшшш…

Ган подумал: Не надо, товарищ, пожалуйста. Не надо звуковых эффектов.

— …уишшшш. О! — выдохнул президент. — Так, пожалуй, у меня и головокружение начнется.

Напряженные смешки.

— Это было в предварительном сценарии у Чан — то, что она сказала?

— Нет, — ответил Ло.

— Вот как? — сказал Фа.

— Она импровизировала. Без ведома начальства. Это не наш ме…

— Импровизировала! — повторил Фа и гоготнул по-гусиному. — Да, женщины любят импровизировать. Вот и моя жена постоянно импровизирует.

Нервный смех.

Ган снова услышал, как Фа быстро-быстро пролистывает страницы бюллетеня.

— Вот некоторые из заголовков, — сказал Фа.


КИТАЙ ВЫДВИГАЕТ НОВОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

СВОЕГО ОТКАЗА ВПУСТИТЬ ЛАМУ…


ГУМАННАЯ МАСКА НАМЕРТВО ПРИЛИПЛА

К ЛИЦУ КИТАЯ…


ПОЗИЦИЯ КИТАЯ ПО ПРОБЛЕМЕ ЛАМЫ:

ОТ ТОНКОГО ЛЬДА К РАЗРЕЖЕННОМУ

ВОЗДУХУ.


А кстати, что такое эта «гипербарическая камера»? Этого я не понял. И кто такой этот Майкл Джексон? Он что — действительно спит с обезьянами?

Ган, затаив дыхание, слушал, как президенту Китайской Народной Республики объясняют все эти подробности.

— А-а, — сказал Фа. — Да-да, теперь я припоминаю. Кажется, он еще носил металлическую перчатку?

Эта подробность тоже получила подтверждение.

— Ну, ладно, — сказал Фа. — Что ж, товарищ Ло, я должен сказать… — Он выдержал паузу, а затем проговорил: — Я горячо поздравляю вас с такой сотрудницей, как товарищ Чан!

Долгое молчание.

— Как… это следует понимать, товарищ? — наконец осторожно поинтересовался Ло.

— Она явно творческая личность! Мне это нравится. Да. Внеся такой новый элемент, она немного уменьшила давление. Это умный шаг. Насколько я понимаю, американцы, может быть, и не вполне верят ей, однако они ей симпатизируют. Вот здесь говорится, что ее уже пригласили вести американское национальное шоу — «Субботним вечером в прямом эфире». Хотя странно. Кто-нибудь знает, что это такое?

Ган закусил губу, слушая, как президенту объясняют, что это — популярная юмористическая передача.

— А! — рассмеялся сам над собой Фа. — Извините, товарищи. Я даже не знаю, что хуже — мое зрение или мой английский. А скоро мне еще палочка понадобится. — Потом он помолчал и заговорил уже более серьезно: — Ну что ж, товарищи, вернемся к обзору. Про нашу великую страну сейчас говорят много нехороших и грубых слов. Меня — в виде чучела — сжигают в… сейчас уточню, в скольких именно… в семнадцати мировых столицах. Да уж, это — рекорд! Но я не против. Ничуть. Ведь это моя обязанность — гореть на работе. Однако я предпочел бы все-таки, чтобы эти чучела были не такие безобразные. Поглядите на это вот. Товарищ Финь, неужели я и вправду такой урод?

— Нет, товарищ президент. В жизни вы симпатичнее.

Нервный смех.

Фа продолжал:

— Товарищ министр иностранных дел Ву. Что происходит в ООН?

Министр иностранных дел Ву Фень прочистил горло.

— Там все хорошо. Очень хорошо. Зимбабве, Северная Корея, Куба, Венесуэла, Конго, Судан, Йемен, Сирия, Ливия, Иран — все они выступили с энергичными заявлениями, поддерживающими нашу позицию.

— Хорошо. Хорошо, — сказал Фа. — Какие у нас замечательные друзья! А теперь расскажите мне о тех резолюциях, которые приняли в американском Конгрессе. Ну и ну. Эти сенаторы из… гм… Алабамы, Южной Каролины, Джорджии, Теннесси, да, с Юга… Они просто в бешенстве. Они хотят прекратить поставлять нам американскую пшеницу. А пшеница нам нужна.

— Это просто дешевая политическая поза, товарищ президент, — сказал министр Ву. — У этих биллей, которые они представили, нет никакого шанса стать законами. Ни малейшего. Эти сенаторы из Южных штатов, где выращивают пшеницу, образуют мощную оппозицию. Могу сказать вам начистоту: я знаю это от самого министра торговли США. Поверьте мне: мы с ним поддерживаем регулярную связь. И он заверяет меня, что его самого это очень смущает. Кроме того, если бы даже эти билли прошли — хотя это исключено, — то тогда на них наложил бы вето американский президент.

— Я рад слышать это, Ву. Отлично. Отлично. Ну, а как насчет этой техасской компьютерной компании — я вижу, очень крупной компании, — они действительно собираются перенести свой сборочный завод из Гуандуна в… во Вьетнам? Во Вьетнам! Как же быстро все меняется! Еще тридцать пять лет назад они готовы были друг другу глотку перегрызть. А теперь — «Кампай, кампай! Будем делать бизнес вместе!» Как там говорил Ленин? «Капиталисты еще передерутся между собой за право продать нам веревку, на которой мы их повесим». Как же я люблю Ленина!

— Это тоже не больше чем поза, товарищ президент. Очередные пустые угрозы. Когда они увидят, какие затраты это повлечет, они сразу передумают. Однако это верно, — тут он фыркнул, — что вьетнамцы ведут себя по отношению к нам с привычной враждебностью.

— Собаки! — высказался генерал Хань.

Ган подумал, что ненависть Ханя к вьетнамцам уступала по силе только его ненависти к тайваньцам, тибетцам, американцам, русским, индийцам, японцам и — к кому же еще? Ах да, к бутанцам. Хань презирал бутанцев.

Тут заговорил Ло:

— Товарищ президент, это всё — просто пускание ветров в бамбуковой роще.

Пауза.

— Да, шума много, — пояснил Ло, — но давайте будем сохранять трезвую голову…

— И зажмем носы? — спросил Фа.

— Суть моей мысли, товарищ, — в том, что ветер уляжется.

— Да, да, товарищи, я убежден, что вы правы.

Снова — шелест перелистываемых страниц.

— Ну, а вот, — сказал Фа, — заголовок, который способен нагнать на нас настоящий ужас. Приготовьтесь к худшему, товарищи:


АССОЦИАЦИЯ КИНЕМАТОГРАФИСТОВ

ГОЛОСУЕТ ЗА ОТМЕНУ «ОСКАРОВ»

ДЛЯ КИТАЙСКИХ ФИЛЬМОВ.


Сознаюсь вам, товарищи, что я втайне надеялся получить «Оскара» в номинации «Главная роль лучшего коммуниста».

Ган закусил губу, но тут раздался взрыв вполне искреннего смеха.

— Я бы точно голосовал за вас, товарищ, — сказал министр иностранных дел. — Можно перейти к теме вашего предстоящего визита в Соединенные Штаты?

— Да, пожалуйста, — сказал Фа. — Можете себе представить, с каким замиранием сердца я жду этого события. На какие новые чучела я вдохновлю наших врагов.

Смех.

— Я разговаривал вчера с главой Государственного департамента. Она просила передать вам самые теплые пожелания.

— Очень рад это слышать. Надеюсь, вы ответили ей тем же.

— Да, конечно.

— А вы не сказали этой хулиганке, чтобы впредь она не прятала никаких микрофонов в моем лимузине?

Ган застонал.

— Она, — браво продолжал министр иностранных дел, — почтительно намекнула, что, учитывая сложившиеся обстоятельства, пожалуй, будет благоразумно отложить ваш визит. Мы всегда могли бы найти объяснение, что некие срочные дела…

— А я так хотел туда съездить, — сказал Фа. — Я так давно мечтал посетить Диснейуорлд.

— Да у них там вся страна — Диснейуорлд, — фыркнул Ло.

Дружный смех.

Министр иностранных дел нервным тоном прибавил:

— Она выражала озабоченность по поводу вашей безопасности. Америка есть Америка. У них даже президенты вынуждены разъезжать по собственной стране в бронированных автомобилях.

— Это очень любезно с ее стороны — проявлять такую заботу.

— Американское правительство проявило… у меня есть даже соблазн сказать — достойную восхищения сдержанность в своих публичных высказываниях. Оно не делало никаких заявлений о своей официальной позиции по данному вопросу.

— А как же их вице-президент? — проворчал генерал Хань. — Разве вы не видели, чтó он сказал?

Министр иностранных дел Ву сказал:

— Язык вице-президента не в состоянии угнаться за его собственным умом. Это все понимают. Поэтому никто всерьез не обращает внимания на его высказывания. Нет, товарищи, здесь мы должны отдать должное этим людям. А администрация находится под значительным давлением со стороны антикитайских элементов.

Ган услышал металлическое чиканье зажигалки Фа.

— Ну да, — сказал Фа. — Они оказались в непростом положении. Им почти уже начинаешь сочувствовать. — Затем он быстро добавил шутливым тоном: — Не волнуйтесь, Ло: я же сказал — почти. — Смех. Фа продолжал: — Итак, товарищи, как, по-вашему, мы правильно поступили, не позволив ему вернуться?

Заговорил генерал Хань:

— При всем моем уважении, товарищ, я не понимаю: какой смысл опять поднимать этот вопрос?

— Прошлое — это причина настоящего, — ответил Фа. — А настоящее станет причиной будущего. Авраам Линкольн. — И добавил: — Он был президентом Америки в годы их Гражданской войны. С тысяча восемьсот шестьдесят первого по тысяча восемьсот шестьдесят пятый.

— Благодарю, — пробурчал Хань. — Я это и так знал.

— Значит, — продолжал Фа, — мы будем и дальше, как предложил министр Ло, выдерживать этот натиск газовой бури? А ведь такие вещи порой принимают неожиданный поворот.

— А что нам еще остается? — спросил замминистра Линь. — Если мы сейчас вдруг отступим…

— Ну, пожалуйста, товарищи, давайте не будем об этом говорить, — нетерпеливо вмешался Ло. — Вы что — хотите полномасштабной войны в автономном районе? Вы слышали мой доклад. Даже американское ЦРУ пытается урезонить этих мерзавцев.

— Кстати, товарищ, — сказал Фа, — можно мне копию этого документа? Это очень интересно.

Молчание.

Затем Ло проговорил — как показалось Гану, деланно-небрежным тоном:

— Разумеется, но вы ведь уже знакомы с его содержанием. Это очень деликатное дело.

— Да, — веселым тоном сказал Фа, — конечно, я понимаю это. Но, думаю, вы можете довериться президенту и генеральному секретарю. Вы говорите, что это тревожный документ. Именно поэтому я и желаю с ним ознакомиться. Внимательным образом. Пускай ваш помощник принесет его товарищу Гану. Сегодня, пожалуйста.

Молчание. Ган чувствовал, как проходит секунда за секундой.

Наконец Ло сказал:

— Непременно. Ну, а теперь, может быть, вернемся к более насущным вопросам? Можно мне поделиться с комитетом одним предложением? Одним методом решения проблемы?

Фа осторожно ответил:

— Да, конечно.

— Время играет существенную роль, — начал свою речь Ло.


Двадцать минут спустя президент Фа — бледный, потный и вялый — возвратился в свой кабинет. Он едва не рухнул на руки Гану, который уже ждал его. Ган подвел его к креслу, снял башмаки, сходил в ванную за холодным полотенцем и приложил его ко лбу президента.

— Вы слышали? — спросил Фа, лежа по диагонали в кресле советской эпохи. Влажное полотенце закрывало его глаза.

— Да. Я все слышал.

— Я понимаю, Ган, наверное, я сам схожу с ума. Но я уже начинаю задаваться вопросом: а может быть, остальные посходили с ума уже давно?

— Вы крепко стояли на своем. Ясно, что министр Ло не мог бы выступить без…

— Ган, я уже не уверен, что все еще контролирую ситуацию.

Фа взял полотенце, перевернул его и снова положил холодной стороной на свой горячий, перетрудившийся лоб. Он сказал:

— Если бы я был философом, я бы, пожалуй, нашел в этом некоторое утешение. Но я — коммунист, а потому единственное утешение, которое я могу найти, таково: все мы в конечном счете всего лишь слуги партии.

Ган некоторое время молчал. А потом сказал:

— А всегда ли партия права?

— Ну, она-то никогда не ошибается. Разве не так?

— Думает ваша голова, а не партийная.

— Пожалуй. Но прямо сейчас моя голова пульсирует так яростно, что я почти готов расстаться с ней.

Глава 20

Давайте будем откровенны

— Мистер Мак-эн-та-эр?

Ну и акцент. Вот уж

— Да… — Как же ее-то зовут? — Мэри… Лу?

— Тут пришел мистер Тир-нэй. Из «Нью-Йорк таймс».

— Спасибо. Проводите его ко мне, пожалуйста.

Мэри Лу, — если, конечно, именно так ее звали, — ввела Люка Тирни из «Таймс» в солнечный, просторный угловой кабинет Жука с видом на Пентагон вдали.

Это было спешно арендованное и еще более спешно обставленное помещение в Кристал-Сити — этой неприглядной агломерации высоченных стеклянных зданий. Жук не поскупился на декор, рассудив, что такой хорошо финансируемый «фонд», как «Пантихоокеанские решения», должен соответствовать заявленному образу.

На стенах висело несколько репродукций Уорхола, а также японские и китайские пейзажи — свитки, изображавшие туманные горы и крошечных будд, медитирующих перед своими пещерами. Стул «Барселона»[50]. Статуэтки — терракотовые лошадки (поддельные) и изящные гейши, якобы из нефрита. Спокойные цветные фотоснимки большого формата (по сути, фотографический аналог той музыки, что звучит в лифтах), тематически умело подобранные тихоокеанские сцены: утесы, бурые водоросли, морские львы, ряды консервных банок. В приемной звучала успокаивающая фоновая музыка подобно той, что обычно слышна на курортах в стиле нью-эйдж, с восточным колоритом: флейта, звук падающих капель, хлопанье журавлиных крыльев, совиное уханье и тому подобное. За стеклянной стеной, по пути к кабинету Жука, был виден конференц-зал с большим столом из глазкового клена (очень стильным), за которым шесть раз в год собирались серьезные и высокооплачиваемые господа для обсуждения своих важных мыслей.

Помещения, вместе взятые, занимали четверть этажа здания. Теперь здесь собрались восемнадцать человек — в костюмах, галстуках, белых рубашках и неяркой обуви. Эти люди получили строгий приказ имитировать страшную занятость, даже спешку, и ни при каких обстоятельствах не говорить мистеру Тирни из «Таймс» ничего, кроме фраз: «Доброе утро», или «Опаздываю на телефонное совещание», или «Из Пало-Альто опять звонили по поводу презентации». Такой нехитрый сценарий вполне мог сгодиться для этого Потёмкина-на-Потомаке, наскоро сооруженного Жуком.

Поскольку необходимость действовать — мать изобретательности, Жук обратился за помощью к брату Бьюксу.

Выслушав просьбу Жука, Бьюкс сказал:

— Знаешь, братец, рад бы помочь, но мы-то ведь совсем другой живой историей занимаемся.

— Я понимаю, Бьюкс. Послушай меня. Ты — единственный человек, который может мне помочь. Мне очень нужно, чтобы ты сделал это для меня.

— Да половина этих ребят уже неделю не мылась. Они хорошие ребята, но довольно простоватые.

— Тогда отведи их на автомойку и окати водой. Да, вели им побриться.

— Побриться? — рассмеялся Бьюкс. — Ну, вот уж — повезло так повезло.

— Они должны выглядеть как офисные работники, Бьюкс. А не как солдаты-конфедераты.

— Ребята гордятся растительностью на своем лице. Это придает подлинность их образу. Я вот несколько месяцев отращивал волосы, чтобы сделать прическу под Кастера.

— Знаешь, у меня есть новость для тебя и для твоих ребят: волосы отрастают. Ведь я предлагаю за это хорошие деньги. Мне не нужно ни бород, ни усов, ни этих козлиных эспаньолок. И не нужно, чтобы ты расхаживал по офису ряженым под Джорджа Армстронга Кастера.

— Я поговорю с ними, но ничего не могу заранее обещать.

— Бьюкс, послушай меня. Представь себе, что это корабль. Если он потонет, то и я потону вместе с ним. А если потону я — потонешь и ты. А этот твой игрушечный мирок девятнадцатого века, который я финансирую? Бульк, бульк, бульк, бульк. Понимаешь? «Разор» — бульк. Наша маман? Бульк. Я же не прошу тебя разыгрывать в ролях сцену с бегами на колесницах из «Бен-Гура» [51]или сюжет с Нагорной проповедью. Я хочу всего лишь, чтобы твои ребята изобразили самых обычных людей, живущих сейчас, в двадцать первом веке. Всего на час. Максимум — на два часа. Пусть они наденут самую обычную, скучную одежду. Такую, какую носят все нормальные люди, которые ходят на работу, чтобы прокормить себя. Я хочу, чтобы от них ничем не пахло. Я хочу, чтобы они не ковыряли в носу и не сплевывали комки жевательного табака в корзину для бумаг, когда мимо будет проходить мистер Тирни. А еще будет очень мило с их стороны, если они не станут издавать клич повстанцев при его появлении. Я же не требую никаких чудес. А взамен каждый из вас получит приличный скучный офисный костюм, который можно потом оставить себе. Каждому будет оплачена стрижка. И если уж на то пошло, то и бритье у парикмахера. К тому же каждый получит по двести долларов наличными. А эта сумма, рискну предположить, больше, чем заработок большинства этих ребят за целый месяц.

— Вот это чистая правда, — заметил Бьюкс.

— А самое главное — мне нужно, чтобы они помалкивали. Когда Мэри Лу, или Мэри Ли, или как ее там зовут, поведет мистера Тирни по офису — чтобы никаких разговоров! Если он попытается с кем-нибудь заговорить, просто отвечайте: «Ой, у меня мобильный зазвонил». Наша задача — разыграть час из жизни обычного, нормального, скучного офиса. Ты меня понял?


— Добро пожаловать, мистер Тирни. Садитесь, пожалуйста. Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

— Мэри… Лу, вы возьмете пока на себя телефонные звонки?

— Да, сэр, не беспокойтесь, мистер Мак-эн-та-эр!

— Благодарю.

— С удовольствием, сэр!

И Мэри Лу захлопнула дверь с таким грохотом, что мистер Тирни вздрогнул.

— Она с Юга, — улыбнулся Жук. — Нетрудно догадаться. Итак, Энджел Темплтон сообщила мне, что вы готовите материал об ИПК. Интересное учреждение.

Через несколько минут Жук понял, что вляпался по самые уши в дерьмо. Тирни из «Таймс» не тратил времени на пустяки, а сразу вцепился ему в глотку. Он произвел предварительные раскопки и обнаружил, что о «Пантихоокеанских решениях» известно мало — вернее сказать, совсем ничего. Он так и сказал:

— У меня сложилось впечатление, что этого фонда вообще не существует.

— Ну, — улыбнулся Жук, — наше правление предпочитает оставаться в тени.

Все, что мог сказать Жук, — это то, что правление фонда «Пантихоокеанские решения» состоит из влиятельных, солидных, — но избегающих шумихи — жителей западного побережья, настроенных в высшей степени патриотично: их объединяет забота о национальной безопасности страны и поддержании миротворческой роли США в мире.

Все это мистер Тирни из «Таймс» слушал с недоверчивым, почти насмешливым выражением лица детектива, уставшего от неправдоподобных алиби и уже готового предъявить орудие убийства. А еще, отметил Жук, у него была досадная способность делать записи скорописью, не сводя глаз с собеседника, пока тот вовсю силился соткать огромный ковер из лжи. Жук видел, что все его усилия напрасны. На стене уже проступили буквы, и эти буквы складывались в слова: Все, приятель. Игра окончена, и ты проиграл.

— Вы семь с половиной лет проработали в «Гроуппинг-Спрант», — сказал Тирни. — Почему вы ушли оттуда?

— Ну, знаете. Всему свое время — все течет, все меняется. Гм. Ну, просто подумал, знаете ли, что пора взяться за что-нибудь новенькое.

— Ага. А неделю спустя вы учредили… — тут Тирни оглядел офис, — вот это?

— Да, — улыбнулся Жук. — Я не из тех, кто ждет у моря погоды. Гм.

— И в то же время это не благотворительная организация, не облагаемая налогом. Почему же вы не учредили какой-нибудь некоммерческий фонд? Это по меньшей мере выглядит странно.

— Наш совет директоров — очень патриотично настроенные люди. Они действительно любят платить налоги.

На самом деле на этом пункте настаивали юристы из «Гроуппинга», чтобы не было нужды публиковать отчеты о своей деятельности и не возникало проблем с налоговой службой. Пускай «Пантихоокеанские решения» были всего лишь скорлупой — зато совершенно законной скорлупой.

Тирни отложил свой блокнот.

— Мистер Макинтайр, могу я говорить откровенно?

— Пожалуйста. Откровенность — это… очень откровенно.

— Не сочтите за грубость, но я с трудом могу верить всему, что вы рассказали. Скажу еще откровеннее: я не верю ни одному слову.

— Вот как? Ну, это… гм, большое разочарование для меня.

— Я произвел кое-какие исследования источников вашего финансирования. Все средства, которые вам поступают, насколько я понимаю, переводятся из «Гроуппинг-Спранта». — Он улыбнулся. — Конечно же, между вашими организациями существует ряд буферов, но, если хотите, я могу ознакомить вас со всякими…

Жук поднял руку.

— Нет-нет, это излишне. — Он сделал глубокий вдох. — Но вам хотя бы понравилась обстановка?

Тирни улыбнулся.

— Все это — ради меня одного?

— Неплохо для сорока восьми часов, правда? Вам понравился Уорхол? Разумеется, это не подлинники. Но все равно.

— Мистер Макинтайр, давайте будем откровенны. На самом деле меня не интересуют «Пантихоокеанские решения».

— Вот как?

— Меня интересует «Гроуппинг-Спрант».

— Да?

— А именно — тот проект, который они разрабатывают для Пентагона.

— Да. Сделать Америку безопасной — значит сделать Америку сильной. Это написано на фирменном бланке. Прямо под орлом.

— Что вы можете рассказать мне о проекте «Телец»?

Жук заерзал на стуле.

— Телец? Телец. — Он постарался показать выражением лица: Так, значит, вам все об этом известно. — Телец. Ну, должен признаться… я поражен.

Тирни не сводил с него глаз.

— Полагаю, вам известно, что это чрезвычайно — чрезвычайно — секретная программа.

— Я это понимаю.

Жук подался вперед.

— Мистер Тирни, вы настроены поговорить по-деловому?

— Я настроен поговорить о «Тельце».

— Ну хорошо, поскольку я — скользкий вашингтонский лоббист, то позвольте вас спросить: а что я при этом выиграю?

— Ну, я могу написать статью о вашей забавной потемкинской деревне. И про Уорхола. А могу — про «Тельца». Я предпочел бы написать про «Тельца».

— Я лично тоже предпочел бы, чтобы вы написали про «Тельца». Но только… мне не слишком-то хочется подписывать себе смертный приговор.

— А что — это настолько… критично?

— Вы даже не представляете себе, сэр. Даже не представляете.

— Мне необязательно упоминать ваше имя. Но все будет зависеть от того, чтó вы мне расскажете.

— Мистер Тирни, — начал Жук, откинувшись на спинку стула, — что вам известно о мюонах?

Глава 21

Этот небоскреб измышлений

— Ты рассказал ему — что? — выпалил Чик Девлин.

Жук почувствовал, что будет справедливо предупредить Чика о визите Тирни из «Таймс» и о тех — скажем так — телячьих обрезках, которые он скормил ему в обмен на обещание ничего не писать о «Пантихоокеанских решениях». Впрочем, Жуку показалось, что нет смысла перегружать голову Чика второй частью этой истории.

— Боже праведный, — простонал Чик. — Жучище, что ты наделал?

— Чик, он и так все знал! Нужно же было хоть что-то ему рассказать. Я подумал: почему бы нам не попробовать взять ситуацию под контроль, а?

— Мюоны, — проворчал Чик. — Мюоны! Объясни мне, при чем тут эти мюоны?

Ну вот, начинается, подумал Жук.

— Ну, это я просто выдумал. Когда Энджел расспрашивала меня о «Тельце», я сказал ей, что этот проект связан с мюонами.

— Но почему?

— Просто подумал, что это собьет ее со следа.

— Да откуда ты вообще взял эти мюоны?

— Ну, на самом деле — из одного своего романа.

— Господи, — сказал Чик, — ты что — хочешь сказать, что об этом написано в какой-то твоей книге?

— Ну да.

— Ну, и сколько времени, черт возьми, понадобится, по-твоему, этому журналисту, чтобы увязать одно с другим, а?

— Да эта книга еще не опубликована. Я… не тороплюсь с публикацией.

Чик саркастически сказал:

— Значит, теперь я могу спать спокойно. Единственное, чего мне теперь нужно опасаться, — так это того, что мне станет обрывать телефон какой-то репортер, желающий все знать о нашем сверхсекретном мюонном проекте? Вот спасибо. Ты поместил меня в десятый круг ада!

— Вообще-то их всего девять.

— Ну, и что теперь я должен ему отвечать?

— Что ты не вправе об этом говорить. Это ведь — чистая правда, разве не так? Это строжайшая тайна. Мне что — составить для тебя шпаргалку по пунктам?

— Не надо! У меня даже в груди закололо, Жук.

— Я действительно считаю, что мы можем лишь нажиться на этом мюонном сценарии.

У Жука имелся четкий план: самосохранение — вот самое чистое из всех побуждений. Если Тирни из «Таймс» вычислит, что ему попросту наврали с три короба, то Жук неизбежно станет героем «очередной скользкой истории из жизни вашингтонских лоббистов», и совершенно не важно, на какой странице газеты ее напечатают.

Он сказал Чику:

— Ну, что бы там ни стояло за названием «Телец» — ты все-таки хочешь, чтобы это оставалось тайной, или нет?

— Конечно, хочу, — ответил Чик.

— Ну, тогда и скорми ему эти мюоны в качестве обманки.

Молчание.

— Не знаю, — осторожно сказал Чик. — Такие вещи могут ударить по нам же самим.

— Давай я подскажу тебе заголовок: Гигант аэрокосмической промышленности «Гроуппинг-Спрант», по слухам, разрабатывает сверхсекретную программу… — Тут Жук умолк.

— Я слушаю.

— Сверхсекретную программу…

— Я по-прежнему слушаю.

— Для нейтрализации китайской опорной сети связи. Почему бы нет?

Наступило длительное молчание.

Наконец Чик сказал:

— Боже мой, Жук, это-то как тебе удалось узнать?

Ага, ага.

— Да я ничего и не узнавал, — ответил Жук в кои-то веки правдиво. — Так, значит, это оно самое и есть, да?

Молчание.

— Телец, — продолжал Жук. — Это же такое созвездие. И оно в форме буквы V, да? Ну, и какая-нибудь система спутников, тоже выстроенных наподобие…

— Жук, я не собираюсь об этом говорить. Хватит. Господи!

— Что ж, — сказал Жук, — могу только гордиться моей родной старой командой. А у Пекина еще мурашки по спине побегут! Вот это да!

— Жук! Я не могу допустить, чтобы ты кукарекал об этом на всех углах, будто задиристый петух.

— Да я и не собираюсь никому рассказывать. Но разве мне хоть минутку нельзя погордиться нашей замечательной компанией?

— Ладно, давай подумаем, как быть с этой закавыкой. С этим Тирни. Что нам делать?

— Ты отвечаешь на его телефонный звонок. Можешь поздравить его с последней Пулитцеровской премией. Он получил ее за… — Жук вдруг вспомнил, за что — за разоблачение компании, генеральный директор которой в итоге угодил за решетку. — В общем, поздравишь его, и все. Ты же знаешь этих писак. Они любят, чтобы их гладили по шерстке. Говори немного взволнованно.

— Уж это-то будет нетрудно изобразить.

— Даешь ему понять, что ты вовсе не хотел отвечать на его звонок, но я убедил тебя в том, что выбора нет. Это ключевой момент. Запомнишь?

— Да, да. А дальше что?

— Когда он произнесет слово «Телец», изобрази испуганный шумный выдох, а потом скажи: «Господи, об этом я не могу говорить». А когда он упомянет о мюонах, то ничего не говори в течение десяти секунд. Отсчитай про себя: «Один-один-тысяча, два-один-тысяча…» А потом скажи: «Сэр, я, правда, не могу об этом говорить». И после этого кладешь трубку.

Чик задумчиво проговорил:

— Не знаю, получится ли, Жук. Я ведь инженер.

— Ну-ну, не надо себя недооценивать. Я же не раз видел, как ты отлично врешь. Ты сумеешь это сделать. А через сто лет про тебя будут сочинять баллады. Чик Девлин, отец мюонной бомбы. «Сядьте, дети, все в кружок, и послушайте… про человека по имени Девлин, который…»

— Перестань!

— Ну, не вешай нос! Ты же сам говорил — это поможет получить нужное финансирование. Тебе радоваться нужно! Когда слухи обо всем этом разойдутся, акционеры «Гроуппинга» очень даже обрадуются.

Чик вздохнул.

— Мне придется посвятить в это несколько человек. Но, пожалуй, использовать как обманку для отвода глаз, не так уж и плохо придумано.

— Ну, вот видишь, — сказал Жук.

— А этот твой роман? Я надеюсь, ты его не опубликуешь?

— Ну, Чик, а вот это уже нечестно.

— Жук!

— Я столько труда вложил в эту книгу. Может быть, это мой «Моби-Дик»!

— Жук, ты испытываешь мое терпение. Честное слово.

— Ну, как только эта история окажется на бумаге, то уже не важно, попадет ли она в мой роман. Черт возьми, наверное, критики даже будут пропесочивать меня за отсутствие фантазии! Так что если тут кто-то и проигрывает, так это я сам!

— Да ты самому дьяволу сумеешь зубы заговорить. Ладно, я подумаю.

— Уж подумай.

— Ну, а ты пока спрячь свой роман в несгораемый шкаф и запри на ключ.

— Знаешь, Чик, капелька благодарности с твоей стороны тут совсем не помешала бы.

— Благодарности?

— Я взбиваю для тебя целое море антикитайской ярости и в придачу предлагаю бесплатную рекламу, которая стоит миллиард долларов. А ты в ответ только и делаешь, что скулишь. Ну, прости меня. Прости за то, что сделал победный удар и принес команде очко. Да еще какое!

— Да перестань ты жалеть себя! Я же сказал: ты хорошо поработал. Я ничего плохого тебе не говорил. Но теперь эта штука сделалась сложнее и запутаннее, чем спецификация для нашего фазированного радара R2–20. Я до сих пор не уверен, что все тут понимаю. Этот твой небоскреб измышлений… за ним случайно не стоит твоя белокурая Ангелица Смерти?

— Нет. Она сейчас слишком занята тем, что доводит Пекин до падучей. Я с содроганием думаю о том, что когда-то эта женщина работала в Белом доме и в Пентагоне. Боже упаси, чтобы ее изящные накрашенные пальчики когда-нибудь приблизились к кнопке с надписью «пуск».

— Ладно, держи меня в курсе.

— Вас понял, командир. Макинтайр отключает связь.

Положив трубку, Жук издал долгий вздох облегчения. Он задумался о своей поразительной удаче — он все-таки правильно угадал, что такое этот «Телец»! Грандиозная программа. Старый добрый «Гроуппинг». Неудивительно, что Чик ничего не желал ему об этом говорить. Но самое главное — он умудрился как-то спасти свою шкуру от подступавшего огня.

Глава 22

Вот новость прямо из Чжуннаньхая

— Ну как, вы рассказали Большому Человеку о моем предложении?

Барни Стрекер и глава национальной безопасности Роджерс П. Фэнкок разговаривали по секретной телефонной линии между Лэнгли и Белым домом.

— Под «Большим Человеком» вы разумеете Президента Соединенных Шатов Америки?

— Нет, Толстяка Арбакла[52]. Ну же, Рог, хватит увиливать. Время не ждет.

— Это останется строго — я подчеркиваю — строго между нами?

— А вы думаете, я транслирую нашу беседу через громкоговоритель? Ну разумеется, строго между нами!

Фэнкок заново пережил те мгновенья: солнечные лучи косо падают из окна Овального кабинета; легкий запах жимолости долетает через открытые застекленные двери из Розового сада; на диване лежат, свернувшись, президентские таксы — Ахилл и Аякс.

— Пожалуй, не ошибусь, — сказал Фэнкок Стрекеру, — если скажу, что Большой Человек, как вы его называете, отнюдь не подпрыгнул от радости, будто форель на блесну. Я также не ошибусь, если скажу, что из ушей у него валил дым и земля тряслась под ногами. Он пожелал немедленно выяснить личность того чиновника, который выступил с этим — по его определению, «средневековым» — предложением, а также высказал намерение отстранить данное лицо от должности в правительстве. Ну, об этом вы можете не тревожиться. Фортуна улыбнулась нам, так как в ходе приятной беседы с Большим Человеком мне выпала честь сообщить ему о том, что, пока мы мирно обсуждаем вашу «блестящую идею», два китайских сторожевых фрегата класса «Цзяньху-два» с несколько неприличной поспешностью движутся в направлении корабля связи американского флота.

«Корабль связи» следует понимать как «шпионский» корабль в Восточно-Китайском море. Нет ничего лучше перспективы военно-морского столкновения в открытом море, когда требуется отвлечь внимание самого могущественного человека на планете от его намерений водрузить на пику голову твоего друга. Все случилось очень вовремя. Вы же знаете мое правило: никогда не входить в Овальный кабинет, не продумав «стратегию отступления». Короче говоря, вы мне по гроб жизни обязаны, Барн.

— Ну что ж, жаль. Вот и все, что я могу сказать.

— Жаль? — сухо отозвался Фэнкок. — Жаль, что вы не получили «добро» на то, чтобы укокошить Далай-ламу? Или жаль, что США и КНР в ближайшее время, возможно, начнут Третью мировую войну? Кстати говоря, мне нельзя терять попусту время. Мое присутствие сейчас желательно в Оперативном штабе. Какие забавные выходные нас ждут.

— Похоже на то, что Пекин пытается сменить тему.

— Да, я тоже так подумал.

— А еще, если не возражаете, укажу на тот очевидный факт, что эта флотская каша, заварившаяся в Восточно-Китайском море, не заваривалась бы вовсе, если бы вся эта история с Далай-ламой закончилась.

— Барн! Я пытался. Я готов был поднять флаг. Главнокомандующий не дал отмашки. Наоборот — погрозил мне пальцем. Мне пора.

— Ладно, но, прежде чем двинуться в Оперативный штаб, не желаете ли услышать последнюю новость из нашего чжуннаньхайского бюро?

— Только если она огромной важности. Барн, прямо сейчас два быстроходных фрегата китайской народной армии…

— Они собираются уделать его.

— Кто? Кого?

— МГБ. Они собираются прикончить Далай-ламу. — И Стрекер добавил тоном, который показался Фэнкоку неуместно веселым: — Великие умы мыслят одинаково, верно?

— Барн, я не понимаю, о чем вы.

— Ладно, разжую вам все подробно. Китайцы собираются лишить жизни, — вернее, ее остатков, — Праведного Преподобного Даньцзин-Джямцо, также известного как Далай-лама. В Кливленде. В штате Огайо. Это на Среднем Западе — куда вы, аристократы с востока, не ездите, потому что там нет французских ресторанов.

Фэнкок застыл на месте.

— А это… Это точно известно?

— Да, Рог.

У Фэнкока заколотилось сердце.

— А вы не звонили по этому поводу Дугу Ричардсону в Казначейство? Он уже под защитой секретных служб, но…

— Нет, — ответил Стрекер. — Ваш номер стоит первым в моем ускоренном наборе. Я подумал, что мы с вами можем переговорить наедине, прежде чем нажимать на какие-то другие кнопки.

Ручеек холодного пота на лбу Фэнкока едва не превратился в иней.

— О нет, Барн, нет. Нет, нет и еще раз нет.

— Выслушайте меня. Просто выслушайте. МГБ, эти люди… Что бы вы о них ни думали — они профессионалы. Сказать по правде, я даже иногда завидую нашим ребятам — такое мастерство!

— Барни!

— Едва ли можно ожидать, что у ворот больницы появится дюжина ниндзя в черном и вступит в отчаянную перестрелку с нашей секретной службой. Китайцы занимались подобными вещами еще в те времена, когда Господь Наш ступал по земле в сандалиях и подначивал обывателей. Скорее всего, мы даже не заметим, как они появятся. И как уйдут. Помните Клинта Иствуда в том фильме — «Малышка на миллион»? Ту сцену в финале, где он…

— Нет, не помню. И я больше не могу продолжать этот разговор. Я немедленно звоню Дугу Ричардсону.

— Роджерс! Спокойно, старина, спокойно. Не делайте того, о чем потом пожалеете. Сначала все продумайте. Ведь вы сами учили нас этому в «Стратегиях отступления». Ну, допустим, вы предупредите секретную службу — и чего вы этим добьетесь?

— Прежде всего, этим можно было бы спасти жизнь Далай-ламе.

— Отлично. Вы предупреждаете их — они ставят всех на уши. А потом они ловят убийцу. Ну, а потом — что? «США предотвращает покушение на жизнь Далай-ламы со стороны Китая. Убийца отправлен в Гуантанамо». И это поможет уладить ситуацию, принесет мир?

Фэнкок понял, что выбирать здесь придется между ненавистным и неприятным.

— Ну, а вы можете этому помешать?

— Помешать этому? Рог, ведь как-никак я сам выдвинул такую идею.

Раздался стук в дверь. Показалось лицо Блетчина — сияющее и нетерпеливое: наверное, он явился сообщить о том, что на проводе доктор Киссинджер.

— Прошу прощения, сэр, что прерываю ваш разговор. Вас ждут в Оперативном штабе. Немедленно.

Ну зачем — зачем? — Фэнкок вернулся на работу в правительство? Сейчас была пятница, июнь месяц. Он мог бы сейчас сидеть на своей яхте «Офелия», касаясь босыми ступнями нагревшейся на солнышке тиковой палубы, плыть по тихому плесу Нантакет-саунд, держась четвертного румба, красиво рассекать кильватером зеленые воды, попивая «Пиммз-кап», а рядом с ним сидела бы Дороти с вязаньем — они слушали бы Моцарта и решали, с каким соусом подавать к ужину лобстера. А вместо всего этого… вот что.

Глава 23

Это превысило все мои ожидания

— Уменя для вас очень ран-ний по-да-рок ко дню ро-жде-ния, — нараспев сообщила Энджел Жуку, приближаясь к его отсеку в «Военной комнате» в ИПК.

Уловив бархатисто-кошачьи вибрации, исходившие от нее, Жук счел благоразумным отвечать очень осторожно — на тот случай, если вдруг в ее словаре «день рождения» означает «вечеринку нагишом».

К счастью, Энджел так и не заглянула в «военно-промышленный дуплекс» в тот вечер, когда она участвовала в телевизионной склоке с Винни Чан в «Бомбовом ударе».

— Ко дню рождения? Он у меня еще нескоро, в сентябре.

— Мне только что позвонил приятель из Пентагона. В Восточно-Китайском море кое-что заваривается. Кое-что большое.

— Да?

— Угу, — промычала Энджел.

По ее ликующему виду Жук догадался: что бы там ни «заваривалось» — речь явно идет о каких-то боевых действиях.

— Мы что же… — отважился он спросить, — уже воюем, да?

— Неееееет, — проворковала Энджел. — Но дело принимает очень, очень ин-те-рес-ный поворот.

И она уже развернулась, чтобы уходить.

— Погодите.

Жук, хотя и решил быть осторожным, вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила.

— Мне нужно кое-кого обзвонить. — Она подмигнула ему. — Вы же не думаете, что я буду дожидаться новостей от Си-эн-эн, а?

— Это что — серьезно?

— Надо надеяться.

— Эндж, да вы меня просто с ума сводите, когда так говорите!

— Вернусь мигом.

Она вернулась полчаса спустя — разрумянившаяся и бодрая, как будто только что совершила трехкилометровую пробежку по парку.

— Жук, — сказала она, — нас можно поздравить!

— С чем — разве мы заварили эту кашу в Восточно-Китайском море?

— Когда мы только брались за этот проект, я думала: ну, может быть, нам удастся чуть-чуть расшевелить общественное мнение. Но это… Это превысило все мои ожидания. Два китайских быстроходных фрегата — класса «Цзяньху-два» — идут на перехват одного из наших судов.

— Вот это да! А что за судно?

— Наблюдательный корабль. «Рамсфельд». Шпионский корабль. Противолодочный. Оснащен по самые жабры последним оборудованием.

— И что же, это… хорошо?

— Ах, милый мой Жук, вы просто поражаете меня своей наивностью! Хорошо ли это? Возможно, мы стоим на пороге величайшего решительного поединка в открытом море со времен «Пуэбло». Да, это хорошо. А почему, интересно, вы хмуритесь?

— Не знаю, — ответил Жук. — Наверное, просто отстаю от вас на пару рюмок.

— Ну, уж можно было выказать хоть чуточку энтузиазма.

Она развернулась и зашагала прочь на своих высоких каблуках, демонстрируя, что оскорблена в своих лучших чувствах.

Не дойдя до двери, вдруг остановилась.

— Да, я забыла спросить: а как прошла ваша беседа с этим Тирни из «Таймс»?

— Ну, я подбросил ему на закуску кое-каких жареных уток, запутал следы. А у вас как прошло интервью с двумя другими Торквемадами из «Таймс»?

Лицо Энджел помрачнело.

— Наверное, это должно льстить самолюбию — когда к тебе присылают аж трех репортеров из «Таймс». Но это… уже чуть-чуть отдает групповухой.

— Были проблемы? — спросил Жук.

— Наверное, это станет понятно, когда выйдет статья. Похоже, ИПК их впечатлил. Они не усмотрели связи между нами и той индийской газетой. Это и хорошо. Но я предпочла бы обойтись без целого града вопросов про моих бывших.

— Да уж, — сказал Жук. — Приятного мало.

— Да, у меня были кое с кем близкие отношения. Но к чему это имеет отношение? К моей работе в ИПК? Будь я мужчиной, разве те, из «Таймс», стали бы спрашивать: «А правда ли, что вы состояли в связи с такой-то, такой-то и такой-то?» Разве это хоть как-то связано с моей работой на благо национальной безопасности?

Она была явно взвинчена.

— Ну, считайте это комплиментом, — сказал Жук. — Ведь у вашего приятеля, доктора Киссинджера, пока он был холостяком, было множество подруг, что только добавляло ему обаяния. — Жук вдруг ощутил прилив братских чувств. — Пускай и для вас это будет частью легенды. Энджел Темплтон — женщина-политик и воительница. Радуйтесь.

Но Энджел ничему не радовалась. Наоборот, у нее как-то сморщилось лицо. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Ну, что это вы совсем раскисли?

— Они меня спросили…

— О чем?

— О том прозвище… Шахта…

— О! — сказал Жук. — Вот это да!

— Мне же… мне же обидно, понимаете?

— Конечно, понимаю.

Потом, прокручивая в памяти эту сцену, Жук не мог со всей ясностью припомнить точную последовательность своих действий: как он поднялся со стула, подошел к Энджел, обнял ее, ну, и все, что произошло потом. Наверное, это попадало в категорию историй в жанре «всё случилось так быстро…». Но оно и впрямь случилось — и, как бы Жук ни силился найти ориентиры на местности, чтобы поскорее выбраться обратно, он прекрасно понимал, что это нарушение супружеской верности — событие совершенно иного порядка, чем та пьяная ночка в Сеуле с женщиной из вертолетной компании.

Он лежал на кожаном диване в ее кабинете. Ее голова и тяжелая копна белокурых волос лежали у него на груди: Венера Боттичелли, еще не ступившая на раковину моллюска. Энджел крепко спала.

Жук поглядел на свои босые ноги, торчавшие из-под мехового пледа. Он пошевелил пальцами ног, чтобы создать игривый контрапункт к тому нехорошему, неприятному чувству, которое уже начало сгущаться где-то на дне его души, будто черная изморозь.

Из-за кондиционера в комнате было холодно. Ноги у него замерзли. Ему в голову пришла забавная мысль: сколько же оказалось иронии в том, что, пытаясь утешить Энджел, обиженную словом «шахта», он сам умудрился провалиться именно туда, в ствол этой самой шахты, — безрассудно и бесповоротно.

Глава 24

Если бы я читал об этом в романе

Есть все-таки и у бессонницы свои плюсы, думал президент Фа, торопливо одеваясь: если у тебя звонит телефон в половине третьего утра, — ты уже бодрствуешь.

Ган быстро изложил ему новости, пока они шли к секретному конференц-залу в подземелье Чжуннаньхая. Два китайских фрегата находились в сорока километрах от американского судна и быстро приближались к нему. Американский корабль, названный в честь воинственного бывшего министра обороны США, продолжал идти прежним курсом и не совершал никаких маневров, как будто все было нормально.

Но все не было нормально. Американцы переформулировали приказы боевой группе ракетоносцев. С палубы «Джорджа Г. У. Буша» взлетали истребители-перехватчики и самолеты-наблюдатели. Центральное авиационное командование КНР тоже поднимало в воздух свои самолеты. В небе над Восточно-Китайским морем наблюдалось опасное оживление.

— Буш… Рамсфельд, — бормотал Фа, пока они шагали по коридорам. — Буш. Мы шесть раз вместе с ним ели. Четыре ужина и два обеда. Нет, три обеда. Значит, семь раз. Мягкий человек. Очень приятный. Вежливый. С Рамсфельдом я встречался только однажды — и этого мне вполне хватило. Он совсем не похож на Буша. В колледже он занимался борьбой, выступал за университетскую команду. Всегда важно помнить такие подробности, Ган.

Они шли по коридорам, и там была заметна необычная для этого часа активность. От внимания Фа не укрылось, что сопровождавших его телохранителей было вдвое больше, чем обычно, а потом вспомнил, что так всегда бывает, когда в стране объявляется «чрезвычайное положение».

Чрезвычайное положение, размышлял Фа, мысленно хмурясь. Да и кто, интересно, решил, что у нас оно должно быть, это самое чрезвычайное положение? В придачу к тому, что мы и без того уже имели?

— Формально, — сказал Ган, как бы читая мысли Фа, — приказ исходил от адмирала Пана в Фучжоу. Но, — тут он слегка насмешливо фыркнул, — думаю, мы-то знаем, от кого он исходил в действительности.

— Пан? Да он даже помочиться не посмеет без разрешения Ханя. Я и не собираюсь разговаривать с адмиралом Паном в Фучжоу. А вот с генералом Ханем очень хотел бы поговорить.

— Генерала Ханя сейчас нет в Пекине, товарищ.

— Нет в Пекине?

— Мне доложили, что он отбыл сегодня вечером в Усун.

— Это никуда не годится, Ган. Никуда не годится.

— Мне сказали, что министр обороны счел необходимым лично наблюдать за тем, как разворачивается операция, находясь в командовании военно-морского флота в Шанхае.

— Лично, — проворчал Фа. — Конечно же, если затеваешь войну, то хочется лично насладиться ее зрелищем.

— Ну что ж, хотя бы один плюс в этом есть: нам с ним не придется сейчас быть в одной комнате.

Фа распахнул двери конференц-зала так энергично, что четверо собравшихся там членов Постоянного комитета подпрыгнули на стульях, а еще один пролил кофе. Потом они встали, приветствуя президента.

— Где министр Ло? — спросил Фа.

— Его здесь нет, товарищ президент.

— Я и сам вижу, что его здесь нет. Я спрашиваю: где он?

— В Лхасе, товарищ президент. Отслеживает ситуацию.

Фа подумал: Значит, здесь нет ни министра обороны, ни министра государственной безопасности. А количество приставленных ко мне охранников возросло вдвое. Если бы я читал об этом в романе — в одной из этих вульгарных книжонок, которые называют «триллерами», — то сейчас последовала бы сцена, где президент понимает, что против него зреет заговор.

— Что ж, — сказал Фа, — будем надеяться, что высота Лхасы никак не скажется на его здоровье.

Начальник штаба Армии Народного Освобождения, генерал Мэнь, начал знакомить президента со сводками новостей. Но Фа оборвал его почти сразу:

— Благодарю, но единственный генерал, которого я сейчас желаю услышать, — это генерал Хань. Соедините меня с ним по телефону.

— Простите, товарищ президент, но генерал Хань сейчас занят важной работой — он наблюдает…

— Довольно! Соедините меня с ним. Немедленно.

Генерал Мэнь, почувствовав, что от проворного выполнения этого приказа зависит его будущее, выскочил из комнаты как ошпаренный.

Члены Постоянного комитета стали переглядываться между собой. Прохладная Прозрачность сегодня утром в небывалом ударе.

Фа, наблюдая за ними, думал: Ага, мерзавцы, так кто из вас в это замешан, а? И улыбнулся:

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро, товарищ президент, — ответили они хором, как студенты.

Возвратился генерал Мэнь.

— Я дозвонился до генерала Ханя, товарищ президент. Хотите переговорить с ним приватно?

— Приватно? Мы же все здесь коммунисты. Разве вы не знаете — мы против этого? Мы будем говорить по громкой связи.

— Говорит генерал Хань, — произнес голос.

— А это говорит президент и генеральный секретарь Фа Мэнъяо. Что происходит?

— Американское шпионское судно мешает проведению важных маневров, в которых участвует три наши атомные подводные лодки.

— А что в этом необычного? Именно этим всегда и занимаются военные корабли — если только они уже не воюют по-настоящему.

— Нет, товарищ президент. Боюсь, что на этот раз они зашли чересчур далеко. Они применили такие подрывные электронные контрмеры, которые повредили наше оборудование. Мы должны ответить на это.

— Ответить? А какие приказы отданы нашим кораблям? Что там говорится? Слово в слово, пожалуйста.

— Сдерживать и изматывать.

— Как вы всегда любите подчеркивать, генерал, я — не военный. Объясните мне точный смысл этих терминов: «сдерживать и изматывать»? «Изматывать»? Что это означает: вы собираетесь стрелять по американцам? Таранить их? Брать на абордаж? Топить?

— Изматывать значит изматывать, товарищ. Наша цель — заставить их прекратить наблюдение за нами. Как вы сами говорите, вот как все происходит — игра в кошки-мышки. Сказать по правде, товарищ, ваше волнение удивляет меня. Но, как вы сами говорите, вы человек не военный.

— Да, я не военный. А потому подскажите мне, пожалуйста, какие слова я должен употребить, чтобы отменить приказ, отданный министром обороны? Потому что именно такой приказ я собираюсь вам дать. Немедленно.

Наступило долгое молчание.

— Итак, генерал?

— Я здесь, товарищ, на своем посту.

— Отставить, генерал! Отменяйте приказ. Мы поняли друг друга?

— Мы прекрасно друг друга поняли.

— В таком случае, желаю вам спокойной ночи.

Генерал Хань, однако, не ответил тем же президенту.


Они сидели на табуретках в президентской ванной комнате со стаканом виски в руке. Из кранов, из душа и в унитазе лилась вода.

— Похоже, Ган, у меня теперь кошмары будут каждую ночь — независимо от того, сплю я или нет.

— Мне показалось, что вы хорошо справились с ситуацией, — ответил Ган.

Ган не был льстецом, и Фа порадовался этому редкому комплименту. А Ган добавил:

— Он вам еще отплатит. Он не простит, что его публично унизили.

— Мне тогда вдруг показалось, Ган, что… под ковром что-то затевается.

Они пили, слушая шум льющейся воды. Эти звуки совсем не походили на спокойное журчанье фонтана в карповом пруду.

— Он хотел устроить второй Хайнань, — заметил Ган.

Первого апреля 2001 года китайский реактивный перехватчик, собиравшийся сдерживать и изматывать американский самолет-разведчик, столкнулся с ним. Китайский летчик погиб. Подбитый американский самолет совершил вынужденную посадку на острове Хайнань. Экипаж арестовали. Последовали измышления, обличения, возражения, объяснения: предсказуемая эволюция риторики и позерства. Однако был нанесен и более серьезный ущерб: в конечном итоге Америка, которую большинство китайцев раньше ценили и уважали, оказалась опорочена. Сколь ни был обширен, разнороден и многолик Китай, он всегда сплачивался перед лицом внешней угрозы. Обстоятельства не имели значения, важно было только одно: китайского летчика убили американские военные. А этого нельзя ни забывать, ни прощать. К тому же для бюро пропаганды было на руку, что этот инцидент произошел в то время, когда события на площади Тяньаньмэнь оставались свежи в памяти.

— Да, — сказал Фа, опорожнив стакан.

Он хотел выпить еще виски, но подумал, что завтра ему понадобятся трезвые мозги. Ган прав: Хань не станет мириться с унижением. Непременно выпадут осадки — маленькие снежные хлопья радиоактивности.

— Какое безрассудство, — сказал Фа. — В две тысячи первом совсем другое время было. Но теперь? В обстановке, когда и так весь мир кричит на нас из-за Лотоса? Американцев лучше не доводить до крайности. Саддам Хусейн усвоил этот урок. И потом, одно дело — воздушный инцидент, когда сталкиваются два самолета. Но гнаться за ними, как пираты, в открытом море? — Он немного помолчал. — Как бы мне хотелось, чтобы сегодня ночью в той комнате сидел адмирал Чжан. Когда он был рядом, я всегда чувствовал уверенность в себе. Но министр Ло позаботился и об этом, правда?

— Я недавно связывался с ним. И собирался вам рассказать, но из-за этой кутерьмы… Он в больнице — в Сан-Диего.

Фа нахмурился.

— А что с ним…

— Нет-нет, с ним все в порядке. Он принял те таблетки, которые вызывают синдром почечной недостаточности.

— Ах да, конечно. Я и забыл.

— Он счел необходимым оставаться пока в Америке. Так ему легче контактировать с «Белугой».

— А операция «Цветущая лоза» — она… цветет?

— Подготовка почти завершена. Остается еще несколько дней. Он настаивал на том, что не станет подавать «Белуге» сигнала к действию, пока не получит от вас четкого приказа.

— Да, в этом он — полная противоположность генералу Ханю, — улыбнулся Фа, грустно глядя на кубики льда в пустом стакане. — Как вам показалось: он уверен в себе?

— Ну, как вы сами говорили, это нечто новое. А новизна, разумеется, не лишена риска.

— Лови врага на приманку. Изобрази беспорядок в своих рядах, а затем сокруши его.

Ган улыбнулся:

— Не знаю уж, что бы сказал Сунь-цзы о нашем сегодняшнем мире с его технологиями.

— Ну, — ответил Фа, — мне кажется, ему как раз все тут показалось бы хорошо знакомым. Ну, а теперь, мой старый друг, нам не мешает немного поспать.

— Хотите таблетку?

— Чего бы мне хотелось, Ган, — так это выпить бутылку виски. И никаких таблеток сегодня ночью. Ночью? Поглядите-ка на часы. Уже почти день. Я чувствую себя стариком, Ган.

Фа уснул. Впервые за несколько недель ему не являлся всегдашний кошмар.

Глава 25

Ну так вот, Джангпом

Это были адские выходные. Сейчас — воскресный полдень, а Роджерс Фэнкок с самого утра пятницы спал всего пять часов. Он отклонил предложение Блетчина принести в его кабинет раскладушку. Спать на раскладушке — это как-то недостойно. Именно о подробностях такого рода любят давать утечку безмозглые тупицы из отдела прессы при Белом доме, чтобы показать, насколько «серьезна» ситуация. А это вызывает целый поток статеек, в которых с придыханием сообщается об «атмосфере кризиса, царящей в Белом доме». Такого не случалось со времен Кубинского ракетного кризиса… Нет-нет, такой путь — в корне неправильный.

Так что, отказавшись от раскладушки, он урывками дремал на диване. Дороти присылала ему сэндвичи — с огурцом, перцем, беконом и арахисовым маслом, — а также термосы с прилично сваренным кофе, чистые рубашки, трусы и носки.

Что, черт возьми, у них на уме там, в Пекине? Вначале Стрекер сообщает, что, по достоверным данным, китайцы замышляют покушение на жизнь Далай-ламы. Потом китайцы ни с того ни с сего приводят в боевой порядок два своих фрегата и демонстрируют явно враждебные намерения в отношении американского корабля. А затем — когда их суда уже показываются на горизонте — с расчехленными орудиями — они внезапно выключают все двигатели и замирают на месте.

Адмирал Доджетт сказал, что китайцы таким образом хотели проверить, отступится ли «Рамсфельд» от своих маневров. Фэнкок только фыркнул при мысли о том, что можно было ожидать от корабля с таким именем «отступления»[53]. Конечно, было мало забавного в том, что над судном кружились десятки американских и китайских истребителей, шипя друг на друга, будто высокотехнологичные гуси. Китайцы все еще кипели возмущением по поводу Хайнаня, хотя винить в той трагедии они должны были прежде всего самих себя. Фэнкок давно уже перестал упоминать об этом инциденте на встречах с китайцами. Какой в этом смысл? Какие они все-таки ненадежные, эти китайцы: всегда готовы всюду усмотреть оскорбление в свой адрес. Фэнкок называл это СПКР: «синдромом постколониального расстройства».

Но что же все-таки было у них на уме, к чему этот фокус с «Рамсфельдом»? Стрекер по телефону передавал ему свежие данные разведки — о политическом противостоянии в Чжуннаньхае между Фа и его генералами. Неужели Фа удалось перебороть своих военных — и отменить атаку на «Рамсфельда»? Если так, тогда понятно, почему корабли-преследователи внезапно остановились.

Стрекер уже давно не звонил, и от этого Фэнкоку было не по себе. Во время последнего разговора Барни сказал, что находится в Сан-Диего. И больше ничего не желал сказать — даже по секретной телефонной линии. Сан-Диего! А тем временем президент продолжал пребывать в дурном настроении и дуться на Фэнкока за отказ выдать имя того Мефистофеля, который предложил усыпить Его Святейшество, будто какого-то престарелого кокер-спаниеля.

Почему, черт возьми, Блетчин так долго возится с

— Сэр?

— Да, Блетчин, — отозвался Фэнкок, не открывая глаз, лежа на диване.

— Я дозвонился до секретаря Его Святейшества, он ждет на линии.

— А.

Наконец-то.

Фэнкок с трудом поднялся и, шаркая, направился к столу. На нем была расстегнутая рубашка, трусы и гольфы, и все равно в его наружности оставалось нечто грозное.

Он сел за стол. Сделал глубокий вдох, поднял телефонную трубку. Его палец замер над кнопкой.

— Блетчин, как его зовут?

— Джангпом Гадсо Плиндам Рензимвангпо…

Фэнкок быстро записывал.

— Достаточно, Блетчин. — Он зевнул. — Как к нему правильно обращаться?

— Похоже, они предпочитают неформальное обращение, сэр.

Фэнкок, махнув рукой, велел ему удалиться. Затем еще раз вдохнул и нажал на телефонную кнопку.

— Это Роджерс Фэнкок, глава национальной безопасности из Белого дома, из Вашингтона. Я имею честь говорить с преподобным… с достопочтенным Джангпомом Гадсо? А-а, прекрасно. Прекрасно. И вам доброго утра, сэр. От лица Президента Соединенных Штатов — могу ли я передать его самые искренние и почтительные пожелания и Его Святейшеству, и вам? А также его глубочайшее сожаление по поводу известий, касающихся состояния здоровья Его Святейшества. Мы все глубоко… Он — что? А-а. Ну, я очень рад это слышать. Да. Да. Это замечательный взгляд на вещи. Его Святейшество — поистине, одна из самых выдающихся личностей нашего времени. Он вдохновляет всех нас. Гм. Кстати, как там кормят? Больничная еда бывает хуже некуда. Правда? Ну что ж, я рад это слышать. А как настроение Его Святейшества? Ну, хорошо, хорошо. Немножко спокойствия и мне самому бы не повредило. Ну так вот, Джангпом… Разумеется, можно. Только меня зовут Роджерс — «с» на конце. Да, звучит больше как фамилия, правда? Меня еще в школе из-за этого дразнили. Я? Гарвардский. В Кембридже, но это совсем близко от Бостона. Да, Массачусетс. Да, на Банкер-Хилл. Вот как? На Бикон-Хилл? Ну, это буквально через дорогу перейти. Да, у нас в старом Массачусетсе много холмов. Конечно, им далеко до холмов и гор в вашей части света. Ха! Нет, не доводилось. Мне всегда хотелось там побывать, но как-то… Да, я слышал, что там просто сногсшибательно. Гм. Ну, так вот, Джангпом, позвольте объяснить вам причину моего звонка. Могу ли я спросить: состояние Его Святейшества позволяет ему путешествовать? Понимаю. Понимаю. Нет, конечно. Бедный, он прошел через такую мясорубку. Ну, причина моего звонка заключается в том, что мы с президентом полагаем — перемена места, пожалуй, это как раз то, что нужно. Для поднятия духа, так сказать. Я ничего не имею против Кливленда, но ведь тамошние виды никак нельзя назвать панорамными или захватывающими, не так ли? Да, доктора там отличные. Ну, одни из самых лучших. Хотя нет, в Бостоне, конечно, врачи непревзойденные… Ну, так вот что у нас на уме. Есть одно чудесное место в горах… Нет, боюсь, что нет. Уверяю вас, Джангпом, мы прилагаем все старания к тому, чтобы убедить в этом Пекин, но они там просто… да-да, очень упрямые. Ну вот, Джонг… простите… Джансанг… нет-нет, вы произносите его совершенно верно. Да, Роджерс. Ваш английский безупречен. Я просто поражен. Нет, я только за молитвы, но… Я сам? Англиканец. Но давайте вернемся к причине моего звонка: мы бы хотели перевезти Его Святейшество в живописное тихое место в горах. Немного похожее на Тибет. Ну, насколько это здесь возможно. Это в Колорадо. Да, там Скалистые горы. Конечно, не Гималаи, но еще ого-го какие величественные. Гм… Э… Ну, дело в том, что там у нашего правительства имеется нечто вроде базы, очень приятное место. На горе Шайенн. Да, как название индейского племени. Гм, гм. Нет-нет, это не резервация для индейцев. Это база. Она там уже давно. Она называется НОРАД. Это аббревиатура. Честно говоря, я сам никак не могу запомнить, как именно она расшифровывается, но она расположена прямо в горах, и там вокруг потрясающие пейзажи. И там Его Святейшество будет находиться в полнейшей безопасности. Гм. Так что, если вы передадите ему наше предложение, это будет как раз то, что надо. Ну, а я тем временем займусь организацией поездки, чтобы все побыстрее устроить. Да, не хочу, конечно, вас настораживать, но при сложившихся обстоятельствах, думаю, лучше, чем скорее, тем… Значит, вы сейчас… Спит? Гм. Да, конечно. Лечение. Джангпом, я, конечно, не хочу вас подгонять, но нельзя ли как-нибудь ненадолго его разбудить — хотя бы для того, чтобы известить его? Ему совсем необязательно бодрствовать в пути… Понимаю. Понимаю. Хорошо. Да, я буду ждать. И еще, Джингпам, — можно попросить вас, чтобы наш разговор оставался между нами? Нам не нужен весь этот цирк. Разумеется, его ближний круг может сопровождать его. Берите с собой сколько угодно лам. Там места всем хватит. Да, я непременно передам президенту привет от вас. И ваши молитвы, да. И, наверное, я не ошибусь, если скажу от его лица, что он тоже шлет вам свои молитвы. Президент? Думаю, что методист, но он ходит во все церкви, в синагоги… Что, простите? Подождите, сейчас я запишу. Сейчас, только… да-да, диктуйте. Ом. Ман. Э. Пад. Ме. Хум. Записано! И это означает… драгоценность… да… да… Что ж, по-моему, просто чудесно. Правда… чудесно. Да, я обязательно передам ему эти слова. Ну что ж, хорошо, Джимджонг, было очень приятно с вами побеседовать. До свиданья. Да, и вас тоже благослови Господь.

Глава 26

О, Рэндольф!

— Надеюсь, это не повредит нашим рабочим отношениям! — прокричала Энджел из примыкавшей к кабинету ванной комнаты, где она приводила себя в порядок.

Жук сидел на диване грехопадения и пил водку. Голова у него шла кругом.

— О, господи!

— Что еще такое? — трусливо спросил Жук. Прошел всего час. Не могла же она так быстро забеременеть?

— Мои губы!

— А что с ними случилось?

— Да они все изжеваны. Ну ты и животное.

— Прости, — сказал Жук.

— Ладно уж. Я и сама плотоядная. — Из-за двери ванной показалась голова Энджел. — У тебя случайно нет герпеса или еще чего-нибудь такого?

— Нет.

Ее голова опять исчезла.

— Обычно я спрашиваю до. Но ты был так напорист.

Жук от души хлебнул водки.

— Энджел, мы можем поговорить?

— Ох, знаешь, голубчик, я бы предпочла с тобой заниматься не разговорами, а кое-чем другим.

Жук налил себе еще водки. А потом громко сказал:

— Вообще-то я совсем не такой.

— Не какой? — Ее голос звучал так, как будто она мазала губы помадой.

— Я не из тех, кто вот так набрасывается на женщин.

Энджел вышла из ванной, закончив свой туалет.

— Мы что — уже чувствуем себя виноватыми?

— Со мной такое всего один раз было.

— Один раз? Конечно, у меня создалось впечатление, что Минси чуть-чуть фригидна, но… всего один раз — за восемь лет супружества? Это уже тянет на рекорд.

— Ее зовут Минди. И я говорил о неверности.

— О, великое колесо жизни. Похоть, раскаяние, похоть, раскаяние. Выслушай совет эксперта: сосредоточься на похоти. Это куда более приятная часть. И налей мне, будь добр. — Она взяла пульт и включила телевизор.

— Мне казалось, мы собирались поговорить, — сказал Жук.

— Я хотела посмотреть, что там творится в Восточно-Китайском море.

— Энджел, пожалуй, будет лучше, если этот первый раз станет последним.

— Разве тебе не понравилось? Странно — на «Си-эн-эн» ничего… Попробую «Фокс».

— Да нет, это было изумительно. Я…

— Мне тоже понравилось. Такого оргазма я не испытывала со времен первого срока Буша-сорок третьего[54]. Боже, я по нему даже соскучилась.

Она сидела рядом с ним на диване грехопадения, прижавшись к его бедру своим. От нее пахло духами.

— По «Фоксу» тоже ничего. Любопытно.

— Я не хочу ранить твои чувства — но я женат.

— Дорогой, — сказала Энджел. — Поверь мамочке. Все будет хорошо. — Она положила руку ему на ногу и начала ходить по ней пальцами, будто ножками: — Шел по желобу малыш-паучок, но споткнулся и упал в ручеек. Барри обожает, когда я ему так делаю.

— Знаешь, может, не надо?

— И откуда она себе имечко такое взяла — Минди? В «Лорд-энд-Тейлоре»?

— Энджел, прошу тебя, не говори так о моей жене.

— Шучу, дорогой. А у нее нет сестрички по имени Маффи?

— Энджел!

— А как ты думаешь, где сейчас твоя Минди?

— Откуда мне знать?

— Вопросов больше не имею, ваша честь.

— Тренируется. Она же прошла в команду.

— Да, ты говорил. Ну, теперь у меня огромный груз с плеч свалился. А то я уже тревожилась.

— Это просто невежливо.

— Дорогой, да разве я когда-нибудь была вежливой? А как же тот тренер, которого ты все время грязью поливал?

— Сэм? А в чем дело?

— Ну, ты, наверное, знаком со статистикой.

— С какой еще статистикой?

— Процент внебрачных связей между наездницами и их тренерами. Есть такое масштабное исследование. Кажется, я читала об этом в «Форбсе». Свыше семидесяти процентов.

— Энджел!

— Да можешь сам погуглить. — И она пожала плечами. — Тебе никогда не казалось любопытным, что богатые мужья молоденьких красивых жен нанимают для них тренеров-геев?

— Во-первых, я не так уж богат, а во-вторых, мы с ней ровесники, так что я как-то об этом не задумывался. Да откуда ты обо всем об этом слышала?

— Дорогой, — ответила Энджел, — я ведь все-таки не в монастыре все эти годы жила.

— Да, это уж точно.

— А-а, я, кажется, задела больное место! Новокаин не нужен? Я действительно знаю кое-кого в Вирджинии и в Мэриленде. Там есть целые агентства, которые специализируются на подборе тренеров-геев. Лучшие кадры — конечно же англичане. Неудивительно, да? Так этот твой Сэм — он голубой?

— Я не спрашивал. Не думаю. Скорее нет.

— А он симпатичный?

— Энджел! Не знаю я. Наверное. Он не похож на Человека-Слона[55]. Послушай, только из-за того, что в момент слабости я…

— А-а — так вот, значит, что это было?

— У тебя нет оснований — и права — намекать на то, что Минди с Сэмом…

— Изображают мохнатую зверюшку? — Энджел забрала у Жука стакан и поставила его на стол. — Дорогой, мне абсолютно наплевать, чем там занимаются эти двое на сеновале. Мне просто не хочется, чтобы ты вел себя как чурбан. — Она поигрывала прядью его волос. — А что касается твоего момента слабости, то я как-то не заметила особой… слабости с твоей стороны.

Ее юбка задралась — и показался верхний кружевной край чулок.

— Ну-ну, — улыбнулась Энджел, — что это у нас там такое?

И так начался «Момент Слабости», 2-я серия.

— О Жук! Жук! Жук!

Она вдруг отстранилась от него.

— Дорогой, — сказала она, тяжело дыша. — Ты не против, если мы выберем тебе другое nom damour[56]?

Жук, тоже тяжело дыша, спросил:

— А что плохого в моем имени?

— Ничего, дорогой, — ответила она, проводя ногтем по его губам. — У тебя очень славное имя. Но мне нравится… выражать свои чувства, когда я нахожусь в объятьях Эроса. А выкрикивать: «О Жук, о Жук, о Жук!» — это как-то… немножко не то…

— Ну, хорошо, — сказал Жук, которому не терпелось поскорее снова взяться за дело, — называй меня Уолтер.

— Ну, это звучит… немножко по-кронкайтски[57].

Жук откинулся на диван.

— Отлично. Зови меня Ишмаэль. Как угодно.

Энджел села вплотную к нему.

— А знаешь, как бы я хотела тебя называть?

— Понятия не имею.

— Рэндольф.

Жук уставился на нее.

— Почему это тебе хочется называть меня Рэндольфом?

— Ну, мне всегда казалось, что это такое сексуальное имя. — Она уже поигрывала с его мочкой уха. — Но только когда мы будем заниматься любовью. Я не буду тебя называть так при остальных сотрудниках.

— Да уж, наверное, это бы их поставило в тупик.

— Тебе нравится?

— Не знаю, ничего не могу сказать. Но если тебе оно по душе…

— Ну так что, опробуем его разок?

Снова за дело. И вскоре Жук уже слышал:

— М-м-м. О! Да, дорогой. О! О-о-о. Да, Рэндольф, да!

Спустя несколько приятных — хотя и озадачивающих — часов лоббист оборонного ведомства, ранее известный как Жук, сидел на заднем сиденье такси и ехал на другую сторону Потомака, к себе в «военно-промышленный дуплекс».

Энджел оказалась более сложной задачкой, чем он представлял. Рэндольф? Одному только Богу известно, откуда взялась такая кличка. А какие еще сюрпризы его ждут впереди? Может быть, ему предстоит наряжаться генералом Паттоном? И все-таки Жук давно уже не чувствовал такой приятной расслабленности, как сейчас.

Мигало табло с новостями. Двенадцать новых сообщений. Он уже собирался нажать на кнопку «прослушать», но потом передумал. Чего бы ни хотел от него мир — все это может подождать до завтрашнего дня.

Он принял долгий горячий душ и смыл с себя грех. Было очень хорошо.

Он шел на кухню, когда зазвонил телефон. Был второй час ночи. Внезапно Жук ощутил болезненный укол совести. Нет, не бери трубку. Он не был уверен, что владеет искусством лжи в достаточной степени. Ему еще нужно упражняться. И хотя это низменное ремесло было ему в новинку, он понимал, что после восьми лет супружеской жизни жена обладает куда лучшим сонаром, чем любая подлодка. Один неверный гудок — дзынннь! — и ты всплывешь кверху брюхом.

Он поглядел на определитель номера. Ого! И взял трубку.

— Рэндольф слушает, — ответил он.

— Тебе нужно срочно вернуться.

Семь раз — и ей все мало? Боже мой, эта женщина просто ненасытна.

— Детка, я еле двигаюсь. Мне нужно поспать.

— Включи телевизор. Через час жду тебя здесь. — И Энджел повесила трубку.

Жук взял пульт и включил телевизор.

Корреспондент новостной передачи о чем-то говорил, но взгляд Жука сразу устремился к надписи внизу экрана:


В КЛИВЛЕНДЕ УМЕР ДАЛАЙ-ЛАМА


Жук слышал, что корреспондент извергает целый поток слов, но не улавливал их смысла. Позади репортера виднелось здание больницы. Там собралась толпа. Люди держали в руках свечки. Корреспондент продолжал что-то трещать, но Жуку не хотелось слов. Слова его не интересовали. Он убрал звук и продолжал смотреть на экран в тишине.

Он стоял перед телевизором — голый, с полотенцем вокруг талии. Перед ним расстилалась вашингтонская Эспланада. Все казалось совершенно неподвижным. Шевелились только губы корреспондента да позади него, поодаль, чуть мерцали язычки пламени над свечами. Жук ощутил, что его охватывает какая-то странная грусть, которую он сам затруднился бы объяснить. Ведь человек, о чьей кончине только что объявили в новостях, служил ему фигурой в циничной шахматной игре. Потому-то он никак не мог понять, почему ему сейчас так больно и грустно, почему он стоит сейчас вот так, застыв на месте, и блюдет скорбную минуту молчания.

На экране появилось фото Далай-ламы с датами рождения и смерти внизу. На лице у него была знакомая улыбка — как будто он вот-вот расскажет слегка непристойный анекдот.

Жук ощутил необъяснимое, но трагическое чувство потери — и сожаления о том, что никогда лично не встречался с Далай-ламой. Ему понравилось, что телевизионщики подобрали именно эту фотографию — у Жука она была самой любимой и красноречиво свидетельствовала о человечности Далай-ламы. Вот лицо человека, который сохранил способность смеяться после всего пережитого: он едва ушел от рук убийц, бежал с родины, видел, как она достается чужеземным захватчикам, вынес множество тягот, бед и лишений — и после всего этого он все равно как-то сумел остаться «бесконечно смешливым». Жуку вспомнилась фраза из одной из сотен статей, которые он прочитал о Далай-ламе: «Он часто хихикает».

Какая хорошая эпитафия. Итак, великая душа покинула сей бренный мир — и забрала с собой все смешки и улыбки. Жук почувствовал, что по щекам у него бегут слезы. Тпру, да откуда они только взялись?

Глава 27

Военная машина тумана

Лишь в самые трудные времена Роджерс П. Фэнкок употреблял матерные слова — да и то только мысленно.

Такую утонченность манер он унаследовал — вместе с немалой суммой денег — от своего отца, Хэнкока П. Фэнкока. Зато, в качестве компенсации, Фэнкок часто отпускал бранные выражения богохульного характера.

Но сейчас, в понедельник утром, точнее, в два часа ночи, когда адские выходные уже обещали вылиться в адскую неделю, в голове у Фэнкока так и звучали слова самой отборной, многоэтажной грязной ругани.

Где этот… Стрекер, мать его растак-перетак? И почему он не отвечает на звонки по… мобильному?

— Что еще, Блетчин?

— Прошу прощения, сэр, но по секретной линии звонит мистер Стрекер — я помню, что вы пытались до него дозвониться.

— Ну, слава богу, — проворчал Фэнкок.

— Черт возьми, Барни, я уже несколько часов не могу к вам пробиться. Где, во имя всего святого, вы пропадали? Почему вы не…

— Рог, Рог! У меня было дел больше, чем у одноногого каджуна[58] на соревнованиях по пинкам в задницу.

— Только, пожалуйста, не надо сейчас этих милых сравнений. Вы в Кливленде? Ну, скажите же мне, что вы в Кливленде.

Стрекер понизил голос:

— В Сан-Диего. Но об этом — тссс!

— В Сан-Диего? А как же Кливленд?

— Рог, успокойтесь. Не надо нервничать. В Кливленде у меня есть глаза. Они там контролируют ситуацию. Ну, а вы тем временем, я слышал, пытались перевезти его в НОРАД? — Стрекер засмеялся. — И кто же, черт возьми, додумался до такого?

— Лучше не спрашивайте.

— Большой Человек? Ну и ну, воистину, Боже, спаси и сохрани Соединенные Штаты Америки!

— Когда я доложил ему, что у меня есть достоверные данные разведки о том, что китайцы готовят покушение, то он… он просто железно решил, что нужно во что бы то ни стало переправить его на надежно охраняемую федеральную базу. А поскольку выглядело бы явно не комильфо, если бы его поместили в какую-нибудь супертюрьму или в Гуантанамо… — Фэнкок вздохнул. — Я передал ему это предложение через секретаря, Джингджама. Но Его Святейшество спал. Там решили дождаться его пробуждения. Насколько я понимаю, он так и не проснулся. Ну что ж, во всяком случае, старина отошел во сне, упокой Господь его душу. Барн, пожалуйста, скажите мне, что он скончался от естественных причин.

— Ну, — сказал Стрекер каким-то, как показалось Фэнкоку, неподобающе легкомысленным тоном, — ведь это станет известно, когда мы узнаем о результатах вскрытия, верно?

— Барн. Я не спал с прошлой недели. Я уже стар. У меня просто нет сил, чтобы вытягивать из вас все это клещами. По телевизору сказали, что он скончался тихо и мирно. Это правда?

— Ну, у него ведь был рак, верно? Весь мозг в опухолях. Можно не сомневаться, что это заболевание может повлечь за собой летальный исход.

— Барн, почему вы говорите так уклончиво?

— А вы помните, как когда-то вели семинар по «Стратегиям отступления»?

— Да какое это имеет отношение к тому, о чем я вас сейчас спрашиваю?

— Да ведь это и есть стратегия отступления, Оби-Ван. Помните ту главу из своей книги — вы назвали ее «Тактическая неопределенность»? Как использовать хаос и смятение для маскировки? Вы нашли для этого очень милый термин — «Военная машина тумана». Ну так вот, мы собираемся напустить немножко тумана в Кливленде, штат Огайо.

— Барн, дело приобретает опасный оборот. Час назад звонил адмирал Доджетт. В Тибете мобилизуют наземные силы. А Тайваньский пролив стал похож на Бродвей в субботний вечер.

— Ну, тем больше причин напустить туману. Помните афоризм Рамсфельда: «Если не можешь разрешить проблему — раздуй ее как следует»?

— Да, помню. Но мы же играем не по этому сценарию.

— Ну, так получу ли я наконец папское благословение?

Фэнкок прислушался к тиканью напольных часов в своем кабинете.

— Рог? Вы меня слышите? Я понимаю, вы устали, но не засыпайте прямо у телефона. Я жду четкого распоряжения.

— Большой Человек очень нервничает из-за всей этой ситуации, Барн.

— Еще бы ему не нервничать, — сказал Стрекер. — Или вы думаете, что он свернулся в позе эмбриона под своим столом в Овальном кабинете и сосет большой палец?

— Нет, до этого дело не дошло, но он делает ряд ограничений.

— Ограничений! — фыркнул Стрекер. — У вас там в кабинете есть сочинения Шекспира?

— Конечно. А что?

— Тогда ступайте и почитайте ему сказочку на ночь — монолог из «Генриха Пятого», «Друзья, вперед! Еще одна попытка! Пробьемся сквозь пролом»[59]. Это вернет ему твердость духа.

— Хорошо, Барн. Можете действовать.

— Мы справимся с заданием, Рог. Вы всегда очень сурово ставили отметки. До сих пор не могу поверить, что когда-то вы оценили мою диссертацию на «хорошо».

— Ну, сейчас-то я надеюсь только на «отлично», Барн.

— Не только вы — мы оба, профессор. У нас нет права на провал, — тут Стрекер рассмеялся, — хотя провал всегда возможен. Только не стоит об этом думать.

— Вы очень меня утешили.

Глава 28

Да ты же просто мерзавец, а?

Вошел президент Фа. Члены Постоянного комитета Политбюро не встали и даже не кивнули в знак приветствия. В помещении стоял холодок — и вовсе не от кондиционеров. Но сегодня утром Фа и не ожидал никакого проявления учтивости. Неусыпный Ган успел передать ему все последние новости и слухи. Фа уже начал поддразнивать его: «Вы сделались моим éminence jaune[60]».

А дела обстояли вот как: по возвращении из Лхасы министр Ло отправился с докладом о положении в Тибетском автономном районе прямиком в Говуй-юань, в Государственный совет, а не в Постоянный комитет. Строго говоря, это нельзя было назвать нарушением субординации, однако в таком жесте улавливалась дерзость.

Еще Гану удалось узнать, что Ло занялся упреждающей «обработкой» членов Государственного совета, убеждая их, что нельзя допустить, чтобы тело Лотоса было доставлено на родину предков для погребения в ступе. Более того, Ло сообщил совету, будто агенты МГБ, внедренные в ближний круг Тибетца, «отдают распоряжения своим людям там, в Тибете, готовиться к традиционной священной войне».

Гану и Фа такая фразеология («священная война») показалась очень красноречивой — и почти забавной. Оба были хорошо знакомы с терминологией, принятой в тибетском буддизме; и оба не смогли припомнить ничего, сколько-нибудь близко похожего на понятие «священной войны». Это было понятие, свойственное совсем другой религии. Министр Ло, проявляя пыл, похоже, увлекся копированием и заимствованием.

А что же второй смутьян, генерал Хань? Сразу же после пережитого унижения, когда ему пришлось остановить спровоцированный им самим морской инцидент, он созвал срочное пленарное заседание Центрального военного комитета. Хань сказал генералам и адмиралам, что у него есть «серьезные претензии» к тому, как президент Фа отнесся к данному инциденту. Более того, он заявил, что не уверен, «действительно ли руководство способно справиться со стоящими перед нами великими задачами». Открыто высказав сомнение в способности президента управлять страной, он затем — даже не проконсультировавшись с Чжуннаньхаем — поднял состояние готовности всех армейских подразделений в военном округе Ченду (Тибет) с Уровня 3 до Уровня 2. Конечно, формально он имел право на такой шаг во время «чрезвычайного положения», но следовало бы по меньшей мере из вежливости известить об этом Президента КНР и генерального секретаря Коммунистической партии Китая.

— Ну, в Тибете он хотя бы не сможет использовать корабли, — заметил Ган.

— От него всего можно ожидать, — ответил Фа.

Фа выглядел неважно. К нему снова вернулся тот сон; и опять его кровать сделалась дверью, которая ведет в подземелье ужасов. Он еще больше похудел. Ган не мог заставить себя пересказать Фа жестокую шутку, ходившую в секретариате Центрального комитета: «Может быть, у президента Фа тоже феохромоцитома?» Ган внутренне кипел. Очень забавно. И в каком же министерстве, интересно, эта умная шуточка родилась? Попробую угадать. В МГБ имелся особый отдел, чья работа заключалась в генерировании подобных острот; но, как правило, мишенью насмешек становился кто угодно, только не президент страны.

Ган и мадам Фа, — чтобы президент не превратился в скелет, — всячески пичкали его калорийной едой по-американски, вроде «молочных коктейлей», «хот-догов», «биг-маков» и прочей суррогатной дряни. Ган втихомолку посылал кого-нибудь в «Макдональдс», «Бургер-кинг», «Кентакки-фрайд-чикен» или еще какой-нибудь фастфудовский храм американского сердечно-сосудистого культа. Оттуда приносили подмокшие, пропитанные жиром пакетики с отвратительной, вредной для здоровья едой; да, пожалуй, все было отвратительно, но Ган, поедая это, признавался: очень даже вкусно. Он стал участвовать в сеансах насильственного кормления президента и довольно быстро набрал около пяти килограммов. Костюмы уже еле налезали на него.

— Поглядите на нас, товарищ, — обратился Ган к Фа, когда они как-то вечером проходили мимо зеркала в Доме народных собраний, направляясь на банкет в честь делегации Ирана. Цель этого визита — покупка ракет, которые станут угрожать американским кораблям в Персидском заливе.

Фа и Ган, прищурившись, быстро оглядели свои отражения в зеркале: один тощий, другой — раздувшийся, как воздушный шарик, и поспешили дальше по коридору, на банкет — подогревать и без того теплые отношения Пекина с Тегераном. Руководители Китая, если судить по их виду: Ган, пристрастившийся к американским углеводам, и Фа, курящий одну сигарету за другой и принимающий снотворные, — отнюдь не пребывали в добром здравии.

— Доброе утро, товарищи, — поздоровался Фа.

Ответ последовал хмурый и едва слышный. Да, это утро не сулило улыбок.

Государственное агентство новостей Синьхуа уже выпустило бюллетень, состоявший из двух абзацев, где упоминалось о кончине «самопровозглашенного воплощения Будды Даньцзин-Джямцо в Огайо, США». Далее там говорилось о праве Китая на «контроль над воплощениями живого Будды» (что значило в переводе: мы сами выберем следующего Далай-ламу, большое спасибо). Ну, и на тот случай, если у кого-то и оставались сомнения, будут ли останки перевезены в Лхасу для погребения в ступе, сообщалось: «Недавнее заявление санитарного подкомитета центрального правления ТАР, сделанное в связи с вопросом о возможности репатриации, остается в силе». (Перевод: даже не мечтайте.)

Синьхуа выпустило этот бюллетень по распоряжению заместителя министра пропаганды и идеологии. Чжуннаньхай даже не попросили одобрить текст. Вот это уже выходило за рамки случайного разгильдяйства. Фа злился, но вспоминал предостережение адмирала Чжана: выбирай для битвы собственное поле брани, а не вражеское.

— Сегодня утром я разговаривал с Президентом США, — начал Фа.

Это известие застало членов комитета врасплох. Они уставились на Фа, а потом глаза у всех забегали, будто бильярдные шары по столу. Фа отслеживал их взгляды, и нетрудно было догадаться, кто с кем состоял в сговоре.

— А кто был инициатором звонка? — спросил Ло. И добавил с усмешкой: — Если, конечно, можно полюбопытствовать.

— Вы уже полюбопытствовали. А раз так, то отвечу: это он попросил соединить меня с ним. Но, — тут Фа усмехнулся, — думаю, нет необходимости рассказывать вам, Ло, по какому поводу он мне звонил. Не сомневаюсь, вы прослушивали наш разговор.

Ган, услышав в наушники эти слова, весь напрягся. Ох, товарищ, пожалуйста, будьте осторожны.

В комнате наступила тишина. А потом Фа проговорил добродушным тоном:

— Но вы были бы плохим министром госбезопасности, если бы не прослушивали нас, верно?

Нервный смех. Ло усмехнулся.

— Ну, товарищи, — продолжал Фа, — наверное, вы не удивитесь, если услышите, что звонил он вовсе не из-за разногласий по поводу экспорта нашей стали. Нет. Он… — Тут Фа неожиданно умолк. Ган дал ему сногонную таблетку — уже после его разговора с Президентом США. — …звонил по поводу погребения останков Лотоса. Кстати говоря, из утренних заявлений Синьхуа я узнал, что этот вопрос, оказывается, уже разрешен. Что ж, мне нравится следить за новостями. Да, да. Хочется же знать, что происходит. Особенно если управляешь страной — теоретически.

Все дружно стали отводить взгляды в сторону.

Тут поспешил вмешаться Ло:

— Надеюсь, товарищ, вы сказали Президенту США о том, что это не его дело, а наше. Совершенно не его дело.

Ган подумал: Что-то товарищ министр Ло сегодня очень оживлен. Может быть, он тоже принял сногонную таблетку?

— Таких слов я не произносил, — ответил Фа. — Ведь президент и генеральный секретарь не может позволить себе роскошь грубить. Но раз уж вы затронули эту тему, то мне кажется, и в самом деле это было бы очень освежающе — поглядеть кому-нибудь прямо в глаза — вот как я сейчас гляжу на вас — и сказать: «Да ты же просто мерзавец, а?»

Зал замер. Ган затаил дыхание.

— Представляете, каково это — взять и сказать такое! — Фа рассмеялся. — Какое облегчение, наверное, это принесет! Вы не согласны, товарищ?

Ло, застигнутый врасплох, устремил на него холодный взгляд, стиснув челюсти. Потом справился с собой и рассмеялся — пожалуй, даже чересчур весело.

— Согласен, товарищ. Да, я понимаю, что вы хотите сказать. В самом деле, было бы очень приятно — сказать Президенту США, какой же он мерзавец.

Громкий смех.

— Возможно, — сказал Фа, — после того, как мое пребывание на должности слуги народа и партии завершится и я выйду на пенсию, тогда и начну говорить всем и каждому то, что в действительности о них думаю. Да, о таком только мечтать можно. Правда, есть риск превратиться в одного из тех слабоумных, которые неспособны контролировать себя и говорят всем подряд: «Ты похож на курицу!» или «Эй! Не хочешь облизать мне яйца?»

Неловкий смех.

— Однако, — продолжал Фа, — пока я занимаю свои ответственные должности, я обязан и вести себя подобающе. А теперь скажу вам откровенно: американский президент выражал глубокую обеспокоенность. Он держался тактично и почтительно. Наш разговор прошел в дружеском тоне. Он не выдвигал никаких требований или просьб, касавшихся Тибетца. Но он сказал, что эта проблема вызывает тревогу. Он сказал: «Эта история может зажить собственной жизнью». Именно так он выразился.

— Ну вот, товарищи, — неприязненно проговорил генерал Хань, — так называемый «самый могущественный человек на земле» уже дрожит, как девчонка.

Нервный смех.

— Он сказал мне, что приложит все возможные усилия к тому, чтобы не принимать чью-то сторону в споре по данному вопросу.

— «Все возможные усилия»? — рассмеялся Ло. — Ну что ж, товарищи, в таком случае нам не о чем беспокоиться, правда? Самый могущественный человек на земле приложит «все возможные усилия»! Разве он может потерпеть неудачу?

Смех.

— Он указал на то, — продолжил Фа, когда фырканье и смешки утихли, — что его власть, в отличие от нашей, является ограниченной. Он ожидает, что в американском Конгрессе поднимется большой шум. А вы знаете, что там у них — настоящее осиное гнездо. Ну что ж, — сказал он, вынимая из кожаной папки листок бумаги, — давайте я прочту вам заявление, которое он собирается сделать сегодня в Белом доме.

Фа оторвал взгляд от бумаги и сказал с лукавой усмешкой:

— Пожалуй, я избавлю вас от самого начала — там всякие церемонии с осыпанием цветочными лепестками. Там говорится, каким славным парнем был покойный. Не думаю, что вам будет приятно все это выслушивать. Вот самая суть: «Соединенные Штаты выражают надежду, что заинтересованные стороны разрешат эту проблему в атмосфере спокойствия и взаимного уважения, достойной Его покойного Святейшества Далай-ламы».

— К черту всю эту хрень, — сказал генерал Хань.

— Ну, — сказал Фа, откидываясь на спинку стула, — вот вам и атмосфера взаимного уважения.

Хань вскипел.

— Эти американцы! Они же сами и заварили всю эту кашу из дерьма. Начали распускать подлые лживые слухи о том, будто мы пытались отравить этого старого пса. Ну, а теперь напяливают на себя эту благочестивую маску, напоминающую старуху в храме, которая зажигает свечки и причитает: «Ай-ай-ай, давайте мы все будем уважать друг друга. Как он всех уважал». А я говорю — хрен ему, американскому президенту. И всем им — хрен!

Ган расслышал одобрительный гул и легкое постукивание ладоней по столу. Как бы он ни боялся за президента, он невольно отметил, как забавно генерал Хань изобразил скрипучий голос старухи в храме. Неужели он заранее отрепетировал это? Надо разместить это на YouTube!

Когда шум утих, Фа спокойно проговорил:

— Хрен — всем американцам? — Пауза. — Каждому — по одному? На раздачу уйдет время. Ведь их же больше трехсот миллионов.

— Изволите смеяться надо мной, товарищ? — парировал Хань. Он улыбался. — Так, что ли? А можете ли вы позволить себе это?

В комнате наступила гробовая тишина.

Ага, подумал Ган, теперь он играет в открытую: ты, мол, слабак, и мы тебе не доверяем.

Ло положил руку на плечо Ханя.

— Ну что вы, товарищ генерал. Наш товарищ президент Фа просто попытался сострить. Конечно, подобные попытки даются ему нелегко. Но давайте хотя бы воздадим ему должное: он очень старается.

Смех.

— Благодарю за комплимент, — сказал Фа. — Вы правы, как всегда. Остроумие — это высший пилотаж, нечто мне недоступное. Но вернемся к мысли генерала, которая меня очень заинтересовала: значит, вы говорите, будто теперь нам достоверно известно, что обвинения в покушении были просто пропагандистской операцией американцев? Так?

— Да… Так, товарищ президент, — ответил Ло. — Теперь это подтвердилось. За этим стояло ЦРУ.

Ган уловил какую-то неуверенность в его голосе. Фа тоже ее уловил.

— Ну что ж, товарищ, — серьезным тоном сказал Фа, — если дело обстоит именно так, то наш славный генерал Хань прав. Мы должны с презрением взирать на всю их вкрадчивую ложь. Да. Но в дипломатии, как всем нам известно, самое мудрое — убедить врага в том, будто ему удалось нас обмануть. Я уверен, что у Сунь-цзы и об этом что-нибудь да написано, — хихикнул Фа. — Значит, товарищи, мы вовсе не обмануты. Но давайте же все честно признаем, что эта история сулит кучу неприятностей. В ближайшее время нам придется выслушать множество разных грубых слов в адрес нашего любимого Китая. Да, очень грубых слов. Думаю, у них очень скоро кончится солома — она уйдет на изготовление чучел, изображающих меня. Но — как говорит наш генерал и министр обороны, — «Хрен им всем!».

Ган услышал общий хохот, понял, что в зале наступила разрядка, и перевел дух.


Через некоторое время Фа и Ган сидели в глубокой задумчивости в президентской ванной комнате. Из кранов, душа и бачка лилась вода. Ган ел картошку-фри из бумажного макдональдсовского пакета, а Фа курил. Для виски был еще слишком ранний час. Жаль. От выпивки Фа сейчас не отказался бы.

— Вы тоже заметили, что он лжет про ЦРУ? — спросил Фа, нарушая молчание.

— Угу, — сказал Ган, вытирая с губ жир от картошки. — Да. И знаете, я до сих пор не получил так называемую «расшифровку» разговора, якобы состоявшегося между ламой и этим Майком из ЦРУ. Я уже три раза напоминал о ней.

— И что же вам отвечали?

— Что ее «ищут». Похоже, она у них затерялась.

Они немного помолчали, слушая шум воды.

— Ну, хорошо, — сказал Фа. — Пора. Скажите агенту «Красное Человечество», что можно приступать к поливке лозы.

Ган заметил оставшийся кусочек картошки-фри, отправил его в рот и кивнул.

— Будем надеяться… — Тут Фа оборвал самого себя, а потом улыбнулся: — А знаете, Ган, я ведь едва не сказал: «Будем молиться». Забавно, правда? Что ж, будем надеяться, что лоза все-таки зацветет. Потому что в противном случае мы рискуем засохнуть вместе с ней.

Ган усмехнулся.

— В таком случае, пожалуй, нам не помешает и помолиться.

Фа улыбнулся.

— Ну, так раздобудьте нам какую-нибудь хорошую тибетскую молитву. — Фа поднялся и начал закрывать краны. — Только когда мы будем читать эту молитву, придется пустить воду на полную катушку. Представляете себе физиономию Ло — если он услышит, как мы поем?

И они оба расхохотались.

Глава 29

Дзыннннь!

Жук и Минди пятничным вечером были в «Разоре», на кухне, где выполняли обычную тихую церемонию — резали овощи к ужину.

— О боже, — оторвавшись от доски с нарезанной морковкой, спохватился Жук, — я ведь так и не спросил тебя, как прошла та съемка для EQ!

— Да, не спросил.

— Прости, детка. Очень невежливо с моей стороны. Конечно, на меня столько навалилось… но ведь это не оправдание.

Минди поглядела на него.

— Ну? Так как все прошло?

— Их разочаровало твое отсутствие, — сказала Минди, не поднимая глаз от лука-шалот.

— Ну, прости меня, детка. Что я еще могу сказать?

— Ладно, ничего страшного. Пустяки. (Перевод: вовсе не пустяки.)

— Детка, ведь ты — звезда этого шоу. Ну, а я просто… Ладно, признаю, я повел себя как козел. Иначе и не скажешь. — Пауза. — Ну, а в остальном все прошло удачно?

— Пожалуй.

— У тебя голос какой-то огорченный.

— Да нет.

— Я с нетерпением жду, когда же выйдет эта статья. Наверное, все отлично получилось. А в чем ты фотографировалась?

— Я переодевалась раз семь или восемь. Они прислали двух стилистов.

— Двух? Ну и ну. — Жук никак не мог придумать, что бы еще такого ободряющего сказать. Он нагнулся к жене и по-супружески поцеловал ее в щеку. — Наверняка ты выглядела там на миллион евро. А когда выйдет номер?

Минди продолжала рубить лук.

— Знаешь, Уолтер, журнал называется EQ — Equestrian Quarterly, так что можно предположить, что в следующем квартале.

— Детка! У тебя голос совершенно убитый. Что такое случилось?

Минди отложила нож.

— Да вся эта суета вокруг Далай-ламы и того, где его хоронить. Я понимаю, ты сидел в каком-то бункере, но, может, ты хоть что-то об этом слышал?

— Да, я… Значит, он все-таки… умер, да? Бедный старик. Ну да, видимо, умер, раз речь идет о том, где его хоронить.

— Да, Уолтер, он умер. И тибетцы теперь беснуются из-за того, что Китай не разрешает похоронить его в Лхасе.

— Ну, мне кажется, это все как-то уладится. И что — тебя именно это все так расстроило?

— Кубок Тан, Уолтер.

— Ну, и?..

— До него остается шесть недель.

— Ого! Ты рада?

— Была рада.

— Почему «была»?

— Да потому, Уолтер, что эта дурацкая история с ламой может испортить мне всю радость. Репортер из EQ сказал, что США, скорее всего, не станут посылать туда свою команду, если положение не исправится. Ты представляешь?

Жук попытался было выдавить из себя какие-то слова сочувствия и возмущения, но они соскочили у него с языка, как сдутый футбольный мяч.

— Ну? — спросила Минди. — Представляешь?

— Да, нелепо, — наконец сказал Жук.

— Ох, Уолтер, — сказала Минди, закусив губу, — я ведь так старалась — изо всех сил!

— Знаю, дорогая. — Жук обнял ее. У него было такое ощущение, что все это ему снится. — Но я уверен: все уладится. Так ведь всегда бывает.

Минди опять принялась рубить овощи.

— Ты смотрел телевизор? Перед китайским посольством в Вашингтоне собрались толпы.

— Гм… Правда? Нет, не смотрел, я был в бункере. Толпы, значит? Ну и ну. Пожалуй, надо будет избегать Коннектикут-авеню и Калорамы.

— Да еще этот актеришка, Брэнфорд Дейн. Избави меня бог от этих голливудских буддистов!

— А он… что — он играет в новом фильме или еще где-то?

— Да теперь телевизор невозможно включить, чтобы не наткнуться на него. Да кто он такой, чтобы выдвигать требования китайскому правительству? Мне даже фильмы, где он играет, не нравятся. Ему лишь бы имя свое рекламировать. Эти актеришки! Какие они все ничтожества!

— Да, — кивнул Жук, — трудно представить себе, чтобы этим занимались Кларк Гейбл или Гари Купер. А как дела у Гарри?

— У Гарри? — переспросила Минди. И перестала рубить лук. — Хорошо. А что?

— Я тут думал. Пожалуй, я был несправедлив к нему. И наговорил много лишнего. Ну, про его финансовую помощь тебе.

Минди как-то странно на него посмотрела.

— Даже не знаю, что тебе на это сказать, Уолтер. Ты не просто наговорил «много лишнего». Ты был ужасно груб. Просто невероятно груб.

Жук подумал: Такова расплата за грехи — приходится извиняться перед обманутой женой за то, что тебе не по вкусу ее богатый приятель-придурок, с которым она, может быть, даже спит. Что ж, дружок, ты сам эту постельную кашу заварил, вот теперь и расхлебывай — вместе с простынями, матрасом и подушками.

— Да, — сказал Жук. — Теперь я понимаю. Извини меня.

— А эта сцена в клубе! — сказала Минди. — Когда ты напился в стельку и начал трепать языком про тот жуткий фильм. Мне еще никогда в жизни не бывало так стыдно!

— Да уж, — сказал Жук. — Мне тоже неприятно об этом вспоминать. Как ты думаешь, может, послать Гарри и-мейл с извинениями?

Минди отложила нож и пристально поглядела на Жука.

— Уолтер, почему ты такой… Что это с тобой вдруг случилось?

Дзынннь!

— Уолтер?

— Что, Мин?

— Ты что — посещал «Анонимных алкоголиков»?

Жук расплылся в глупой улыбке. Закусил нижнюю губу. Кивнул.

— Похоже, от тебя ничего не утаишь, да, дорогая? Да, посещал.

— О, Уолтер! Спасибо.

— Оказалось, это рядом с моим офисом на Кей-стрит, буквально за углом. И я могу заскочить туда в любое время.

— Уолтер, ты даже не знаешь, как я рада.

Жук пожал плечами.

— Нет. Ты дослушай. Я горжусь тобой.

— Ну, дорогая, ведь именно ты мне это предложила. Так что тебе следует гордиться собой.

— Уолтер! — произнесла она вдруг совершенно другим тоном.

— Да, дорогая?

— Но если ты ходишь на собрания «Анонимных алкоголиков» — то почему же ты пьешь «старомодный»?

Аааа-оооо-га! Аааа-ооо-га! Попался! Попался!

— А, вот это?

— Да, Уолтер. Вот это.

— Ну, мне там сказали, что чуть-чуть — не страшно. Один, два бокала. На выходные. Но не садиться за руль. И ни слова — о фильме «Эквус». Ха!

— Тебе это сказали там — в «Анонимных алкоголиках»?

— Угу.

— Что пить по выходным — это нормально?

— Главное — умеренно. И не управлять сложными механизмами.

— Я никогда не слышала, чтобы «Анонимные алкоголики» проповедовали что-то подобное.

— Ну, — сказал Жук, — наверное, я читал между строк, так сказать. Хочешь, я займусь курицей?

— Уолтер, не увиливай. Ты ходишь к «Анонимным алкоголикам» — и пьешь бурбон. У меня это просто в голове не укладывается. Мой мозг не в силах это переварить.

— К слову сказать, а где кухонный комбайн?

— Уолтер!

— Ну, детка, может быть, уже хватит? Я ведь не какой-нибудь беспробудный горький пьяница.

— В тот вечер в клубе ты именно таким и был.

— Ладно, я же говорю не про тот самый вечер. Вот что я еще узнал в «Анонимных алкоголиках» — оказывается, таких, как я, там называют высокопроизводительными алкоголиками. А я — еще и высокооплачиваемый. — Жук усмехнулся. — Я намекаю на этот проект, над которым сейчас работаю. Думаю, в этом году у нас будет очень славное Рождество. Может, поедем куда-нибудь в этом году? В Сент-Бартс? На Виргинские острова? Куда-нибудь в такое место, где ты бы могла носить такие совсем малюсенькие трусики?

— Ну, Уолтер, я даже и не знаю, что с тобой творится. Иногда мне кажется, что знаю, а потом ты вдруг делаешь что-нибудь такое, что я… опять ничего не понимаю.

Жук задумался: может быть, это тоже повод в очередной раз попросить прощения? Почему бы нет?

— Да, со мной это бывает, — мужественно проговорил он. — Да. Теперь я постараюсь быть более предсказуемым. Куда ты?

— Наверх.

— А как же ужин?

— У меня пропал аппетит, Уолтер.

Может, ему еще и за это попросить прощения?

Нет. Хватит уже подобострастничать. А может, воспользоваться ситуацией и приготовить себе еще один «старомодный»? Да.

Прошел час. Жук сидел в своем кабинете и смотрел видеосюжет, где по всему миру разгневанные толпы сжигали чучела перед разными посольствами Китая. Тут вошла Минди.

— Привет, — сказал Жук.

— Я не хотела на тебя нападать. Извини.

— Ладно, пустяки. Садись.

Она села на подлокотник его кресла. Посмотрела на бокал с коктейлем в руке Жука.

— Это твой первый бокал, Уолтер?

— Мин. Может, прекратим огонь?

Она покачала головой — жестом жены, привыкшей к разочарованиям.

— Может, хотя бы посмотрим что-нибудь другое, а не это?

— Конечно.

Жук начал переключать каналы. Вскоре на экране показалось лицо Энджел — только этого еще не хватало! Жук быстро нажал на кнопку прокрутки, но Минди сказала:

— Нет, верни ее.

— Я думал, она тебе не нравится.

— Терпеть ее не могу. Но она по-своему забавная, хоть и жуткая баба.

Жук вернулся на канал с Энджел. Пульт вдруг показался ему ручной гранатой — с выдернутой чекой.

— На самом деле, Крис, — говорила Энджел, — существует множество мер, на которые может пойти правительство США, чтобы надавить на Пекин для решения этого вопроса.

— Например, какие?

— Визы для студентов. Это та зона, где мы можем оказать большое давление на Пекин. Вы же знаете, китайцы — ужасные снобы в том, что касается американского образования. Буквально на днях председатель китайского Банка развития объявил — во всеуслышание, — что отныне будут брать в стажеры только тех китайцев, у кого имеются дипломы Гарварда или МТИ. — Энджел презрительно фыркнула. — Вот вам и коммунизм по-китайски. — Она рассмеялась. — Слышите этот звук? Это председатель Мао ворочается в могиле. В какой еще области мы можем надавить на них? В спорте.

Минди с чувством проговорила:

— Как же я ее ненавижу!

Глава 30

Сколько раз мы с тобой вместе проходили через ад?

— Видел тебя в пятницу в «Бомбовом ударе», — сказал Жук.

— М-м.

Была ночь понедельника. Они лежали свернувшись в постели. Энджел впервые осталась ночевать в «военно-промышленном дуплексе». А ее сын Барри впервые ночевал в лагере — где, по предположению Жука, наставники читали детям на сон грядущий что-нибудь из сочинений Айн Рэнд[61].

Дело шло к полуночи, позади осталось несколько приятных часов, посвященных — как выразился бы покойный президент Никсон — «прелюбодеянию». Спальня многократно оглашалась стонами и возгласами: «О, Рэндольф!» Жука все больше разбирало любопытство: откуда же взялось это странное прозвище? Нужно у нее непременно выпытать. Однако сейчас у него было куда более неотложное дело. Он подождал, пока организм Энджел хорошенько искупается в эндорфинах.

— Эндж, — сказал он, — я тут подумал…

— М-м?

— Ты мне можешь оказать одну услугу?

— М-м. — Энджел смахнула с лица белокурую прядь, чтобы видеть его.

— Ты бы не могла… Ну, как-то сделать так, чтобы США не отменяли спортивных мероприятий?

— Это почему? — После секса ее голос казался немного сонным.

— Да ни почему особенно. Просто — ради меня, а?

Энджел уже привычным жестом провела ногтем по губам Жука.

— Но, дорогой, ты же сам всегда сердишься, когда я выступаю за ядерную войну. А тут речь о какой-то ерунде — ну, отменят несколько футбольных матчей, и что?

— Ну, не знаю. Просто мне кажется это несправедливым — отыгрываться на атлетах. Они-то в чем виноваты? Они же столько тренировались…

— Война — это ад, дорогой, — промурлыкала Энджел. — А не найдется ли еще шампанского для мамочки?

Жук голышом заковылял на кухню и вернулся с двумя бокалами, полными дорогих французских пузырьков. И снова скользнул под одеяло. Некоторое время он сидел молча, буквально парализованный, пытаясь решить стоявшую перед ним тригонометрическую задачу: как обмануть одновременно и жену, и любовницу. Такая высшая — или низшая — математика была ему недоступна.

— Ладно, — сказал он смущенно. — Пришло время для правды.

— Гм, — отозвалась Энджел. — Не уверена, что мне это понравится.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что Минди попала в команду США?

— М-м… Да. И о том, как ты ею гордишься.

— Эндж, послушай. Помнишь про Кубок Тан? Это конноспортивное соревнование в Сиане? В Сиане — в Китае?

— Угу.

— Ну так вот, до него остается шесть недель.

— Как летит время!

— И она просто на грани срыва, опасаясь, что все может отмениться. Из-за всего этого.

— Гм. Да, это была бы такая трагедия!

— Эндж.

— Да, дорогой?

— Если вдруг все отменится… и если мое имя вдруг всплывет в связи со всем этим… а уж тем более — в связи с тобой, в придачу…

— И как все это понимать?

— Она — моя жена.

Энджел водила кончиком пальца по груди Жука.

— Как чудесно, — улыбнулась она, — состоять в таком счастливом браке.

— Все, о чем я тебя прошу, — это не разрушать мой брак.

Энджел расхохоталась.

— В чем дело? — спросил Жук.

— «Пожалуйста, не разрушай мой брак». Это я от тебя слышу? В твоей-то постели? После трех часов грандиозного секса?

— Я понимаю, о чем ты. Тогда давай я объясню по-другому…

— Не надо. — Энджел приложила палец к его губам. — И так отлично получилось. Оставь.

Жук лежал и проклинал себя за свой же нравственный силлогизм, поистине нелепый. Его губы уже разжались, чтобы произнести какое-нибудь оправдание, но тут же к ним прижались ее губы. Он испытал облегчение и — еще больше — удовольствие. Значит, он прощен. Вскоре спальня снова оглашалась криками: «Рэндольф!» Нет, сейчас не время спрашивать. Это подождет. И только после часа ночи Эрос отпустил любовников и вверил их Морфею.

Жук проснулся от жажды. Поглядел на часы. 4:33. Какой он точный во всем, наш цифровой век. Уже нельзя сказать: «Было, наверное, около пяти утра».

Жук потянулся к Энджел, но ее половина постели оказалась пуста. Из кухни лился слабый свет. Жук поднялся и поплелся туда.

Она стояла у стола, перед раскрытым ноутбуком, окутанная его сумрачным голубоватым светом. На ней была рубашка Жука, не застегнутая. Ей очень шел такой наряд. Это что — его ноутбук?

— Что ты делаешь? — зевнул он.

— Читаю.

— Поздно. Возвращайся в постель. Рэндольф ждет тебя.

Никакого ответа.

— Что — какие-то новости? — спросил он.

Он подошел ближе и встал позади Энджел. Всмотрелся в экран. Что-то это непохоже на веб-сайт. Он поморгал, протер слипшиеся глаза.


Подавив стон боли, Турок затянул жгут вокруг бедра. И сквозь стиснутые зубы сказал Гомесу:

«Таймер поставлен на 0130. Когда мюоны активизируются, все в радиусе пяти миль отсюда превратится в город Сайонару[62]. Забирай людей, и уходите отсюда».

«Майор, — прокричал Гомес, силясь перекричать грохот „калашниковых“, невзирая на пролетавшие над ними пули, — мы вынесем вас!»

«Это приказ, солдат! — Турок вгляделся в темные латинские зрачки Гомеса. — Рамон, сколько раз мы с тобой вместе проходили через ад, ты и я?»

«Слишком много», — печально ответил тот.

Турок поморщился. «К чему тогда еще один — лишний?»

Гомес почувствовал комок в горле — будто крот пытался прорыть себе ход на поверхность. Глаза его залили слезы — горячие, как лава.

«Уходите отсюда, — скомандовал Турок. — И живее».

Гомес кивнул. Он начал отползать к краю бомбовой воронки, где, скорчившись, лежали Мак, Декс и Слаг и забрасывали противников гранатами.

«Рамон», — позвал Турок.

«Да, майор?»

«Скажи Бетти, что я… скажи ей… скажи этой телке, что она никудышная вертихвостка, а не уорент-офицер. — Он усмехнулся. — Да, так ей и скажи».

По забрызганному кровью лицу Гомеса поползла улыбка. Он медленно поднял правую руку к виску, отдавая честь человеку, которого он звал «майором», — быть может, в последний раз.


— Жук, что это такое? — спросила Энджел.

Жук потянулся к ноутбуку и захлопнул его.

— Заглядываешь в чужие компьютеры? Нехорошо, Эндж.

— Да я ничего тут не выискивала. Просто проснулась, пришла сюда. Он лежал тут на столе. Я хотела проверить, нет ли свежих новостей. Включила, а он — в спящем режиме… и на экране показалось вот это. Я же не копалась в твоем жестком диске.

— Ну, я бы не стал читать ничего из твоего ноутбука.

— Извини.

Жук вразвалку направился к холодильнику — достать бутылку воды.

— Жук?

— Что?

— Это что — твой… роман?

— Нет. Это служебная записка бухгалтеру по поводу моих налогов. Да, это мой роман.

— Ну, а это, про мюоны — про таймер, заведенный на час тридцать?

Уф!

— А что такое?

— Ты что, взял это… из проекта «Телец»?

— Может быть. Наверное. Вроде бы. Пожалуй, да.

— Но ведь это государственная тайна.

— Да, очень серьезная государственная тайна.

— И ты вставляешь это в роман? Разве Чику Девлину это понравится? Да что там Чик! Разве это понравится правительству США?

— Ну, я же опубликую это… потом, после.

— После чего?

— После материала в «Таймс». После статьи этого твоего мистера Тирни, которого ты на меня натравила.

Энджел нахмурилась.

— Ну, а ему-то что известно про «Тельца»?

— Он собирался разоблачить «Пантихоокеанские решения». Что, разумеется, не принесло бы мне никакой пользы. Да и тебе, кстати, тоже. Или вашему институту вечной войны. Поэтому я подбросил ему эту «утку» — чтобы сбить со следа. Про «Тельца». Его это заинтересовало больше, чем скользкая история про очередного вашингтонского лоббиста.

— Утку? Да ты скормил ему страуса весом чуть ли не в тонну!

— Я позвонил Чику. Чтобы, так сказать, он был в курсе.

— И что — он пришел в восторг, когда узнал, что ты выболтал важнейшую государственную тайну — репортеру ведущего журнала страны?

— Вначале? Ну, я бы не решился назвать его самым счастливым туристом из Ракетного Ущелья в Алабаме. Однако — когда великие умы мыслят сообща, то можно ожидать великих результатов. Чуть-чуть везения — и все мы выйдем победителями.

Энджел вздохнула.

— Ты скачешь верхом на тигре. Или держишься за его хвост. Смотри, не отпускай его.

Жуку захотелось рассказать Энджел, что эти мюоны — просто его собственная выдумка; что теперь «Таймс» был готов вот-вот объявить миру, будто США разрабатывает необыкновенное грозное новое оружие, которое изобрел он сам — романист Уолтер Жук Макинтайр. Но какой-то осторожный внутренний голос шепнул ему: Не надо, молчи.

— Ну, как тебе показалось? — спросил он.

— Мне? Показалось? Что?

Энджел, похоже, не поняла. Что ж, час поздний. За зданием Капитолия уже прорисовались первые рассветные полосы — голубые и оранжевые.

— Мой роман.

— А! А. Ну… там много действия.

— Тебе понравилось?

— Угу.

— Видишь, у меня литературный стиль гораздо лучше, чем в каких-нибудь рядовых технотриллерах.

Энджел уставилась на Жука.

— Да, — сказала она, — я это отметила. — Глаза у нее метались в разные стороны, будто гуппи в аквариуме.

— Интересно, чем все закончится?

Энджел кивнула.

— Да.

— Мне кажется, Турок должен…

— Дорогой, а может, ты мне все-таки не будешь заранее рассказывать? Пускай будет сюрприз.

— Да, верно. По правде говоря, я и сам пока еще точно не знаю, чем все закончится. Но, если следовать тому литературному направлению, которое я выбрал, то у меня есть соблазн завершить сюжет трагически.

— Гм.

— Помнишь, как заканчивается «По ком звонят колокола»? Когда Роберт Джордан и Мария стоят на мосту? И Роберт говорит ей — ты иди дальше, а я тебя потом догоню? И, разумеется, у него смертельная рана. И никуда он не дойдет. Отлично написано.

— Мм, — промычала Энджел.

— Правда, такой конец будет совсем безрадостным.

— Да, трагедии обычно… безрадостные.

— Когда тратишь столько времени на создание всех этих персонажей, ты к ним как будто привыкаешь, что ли. И очень не хочется просто взять и отправить их на тот свет.

— Гм. Да, наверно, это нелегко.

Жук усмехнулся.

— Я уже подумываю — а не поменять ли ему имя?

— Кому?

— Турку. Может, переименовать его в Рэндольфа?

Энджел вдруг явно встревожилась.

— О нет. Пожалуйста, не надо.

— Но мне казалось, тебе нравится это имя?

— Нравится. Оно так тебе идет, дорогой. Но имя Торок ему больше подходит.

— Турок.

— Турок. — Она улыбнулась. — Он такой… Он просто идет себе напролом, хотя у него столько ранений. — Энджел зевнула. — Надеюсь, он благополучно доберется до дома, но, если ты все-таки решишь, что он должен умереть, я не сомневаюсь: это будет очень трогательная сцена. А эта женщина, Бренда…

— Бетти.

— Она превосходно изображена. Буду с нетерпением дожидаться выхода книги. — Энджел поглядела на посветлевшее небо. И простонала: — Нет, скажи мне, что это еще не рассвет. Я всегда чувствую себя вампиршей на рассвете.

— Вот как? А ты что — часто не спишь в этот час?

Энджел встала, деловито поцеловала его в щеку.

— Рановато для щекотливых вопросов, дорогой. — И ушла в спальню. — Мамочке пора на боковую. В свой уютный гробик.

Глава 31

Во всем этом нет ни слова правды

Роджерс П. Фэнкок сердито посмотрел на заголовок. Это еще что?


США СООБЩАЕТ О РАЗРАБОТКЕ СВЕРХОРУЖИЯ; «МЮОННАЯ УСТАНОВКА» С ПОМОЩЬЮ СУБАТОМНЫХ ЧАСТИЦ «ИСПАРЯЕТ» СТАЛЬ И БРОНЮ

Проект «Телец» признан «Приоритетной программой» для противостояния военной мощи Китая.


Фэнкок, поджав губы, начал читать, и лицо его мрачнело с каждым новым абзацем. Блетчин, волнуясь, стоял рядом.

— Блетчин, соедините меня с адмиралом Доджеттом по секретной линии. Хотя, если вдуматься, зачем утруждаться? Какие у нас теперь остались секреты? Просто принесите мне мегафон. Я буду перекрикиваться с ним прямо через чертов Потомак.

— Сэр?

— Просто соедините меня с ним, Блетчин. По любой линии.

Через несколько минут он услышал по секретной линии голос главы Объединенного комитета начальников штабов.

— Да, Дейв, я звоню по поводу статьи в «Таймс». Я даже подумал, это скорее вы должны были мне позвонить. Я понимаю, у вас много хлопот. Для всех нас сейчас хлопотная пора, верно? У меня к вам один короткий вопрос: какого черта? У меня ведь складывалось впечатление, вернее, мне сообщали, без всяких экивоков, что «Телец» — это… Да? Тогда почему я читаю в «Нью-Йорк таймс» о мюонах, которые должны расплавлять китайские военные суда? Гм. Гм. И чья же это бредовая идея?.. Девлина? Да, я понимаю, что это проект «Гроуппинга», Дейв. Но, поскольку расходы оплачиваем мы, то какого дьявола Чик Девлин лезет со своими собственными выдумками, а? Положение сейчас и так достаточно напряженное, а тут еще китайцы подумают, будто мы готовим какие-то лучи смерти, чтобы плавить их… Да, вы чертовски правы, я расстроен. — Фэнкок вздохнул. — Ну, я попытаюсь что-нибудь придумать. Да и президенту это совсем не понравится. Нет-нет, я не предлагаю отправить «Тельца» на свалку. Тут уж, наоборот, нужно поскорее довести его до ума и пустить в ход. Пора уже наконец разнести их проклятую опорную сеть связи — и чем скорее, тем лучше. Держите меня в курсе.

Фэнкок читал одиозную статью уже в третий раз и пытался привести в порядок свои мысли, когда в переговорном устройстве послышался голос Блетчина:

— Сэр, звонит посол Дин.

— О боже, — простонал Фэнкок.

— На линии он сам, лично. Он настаивает на беседе с вами. Я пытался сказать, что вы заняты, но он…

— Спасибо, Блетчин. Теперь мое счастье просто безгранично.

Фэнкок сделал глубокий вдох и нажал на мигающую кнопку.

— Дин, мой старый друг, — сказал он, — рад слышать ваш голос. Угу. Гм. Гм. Да, я видел ее. Я как раз собирался вам позвонить по этому поводу. Ну, в таком случае нас двое. Нет, трое — считая президента. Разумеется, я это опровергаю. Во всем этом нет ни слова правды. Угу. Гм. Дин. Дин… Дин. Пожалуйста. Выслушайте меня. Выслушайте меня. Да, мне очень жаль, что в Пекине на это реагируют так, но… Я очень ценю, что президент Фа изо всех сил пытается держать это в секрете. Я и сам, знаете ли, пытаюсь немного замять дело. Дин, ну право же… Дин. Ну, держите руку на румпеле, что ж…

Через несколько минут Фэнкок был уже в Овальном кабинете. Президент выглядел усталым. Все выглядели усталыми. Даже Аякс и Ахилл, президентские таксы, и те выглядели усталыми — и, как обычно, спали на диване.

Президент поднял голову, а потом опять уткнулся в бумаги.

— Да, Рог?

Глубокий вздох.

— Я подумал, вы захотите узнать о том, что наш маленький обманный план по защите проекта «Телец» сработал.

И он принялся рассказывать про статью в «Таймс» и про мюоны, опуская при этом лишь ключевые подробности.

Президент нахмурился.

— А меня об этом информировали?

Солгать или не лгать? Вот в чем вопрос.

— Не хочу перегружать ваше внимание множеством посторонних мелочей — у вас и без того забот хватает. Если мое правое ухо кажется слегка пожеванным — так это потому, что его ел на завтрак посол Дин. Он чуть нос себе от любопытства не вывихнул. Я заявил ему, что все это чепуха, поэтому он конечно же заключит, что все это — чистая, беспримесная правда. Ну, я не против того, чтобы китайцы думали, будто мы действительно работаем над таким оружием, от которого будут испаряться заклепки на их военных кораблях. Уж лучше пускай думают так, чем узнают, в чем это оружие состоит на самом деле. Как говорил Черчилль, «в военное время правда настолько ценна, что ее всегда должен охранять телохранитель лжи». Адмирал Доджетт говорит, что китайцы готовят масштабные военно-морские учения в Тайваньском проливе. Надеюсь, генерал Хань читает «Нью-Йорк таймс». Может быть, он призадумается, если прочтет, что у нас имеется кое-что такое, что способно за десять секунд превратить его корабли в подводные лодки.

— Ну, а что я скажу Фа, когда мы будем разговаривать в следующий раз? Мы с ним уже стали неразлучны. Что, если он спросит меня о нашем мюонном оружии?

— Он ведь джентльмен, — ответил Фэнкок, — а джентльмены не расспрашивают друг друга о системах вооружения.

— Рог.

— Сэр, мы и так делаем все, что можем, для президента Фа. Я не думаю, что вы обязаны перед ним оправдываться.

— Да уж, сейчас было бы легче, если бы он стал перебежчиком, — проговорил президент.

Дверь Овального кабинета защелкнулась за ним. Фэнкок вздохнул с облегчением. Сколько раз он сейчас солгал? Пожалуй, он и сам не хотел бы этого знать. Его тревожило другое — как мастерски он врал. Но разве президенты, как и сама правда, не нуждаются в телохранителе лжи?

Глава 32

«Величие Дракона»

Генерал Хань был в гневе.

— Американский президент — ваш друг… Он что-нибудь говорил вот об этом? — Он продолжал размахивать статьей в «Таймс». — Говорил? Ну?

Фа решил, что нужно дать ему еще немного побесноваться.

Хань продолжал:

— Нет? Значит, ничего не говорил? О том, как они разрабатывают планы, чтобы уничтожить нас?

Истощив запасы терпения, Фа спокойно сказал:

— Нет, генерал, как ни странно, Президент США не стал делиться со мной секретами новейших военных программ своей страны. Обычно именно с них он начинает беседу со мной.

Хань сверкнул глазами.

— Они провоцируют нас снова и снова — а вы? Что вы делаете? Зеваете! — И он снова ударил ладонью по столу.

— Может быть, вам лучше взять председательский молоток? — сказал Фа. — А то вы так руку себе расшибете.

Хань фыркнул.

— Не надо! Лучше дайте мне настоящий молот — ему-то я найду применение! — Он резко откинулся на спинку стула. — Это просто невыносимо.

— Товарищ генерал, — сказал Фа, — мне кажется, мы уделили достаточно времени вашему возмущению. Давайте двигаться дальше.

Хань уже был готов разразиться новым взрывом гнева, но тут ему на плечо легла сдерживающая рука Ло.

— Может быть, обсудим, — сказал министр Ло, — вчерашний инцидент в нашем посольстве в Копенгагене?

Министр иностранных дел Ву сказал:

— Я уже отправил министру иностранных дел Дании протест, составленный в самых сильных выражениях.

— Да, — сказал Фа, — неприятное происшествие. Я и не знал, что в Дании испытывают такие сильные чувства к Лотосу. Но мы не можем допускать, чтобы хулиганы врывались в наши посольства и забрызгивали краской наших послов. Как себя чувствует посол Синь?

— Не столько пострадал, сколько расстроился. Мы выслали самолет. Он уже летит домой. Ну, и датский посол тоже летит — к себе домой, в Копенгаген.

— Может быть, нам тоже следовало обрызгать его краской — перед тем как посадить на самолет? Передавайте Синю привет от меня. Скажите ему, что он вел себя с большим достоинством.

Министр Ло сказал:

— Ничего страшного с Синем не будет. Искупайте его в скипидаре.

Смех.

Фа продолжал:

— Товарищ министр Ло, надеюсь, в нашей прессе не появилось никаких упоминаний об этих происшествиях?

— Нет, конечно.

— Наша огненная стена в порядке?

— Ну, некоторые утечки есть, но ничего серьезного.

— Вы стоите на страже гордости Китая, Ло. Было бы очень печально, если бы наш народ увидел, чтó творится в мире. И узнал бы, что к нашей стране так непочтительно относятся.

— Мы бдительны, товарищ президент.

— Не сомневаюсь. Ну, хорошо, а теперь, генерал, расскажите нам об этих ваших… учениях.

В комнате потушили свет. Генерал Хань устроил компьютерную презентацию операции, сопровождая ее своими пояснениями. Когда свет снова зажегся, все жмурились, моргали и нервно молчали.

— Ну, товарищ генерал, — сказал Фа, — эти учения поистине… гм, масштабны.

— Малые меры — это для малодушных.

И для малоумных. Фа уточнил:

— Операция «Лунвей»? «Величие Дракона»?

Генерал Хань усмехнулся.

— А что — товарищу президенту не нравится такое название?

— Отчего же, нравится. Оно очень подходит этой демонстрации мощи. Такую операцию уж никак не назовешь «Приемлемость Дракона». Или «Соответствие Дракона». Нет. А могу я спросить — вы собираетесь извещать правительства Непала, Бутана и Индии о том, что мы намерены высадить десятки тысяч десантников-парашютистов вдоль их границ? И оцепить сами границы? Или вы планировали сохранить элемент неожиданности?

— Их предупредят незадолго до учений.

— Хорошо. Мы ведь не хотели бы, чтобы там началась паника, верно? А Сеул? Вы собираетесь предупредить южных корейцев о том, что Желтое море будет заминировано?

— Ну, это ведь будут не настоящие, а учебные мины, — сказал Хань. — Как я и объяснил в своей презентации.

— Да, нам вы это объяснили. А им-то откуда знать, что мины учебные? Но, похоже, это часть игры — так задумано, чтобы они сами могли выяснить, как все обстоит на самом деле. Чтобы проверили свою подготовку.

— Без американцев? — хмыкнул Хань. — Ха! Да эти корейцы даже помочиться не смеют, если их американцы за конец не будут держать!

Смех.

Ган, слушая все это, задумался: может быть, президенту пора тоже отпускать такие приземленные шуточки? Похоже, членам комитета они доставляют большое удовольствие.

— Да, про американцев я тоже собирался спросить, — сказал Фа. — Или, как вы бы сказали: «про моих дорогих друзей американцев». Их-то мы собираемся оповещать о предстоящих учениях? Или для них тоже это должно стать большим сюрпризом?

— Вроде Пёрл-Харбора? — сказал кто-то из министров, и раздался дружный хохот.

— Если товарищ президент помнит мою презентацию, — сказал Хань, — то ключевой элемент стратегической задачи «Лунвея» и заключается в том, чтобы определить, какой именно окажется реакция американцев на данную операцию. Если же мы предупредим их о том, что мы собираемся делать, то никогда не сможем узнать, какова будет их действительная реакция. Если вдуматься, это не так уж сложно для понимания.

— Ну да, конечно. Это ведь принцип Гейзенберга.

Хань молча уставился на Фа.

На помощь ему пришел Ло.

— Именно это генерал и имеет в виду. Принцип Гейзенберга гласит, что наблюдаемое тело ведет себя иначе, если ему известно, что за ним наблюдают.

Хань понимающе кивнул.

— Может быть, тогда-то мы и узнаем что-нибудь об их мюонной мощи.

Министр Фу Инь сказал:

— Мне кажется, план генерала Ханя просто великолепен. К тому же он заставит всех забыть о Навозном Лотосе.

Гул, кивки.

— Так, значит, все согласны? — спросил Хань.

— Нет, — сказал Фа. Он говорил так тихо, что остальным пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. — Я не согласен. Пускай у этого дракона и есть величие, но я всерьез опасаюсь, как бы он в итоге не сожрал собственный хвост.

— Возможно, «величие» — понятие, ускользающее от понимания товарища президента, — усмехнулся генерал Хань.


— Но вот только благоразумно ли это, товарищ президент? — спросил Ган.

— Я делаю это не потому, что не нахожу в этом ничего благоразумного, Ган.

— А если Ло и Хань узнают об этом — а они точно узнают, сами понимаете, — то не окажется ли, что вы сами вкладываете им в руки меч?

— Набирайте номер, Ган.

Ган начал нажимать кнопки своего мобильного телефона. Потом остановился.

— А вы что-нибудь расслышите? За этим шумом воды?

— Расслышу, Ган.

Ган набрал остальные цифры.

— Да. Алло! Добрый день. Доктор Киссинджер сейчас не занят? С ним хотел бы поговорить Президент Китайской Народной Республики.


— Да, Блетчин?

Блетчин был как-то особенно взбудоражен. Избыток кофеина?

— Сэр, — прошептал он благоговейно, — звонит доктор Киссинджер.

— Да? — Фэнкок приподнялся. — А! Ну, хорошо.

Он потянулся к телефону. Блетчин уже собрался уходить.

— Блетчин? Садитесь. Послушайте.

— Благодарю вас, сэр.

Пускай — ведь он все равно подслушивал бы по своему телефону.

Фэнкок взял трубку.

— Генри? Очень рад слышать ваш голос. Где вы сейчас? В Бомбее? О боже. Дурная голова ногам покоя не дает, верно?.. Ну да, у нас тут далеко не все спокойно, но мы стараемся изо всех сил не сбиваться с курса… Une belle ordure?[63]Да, хорошо сказано. Де Голль? Нет, я не знал его лично. Мы с ним немножко разминулись… Вот как? Сам Фа? Правда?.. Когда?.. Великий Дракон?.. Ах, Величие Дракона. М-м. Что-то мне не нравится это название… Что ж, это очень утешительно, что нас предупреждают, однако ему придется сделать хоть что-нибудь в качестве ответной меры. Президенту и так достается от всех — и справа, и слева. Вы видели, как вчера Пенелопа Кент — эта жуткая стерва — назвала его «тряпкой» на публичном чаепитии, где присутствовало десять тысяч гостей!.. Да, надеюсь, она уже баллотируется. Коль скоро мы подходим к концу американского эксперимента, то почему бы нам не избрать ее в президенты и не покончить со всем этим одним махом?.. Генри, он просто не может и дальше сидеть сложа руки. Я тоже очень хочу, чтобы его похоронили, но они абсолютно уверены, что китайцы этого не допустят… Я уже говорил им. Ну что ж, я готов предоставить семейный участок Фэнкоков в Маунт-Оберне… Что? В Арлингтоне? Гм. Ну, это — мысль, должен признать. Да, притом весьма изящная. Разумеется, узнаю. Хорошо, благодарю вас. Благодарю. И держитесь там подальше от беды в Бомбее. Привет Нэнси. И от Дороти тоже.

Фэнкок положил трубку.

— Да, Блетчин, это один из величайших умов нашего времени.

— О да, сэр.

— Никому ни слова, Блетчин.

— Да, сэр.

— Хорошо, соедините меня с этим, как его там. А пока я буду с ним разговаривать, позвоните Доджетту — пусть свяжется с комендантом Арлингтона. Пусть выяснит, нет ли каких препятствий. И… Блетчин?

— Сэр?

— Скажите им, что было бы крайне желательно, чтобы никаких препятствий не возникло. Чтобы я не слышал таких возражений — что, мол, его нельзя хоронить на Арлингтонском национальном кладбище, потому что он не служил в чертовой армии США!

— Я упомяну об этом, сэр.

— Ну, а пока соедините меня с этим, как его там?

— Да, сэр.

— Блетчин?

— Сэр?

— Ну, как его зовут, черт возьми?

— Джангпом, сэр. Джангпом Гадсо. Он — седьмая реинкарнация…

— Оставьте это, Блетчин. Просто соедините меня с ним.

Глава 33

Война — это ад

Жук сидел на кухне и дописывал последнюю главу романа с такой скоростью, что пальцы едва поспевали за его мыслью. Но даже и теперь он никак не мог решить — оставить ему Турка в живых или убить.


Бетти Попрыгунья О’Тул кружила над отчаянной сценой, управляя смертоносным военным самолетом АС-130, у которого кончалось топливо, кончались боеприпасы, однако стрелка на ее индикаторе отваги по-прежнему указывала на отметку «100 %».


Жук прервался. Ого — здорово как! И откуда только берутся такие фразы? Лучше не спрашивать. Лучше продолжать.


Турок! Турок! Ты видишь мое сообщение? Отзовись, Турок! Отзовись, черт возьми, Турок!


— Уолтер! Уолтер? Уолтер, возьми трубку, если ты дома!

Пальцы Жука замерли в воздухе. Он услышал голос Минди из автоответчика. И зачем он только опять включил его?

— Уолтер! Подойди к телефону!

Который сейчас час? Он распрямился. Шею кольнула острая боль. Сколько же он так просидел?

Он взглянул на часы, висевшие на кухне. Одиннадцать с чем-то. Боже, благослови аналоговые часы: они-то по-прежнему показывают время на старомодный манер. Было одиннадцать с чем-то. Но — одиннадцать с чем-то вечера — или утра? Вот в чем вопрос.

Сквозь шторы пробивался свет. Ладно. Свет. Гм. Свет — значит, сейчас утро. Вот это да! Когда же он сел за работу? В шесть вечера. В шесть вечера… вчера. Боже, значит, он просидел за работой страшно долго!

— Уолтер! Ты дома? Пожалуйста, подойди к телефону!

Что это… всхлип? Похоже, что да.

— Мин? У тебя все в порядке?

— Нет!

— Что-то случилось?

— Да!

— О боже. Ладно. Ладно, не волнуйся. Все будет хорошо. Ты можешь дойти до телефона, детка? Можешь набрать девять-одиннадцать?

— Уолтер — я же и говорю с тобой по дурацкому телефону!

Верно. Тут он маху дал.

— Но что случилось? Ты…

— Уолтер, нас отменили. — Всхлип.

— Отменили?

— Кубок Тан! — Всхлип. — Сэм только что позвонил. Он услышал об этом по радио. Из-за китайского военного корабля и этого идиотского тайваньского креветочного судна. — Всхлип.

— Какого еще судна?

— Жук, где ты был? На Марсе?

Жук почесал голову.

— Да нет, просто занят был… презентацией. А что происходит?

— Все из-за этой дурацкой истории с Далай-ламой… — Всхлип.

— Про это я знаю. Но…

— И из-за этих дурацких китайских военных учений.

— О них я тоже слышал. А что случилось?

— Какой-то идиотский китайский военный корабль потопил какое-то идиотское тайваньское судно, ловившее креветок, и теперь это вылилось вот в это. Китайцы говорят, что те первые начали, хотя непонятно, что бы это могло значить. Что — они креветками их стали забрасывать? А тайваньцы говорят, что китайцы просто протаранили их. Без всякой причины. По телевизору показывают спутниковую съемку, где видно, как китайцы таранят тайваньцев. И вот теперь все стоят на ушах. И все — из-за похорон Далай-ламы. С каких это пор буддизм разжигает войну, а?

— Да, сложная ситуация. Ну, так что с Кубком Тан?

— Об этом объявили сегодня утром, из Белого дома. Они откладывают визит президента Фу в США.

— Фа. Его зовут Фа.

— Да плевать мне, как его зовут! И отменяют целый ряд мероприятий. Торговые выставки. Студенческие обмены. Музейные выставки. Спортивные соревнования. Состязания на Кубок Тан!

Жук помассировал себе виски. Он все еще был мыслями за десять тысяч километров отсюда, в Иране, в кратере бомбовой воронки посреди отчаянной перестрелки.

Ей нужно сочувствие. Изобрази сочувствие.

— Ну что ж, детка, война — это ад.

Услышав возобновившиеся всхлипывания, Жук заключил, что его попытка утешить Минди не увенчалась успехом.

Попробуй еще раз. Переключи скорости. Рассмеши ее — пусть она рассмеется. Ты ведь это умеешь!

— Ну, попробуй найти в этом что-нибудь положительное. Например, теперь тебе не придется фотографироваться!

Молчание.

— Ты ведь говорила, что тебе нужно сделать кучу снимков? А ты терпеть не можешь фотографироваться! Мин? Детка? Ты меня слушаешь?

Нет, она его уже не слушала.

Он встал и направился к холодильнику. Воды. Нужно выпить воды. Он поглядел на свое отражение в зеркале. О-о! Небритый, нечесаный, с ввалившимися глазами и мутным взглядом… Это был его неопрятный двойник: мистер Хайд из поколения Х.

Внезапно Жук ощутил страшную усталость. Отдохнуть. Нужно… отдохнуть. Он чуть-чуть вздремнет, потом примет душ, выпьет кофе и допишет роман. Допишет… свою тетралогию «Армагеддон»! Ну, а Турок… пусть, пока автор спит, его бессознательное само решит — оставить Турка в живых или убить. И зашаркал к постели, будто пациент психиатрической клиники.

Он проснулся. Поглядел на цифровые часы. 9:07 — вечера. Он чувствовал себя так, словно, пока он спал, его забальзамировали для похорон. Он едва мог пошевелиться. Некоторое время он просто лежал, думая, что делать дальше, а потом вспомнил про звонок Минди.

Ему удалось выбраться из постели, доплестись до кухни и позвонить ей. По-видимому, его оправдания прозвучали убедительно, потому что она не выразила особого протеста, когда он сообщил, что приедет домой около полуночи.

Из машины он позвонил Энджел.

— Где ты был, черт возьми? Я тебе раз двадцать звонила. Ненавижу, когда ты отключаешь мобильный!

— Потом объясню.

— А ну-ка дуй сюда, голубчик, — да как можно живее. Вот оно — вершится! Китайцы протаранили тайваньское креветочное судно. Визит Фа отменен. Заседает Совет безопасности. Да-а-а-а!

— Ну да, а еще отменен Кубок Тан.

— И что? Кому какое дело?

— Эндж — она плачет.

— Ну, скажи ей, что она уже большая девочка, так что пусть утрется.

— Это некрасиво.

— Дорогой. Мир объят пламенем. И это мы поднесли спичку. Да, ее скачки отменили. Ну, скажи ей, что война — это ад.

— Уже говорил. Ладно, мне пора. Я сейчас в машине. Эти дороги…

— А куда ты едешь?

— Домой. Утешать жену. Как знать — она, чего доброго, может какой-нибудь чистящий раствор выпить.

— А как же я?

— Непохоже, что ты на грани самоубийства. Похоже, у тебя, наоборот, рот до ушей.

— Ну, я просто подумала, что ты мог бы разделить со мной этот потрясающий, поистине исторический миг. Я сейчас в «Военной комнате». В нашей «Военной комнате», дорогой. Тут все так наэлектризовано… Господи, кажется, протяни руку — и дотронешься до самой истории. Ах да, звонили из «Вашингтон пост». Там собираются делать про нас огромную статью.

— Про нас?

— Про Институт. Про меня. А может быть, и про тебя — если только ты перестанешь так по-глупому хорониться в тени. Ради бога, дорогой, выйди на сцену, поклонись зрителям. Ведь лет через сто о нас все будут говорить.

— Через сто лет — не беда. А сейчас — крупная неприятность.

Молчание.

— Ну и прекрасно. Езжай к Маффи. И угости ее кусочком сахара — от меня!

— Ее зовут Минди.

— Ладно, запишу куда-нибудь, — сказала Энджел и отрубила связь.

Жук уже собирался нажать на «отбой», как вдруг…

Глава 34

Пожалуйста, сэр, можно мне еще?

— Уолтер! Уолтер! До-ро-гой! Проснись-пробудись.

— М-м.

Жук раскрыл глаза и очутился непонятно где: там был только яркий свет и странные равномерные звуки. Биип… биип… биип… биип. Такое ощущение, что он находился под водой. И вместе с тем было приятно. Очень даже приятно. Он снова сомкнул веки.

— Уолтер! Ах, Уолтер.

Какой знакомый голос. Откуда он — из телевизора? Очень знакомый. Может, это женщина из утреннего шоу? Нет…

— Уолтер. Проснись.

Он почувствовал, как кто-то поглаживает его по руке. Снова открыл глаза. Всмотрелся. Моргнул. Сфокусировал взгляд.

Минди? Но что она делает в «военно-промышленном дуплексе»? Она же никогда туда не заглядывает. Ага, значит, Энджел. Он оглядел комнату. Нет, это совсем не «военно-промышленный дуплекс». Тогда где же он?

— До-ро-гой?

— Мин?

— Как ты себя чувствуешь?

— Мнгм.

— Ты в больнице.

В больнице? Почему в больнице? Не помню, чтобы я болел.

Да, это явно Мин. Она стоит возле его постели и гладит по руке. У его запястья — капельница. Капельница? Этого еще не хватало.

— Ты попал в аварию, дорогой. Ты сбил оленя. На машине.

Олень. Гм. Да. Говорил по телефону, а потом… громкий стук.

— Ты разговаривал, — сказала Минди. — Разговаривал несколько часов подряд. А кто такой Турок?

Он услышал слабый щелчок, и вдруг его целиком накрыла восхитительная волна тепла и счастья, словно поток чистого солнечного света. Боже, как чудесно. Если бы всегда было так чудесно. Гм. Ну, да — это морфий. Пожалуйста, сэр, можно еще? Да, Оливер Копперфильд[64].

Внезапно Жук открыл глаза. И с тревогой посмотрел на Минди.

— Турок! А что с ним? Он выбрался живым?

— Понятия не имею, — ответила Минди. — Я не знаю никакого Турка. Он что — из Турции? Ты непрерывно говорил о каком-то Турке и еще о какой-то Бетти Попрыгунье. Кто она?

— Бетти, — мечтательно улыбнулся Жук. — Она… у нее потрясающие… стати. Когда она выступает на параде и выпячивает грудь, то у нее едва не лопается форма. Ребятам это нравится. Но только не Турку. Нет-нет. Турок действует строго по инструкциям.

— Уолтер, — сказала Минди, — я не буду сердиться, обещаю. Но скажи — ты что, был в топлес-баре или где-то еще?

— Нет-нет, — рассмеялся Жук. — Нет, Бетти не ходит топлес. Она — не официантка, она — воительница. Упрямица — но у нее золотое сердце. Бетти — единственная женщина для Турка.

— Не могу больше все это слушать. Уолтер, здесь полиция.

— Полиция? Очень мило.

— Они хотят с тобой поговорить. Но, может быть, сказать им, что ты не в состоянии?

— А зачем тут полиция?

— Уолтер, ты же попал в аварию. Это была серьезная авария. Тебе очень повезло — ты не погиб.

Повезло? Ему на ветровое стекло обрушилось сто сорок килограммов мяса, меха и копыт, когда он ехал со скоростью девяносто километров в час, — и это ты называешь везением, дорогая?

— Врачи говорят, что ты не пил.

— Я бы сейчас выпил. «Старомодный», двойную порцию.

— К тебе пытается пробиться какой-то репортер из «Вашингтон пост». Он постоянно оставляет сообщения. И не хочет объяснять, по какому делу.

— Беееез комментариев, — проблеял Жук.

— Почему тебе звонит журналист из «Вашингтон пост»? Я думала, у тебя секретная работа.

— Беееез комментариев. Зубык за язами.

— Ну, мне-то ты можешь сказать. Я ведь твоя жена. Вроде бы.

Мин, пожалуйста, перестань разговаривать. Мне просто хочется посмаковать это чудесное, восхитительное ощущение. У меня такое чу-дес-ное ощщщщщущщщщение…

— Уолтер, ты работаешь на правительство? Ты что, стал агентом или еще кем-то? Может, ты работаешь на ЦРУ?

— Если я скажу тебе, — пробормотал Жук, — то нам обоим это может стоить жизни.

И он начал мурлыкать себе под нос мелодию из фильма о Джеймсе Бонде.

— Этот Турок, он… это он — агент, да? Ты говорил о какой-то миссии. О бомбе с часовым механизмом или о чем-то в этом роде. Ну ладно, не важно. Я пойду туда. Выпровожу полицию.

Жук улыбнулся: очередная теплая волна поднимала его все выше и выше. Он видел рыб, плескавшихся в волнах, — прекрасных, разноцветных рыб, подсвеченных солнцем. Что-то вроде аквариума, сделанного из цветного стекла.

Глава 35

Примите валиум

— И что хочет сказать Китай, топя тайваньские креветочные суда? — спросил Крис Мэтьюз. — Как это понимать?

— Что он хочет нам сказать? — повторила Энджел. — Ну, я бы могла вам озвучить смысл этого послания, сведя его к парочке коротких неприличных слов, но тогда нас оштрафует ФКС. Совершенно очевидно…

— …как любил говорить Никсон.

— …как любил говорить Никсон. Китай шлет нам послание из четырех частей. Часть первая: Вы думаете, нас волнует мировое мнение? Подумайте-ка лучше. Вообразите миллиард и триста миллионов рук — с торчащими средними пальцами.

— Чтобы щелкнуть нас по носу? Океан птиц. Ладно, а дальше?

— Часть вторая: погребение в Тибете? Не дождетесь. Часть третья: они ссут от ярости — ой! — Энджел сама себя шлепнула по руке. — Ну ладно, может, ФКС нас не смотрит.

— Смотрит, смотрит. Федеральная комиссия по связи всегда смотрит «Бомбовый удар». Вы шутите? Они нас обожают.

— Пекин вне себя: он возмущен демонстрацией чувств по всему миру. Демонстрацией искреннего, подлинного и праведного гнева…

— Постойте-ка. Вы называете то, что сделали с китайским послом в Дании, делом «праведным»? Его же обрызгали краской из баллончика. Краской шафранового цвета.

— Знаю. Кто бы мог подумать, что датчане окажутся так пристрастны? Ну что же, молодцы. Правда, я думаю, что китайцы в ближайшие месяцы не будут покупать у них «Аквавит» или «Лего». Послушайте, Крис, что бы там ни стояло за этой операцией «Величие Дракона» — как вам нравится такое название, а? — в любом случае она служит тревожным сигналом. Мы просто не можем дальше вот так зажимать наш оборонный бюджет. Теперь-то, когда по миру затопали эти драконы, как огромные, злобные сороконожки. Стоножки. Тысяченожки. Гиганожки.

— Ну, а как же так называемое мюонное оружие, над которым мы вроде бы работаем, если верить «Нью-Йорк таймс»? Мюоны… Звучит устрашающе. Люк Тирни, наверное, скоро получит Пулитцеровскую премию. Потрясающий журналист. Мы приглашали его на наше шоу. Итак, проект «Телец» — что вы можете о нем сказать?

— Знаете, Крис, я пока не работаю в правительстве, мне известно лишь то, что прочитала в «Таймс». Но могу сказать вот что. Я очень, очень надеюсь, что мы действительно работаем над чем-то таким. Ясно, что сейчас нельзя упускать время и расслабляться. Вспомните Англию тридцатых годов. Так можно закончить Гитлером.

Мэтьюз повернулся к другой гостье:

— Винни Чан. Спасибо, что пришли к нам в студию.

— Спасибо вам за приглашение.

Минди сказала Жуку:

— Обрати внимание — она сегодня не выглядит такой уж Китайской Куколкой, да? Ни шелков, ни жемчугов. Кажется, только что вышла из «Энн Тейлор». Даже волосы другие. Тонко!

Они с Жуком сидели у себя в «Разоре» перед телевизором и ужинали, держа подносы на коленях. После аварии прошло три дня. Теперь, когда мозг Жука очистился от чудесного, но слишком уж отупляющего действия морфия, он осознал, что ему и вправду «повезло». От машины остались одни только воспоминания, о возмещении убытков нечего было и думать. Но — Господи, благослови немецких инженеров! И спасибо тебе, изобретатель пневмоподушек, кто бы ты ни был.

Шею Жука поддерживал фиксирующий корсет, а левый локоть жгло изнутри, будто там закипала магма. Немного помогало обезболивающее. Минди, взявшая на себя обязанности медсестры, держала лекарство под строгим надзором и выдавала не чаще, чем раз в четыре часа. И, знаешь, Уолтер, лучше не запивать это «старомодным».

— Ты наблюдательна, — сказал Жук. — Она и в самом деле выглядит сегодня немного… по-западному. Курица очень хорошо вышла, детка.

— Я сделала ее по клубному рецепту. Нужно добавить консервированный грибной суп. Я добавила бессолевой. С соленым получается вкуснее, но мне не нравится едкий привкус, который потом остается во рту.

— Итак, давайте посмотрим, как ситуация смотрится из Пекина, — сказал Мэтьюз. — Почему Китай начал топить тайваньские креветочные суда?

— Знаете, Крис, — сказала Винни Чан, — для начала давайте поместим этот эпизод в определенный контекст, хорошо? Широко известно, что тайваньский режим использует корабли, замаскированные под рыболовецкие суда, для того чтобы шпионить за береговой защитой Китая.

— Ну-ну, — усмехнулся Мэтьюз, — это не было шпионским кораблем. Вы же сами видели репортаж.

— Крис, давайте дождемся результатов расследования. Может быть, не все так очевидно. Вы лучше посмотрите, какими невероятными оскорблениями осыпают Китай по всему миру. А террор, развязанный в отношении китайских дипломатов!

— Ну да, его облили краской. Но разве можно назвать это терактом? Вы серьезно?

— Крис, он подвергся физическому нападению.

— Ну да. Справедливо. Не сомневаюсь, он так и подумал, что на него напали террористы.

— И давайте не будем забывать, что этот возмутительный поступок был совершен в той же самой стране, где рисуют кощунственные, богохульные карикатуры на пророка Мухаммеда.

— Вот как! Ну-ка, притормозим здесь немного. Вы говорите, что Китай — одна из самых безбожных стран в мире, — оказывается, задет карикатурами на пророка Мухаммеда? Ну и ну. Не станете же вы меня в этом уверять, я надеюсь?

Винни улыбнулась.

— Об этом мы можем подискутировать в другой раз, Крис. Но вы ведь не хуже меня знаете, что многие из этих якобы спонтанных акций возмущения в действительности организуются и даже финансируются агентами-провокаторами. Я не удивлюсь, если за некоторыми из них стоит институт бесконечной войны, где работает мисс Темплтон. Она наверняка очень обрадовалась, что отношения между нашими странами стали такими напряженными.

— Милая моя, — проговорила Энджел, подражая голосу Бетт Дэвис[65], — это ведь ваш народ бьет в тамтамы и исполняет боевые пляски. А вовсе не США. Остыньте. Примите валиум. Целый флакон!

— Очень любопытно, Крис, что сейчас мисс Темплтон заговорила о таблетках, — потому что, насколько я знаю, появились свидетельства, говорящие о том, что именно она и еще один человек из ее института первыми запустили эту возмутительную ложь — якобы Китай пытается отравить Далай-ламу.

— Тебе что — нехорошо? — спросила Минди.

— Курица, — прошептал Жук. — Не в то… горло.

— Постучать по спине?

— Не надо. Уже прошло.

— Свидетельства? — переспросил Крис Мэтьюз. — Вы хотите сказать, настоящие свидетельства? Ведь от мисс Темплтон мы их никогда не получали.

— Не верьте мне на слово. Как-никак, по мнению мисс Темплтон, я — коварный тайный агент Китая или Драконша. Но в завтрашнем номере «Вашингтон пост» появится материал обо всем об этом. И, я думаю, всем будет чрезвычайно интересно его прочитать.

Минди спросила:

— А ты так и не перезвонил тому журналисту из «Вашингтон пост»? Уолтер? Что с тобой? Ты так побледнел.

— Мин, можно я приму таблетку?

— Нет, Уолтер. Я же сказала: в десять часов.

— Но, детка, мне она необходима сейчас. Правда! Мне очень плохо.

Ему и в самом деле было плохо.

Мэтьюз повернулся к Энджел.

— Энджел Темплтон, а вам что известно об этой статье в «Вашингтон пост»?

На секунду выражение лица Энджел напомнило Жуку морду того оленя — прямо перед столкновением.

— Я… знала, что там готовят материал. О… нашей работе в ИПК над… над разными проектами… над международными связями… и так далее. Ну, а подробнее… не могу сказать.

— Ого, — злорадно заметила Минди, — что-то она разнервничалась не на шутку.

Глава 36

Да их повесить бы следовало, эту парочку

Роджерс П. Фэнкок, прочитав статью в «Вашингтон пост» только до половины, так разъярился, что ему пришлось вскочить с места и дочитывать уже стоя.


«Вашингтон пост» сумел получить отчет о телефонных звонках, сделанных с личного телефона Темплтон — из Института постоянных конфликтов, — как раз накануне того самого дня, когда в Delhi Beast появилось сообщение о якобы готовящемся отравлении Далай-ламы агентами китайской госбезопасности в Риме.


Так, значит, все-таки этот слух запустили два негодяя — Темплтон и некто Макинтайр? Возмутительно!

Фэнкок быстро проглядел статью до конца, надеясь прочесть там, что эти двое нарушили федеральный закон; а еще лучше, что люди из ФБР притащили их со связанными за спиной руками в ближайший федеральный исправительный центр. Увы, об этом как раз не было ни слова. Что ж, всё убеждало Роджерса П. Фэнкока в том, что ему следует заняться этим делом лично, вместе с генеральным прокурором.

Продолжая внутренне закипать, Роджерс поднял голову и увидел, что он в кабинете уже не один. Блетчин подкрался неслышно, будто котенок.

— Что такое, Блетчин?

— Там мистер Стрекер, сэр, — прошептал Блетчин. — На секретной линии. Не стал бы вас тревожить, но я знаю, что вы сами пытались ему дозвониться.

— Да, пытался. Еще как пытался, — проворчал Фэнкок и потянулся к трубке.

Блетчин торопливо удалился.

— Ну что, человек-невидимка объявился?

— Вы не забыли принять утром лекарство от нервишек?

— Да нет. Нет-нет, только не надо этих шуточек. Не надо. Где, в какой преисподней вы пропадали? Я что, должен сигнальные ракеты пускать, да? Раз вы еще работаете в правительстве, то, будьте добры, не исчезайте в самый важный момент. Черт возьми, Барн, существует же субординация! Вы — там, внизу, а я…

— Рог, так вы грыжу себе заработаете. А у меня припасен для вас полный горшочек меда. Хотите отведать — или предпочитаете и дальше разглагольствовать про субординацию?

— Меда? — фыркнул Фэнкок. — Ладно, попробую. И смотрите — чтобы было вкусно! А вы видели статью в «Вашингтон пост»? Про Темплтон и ее сообщника, какого-то Макинтайра? Да их повесить бы следовало, эту парочку! Рядышком. На одной виселице. Неужели Барни смеется?

— Да, — проблеял Стрекер, — видел.

Проклятье — этот человек явно веселился.

— Ладно, Барни. Что происходит, черт возьми?

— Объясню позже. А пока…

— Нет-нет. Объясните сейчас.

— Ну хорошо, только совсем быстро. Рог, про этих двух мерзавцев я знал все с самого начала. А та индийская газета, которой они скормили свои выдумки? Мы много лет используем ее именно для этого. Не ошибусь, если скажу, что больше половины их отдела новостей — в нашей платежной ведомости.

— Так вы знали об этом? Почему же, во имя всего святого, вы не вмешались?

— Ну, я, так сказать, наслаждался представлением. На самом деле я даже думал, что они работают на одну из других наших шестнадцати разведслужб. А они, оказывается, действовали на свой страх и риск! Макинтайр, как вы знаете из газеты, работает на «Гроуппинг-Спрант». Так что, похоже, он выступал от лица нашего славного военно-промышленного комплекса. Ну, а дамочка — та, надо полагать, действовала просто из принципа, если, конечно, можно так выразиться.

— Со временем я переварю все это, — сказал Фэнкок. — Но почему же вы мне ничего об этом не говорили?

— Да потому, Рог, что я не могу тратить десять часов в сутки на то, чтобы твердить вам: от добра добра не ищут. Вы же любите всех за руки хватать, есть такое. — Стрекер издал смешок. — Ну, впрочем, так оно всегда и выходит, верно? Протеже выходит в наставники, а наставник… мучится изжогой.

— Барн, но они же пытались развязать чертову войну.

— Пытались? А вы давно смотрели телевизор? Я бы сказал, они нас подвели к самому порогу. Разумеется, все это уже зажило своей жизнью. И все-таки надо отдать им должное.

— Должное? Да их надо…

— Рог, они же не виноваты в том, что у Далай-ламы обнаружился рак, правда? Они просто старались чуть-чуть разворошить антикитайские настроения в обществе. Можно подумать, мы этим не занимаемся — время от времени? Так что не стоит обрушивать на них праведный гнев только потому, что у них не было распоряжения от начальства. Им повезло — очень повезло: они удачно выбрали время.

Фэнкок вздохнул.

— Ну, а как эта история попала в «Вашингтон пост»?

— Ну, что тут можно сказать: у журналиста появился очень хороший источник.

Фэнкок задумался.

— Вы? Так это вы их сдали? А мне показалось, вы ими восхищаетесь.

— Ну да, они мне по душе. Но ведь они не мои негодяи. Они у меня жалованье не получают. И я им ничем не обязан. К тому же мне представился случай, и я не мог его упустить, а именно — оказать услугу новому, самому лучшему другу. От которого я просто без ума. Да, Рог, пожалуй, я почти влюбился. Представляете, в мои-то годы! Платонически, разумеется. Я слишком стар для неплатонических увлечений. К тому же Хэрриет пристрелила бы меня, а она — ого-го какой меткий стрелок. Никогда не учите жену стрелять, Рог. Я допустил большую ошибку. Но сейчас уже поздно.

— И кто же «ваш новый, самый лучший друг»?

— Ее зовут Винни. Как вам нравится это имя? Винни.

— Винни? Винни Чан?

— Вы тоже с ней знакомы? Я знаю, она очень общительна.

— Разумеется, я ее знаю, — вспыльчиво ответил Фэнкок. — Ее все знают. Она вращается в вашингтонских светских кругах. И возглавляет Соподчиненный совет.

— Она просто умница. Образованная, обаятельная, остроумная. А какая у нее кожа! Ну, я всегда был неравнодушен к азиатским девушкам. В общем, как видите, я от нее с ума схожу.

— Барн, она же играет в теннис с Большим Человеком.

— Ну, а вы чего хотите? Я же говорю — она очень общительна. А позволяет ли она ему выигрывать? Готов поспорить, что да. Шалунья!

— Барн, вы случайно не… у вас не завязались романтические отношения?

— Как же я люблю вас, бостонских аристократов, «белую кость»! Вы просто не в силах произнести: «Барн, вы что — спите с этой женщиной?» Нет, Рог.

Мы еще сыграем вместе с мисс Чан, но это будет музыка чисто профессионального характера. А вы — грязный старик, раз задаете такие вопросы.

— Я так понимаю, что вы сдали Темплтон и Макинтайра вашей новой лучшей подруге, а она потом сдала их репортеру «Вашингтон пост»?

— Где вы набрались такого ума — в Гарварде? Или уже потом, на курсах повышения квалификации? Да. Так что теперь все узнали, что на самом деле китайцы вовсе не собирались отравлять Далай-ламу. Это немного ослабит давление на Пекин и даст немного передохнуть нашему другу, президенту Фа. А самое главное — мисс Винни выиграет в глазах ее босса, министра Ло. Да и он выиграет оттого, что воспитал такого смышленого агента. Именно это нам и нужно. Он погладит ее по головке. Еще она мне рассказывала, что министр Ло был бы не прочь погладить ее и по другим частям тела. Да-да, Рог, знайте: министр Ло — не джентльмен. Если он сунется в один из ваших клубов в Бостоне — не пускайте его. Он не из нашего круга.

— Я слышал, какая у него репутация, — сказал Фэнкок.

— Да. Товарищ министр Ло Говэй, похоже, держит змею за пазухой. Противный тип. Ну, впрочем, вряд ли главным копом в Китае мог стать какой-нибудь добрячок, раздающий всем леденцы. Адмирал Чжан был исключением, но он, как вы знаете, недолго продержался на этом посту. А вас не интересует, почему мисс Чан наконец-то пожелала потанцевать со мной — после стольких лет моих ухаживаний?

— Так почему?

— Потому что Ло решил вернуть ее в Пекин в конце этого года. Затем, чтобы самому наставлять ее. Он говорит, что у него большие виды на нее. Он сулит ей продвижение по службе. И она прекрасно представляет себе, где именно будет первая остановка на этом пути. Итак, как бы мне ни хотелось сказать вам, что виной всему — моя ослепительная внешность и неотразимое обаяние, правда заключается в том, что в действительности мисс Чан повинуется инстинкту самосохранения. Ну, а я давно уже убедился, что самосохранение — один из самых сильных движущих мотивов.

Фэнкок задумался.

— Она… хочет перейти на нашу сторону?

— Нет-нет, Рог. Дезертирство не входит в наши планы. Au contraire[66], старина. Если бы она дезертировала — какой нам от этого прок? Я надеюсь на долгую и прекрасную дружбу с мисс Чан. Думаю, в ее лице мы обретем великолепные активы. Она ничуть не против того, чтобы в будущем получать две зарплаты. — Стрекер рассмеялся. — Похоже, годы, которые она провела в нашей столице, в обществе капиталистов, не пропали даром.

Глава 37

Многостаночница

Президент Фа внимательно просматривал перевод статьи из американской газеты, лежавший перед ним. Он чуть ли не выучил его наизусть, и сейчас ему хотелось дать членам Постоянного комитета время осознать этот текст. Перед каждым лежал экземпляр перевода.

Когда все они закончили читать и подняли глаза, Фа сухо сказал:

— Ну что ж, товарищи, на прошлой неделе мы узнали из газет об их мюонном оружии, теперь — вот об этом. Похоже, мы получаем больше сведений из американских СМИ, чем от наших собственных агентов?

Никто не засмеялся. Члены Постоянного комитета старались воздерживаться от любой критики — даже шутливой — в адрес министра государственной безопасности. Неразумно дразнить человека, который, быть может, знает о тебе больше, чем собственная жена.

А вот министр Ло улыбнулся. Как он и предвидел, Фа намеренно открыл заседание такими словами.

— Позвольте уточнить, товарищ президент, что именно мой агент в Вашингтоне передал американской газете эти сведения. Если бы не она — не было бы этой статьи. А информация, опубликованная в этой статье, очень важна для Китая.

— Спасибо за уточнение, — улыбнулся Фа. — Это и в самом деле очень важно. Теперь мы оправданы, с нас сняты злобные поклепы. Товарищи, давайте же горячо поздравим нашего министра Ло.

Послышался слитный гул голосов «молодец, молодец!» и хлопки. Ло улыбнулся, кивнул.

— И вместе с тем, товарищ, — добавил Фа, — сознаюсь, что я сбит с толку.

— А что именно сбило вас с толку, товарищ президент?

— Разве вы не заявляли нам с полной уверенностью, что это — дело рук сотрудников ЦРУ? Однако из этой статьи можно заключить, что все это — выдумка двух хулиганов: этой Темплтон и Макинтайра.

Ло оказался готов к такому вопросу.

— Не стоит обманываться, товарищ президент. Вы думаете, эти двое — не из ЦРУ? Конечно же из ЦРУ. Да и весь ее институт — тоже цээрушный. Это же просто ширма.

— Гм. Но тогда почему же в газете об этом ничего не сказано?

— Они выгораживают ЦРУ.

Фа удивленно посмотрел на него.

— Неужели? У меня складывалось впечатление, что американские СМИ независимы от правительства.

— Да не верьте всей этой журналистской похвальбе! Американские СМИ всегда выгораживают свое правительство.

— Ну, возможно, вы больше меня осведомлены в подобных вещах. Но они ведь часто создают проблемы правительству. Вспомните, что они сделали с бедным Никсоном.

— Это было давно, — снисходительно отмахнулся Ло. — К тому же это само правительство, а не журналисты, решило, что Никсон должен уйти. А все почему? Да потому, что он способствовал потеплению отношений с Китаем. А этого правящий класс не желал терпеть. Товарищ, мы знаем, что эта парочка работает на ЦРУ. Так что это была американская операция — от начала до конца.

— Ну что ж, ваша товарищ Чан заслужила наши поздравления. Должен заметить, она очень способная.

— А вас это удивляет, товарищ? — усмехнулся Ло. — У нее был очень хороший учитель.

Смех.

Фа добавил:

— Надеюсь, товарищ Ло, уж этот-то материал из американских СМИ как-то просочится через нашу великую огненную стену?

Снова смех.

— Да, — сказал тот, — он-то вполне может просочиться. Мы же не можем преградить путь всем материалам, верно?

Снова смех. Какое сегодня веселое заседание, подумал Ган.

Ло сказал:

— Я планирую вернуть товарища Чан обратно в Пекин.

— Вот как? — спросил Фа. — А разве в Вашингтоне она не будет для нас полезнее?

— Мы не хотим, чтобы она слишком привыкала к тамошней хорошей жизни. Из-за этого всегда возникают проблемы. Нет, я собираюсь повысить ее. А перед тем, как она получит это повышение, ей нужно еще кое-чему поучиться. Мы все чаще слышим от женщин, что их, мол, слишком мало в высших эшелонах партии. Ну что ж, товарищи, пусть никто не посмеет сказать, что Министерство государственной безопасности не идет в авангарде движения за равенство полов!

Искренний смех.

— Точно подмечено, товарищ, — улыбнулся Фа. — В прошлом году в вашем министерстве показатели продвижения по службе женщин выросли на три целых семь десятых процента.

— Товарищ президент — непревзойденный мастер статистики, — усмехнулся Ло. — Иногда мне кажется, что он прошел мимо своего настоящего призвания.

Смех. Ну, а это уже некстати, подумал Ган.

— Да, тут никаких сомнений, — улыбнулся Фа. — Мне следовало бы работать бухгалтером. Но партия поставила передо мной иные задачи. Однако я очень впечатлен успехами вашей товарищ Чан. Похоже, она многостаночница.

— Да уж, — усмехнулся Ло, а потом повернулся к остальным. — Я тоже не прочь потрудиться с ней на одном поприще.

Увидев, как Ло самодовольно ухмыляется, Фа вспомнил об инциденте, про который несколько лет назад ему рассказал адмирал Чжан — милый адмирал Чжан, который сейчас служит родной стране в качестве агента «Красное Человечество», лежа на больничной койке в Сан-Диего, где продолжает пичкать себя каким-то травяным зельем и симулирует почечную недостаточность.

Именно Чжан первым заметил талант товарища Чан, проходившей стажировку в МГБ. Он заинтересовался ею — разумеется, по-доброму и целомудренно, потому что сам всегда оставался верен своей жене. Однажды Чан прибежала к Чжану, вся в слезах, и сообщила, что ее начальник, заместитель министра Ло, домогался ее. Чжан вызвал на ковер Ло и сурово отчитал его. Этот эпизод, безусловно, сыграл свою роковую роль, обострив ненависть и зависть Ло, которые он и без того испытывал к адмиралу Чжану. Ну, а пока Чан приятно проводила время, удобно устроившись в самом сердце американской столицы. И что же — оставить все это и вернуться в Пекин, чтобы сделаться заложницей похотливых повадок Ло? Нет, такая перспектива вряд ли привлекала ее.

— Товарищ министр Ло, — сказал Фа, — мне кажется, если товарищ Чан так превосходно справляется со своей работой в Вашингтоне, то нет смысла возвращать ее обратно в Пекин.

Он заметил молниеносную вспышку ярости в глазах Ло.

— При всем моем уважении, товарищ президент, — ответил Ло, — мне кажется, я лучше вас разбираюсь в делах, касающихся штата моих сотрудников.

— Несомненно, — кротко ответил Фа, глядя на свои бумаги. — И, тем не менее, давайте пока оставим ее там, в Вашингтоне. Ну что ж, перейдем теперь к следующему вопросу? Тайваньский режим выставил нам счет. Стоимость одного креветочного судна. Должен сказать, это внушительная сумма. Правда, что креветочное судно стóит сейчас так дорого?

Глава 38

Ну, а у тебя как прошла неделя?

— Давай я помогу тебе, старший братец. Ну, вот. Соси. Сосешь?

— Ммф.

День клонился к вечеру. Жук и Бьюкс сидели на крыльце «Разора». Жук сидел в кресле-качалке, но не раскачивался, потому что на шее у него был фиксирующий корсет, а левый локоть — крепко перевязан. Эта сцена чем-то напоминала картину Нормана Рокуэлла[67]: молодой человек ухаживает за раненым братом.

— Забита, — ворчливо сказал Жук.

— Сейчас проверим.

Бьюкс вытащил соломинку, осмотрел ее, дунул — с другого конца вылетел упрямый комок оранжевой мякоти.

— Ну, вот, — сказал он и уже собирался вставить соломинку обратно — в рот Жука, но тот отпрянул.

— В чем дело?

— У тебя случайно нет…

— Нет, у меня нет заболеваний, передающихся половым путем.

— Я об этом и не думал. Я только хотел спросить, нет ли у тебя гингивита или еще какой-нибудь болезни десен. Мой организм и без того слишком расшатан, чтобы награждать его еще и этим.

— Ну, гингивита у меня тоже нет, — ответил Бьюкс и вставил соломинку на прежнее место. — Молчи и соси. Честное слово, ты хуже маман! Я чувствую себя медбратом. В психушке.

«Старомодный» получился очень вкусным. Очень. Да, вливание бурбона оказывало благотворное действие. Он должен помогать от боли в шее и от еще более настырной боли в локте. Уходя, Минди забрала с собой флакон обезболивающего — такой вот мелкий мстительный жест на прощанье. Наверное, по дороге она забросила его в лягушачий пруд, взметнув вихрь брызг.

Бьюкс сидел рядом с братом, раскачивался и потягивал «старомодный» из своего стакана, без соломинки.

— Думаю, она вернется, — сказал Бьюкс. — Как только немножко остынет. Правда, когда она вылетала отсюда, от нее прямо искры сыпались.

— Видишь вот это солнце — вон там? — сказал Жук. — Этот большой светящийся шар в небе, над горами? Могу сделать одно предсказание. Это солнце погаснет раньше, чем Минди, как ты выразился, «остынет».

— Ну, — Бьюкс философски пожал плечами, — пожалуй, что сделано, то сделано.

— Бьюкс! Может, не будешь изрекать банальности?

— Я просто пытаюсь тебя приободрить.

— Ну, в таком случае можно было придумать что-нибудь получше, чем «что сделано, то сделано», — проворчал Жук. — Это надо же!

— Необязательно так огрызаться.

— Я и не огрызаюсь. Просто не желаю, чтобы мне говорили: «Что сделано, то сделано». А еще не надо мне говорить: «Как знать, может, это и к лучшему», или что-нибудь еще в таком духе.

— Ну, если ты намерен и дальше так ворчать и капризничать, тогда будешь сам себе ужин готовить. А я полюбуюсь, как ты с этой задачей справишься — с твоей-то рукой и этим ожерельем, как у ватусси.

— Приношу извинения.

— Принимаю твои извинения.

— Можно мне еще выпивки, будь так добр?

Бьюкс поднял стакан.

— Благодарю, — сказал Жук. — Ну что, я был достаточно вежлив?

— У тебя что-то на подбородке. Хочешь, вытру?

— Не надо, спасибо. Приступы слюнотечения очень соответствуют моему нынешнему состоянию психики.

Жук поглядел на статью в «Пост», которая лежала раскрытой на коленях у Бьюкса.

— Ты что — наизусть, что ли, учишь все это? Уже третий день пошел.

— Ну, просто хочу ознакомиться поближе с разными подробностями. На тот случай, если об этом еще будут говорить.

— Будут, будут.

— Хочется же со знанием дела об этом толковать. Должен тебе сказать, она — телка что надо.

Статья сопровождалась большой фотографией Энджел, возможно, взятой с одной из нарочито соблазнительных обложек ее книг: там она выглядела чем-то средним между интеллектуалкой-международницей и стриптизершей, исполняющей танец на коленях клиента. Минди это фото доставило особенное удовольствие; поднимаясь к себе, чтобы паковать вещи, она обозвала ее «бесстыжей шлюхой».

— Бьюкс, — вздохнул Жук. — Ты что, хотел сказать мне комплимент?

— Ну, она правда офиги-восхи-тительна.

— Может, все-таки не будем сейчас о ней говорить? Ну, пожалей меня хоть немножко.

— Что-то мы сегодня вечером очень ранимы, да?

— Я — раним? Да с чего мне быть ранимым? Моя карьера отправилась на помойку. Китайские убийцы, наверное, уже едут сюда, чтобы покончить со мной. ФБР, наверное, тоже спешит — сюда же. Я уверен, теперь-то они уже выяснили, какой именно закон мы нарушили. В локте у меня такое ощущение, будто его отдали доберману в погрызушки. Да, случилось еще что-то — что же? Ах да, верно — от меня ушла жена. И в придачу забрала с собой мои болеутоляющие. С чего бы это мне быть ранимым?

— Болеутоляющее я могу тебе достать, старший братец. Один из ребят в нашем полку, Делмер Фиттс, у него… — Бьюкс издал смешок, — у него оксиконтина завались. Не знаю уж, где он его берет, и даже знать не хочу. Ребята немножко нервничают — он ведь капрал-канонир одной из наших шестифунтовок.

— Шестифунтовок?

— Это пушка. Модель тысяча восемьсот сорок один. Отличный экземпляр артиллерийского орудия, но хотелось бы все-таки, чтобы такой штуковиной управлял человек с ясной головой. А не с башкой, затуманенной окси. Но это же его пушка — так что мы ничего не можем поделать. В общем, если тебе нужны таблетки, ты только скажи.

Жука это по-своему тронуло.

— Спасибо тебе, братишка, но, пожалуй, сейчас не идеальное время для того, чтобы подсаживаться на этот деревенский героин. И все-таки я ценю твое предложение. Только следи, чтобы в трубопроводе не иссяк «старомодный».

— Значит, ты с ней…

— Вы с ней.

— Значит, вы с ней делали зверя с двумя спинами, да?

— Бьюкс!

— Ну, из этой статьи можно сделать вывод, что именно так все и было.

— Да, вот и Мин такой же вывод сделала. Хотя ума не приложу — почему?


По словам очевидца, пожелавшего остаться неизвестным, Темплтон и Макинтайр недавно провели ночь вместе в кондоминиуме Макинтайра в Росслине, который он называет своим «военно-промышленным дуплексом». Согласно показаниям очевидца, Темплтон была в вечернем платье, когда покидала кондоминиум на восходе солнца.


Жук не мог понять: кто же был этим очевидцем? Неужели та капризная пенсионерка из 14F, та самая, которую Жук однажды — чрезвычайно вежливо — попросил принять какие-нибудь меры для того, чтобы ее гавкучий шпиц не начинал тявкать в пять утра?

— Если ты боишься китайцев, — сказал Бьюкс, — то зря. Если они захотят до тебя добраться, то им сначала придется пройти сквозь пятьдесят шестой полк вирджинских добровольцев. А пятьдесят шестой всегда готов к бою. — Бьюкс улыбнулся. — Мои ребята охотно тебе помогут. Ведь не каждый же день случается столкнуться с Армией Народного Освобождения.

Сколь бы дикой ни показалась Жуку мысль о том, что от группы подосланных китайских убийц его будут защищать люди, ряженные солдатами-конфедератами, в этом была и своя пикантность. Пока братья сидели тут, на крыльце, и попивали бурбон, шестеро ребят из 56-го устроили кордон пикетов в конце подъездной дороги. Пикетчики стояли там со штыками наготове и сплевывали жевательный табак под ноги столпившимся за забором репортерам и операторам, подзуживая их сделать хоть шаг на территорию имения Макинтайра.

— Я ценю это, Бьюкс, — сказал Жук, — это меня утешает.

— Ребята были бы только рады случаю затеять маленькую потасовку с Армией Народного Освобождения.

— Да, это был бы уникальный эпизод «живой истории», — согласился Жук. — Но, думаю, если когда враг и явится, то это будет отнюдь не лобовое наступление пехоты. Скорее всего, какой-нибудь коротышка в черном проскользнет вниз по дымоходу, подкрадется ко мне на цыпочках и вонзит мне в спину иголку с отравленным кончиком. Да-да, отравление, — рассмеялся Жук. — В этом была бы какая-то симметрия, правда?

— Ну, а если какой-нибудь китаец выползет из этого дымохода, то его будут ждать оба ствола моего ружья двенадцатого калибра. И заряжено оно будет не дробью.

— Можно мне еще коктейля, Бьюкс?

— Конечно, старший братец. Вот, держи.

Жук нырнул своей «пипеткой» в очередной стакан «старомодного» и рассеянно оглядел простиравшееся перед ним поле. Солнце низко висело над горизонтом, окрашивая все золотом и оттенками голубого. Стрекозы порхали и гудели, будто крошечные вертолетики. Жуку всегда казалось, что стрекозы — самые организованные и деловитые из всех насекомых. Шмели — те, похоже, никак не могли решить, на какой цветок им усесться, откуда пить нектар. А стрекозы прямиком направлялись к добыче. И всегда охотились метко. А-а! Господи, благослови бурбон.

Затем Жук задумался — и отнюдь не из праздного любопытства: а как в действительности реагирует Пекин на эти сенсационные разоблачения? Должно быть, они там радуются, что с них сняты обвинения в попытке отравления. Склоняют ли в разных ведомствах их — Жука и Энджел — имена? Последует ли… какое-нибудь возмездие? Примет ли оно форму судебного иска? Или ответный ход окажется более тонким? Например, они подкупят Пекфасса, чтобы он подсыпал сибирскую язву в колодезную воду «Разора»? Перережут тормозные шланги в его машине? Хотя об этом можно не тревожиться: машины-то у него теперь нет.

А может быть, тот олень работал на китайцев? Олень-убийца. Почему бы нет? Ведь занимался же флот США дрессировкой дельфинов: их обучали закладывать мины.

Олень. Можно использовать эту идею в романе. Да, ему нужно опять взяться за роман. Теперь-то у него времени свободного — хоть отбавляй.

Энджел. Жук задумался: а какие параноидальные фантазии сейчас разыгрываются в ее милой белокурой головке? Может быть, она «залегла на дно», как это принято у сицилийской мафии? Заперлась в бункере — в «комнате паники» — в ИПК, а Бёрка и его побрякивающие металлом клевреты несут стражу снаружи? Или, может, она бежала вместе с юным Барри? Что за приключение для юного Барри! Его первое знакомство на практике с тем, что значит «экстремизм в защите свободы». Может быть, они укрылись в каком-нибудь пресловутом «убежище, местонахождение которого остается тайной»?

Так бродили мысли Жука, одурманенного бурбоном, как вдруг в доме раздался звонок телефона. Он звонил — в который же? — уже в сотый раз за сегодняшний день.

— Бьюкс, если ты все-таки решишь поднять трубку, то помни: без комментариев — и сразу вешай ее. Нет никого на свете, включая Элвиса Пресли, только что поднявшегося из могилы, с которым я хотел бы прямо сейчас поговорить.

— Эх, старший братец, — сказал Бьюкс, поднимаясь с кресла-качалки, — за неделю я столько раз повторил слова «без комментариев», что, наверное, скоро во сне начну их твердить. Ладно, мне все-таки нужно узнать — а вдруг это кто-то из наших ребят с донесением?

Через несколько секунд Бьюкс вернулся с телефоном, недовольно хмурясь.

— Это она, — прошептал он.

— Минди?

— Нет, твоя другая важная дама.

Жук вздохнул. Ну и ну. Что это Энджел себе позволяет — названивать ему сюда? Хотя сейчас-то это не важно.

— Привет, Энджел.

— Куда ты пропал, черт возьми?

Жук подивился ее возмущению: можно подумать, она бесится из-за того, что затянул с обеденным перерывом!

— Я не собиралась звонить тебе домой, но у тебя переполнена голосовая почта мобильника. Почему ты мне не звонил? Что ты делал все это время? Почти целую неделю.

— Я охотился на оленей.

— На оленей? Сейчас лето. Не сезон для оленьей охоты.

— Ну, это смотря с чем на них охотиться. Если с ружьем или с луком — тогда да. А вот с автомобилем? Ну, тогда можно круглый год. Не желаешь оленьего бедра? Можешь даже два взять. У меня весь морозильник олениной забит.

— Ты… в порядке?

— Давай уточним, что значит «в порядке». В метафизическом смысле? Так себе. В физическом? У меня, по-видимому, раздроблен локоть, а на шее — корсет по причине смещения диска.

— Ой, детка. Бо-бо.

— Бо-бо? Ну, давай же — побольше всяких «Ай-ай-ай! Ой-ой-ой! А-а-а-а!». Ну ладно, что это мы все обо мне да обо мне. А ты-то как? Разве не чудесно, что теперь весь мир знает все наши секреты и может разделить с нами радость?

— Дорогой, весь мир и так бы все про нас узнал — рано или поздно.

Потрясающе. С такой вот беспечностью не каждый день сталкиваешься. Она прыгала — скакала на одной ножке, будто беззаботная девчонка, играющая в «классики», — при мысли о том, что их махинации и в придачу его внебрачная связь стали достоянием широкой публики — всего мира, — благодаря одной из ведущих газет страны.

— Ну, если это тебя утешит, — сказала Энджел, — то мне звонил один приятель, вхожий в лошадиный мир. Насколько я понимаю, Маффи нашла приют у того парня — ну, мистера Летающие Конюшни. Думаю, ты уже знаешь. Поэтому я и решила, что можно тебе смело сюда звонить.

«Утешит»? Энджел действительно сейчас произнесла это слово — «утешит»?

— Уттте-те…

— О боже, — сказала Энджел, — только, пожалуйста, не говори мне, что ты еще и заикой сделался.

— Нннн…

— Вот и отлично.

— Нет! — выкрикнул наконец Жук, прорвавшись через звуковую плотину. — Я не стал заикой!

— Отрадно это слышать. А то я уже представила, как мне придется сидеть, крутить пальцами и дожидаться, пока ты будешь бубнить: «П-п-п-пожалуйста, п-п-п-передай мне п-п-п-перец».

— Твое сочувствие поистине безгранично.

— Сочувствие? — рассмеялась Энджел. — А хочешь услышать, как у меня прошла неделя?

— Еще бы. Кстати, ты тоже налетала ветровым стеклом на копыта со скоростью девяносто километров в час? И от тебя тоже ушел супруг?

— Милый, я с удовольствием променяла бы то, через что мне пришлось пройти, на все четыре копыта — с рогами в придачу. Эти долбаные репортеры! Они все в итоге оказываются такими свиньями. Он говорил, что это будет очень даже лестная статья. Лестная? Ха! Чтобы подольститься к волшебному дракону. У меня была просто адская неделя.

— М-да, это просто ужасно. А вот у меня зато все так спокойно. Конечно, вначале вышла неприятность — Минди ткнула меня в живот, а потом ушла. А в остальном все тихо. Мой брат, добрая душа, привел в боевую готовность пятьдесят шестой полк вирджинских добровольцев — на случай, если сюда пожалует китайская АНО. Да, и в пятьдесят шестом имеется артиллерия. У них есть шестифунтовка. Правда, парень, который стоит за этой пушкой, торчит на оксиконтине. Но, как нам всем известно, на войну отправляются с той армией, какую имеют, а не с той, о которой мечтают. Да, сэр, мы тут ко всему готовы, в нашем форте «Рэндольф».

— Рэндольф, — повторила Энджел вдруг совсем другим — кошачьим — голосом. — Мамочка скучает по Рэндольфу. Можно, мамочка приедет к тебе поиграть? Я возьму с собой Барри. Ему нравится за городом.

Вот уже в третий раз за время этого разговора Жуку показалось, будто его хлестнули по лицу дохлой пикшей.

— Ты хочешь приехать сюда? Да еще с Барри?

— Ну, я не думаю, что Маффи будет возражать, или я не права?

Бац! — четвертый удар пикшей! Нет, это не просто беспечность. Это явно что-то более… клиническое. Что-то такое, что обычно заканчивается на «-патия» или «-изм». Надо будет порыться в интернете, отыскать подходящий термин. Да.

— Дорогой, — сказала она, хотя Жуку сейчас было совсем не до нежностей, — мне правда необходим отдых. Здесь такой цирк творился. Я на грани. Даже в уборную не могу выйти без того, чтобы не дать интервью. О боже, я тебе еще не говорила? Про нас хотят снять эпизод для «Шестидесяти минут». Там очень хотят, чтобы ты тоже принял участие.

— Ты даешь… интервью?

— Дорогой. Ты же вроде считаешься великим гением пиара? Ну да, я даю интервью. Куй железо, пока горячо. Я вертелась, как юла. У меня скоро голова отвалится. Вот моя позиция: конечно, мы спихнули индийской газете эту историю. Но это они позвонили нам первые. Я всем говорю, что у нас имелись надежные свидетельства, но мы не могли их раскрывать, желая защитить свои источники. Да, немножко шаткая позиция, — но кому сейчас до этого дело? Центр тяжести уже сместился в другое место. Теперь все ополчились на Пекин уже не из-за Шафранового Человека, а из-за тайваньского креветочного судна. А Шафрановый Человек уже немного… перезрел. Все-таки десять дней прошло. Все продолжают ждать окончательных результатов вскрытия, хотя сейчас это уже не важно. Ах да, ты слышал еще вот что? Сегодня утром сообщили, что Белый дом предложил похоронить его на Арлингтонском национальном кладбище. А тибетцы отказались — на том основании, что это слишком уж военное место! Как тебе это нравится, а? Ты что — правда не следил за всем этим? У тебя хоть телевизор-то есть там, в Вирджинии? Я тебе еще не говорила — мне поступило три предложения вести собственное шоу!

Жук подумал: Может, это какая-то форма синдрома Аспергера?

— Мне с тобой столько всего нужно обсудить. Тут возле ИПК до сих пор припаркованы три передвижные телестанции. Меня это уже начинает доставать.

— Ты же всегда любила передвижные телестанции.

— Теперь я люблю их значительно меньше. А у тебя там есть пресса?

— Есть. Но у жизни в деревне есть свои плюсы — например, подъездная дорога к дому длиной в милю. А ворота охраняют солдаты пятьдесят шестого полка — они отгоняют журналистов старинными ружьями с ударно-кремневыми замками.

— Мушкетами, — сказал Бьюкс. — «Энфилдами».

— Виноват — это не ружья, а мушкеты. Господи, какой удачный момент для фотосъемки! Кто знает — быть может, это приведет к тектоническому сдвигу в области защиты знаменитостей от папарацци? Нанимаешь себе полк времен Гражданской войны, и они располагаются лагерем у начала твоей подъездной дороги. Ну, может, придется доплачивать за шестифунтовку.

— Можно я приеду и привезу Барри? Он немножко нервничает из-за всего, что досталось его мамочке.

— Как бы это ни было приятно, — ответил Жук, — думаю, что сейчас не стоит этого делать, хотя здесь, у себя в округе Раппаханнок, мы очень гордимся гостеприимством. Я еще не знаю, как все сложится у нас с Минди, но мне бы очень не хотелось, чтобы она включила телевизор — и увидела, что ты подъезжаешь к моим воротам. Да еще с Барри.

— Жук, — сказала Энджел, — Маффи съехала от тебя. Понимаешь? Она теперь живет у мистера Летающие Конюшни. Смирись с этим фактом.

— Ее зовут Минди. Минди, слышишь? Потренируйся, попробуй произнести это имя. На тот случай, если тебе придется давать показания под присягой ее адвокатам, когда она затеет развод.

— Дорогой, — рассмеялась Энджел, — я столько раз имела с ними дело, что, наверное, и во сне со всем без труда справлюсь.

— Что ж, в таком случае я должен ощущать себя исключительно удачливым. Но мой ответ остается прежним: нет. Не приезжай сюда.

Молчание.

— Прекрасно. Если тебе нравится сидеть там с кучкой этих идиотов, ряженных солдатами Гражданской войны, и барахтаться в жалости к себе самому, — то желаю удачи. Боже упаси, чтобы я мешала твоему счастью.

— Энджел, — сказал Жук, — солдаты пятьдесят шестого полка — не «идиоты», как ты выражаешься. Они друзья и добрые товарищи моего брата. И они — быть может, единственная сила, которая стоит между мной и китайским Драконом.

— Кого это она называет «идиотами»? — встрепенулся Бьюкс. — Она что — назвала нас сейчас идиотами?

— Она не имела в виду лично тебя. Ты же не обзывала моего брата идиотом — или?..

— Лично его — нет. Это было обобщенное высказывание.

— Она говорила не про тебя. Это было обобщение.

— Да? Ну, тогда передай своей мисс Темплтон — пусть она поцелует меня в обобщенную…

— Я так понимаю, что сейчас не очень подходящее время, — сказала Энджел.

— Подходящее время? Нет, я тоже так считаю.

— Ладно, оставляю тебя с Джебом Стюартом[68]. Но ты передашь от меня привет Рэндольфу?

Жук вздохнул.

— Если я встречу Рэндольфа, то, конечно, передам ему привет.

— Скажешь ему, что мамочка по нему скучает?

— Скажу.

Жук вернул Бьюксу телефон.

— Очень милый разговор был.

— А что это за Рэндольф? — спросил Бьюкс. — Он хоть приятнее ее?

— Не «ее», а «нее».

Жук и Бьюкс часто делились друг с другом своими секретами, но в данный момент Жуку совсем не хотелось пускаться в откровения насчет причудливой будуарной терминологии Энджел.

— Это один… Да фиг его знает, кто такой этот Рэндольф. Бьюкс, мы тут имеем дело со сложной человеческой психикой. И я даже не на сто процентов уверен, что слово «человеческая» сюда подходит. Ее имя — Ангел, но я уже начинаю думать, что она послана сюда самим Властелином Тьмы, в авангарде Апокалипсиса.

Бьюкс задумался над таким весомым доводом.

— Ну, старший братец, тебе виднее: ты своей жизнью и своим концом рискуешь.

— Сделай-ка нам еще по парочке коктейлей, а, Бьюкс?


Позже, после ужина и после очередной ласковой беседы на сон грядущий с маман, которая визжала что-то о семействе хорьков, якобы поселившихся у нее в кровати, братья вернулись на крыльцо. Ночь была безлунная и особенно звездная.

Жук утешил гордость Бьюкса, оскорбленного репликой Энджел про «идиотов», все-таки поделившись с ним странной историей о происхождении Рэндольфа. Бьюкса позабавил, но одновременно и встревожил этот рассказ. И он придумал: Рэндольф — имя одного из ее бывших любовников, исключительно доблестного в сексе, наверное, «еще более чокнутого, чем она сама».

— А что, если он сюда заявится — вооруженный и ревнивый?

— Ну, вряд ли он прорвется через пятьдесят шестой полк.

— Пятьдесят шестой полк вирджинских «идиотов»?

Они смотрели на небо — и вскоре принялись, как в детстве, играть в старую игру: еще мальчишками, они ложились ночью рядышком в поле и соревновались — кто заметит больше пролетающих спутников.

— Вот еще один, — сказал Бьюкс. — Значит, у меня — три, а у тебя — ноль. — Он вдруг рассмеялся. — Ха-ха, а ведь ты работаешь в компании, которая делает их!

И тут-то в голову Жука пришла идея — изящная в своей простоте.

— Бьюкс! Для «идиота» ты — просто гений.

— Про это ничего не знаю, — сказал Бьюкс, — зато по части охоты за спутниками я никому не уступлю. Оп! — четвертый. Ага, теперь у меня четыре. Ну, а ты, братец, похоже, безнадежно отстал.

Глава 39

Редкостной красоты штука

— Боже, боже, — с явным опасением сказал Чик Девлин в телефонную трубку, — неужели это мистер Радиоактивность? Я давно ждал — когда же ты объявишься.

— Мое местонахождение более чем известно.

— Да уж, я мельком видел по телевизору. А кто эти люди, которые наставили на прессу штыки?

— Слишком долго объяснять.

— Ну что ж, давно пора было наставить на этих людишек штыки. Ты… как — держишься?

— У меня есть кое-что для тебя. Кое-что с пылу с жару.

— Погоди, погоди, дружище. Ты сейчас немножко токсичен, знаешь? Скажу тебе честно — когда я увидел, что это ты звонишь, я сначала не был уверен на все сто, что стану поднимать трубку.

— Вот как? Это почему же, позволь спросить? Дружище.

— Та статья в «Вашингтон пост» отнюдь не осветила нашу компанию отраженными лучами славы. И кое-кто у нас думает, что нам следует…

— Откреститься от меня, да?

— Немного разойтись в разные стороны — на время. Пока весь этот шум не уляжется.

— Ну, тогда давай подведем итоги, ладно? — сказал Жук. — Ты дал мне задание: разжечь для тебя антикитайские настроения в обществе. И вот — пожалуйста, весь мир бьется в настоящей антикитайской истерике.

— Ну, тут я, пожалуй, с тобой соглашусь.

— А теперь ты мне заявляешь, что компании следует «разойтись в разные стороны» со стариной Жуком.

Я правильно изложил ситуацию?

— Ох, ну не надо, Жук…

— Нет, Чик, — прервал его Жук, — мы давно пролетели это «Ох, ну не надо, Жук». Мы проскочили этот дорожный знак уже много световых лет тому назад.

— Ты отлично справился с работой. И получишь вознаграждение. Об этом можешь не беспокоиться.

— Значит, ты думаешь, и тридцати сребреников хватит?

— А вот оскорбления тут ни к чему.

— Извини. Наверное, это лекарства так действуют.

— Если бы мы выдавали военные награды, ты получил бы Серебряную звезду со знаком V. Но подумай сам: будучи гендиректором этой компании, я выступаю стражем, хранителем доброго имени «Гроуппинга».

— Хранителем? Ух, как мне это нравится, — сказал Жук. — Какие благородные чувства. Ну, ладно, раз ты выступаешь хранителем, — тогда тебе, выходит, и отвечать за все это.

— За… что?

— Ну, — хохотнул Жук, — раз ты полагаешь, что сейчас доброе имя «Гроуппинга» нуждается в очистительных процедурах, тогда подожди с публикацией моих мемуаров.

— Твоих мемуаров?

— Ну да. Послушай, ведь прошла уже почти неделя, Чик. Все началось с удара. В буквальном смысле. В начале недели я столкнулся на дороге с оленем. Ты же знаешь, что на людей, которые получили травмы, прошли через больницы, тюрьмы, окопы, и так далее, и которые потом наконец выныривают из темной ночи сознания, — на них иногда нисходит озарение? Иногда они вдруг обращаются в какую-нибудь веру. Иногда, наоборот, — теряют веру. С разными людьми случаются разные вещи. Так или иначе, мое маленькое озарение приняло вот какую форму: мне хочется поведать всему миру, каким же я был подлым мерзавцем. Ты можешь возразить мне: «Но, Жук, дружище, ведь та газетная статья и так уже объявила миру, какой ты негодяй». А я на это скажу вот что: «Чик, в той статье почти ничего и не сказано о моих подлостях и низостях». Хотя, с другой стороны, аппетит у широкой публики уже чуть-чуть раздразнили, и она жаждет узнать побольше. Это же Америка. Народ хочет знать все о своих негодяях, народ требует подробностей. И, будучи американцами, наши люди готовы щедро оплачивать это долларами. Откуда мне известно? Сейчас скажу. Мне уже телефон оборвали. Издатели. Нью-йоркские издатели — настоящие дельцы, не мелюзга какая-нибудь. И они размахивают кулаками, в которых зажаты пачки купюр. Люблю я свою родину или нет? А ведь забавно, правда? Я годами пытался продать этим людям свои романы — а они даже к телефону подойти не удосуживались. А теперь они пихают друг друга локтями в ребра, лишь бы первыми отобедать со мной. Эй, ты еще слушаешь?

— Слушаю, — ответил Чик.

— Хочешь узнать рабочее название? «Бык в китайской посудной лавке». Как тебе? Мне очень нравится. Ты улавливаешь намек? Бык — Телец? Ну как, умный ход? Что скажешь?

Чик застонал.

— А вот подзаголовок: «Правдивая история о том, что стояло за проектом „Телец“, и моя злосчастная роль в нем». Длинновато, да? Зато как затягивает — хочется слушать дальше, правда? Самоуничижительный тон, да — но я же специально выбираю жанр исповеди. Вроде «Исповеди» Блаженного Августина, понимаешь? Ну, это я, пожалуй, чересчур высоко замахнулся. Но откровения говорят сами за себя. Хочешь послушать маленький отрывок? Эта сцена — одна из моих самых любимых, ну, да там много таких. Вот я стою в твоем кабинете, в том самом, где ты сейчас сидишь, а ты поручаешь мне раздуть в стране антикитайские страсти, которые помогут тебе протащить в Конгресс и Пентагон свою новую систему вооружения. Слушай же…

«Жук, нам нужно просветить американский народ об истинной угрозе, перед которой мы оказались. Если нам это удастся, тогда эти импотенты, трусы и кретины в Конгрессе США — да возлюбит их Господь — потянутся следом».

Жук издал смешок.

— Представляю, с какими физиономиями будут это читать те импотенты, трусы и кретины из Конгресса США, с которыми ты постоянно работаешь, а? Хочешь теперь про мюоны послушать?

— Жук…

— Говорю тебе, Чик, я чувствую себя полным идиотом. Позолоченным идиотом! Все эти годы я ночей не спал, сочинял романы — так что пальцы немели. И вдруг теперь я выясняю, что писать документальную прозу намного проще. Ничего не нужно выдумывать. Слова текут сами собой, словно вода. Я буду присылать тебе главу за главой по электронной почте. Чтобы ты мог сверить собственные цитаты.

— Ладно, Жучище, — сказал Чик. — Я уже кровавым пóтом исхожу. Сколько это будет мне стоить?

— Ох, Чик! Я-то надеялся, что не услышу от тебя таких слов. Сколько лет мы с тобой знакомы? Ты что, на самом деле думаешь, будто я тебя шантажирую? Если так, то мне очень грустно. Но не менее грустным показалось мне и начало этого разговора, когда ты известил меня, что готов бросить старого друга под колеса автобуса. Как же так? И как мы только дошли до такого печального поворота?

Молчание.

— А теперь, — сказал Жук, — слушай: все, что я тебе только что рассказал об издателях и о своих мемуарах… Это все — чушь! Нет, издатели, конечно, звонили. Да-да, поверь мне. Но пока что я не собираюсь предавать все это бумаге. Впрочем, вопрос остается открытым. Как его решить — будет зависеть от тебя. Дружище.

— Я весь дрожу, Жучище. Уже обмочил обе штанины. Чего ты от меня хочешь? Избавь меня от страданий.

— Я хочу, чтобы мне вернули прежнюю работу.

Молчание.

— Жук, — вздохнул Чик, — ну ты сам подумай: как это будет выглядеть, а? Совет директоров съест мою задницу на ужин.

— Отличный вышел бы ужин — задница у тебя что надо, после стольких-то часов тренировок на «Стэр-мастере»! Но тут, я думаю, ты ошибаешься. Пойдем со мною, Чик, и я выведу тебя из юдоли тьмы навстречу солнечному свету. Уверенно предсказываю: совет директоров не только обрадуется возвращению старины Жука, но и велит тебе удвоить мне жалованье. И может быть, даже тебе, дружище, перепадет премия. Как я и сказал в самом начале этого трепа, у меня кое-что есть для тебя. Редкостной красоты штука. Настолько ослепительная в своем блеске, что я надеваю солнцезащитные очки при одной только мысли о ней.

— Хорошо, — сказал Чик, — но давай я сперва включу какую-нибудь музыку — для фона. Наверное, сюда подойдет похоронный марш Шопена или что-нибудь в этом духе.

— Музыку? Ну, если тебе захотелось музыки, то проверь — нет ли у тебя в айподе «Мессии» Генделя? Тогда найди и включи «Аллилуйя». И вруби такую громкость, чтоб опоссумы проснулись. Ладно, дружище, перехожу к сути…

Глава 40

Я сделаю из вас звезду

Роджерс П. Фэнкок, глава национальной безопасности, сидел за своим столом в Белом доме и мысленно составлял заявление об увольнении.


Дорогой мистер президент, я с величайшей неохотой…


Нет.


Дорогой мистер президент, когда вы просили меня взять на себя великую ответственность…


Нет. Ради бога, Фэнкок, он же старый друг…


Независимо от формулировки, факт оставался фактом: старый добрый корабль «Фэнкок» окончательно сел на мель отчаяния. Он слишком стар для всего этого, черт подери.

Конечно, он не уйдет в отставку прямо сейчас, в разгар кризиса. Но когда ситуация как-то разрешится — если она разрешится, — он пойдет к президенту и объявит ему, что пришла пора передать эстафету… кому угодно. Если честно, Роджерсу П. Фэнкоку это было уже совершенно безразлично.

Что касается президента, то его настроение в последние дни колебалось в диапазоне от мрачного (в хороший день) до скверного (в плохой). Потопление тайваньского судна вызвало такой переполох, что ему ничего не оставалось, кроме как одобрить продажу Тайваню семидесяти пяти истребителей F-22 и четырех эскадренных миноносцев класса «Иджис» — с системой распознавания «свой — чужой» — целых четырех! Это было особенно болезненно: ведь последние два года он прикладывал все усилия к тому, чтобы больше не продавать Тайваню оружия. Впрочем, разве у него оставался выбор? Даже лидеры его собственной партии начали спрашивать — открыто, вслух, — выказывает ли он достаточно «волевого духа» в отношениях с Народной Республикой? Временами ему казалось, что единственный человек, который по-настоящему понимает, в каком сложном положении он оказался, это президент Китая, да-да, именно так. Теперь они проводили так много времени в телефонных переговорах, — при этом как бы держа друг друга за руку и жалуясь на своих сторонников жесткого курса, — что это начинало смахивать на какую-то группу поддержки на высшем уровне или даже на собрание «Анонимных алкоголиков».

Теперь, после продажи оружия Тайваню, Фа сообщил ему: Центральный банк Китая дает понять, что намерен отказаться от участия в очередных аукционных продажах казначейских векселей США. Фондовая биржа проделывала тройные кувырки с четверными сальто с трамплина, розничная цена на газ подскочила вверх, повсюду начались увольнения. Но наконец-то появилась и хорошая новость: цена на золото взлетела на небывалую высоту! Ура! Значит, если дела окончательно зайдут в тупик, то люди будут расплачиваться за продукты двадцатидолларовыми золотыми монетами или купонами от своих золотых акций.

— Рог, — говорил президент унылым тоном, — нам необходимо как-то оставить ту проклятую историю позади.

На это несчастному Фэнкоку оставалось похоронным тоном сообщить, что он только что разговаривал по телефону с людьми Далай-ламы и что те отклонили любезное предложение о погребении на Арлингтонском национальном кладбище. При всем уважении, Его Святейшество предпочитал не покоиться в некрополе для солдат. Тибетцы по-прежнему, вопреки всякой логике, цеплялись за надежду на погребение в Лхасе.

А теперь уже ни одна страна не желала принимать у себя останки Далай-ламы из страха навлечь на себя гнев Китая. Индия, где все эти годы жил Его Святейшество, выразила официальное возражение, сославшись на какое-то туманное положение в собственном кодексе здравоохранения — о репатриации «неиндусских останков». Возмутительно. Хотя нет — отказывались конечно же не все. Тайвань — тот, напротив, прямо-таки рвался сподобиться такой чести! Там предлагали возвести покойному погребальный монумент такой высоты, «что он будет виден с материка». Чудесно. Разве это — не подходящее решение проблемы?

— Что, Блетчин?

— Мистер Стрекер, сэр, звонит по секретной линии.

— Очень хорошо.

— Сэр, вы… хорошо себя чувствуете?

— А что такое, Блетчин?

— У вас немного усталый вид.

— Да, я и правда устал. Пройдет сколько-то лет, вы сами окажетесь в моем кресле — вот тогда вы и поймете, что такое настоящая усталость. Но спасибо за участие. Алло, Барн.

— Голос у вас какой-то кислый. Все в порядке?

— Каждый день что-нибудь происходит. Какой новый ад вы припасли для меня сегодня? Это слова Дороти Паркер[69]. Пожалуй, мне следует повесить на дверь табличку с этой цитатой.

— Ну, у меня есть для вас кое-что такое, что вернет широкую улыбку на ваше браминское лицо. Помните, я рассказывал вам о своей новой лучшей подруге?

— Помню.

— У нас с ней просто превосходное совпадение воли и желаний. Мне ужасно нравится работать с этой дамой. Жаль, мы не спелись раньше. Какая бы музыка у нас получилась! Ну да ладно, все это не важно. Рог, мы — все втроем — разыграем одно представление. И вам, мой друг, вам отведена в нем главная роль. Я сделаю из вас звезду. Что скажете? И вам даже не придется спать с продюсером. Репетиции начинаются завтра утром. Велите вашему мальчику на побегушках, Блетчину, выкроить для меня лучший кусок в вашем распорядке дня. Я предстану перед покрасневшими глазами Дядюшки Сэма. Буду у вас рано утром.

— А можно полюбопытствовать — где вы находитесь в данный момент?

— В Сан-Диего. С другим моим новым лучшим другом. Вы его помните?

— Да. Похоже, вы обзавелись множеством новых лучших друзей. Это очень хорошо. Трудно заводить новых друзей… в мои годы. Увидимся завтра.

«Что все это могло значить?» — размышлял Фэнкок, но от усталости у него уже не было сил волноваться.

— Да, Блетчин?

— Сэр, вам звонит некий мистер Чарльз Девлин. Он представился генеральным директором «Гроуппинг-Спранта», гиганта аэрокосмической промышленности.

— Я знаю, кто он такой, Блетчин. По какому поводу звонит?

— Он отказался объяснять, но сказал, что этот разговор имеет для вас большую важность.

— Все они так говорят. Ну, хорошо. Только через пять минут войдите ко мне — и громким голосом объявите, что меня срочно вызывает к себе президент.

— Хорошо, сэр.

— Мистер Девлин. Роджерс Фэнкок у телефона. Чем могу вам помочь?

Через пять минут вошел Блетчин и громко произнес: «Сэр, вас приглашает к себе президент».

Фэнкок скорчил недовольное лицо и помахал ему рукой, веля уходить.

Блетчин удалился, немного задетый таким бесцеремонным обхождением. Но, о чем бы они ни говорили, на лицо шефа вернулись краски. А то в последнее время оно стало совсем землистым.

Прошло двадцать минут, прежде чем он вызвал Блетчина к себе. Лицо у шефа было розовым и оживленным.

— Блетчин, соедините меня с этим проклятым монахом, Джигпонгом. Только пускай не говорят, что он не может подойти к телефону, что сейчас он занят молитвой, как сделали в прошлый раз.

— Хорошо, сэр.

— Блетчин?

— Сэр?

Фэнкок вздохнул.

— Как, черт возьми, его зовут? Я где-то записывал, но не могу сейчас найти.

— Джангпом, сэр. Джангпом Гад…

— Понял. Быстро, приятель, быстро.

— Сэр, его преподобие ждет вас на линии.

— Молодец, Блетчин. Ваше преподобие? Говорит Фэнкок из Белого дома… Да, и вам тоже самого доброго дня, сэр. Надеюсь, и вы, и другие преподобия не падаете духом? Отлично. Я звоню сообщить вам одну очень положительную новость. Да. Кажется, мы нашли выход из нашей сложной ситуации. Больше того, я осмелюсь предположить, что вам это решение покажется не только достойным, но и по-своему захватывающим… Так вот, идея состоит в следующем: вы совершаете все положенные обряды. Это называется ступой, если я не ошибаюсь?.. Да. Умащение, обертывание и тому подобное. О, я сам большой поклонник традиций. Там, откуда я родом… Ну да ладно, сейчас это не важно. Ну, а потом, когда все положенные ритуалы завершатся, Его Святейшество поместят в… спутник… да, спутник. Советский «Спутник»? Ну да, только ведь это было уже давным-давно. Сейчас эти аппараты куда более продвинутые… Почему в спутник? Сейчас я объясню вам, почему. И как раз это объяснение, как мне кажется, и придает такому решению особое изящество. Понимаете, спутник будет запущен с земли и поднимется в верхние слои атмосферы, а затем начнет двигаться по геосинхронной орбите над… «Геосинхронная»? Ну, как бы это объяснить… Суть в том, что этот спутник будет… Не знаю, можно ли здесь употребить слово «парить», но он будет размещаться в небе ровно над Лхасой. Угу, угу. Именно. Прямо над ней. Ровнехонько над дворцом Потала. Надеюсь, я правильно произношу это название?.. Хорошо. Да, насколько я понимаю, именно там покоятся многие из предыдущих Далай-лам. Таким образом, Его Святейшество будет как бы взирать на них сверху, а они, снизу, будут смотреть на него. Мне кажется, это… прекрасная идея… Как это делается? Ей-богу, ваше преподобие, об этом меня спрашивать бесполезно, я же не физик. Но могу вас заверить: такое успешно делается. О да. Наши ученые… конечно же, сразу скажу: я не беспристрастен, но все-таки наши ученые — лучшие во всем мире… М-м. М-м. Гм? Вот как? Это просто чудесно, сэр. Я очень, очень рад. Значит, вы передадите это другим преподобиям?.. Отлично. Отлично. И вы сразу же дадите мне знать? Огромное вам спасибо… Простите? Ну, они недешевы, но… О нет! Нет-нет-нет, сэр, мы даже и не думали выставлять вам счет! Для нас это честь, большая честь. Для нашей страны это дань почтения и уважения к Его Святейшеству… О, с удовольствием. Буду с нетерпением ждать… Да, и вам тоже самого доброго дня, сэр.

Глава 41

Бойтесь американцев, Лотос приносящих

Фа охотно согласился со своим новым лучшим другом, Президентом Америки, что это и вправду «изящное решение». Но генерал Хань был иного мнения, которое высказывал с всегдашней резкостью.

Министр обороны, брюзжа вот уже десять минут, метал громы и молнии по поводу «троянского коня», придуманного коварными американцами. Фа гадал: читал ли вообще Хань «Илиаду»[70]? И подозревал, что вряд ли.

— А еще, товарищи, нужно ли указывать производителя этой штуки? Этого так называемого спутника? Конечно, «Гроуппинг-Спрант»! Та же самая фирма, которая трудится над их мюонным оружием!

Фа и сам признавал, что это и впрямь очень неуместное совпадение. Но Президент США объяснил ему — искренне и убедительно, — что «Гроуппинг» — это фирма, производящая прежде всего именно спутники; а кроме того, у них как раз имелся «свеженький, готовый к запуску».

— Товарищ генерал, я регулярно поддерживал связь с Президентом США…

— Еще бы, — усмехнулся Хань, — мы все знаем — правда, товарищи? — что вы очень любите с ним беседовать. Он случайно не передавал всем нам горячий привет? А то мы уже начинаем ревновать!

Смех.

Нет, подумал Фа, не надо.

— Как я уже говорил, — продолжал он, — я поддерживал с ним постоянный контакт. И у меня сложилось убеждение, что он не меньше нас желает разрешения этой проблемы. А между тем наши товары стоят без дела в шанхайских доках. Огромные штабеля контейнеров растут все выше и выше. Вы хотите, чтобы они сравнялись с нашими небоскребами? Вряд ли это так.

— Это вас пусть заботит экспорт, — сказал Хань. — А меня заботит безопасность Китая.

Гул.

— Уверяю вас, товарищ генерал, — ответил Фа, — что безопасность Китая — это задача, которая волнует меня больше всего.

— Правда? Ну что ж, если это так, то я очень рад это слышать. — Хань оглядел всех присутствующих. — Товарищи, я не умею красиво говорить. Я не такой ученый оратор, как товарищ президент Фа. Я — человек простой.

Фа подавил стон. Ну вот, начинается: речь солдата-крестьянина. Сейчас мы услышим трогательный анекдот о том, как Хуа Гофэн[71] лично награждал его почетной медалью красной звезды за заслуги — за то, что он убивал всех этих северовьетнамских «собак».

— Но мою любовь к родине простой не назовешь.

Гул.

Фа подумал: Стоп. Где-то я уже это слышал. Это из речи какого-то американского политика… который украл это у другого политика — британского. Кажется, вокруг этого еще была какая-то шумиха? Нет, ничего не говори. Можно посмеяться над этим потом — с Ганом, в ванной, где мы с ним в последнее время проводим почти все свободное время. Тем временем словесный танк генерала Ханя продолжал громыхать и переть напролом.

— И этим красным крестьянским сердцем, — он постучал себя по грудной клетке, — которое бьется вот в этой груди ради Китая, я чую, что это — хитрая уловка со стороны американцев. Уловка, на которую мы не должны соглашаться, товарищи.

Гул.

Фа проговорил насколько мог спокойным тоном:

— Товарищ генерал, даже если бы мы все согласились, что дело обстоит именно так, — хотя я понимаю своим красным крестьянским умом, что это вовсе не так, — даже если бы все мы пришли к единодушному согласию, то что мы можем поделать? Или вы предлагаете мне позвонить американскому президенту и сказать ему: «Извините, но мы этого не допустим»? Да они же не нуждаются в нашем разрешении. Он лишь из вежливости решил нас поставить в известность о своих планах.

— А я подскажу вам, товарищ, — парировал Хань, — чтó ему следует на это ответить. Скажите ему, что, если они выполнят свой план и поместят этот оскорбительный предмет над китайской территорией, а мы уж точно не будем вдаваться в споры о том, является ли Тибетский автономный район китайской территорией…

Гул. О да, товарищ генерал, и мы того же мнения.

— …то Китай расценит это как нарушение своего воздушного пространства.

— Воздушного пространства? — переспросил Фа. — На высоте четырехсот километров над территорией Китая? Там уже и воздуха-то почти нет. В таком случае в нашем «воздушном пространстве», как вы это называете, уже находится множество спутников.

— Ну, тогда, товарищ, возможно, Китаю уже пора отстаивать свои законные права. — Генерал Хань обратился к остальным: — Разве небо над нами — не наше? Ведь оно же над нашей землей, верно?


— Ну, — сказал Ган под аккомпанемент Симфонии Водопроводных Кранов, как они с Фа называли теперь эти звуки, — вы сделали, что могли. Может быть, если бы спутник был изготовлен какой-нибудь другой компанией…

— Разумеется, это обстоятельство отнюдь не помогало делу. Меня чуть не стошнило, когда он пустил в ход свое солдатско-крестьянское красноречие. Однако надо отдать должное старине: он ведь протащил в зал заседаний «троянского коня»! Я-то, болван, этого даже не ожидал. — Фа рассмеялся. — «Бойтесь американцев, даже Лотос приносящих». Какой долговечный образ — этот греческий конь! Ему уже три тысячи лет. Хотя Китай, конечно, еще старше. Ну что ж, бесполезно проливать слезы. Здесь и так слишком много воды. Если бы я был председателем Центрального военного комитета, то я бы его переломил. Но если я попробую это сделать сейчас, то, как знать, чем это обернется?

Фа приблизил свой стакан к стакану Гана: тот его поднял.

— Теперь пришло время для вашей лозы. Или она зацветет… — звяк — или нас ждет гибель.

Ган задумался.

Глава 42

Чудесная кожа

— Знаете, Барн, я немножко нервничаю, — сказал Фэнкок, — как будто на свидание собираюсь.

— Так оно и есть, — сказал Стрекер, — да еще с какой шикарной дамой! У меня такое чувство, словно я опять отправляю своего сына-подростка на школьный бал. Вы все свои реплики запомнили?

— Да. Я репетировал. Сегодня утром повторял их вслух в ванной комнате, а тут вошла Дороти и кое-что услышала. Она не знала, что и думать!

— Главный официант уже подмаслен. Он усадит вас за угловой столик, там очень мило и уютно. Столик заказан на имя некоего «Плимута». Я подумал, вы это оцените.

— Очень предусмотрительно. Благодарю.

— За столиком наискосок, вправо от вашего, будет сидеть молодая парочка. Новобрачные. Они будут миловаться, ворковать и фотографироваться по случаю своего праздничного вечера в Вашингтоне, округ Колумбия. Это мои люди.

— А у китайцев там тоже будут свои люди?

— О да, — ответил Стрекер. — Потому-то и нужно было, чтобы вы позвонили своей даме на работу и пригласили ее. МГБ прослушивает все ее телефонные разговоры. Но, чтобы все выглядело чин чином, после вашего звонка она все равно позвонила сама в МГБ. Чтобы доложить о контакте. Так что ресторан будет оцеплен китайцами со всех сторон. Ну, и нами, конечно, тоже. — Стрекер рассмеялся. — Да, там, вокруг ресторана «Старый рыболов», микрофонов будет установлено больше, чем на студии звукозаписи! И вы будете выступать в прямом эфире.

Фэнкок задумался.

— Ну, теперь я нервничаю еще больше.

— Вы отлично справитесь. Только не переиграйте. Это все-таки не «Гамлет». Просто будьте самим собой, эдаким чванным бостонцем, и успех гарантирован. И помните — никаких подробностей о том, что находится там, в конверте, который вы ей передадите.

— Вы мне об этом уже говорили. Дважды.

— Просто молча передайте ей конверт. Можете слегка повести бровью. Уж это-то вам легко будет сделать. Скажите что-нибудь короткое, например: «Должен заметить вам, мисс Чан, что мы жестоко разочарованы. Великие державы так себя не ведут». Позаносчивее.

— У меня совсем не такой голос и выговор.

— Да? Странно, я-то думал, что умею вас точь-в-точь копировать. Ну хорошо, пора в путь-дорогу. С машиной-то справитесь?

— Барни. Я умею водить.

— Я просто подумал, может, вы уже отвыкли? В последнее время вас повсюду шофер возит.

— Благодарю, как водитель я в отличной форме.

— Ну, хорошо тогда. И помните: страна сейчас зависит от вас.

— Именно так нам говорили перед тем, как высадить на берегу в Инчхоне. Ну, будем все-таки надеяться, что сейчас все обойдется лучше.

— Рог?

— Да?

— И никаких заигрываний с ножками под столом.

— Постараюсь держать себя в руках.


Через три часа Фэнкок снова сидел в своем кабинете вместе со Стрекером. Они пили виски восемнадцатилетней выдержки.

— Она и впрямь прелесть. Чудесная кожа.

— Ну вот, а я что вам говорил?

Стрекер вынул из кармана цифровой диктофон и положил его на кофейный столик.

— Хотите освежить в памяти свое выступление?

— Ну, не целиком.

— Тогда парочку самых ярких мест.


Я очень благодарен вам за то, что вы согласились встретиться со мной.

Рада помочь. Сейчас трудное время для обеих наших стран.

В обычных обстоятельствах я бы передал это послу Дину, к которому отношусь с большим уважением. Но, учитывая чрезвычайно деликатный характер этого материала, не говоря уж о его потенциальной взрывоопасности, я счел возможным уладить это дело, обратившись к нетрадиционным каналам.

Понимаю. Нечто похожее происходило и во время Кубинского ракетного кризиса.

Да. И это дало хорошие результаты. На что я очень надеюсь и в данном случае. Хотя, должен вам сказать, мисс Чан, мое правительство крайне разочаровано. Я здесь не для того, чтобы читать нотации. Но великие державы так себя не ведут.


Стрекер нажал на кнопку «Выключить».

— Очень мило, Рог. «Крайне разочаровано». Вы произнесли это тоном строгого директора школы.

— У меня был соответствующий опыт.

Снова: «Включить».


Когда вы ознакомитесь с содержимым этого конверта, вы поймете, почему я не стал вовлекать в это дело посла Дина.

Почему же?

Посол Дин работает в вашем посольстве. Ему было бы сложно, даже, наверное, невозможно скрыть эту информацию от глаз вашей службы безопасности, МГБ.

Я не разбираюсь в таких вопросах. Я ведь торговый представитель, как вам известно. Мистер Плимут.


«Стоп».

— Да она же с вами кокетничала. Кокетничала! Думаю, вы пришлись ей по душе.

Снова: «Включить».


Да, как бы то ни было, я надеюсь, что вы постараетесь передать эту информацию в нужные руки, мисс Чан. От этого многое зависит. Мы надеемся — мы очень надеемся, что это не было организовано вашим правительством. Если и было… но будем все-таки надеяться, что нет.


— А ваши люди сумели установить, кто там был из китайских агентов?

— Ну конечно. Они сидели за столиком наискосок, влево от вашего. Две женщины, не азиатки, лет тридцати с небольшим, в деловых костюмах, с челками и хвостиками. Под челками у них были окуляры — такие, знаете, какие бывают у голландских архитекторов.

— Я их не заметил.

— Правильно. Вы и не должны были их заметить.

— Ну, а что теперь?

— Ну, — Стрекер взглянул на свои наручные часы, — как раз сейчас, наверное, очаровательная дама, с который вы сегодня встречались, находится на конспиративной квартире МГБ в Бетесде и передает содержимое конверта, полученного от вас, в пекинский штаб МГБ в зашифрованном виде, через спутниковый канал связи. У нас сейчас одиннадцать часов вечера, значит, там, в Пекине, — одиннадцать часов завтрашнего утра. Думаю, меньше чем через час информация ляжет на стол товарища министра Ло. И вот тогда-то он капитально наложит в штаны.

Фэнкок поморщился:

— Барн!

— Прошу прощения, — сказал Стрекер. — И вот тогда-то он обосрется от страха.

Барн снова поморщился.

— Значит, вы надеетесь на то, что он не сразу оповестит Чжуннаньхай и Постоянный комитет, будет некоторое время скрывать?

— Чем дольше, тем лучше. Он конечно же сразу раскусит, что это такое, но все-таки для порядка сначала будет собираться с мыслями. Я бы на его месте так же поступил.

— А когда вы намерены опубликовать фотографию?

— Те влюбленные голубки были очень милыми, правда? Представляете, как они обрадовались, когда, обернувшись, увидели за соседним столом Роджерса П. Фэнкока, главу национальной безопасности США, собственной персоной, да еще в компании той китаяночки, которую все время показывают по телевизору! Ну, допустим, они проснутся завтра в девять часов утра. И поместят этот снимок на свою страничку в Facebook — и припишут рядом: «Смотрите, кто вчера вечером сидел рядом с нами в ресторане ‘Старый рыболов’! Кто-нибудь знает, кто такая эта китаянка? У нее такое знакомое лицо».

— Ну, а поскольку Facebook — это Facebook, то они получат кучу ответов от разных друзей и знакомых, которые напишут им: «Это же мисс Чан — торговый представитель Китая, которая вечно выступает по телевизору». А когда влюбленные птички увидят это, они скажут: «Вот это да! Тогда мы отправим эту фотографию в нашу местную газету, домой!» Так они и сделают, а потом редакция «Питсбург-пост-газет» подумает: «Ого, какая милая сенсация», — и разместит снимок на своем веб-сайте. Ну, и представим себе, что сейчас десять утра у нас — и десять вечера в Пекине. И вот появляется фото с Роджерсом П. Фэнкоком и Винни Чан, ужинающими вместе… Я так думаю, дальше все разнесется фантастически быстро, как вирус, правда? Пройдет, скажем, еще час… и фото попадется на глаза послу Дину. А сами знаете, как злятся послы, когда что-то творится у них за спиной? Ну, дальше, в Пекине наступает полночь — и Дин звонит в Пекин, в Министерство иностранных дел, и кричит в трубку: «Какого черта? Что происходит? С какой стати глава национальной безопасности США встречается с Чан?»

— Ну, а если нам повезет, то к тому времени товарищ Ло будет по-прежнему молчать о так называемых свидетельствах. Таким образом, он уже в течение двенадцати часов будет держать полученную информацию в секрете от партийной верхушки, ни о чем не извещая. И вот теперь уже начнет трезвонить его телефон, и ему поступит приказ: живо явиться с повинной в Чжуннаньхай и объяснить, какого черта он молчал как рыба.

— Ну, это, конечно, желаемый сценарий развития событий, — заключил Стрекер. — Никогда ведь заранее не знаешь, как все на самом деле обернется. Но у меня почему-то добрые предчувствия. Может, на меня так действует это ваше великолепное виски? Оно что — тоже приплыло сюда на «Мэйфлауэре»? Или вы отправили его еще раньше — вместе со слугами?


Посол Дин позвонил министру иностранных дел Ву Феню в час дня по вашингтонскому времени — в два часа ночи по пекинскому. Министр иностранных дел Ву счел дело достаточно серьезным, чтобы сразу же позвонить в Чжуннаньхай президенту.

Президент Фа, притворившись, будто звонок разбудил его, выслушал то, что сказал ему министр иностранных дел. Он велел Гану созвать чрезвычайное заседание Постоянного комитета и назначил его на семь часов утра. Точная причина пока не оглашалась. Получалось, что к семи часам утра товарищ Ло уже в течение двадцати часов скрывал от всех информацию, которую Фэнкок передал Чан.

Глава 43

Фальшивка чистой воды

Министр Ло сидел на своем стуле, держа спину как никогда прямо. Фа и остальные члены Постоянного комитета молча слушали его изложение событий. Когда Ло закончил, Фа не говорил ни слова почти целую минуту, как будто пытался осознать всю сложность ситуации.

— Значит, вы говорите, товарищ, что получили это донесение от товарища Чан в полдень?

— Да.

— И вы об этом сразу не известили меня или Комитет?

— Я ведь уже объяснил, товарищ: я счел необходимым проанализировать этот материал, прежде чем довести до вашего сведения. И сообщить в Комитет.

Фа пристально посмотрел на него.

— Но ведь и прошлой ночью, когда мне позвонил министр иностранных дел Ву, вы все еще не ввели меня в курс дела.

— Я продолжаю повторять, товарищ, — сказал Ло с нотками легкого нетерпения, — я вел расследование. И не стоило…

— Действительно, вы продолжаете это повторять. Однако… умалчивать о сведениях, имеющих такую важность, почти… двадцать часов? Такое промедление кажется мне необъяснимым.

Ло нарочито небрежно ответил:

— Товарищ, единственное, что здесь «важно», — это наглость американцев, которые пытаются подложить нам свинью.

Фа снова уставился в лежавшую перед ним папку. А потом сказал:

— Я бы хотел снова просмотреть видеоматериал, снятый в больнице.

На большом настенном мониторе опять появился видеосюжет, длившийся семь минут сорок шесть секунд. Возле двери больничной палаты, в коридоре, стояли агенты тайной службы и тибетские агенты безопасности. К ним приблизился мужчина в белом врачебном халате, с бейджем на груди. Агенты прочитали надпись на нем. Он кивнул им и вошел в палату. Через шесть минут он вышел из палаты. Хотя невооруженным глазом трудно было разглядеть, но при внимательном просмотре видеозаписи можно было заметить, что у мужчины обезображена мочка правого уха, а на правой руке нет безымянного пальца.

— Ну, а теперь — результаты вскрытия… — начал Фа.

Ло прервал его:

— Фальшивка чистой воды! Почему это им понадобилось целых двенадцать дней на то, чтобы установить, был он отравлен или нет? Речь-то шла о персоне ого-го какой важности.

Фа прочитал лежавший перед ним документ.

— Судя по тому, что тут написано, первоначальный токсикологический анализ был получен с возможными ложноположительными результатами, указывающими на содержание наркотиков. В частности, кокаина. И тогда они… — Фа зачитал вслух: — провели повторный токсикологический анализ, обратившись к другой среде — глазной жидкости. Этим и объясняется задержка. Знаменитость тут ни при чем. Наука ведь идет своим путем, ей безразлично, кто ты — вельможа или пахарь.

Фа продолжил чтение:

— «Обширное геморрагическое изменение левого полушария в зоне передней церебральной артерии… удар… содержание в водной жидкости барбитуратов, кокаина и бензодиазепина».

Он оторвал взгляд от бумаги.

— Для моего понимания это слишком сложно — много терминов. Но из заключения ясно: его отравили.

— А зачем нам это нужно?

Фа поглядел на Ло.

— Товарищ, ведь вы сами, лично, предлагали мне прибегнуть к такой мере месяц назад.

— Ситуация тогда была другой. А никому из присутствующих здесь не приходит в голову, что это ведь очень удобно — что об этом якобы имевшем место убийстве известно только нам и главе национальной безопасности Фэнкоку? Ну и, разумеется, вашему доброму другу, американскому президенту. А?

— Осторожнее, товарищ. Вы не вправе бросаться оскорблениями.

— А разве вы не видите, что это нас самих сейчас оскорбляют? — Ло уже перешел на крик.

Фа снова обратился к бумагам.

— Теперь о том, почему все это осталось тайной. Согласно этому сообщению, когда был подготовлен окончательный доклад о результатах вскрытия, больница предупредила ФБР. ФБР изъяло этот документ и видеозапись, сделанную камерой слежения, и направило доклад генеральному прокурору. Тот доложил о деле напрямую президенту. Президент и глава нацбезопасности Фэнкок решили избрать следующий способ действий: передать материалы не послу Дину, а товарищу Чан, в надежде, что она передаст это нам напрямую, минуя МГБ. Однако она, будучи хорошим агентом МГБ, передала его напрямую своему начальству — вам, где он и пролежал почти сутки. До тех пор, пока посол Дин не узнал о тайной встрече Фэнкока с Чан, и то благодаря какому-то туристу, который сфотографировал их.

— Товарищ, отвечу вам в последний раз: я считал своей обязанностью изучить дело, прежде чем представлять на ваше рассмотрение. Это же уловка, обман — разве вы не видите? Это же очевидно. Только болван может на это клюнуть. Такой болван, как вы!

Фа строго уставился на Ло и ответил спокойным тоном:

— Вы, похоже, очень расстроены, товарищ. Ну, а я, надеюсь, все-таки не оказался болваном. Хотя признаю — да, сам я не способен решить, подлинны эти свидетельства или сфабрикованы. Мне представляется, что единственный выход — провести полное расследование. — Он оглядел сидевших за столом. — Вы согласны с моим мнением, товарищи?

— Расследование? — переспросил Ло. — Только у МГБ имеется полномочие расследовать подобные дела.

— Нет. Мы должны следовать правильной партийной дисциплине и всем положенным процедурам. Такое дело должно быть отправлено в Центральную дисциплинарную инспекционную комиссию. Именно она является «Хранителем Единства Партии».

Фа обратился к остальным членам Комитета:

— Товарищи, что скажете вы?

Все, кроме Ло и Ханя, кивнули.

— Вот и отлично. Дело требует безотлагательного рассмотрения.

Министр иностранных дел Ву спросил:

— А что мне сказать послу Дину?

— Ничего. За пределами этого помещения никто не должен ничего слышать об этом. — Фа задумчиво вздохнул. — Мне придется как-то известить американцев, что мы получили то, что они нам передали. Я ясно дам им понять, что мы не верим в подлинность этих документов. И что мы проводим собственное расследование. Вы согласны, товарищи?

Через час Фа и Ган сидели со своими стаканами виски и слушали Симфонию Водопроводных Кранов.

— Товарищ заместитель главного инспектора Цзэнь лично займется расследованием, направленным в ЦДИК? — спросил Фа.

Ган кивнул.

— Это условие было оговорено адмиралом Чжаном.

— Но разве это не известно? Про Ло и внучку Цзэня?

— Внучатую племянницу. Нет, все учтено. В то время Цзэнь был чиновником совсем младшего ранга. А Ло возглавлял Четвертое бюро. Цзэнь боялся, что Ло будет мстить, и это только усугубит беду. Поэтому он ничего не предпринимал. После того, как девушка выписалась из больницы, ее отправили за границу. Сейчас она в Германии. Замужем. Все это — давняя история, сунутая под ковер. Но только не для товарища Цзэня. Я полагаю, он будет проводить расследование с большим рвением. Ну, а что касается Ло, — согласно стандартным правилам ЦДИК, он вообще не будет посвящен в то, кто именно занят экспертизой. Все допросы будет проводить заместитель Цзэня. Причем — я полагаю — со всей суровостью.

— Да, — сказал Фа. — И все-таки, великие державы так себя не ведут — верно?

— Абсолютно верно.

Фа открутил крышку с бутылки.

— Еще?

— Почему бы нет?

Глава 44

Звяк-Звяк, Бум-Бум

Окна спальни задребезжали от грохота взрыва. Энджел подпрыгнула на кровати.

— А это еще что такое, черт возьми?

Жук рассеянно поднял глаза от книжки с иллюстрациями, лежавшей у него на коленях.

— Мм?

— Что это за звук? Только не говори мне, что ты не слышал.

— А, это? Ребята, наверное. На следующей неделе — Геттисберг, и на сей раз они намерены разгромить северян. — Жук опять погрузился в книгу.

— Звуки будто в военной зоне, — сказала Энджел.

— Ну, тогда ты должна здесь чувствовать себя совсем как дома.

— Барри там, с ними.

— Ну да, болтается среди солдат и палящих пушек. По-моему, здесь настоящий рай для детей. Эта книга… просто потрясающая.

— Ты что, еще одну таблетку принял? Они же вроде кончились.

— Нет, — ответил Жук. — Я не чувствую боли. Наоборот, мне очень хорошо.

— Я совсем не так представляла себе тихие выходные за городом.

— Ты же сама хотела приехать. И вот ты здесь. Так что проникайся настоящим моментом.

Жук глаз не мог отвести от фотографий в книге. Дворец Потала, величаво венчающий собой утес, пики Гималаев… это походило на огромные каменные ступени, ведущие на небеса. Лестница на небо. Что-то в этом есть знакомое… ах да, «Лед Зеппелин». Какие необычные чувства, наверное, должны посещать человека, который оказывается там, в разреженном воздухе, и проходит путем монахов и лам. Жук мысленно рассмеялся. Ну, нет, друг мой, Жуку Макинтайру не выдадут туристическую визу для посещения Тибета. И вдруг при мысли об этом он испытал безмерную грусть.

Он вздохнул и перевернул страницу. Да, именно это он искал: ступы, куполообразные гробницы лам. Ого, вот это да!

— Энджел.

— Что? — обиженным тоном отозвалась Энджел, не поднимая глаз от своей книги — биографии генерала Кертиса Лемея[72].

— Ты только погляди. — Он показал пальцем. — Это — ступа тринадцатого Далай-ламы. На нее ушло больше тонны чистого золота!

— Ну надо же! Не думала, что ламы так падки на цацки! — фыркнула Энджел.

— Гм! Мне кажется, самим ламам роскошь безразлична. Скорее, это обычай тибетцев — они хотят таким образом почитать своих святых. Погляди. Еще они выстроили посвященную ему пагоду. Она сложена из двухсот тысяч с лишним жемчужин.

— Да уж — наверное, он был жуть каким святым.

Окна спальни сотряс новый взрыв.

Энджел отложила книгу.

— Это невыносимо. Сделай же что-нибудь.

— Я уверен: если ты попросишь их прекратить — они послушаются.

— Я не собираюсь туда идти. Они меня ненавидят. Было очень мило со стороны твоего братца рассказать им, что я обозвала их идиотами. Теперь они смотрят на меня так, как будто я…

— Дьявол? Нет, — улыбнулся Жук. — Разве ты можешь быть дьяволом? Тебя же зовут Ангелом.

— Жук, ты разговариваешь как настоящий зомби. Ты точно не принимал те таблетки?

— Я их не принимаю уже два дня. Но, знаешь, это очень странно. Я и правда чувствую себя будто под таблетками. Я ощущаю такое… трудно описать. Удовлетворение.

— Очень рада за тебя.

— Погляди вот на эту. — Он снова ткнул в страницу. — Она сделана целиком из сандалового дерева и покрыта восемью тысячами двумястами фунтами золота. Ого! Это сколько же… четыре тонны золота? Но в ней всего-то восемнадцать тысяч шестьсот восемьдесят жемчужин. Маловато даже для приличного ожерелья. — Жук хихикнул.

— По сравнению с этими ламами, — сказала Энджел, — Папы Римские эпохи Возрождения — просто беженцы-«оуки» времен Великой депрессии. Те еще мошенники!

— Не надо так говорить. Тебя же зовут Ангелом. Вот и веди себя по-ангельски.

— Золото, жемчуг! Разве Будда пил не из деревянной чашки? Что за путь они проделали от той деревянной чашки до этих гробниц, которые выглядят так, будто их Тиффани украшал?

— Кое-кто сегодня утром в чудесном настроении.

— Извини, но у меня очень низкий порог терпимости, когда речь идет о лицемерии. Все они одинаковы, эти религии! Все начинается с какого-нибудь помешанного, который бродит себе по пустыне и бредит, — но те помешанные хоть нищими были. Кому-то из них даже приходили в голову неплохие идеи — вроде «Око за око».

— «Око за око»? — рассмеялся Жук. — И это ты называешь «неплохой идеей»? А как насчет «Блаженны нищие» или «Возлюби ближнего своего»?

— Все это — оксиконтин для народа. Все они одинаковы. Помешанный делает почин — а лет через сто появляются священники, муллы, раввины и так далее, и они изобретают всякие правила: кого пускать в рай, а кому — отрубать руки. Ну, а сами тем временем возводят себе золотые гробницы. Да еще с инкрустациями жемчугом. А ты сейчас поднимаешь все это на новый уровень — пытаешься создать для него ступу-спутник стоимостью в двести миллионов долларов. Его нужно назвать Далай-ламой-Четырнадцатым-Солнечным. А тебя должны сделать почтенным ламой.

Жук задумался, Спутник… ступа… ступа-спутникспута-ступник…

— А запуск, — добавил он, — обойдется еще в сорок пять миллионов.

— Не могу поверить, что Чика Девлина жаба не душит.

— О нет, — сказал Жук, — Чик сейчас — очень счастливый человек. Ты посмотри, как разрекламировали «Гроуппинг»! Ведь не каждый день о нас — об исполнителях заказов оборонного ведомства, о разжигателях войны — столько пишут в прессе! Нет, Чик на седьмом небе от радости. Он попросил меня придумать какое-то подходящее название. Вот я и читаю эту книгу. Для вдохновения. И она действительно меня вдохновляет. — Голос Жука мечтательно умолк. — Мне так жаль, что я не был с ним знаком. Он был таким поразительным человеком. Таким кротким. А сколько несчастий ему выпало!

— Ну, может, ты с ним еще в следующей жизни пересечешься. Вы оба перевоплотитесь в панд. Он будет Пандой Звяк-Звяк, а ты — Пандой Бум-Бум.

— Откуда в тебе столько цинизма? Разве ты несчастна?

— Ну, что тебе сказать? Если ты начал западать на эту дрянь, значит, тебе недостает цинизма.

— Да, пожалуй, тебе может показаться, что это так. А вот я после того, как попал в катастрофу, ощутил это странное желание: не вмешиваться ни во что. Жить самому и не мешать жить другим. Прощать. Например, — улыбнулся Жук, — я знаю, что это ты рассказала репортеру из «Вашингтон пост» о том, что провела ночь со мной в «военно-промышленном дуплексе». Но, как видишь, я из-за этого не взбесился. И даже не упоминал об этом до сих пор. И даже сейчас не злюсь на тебя.

Энджел как-то неловко взглянула на Жука.

— О чем это ты говоришь? Зачем мне было стучать на тебя какому-то журналисту?

Жук улыбнулся.

— Затем, чтобы Минди от меня ушла и освободила для тебя место. Но, знаешь, она бы все равно меня бросила — почти наверняка, если узнала бы, что я сутками напролет трудился с тобой ради отмены международных конноспортивных состязаний. Сколько в этом иронии, правда? Я тебя не критикую, но все-таки с твоей стороны было не очень-то хорошо разрушать мой брак. — Жук рассмеялся. — Что я говорю! «Я тебя не критикую». Конечно же критикую. Ну, я ведь сам с тобой переспал — так что вряд ли я имею право тыкать в тебя пальцем. Карма! Ее просто так не перехитришь, верно? Я одного не могу понять: отчего я чувствую себя таким… счастливым? Ну, ладно. К чему все эти вопросы?

— Это была не я, — заносчиво сказала Энджел, не глядя ему в глаза.

— Конечно же ты, дорогая, больше-то некому. Я проводил тебя тогда в подземный гараж, мы спустились на лифте, который находится прямо рядом с моей дверью. Ты села в машину. С затемненными стеклами. Так что ни одна живая душа не видела, как ты уезжала. Я бы, наверное, вычислил это и раньше, если бы не мой небольшой лобовой диалог с оленем. Несчастный олень! Надеюсь, он не страдал.

Тут Энджел взорвалась.

— Олень? То ты обвиняешь меня в том, что я разрушила твой брак. То хнычешь о каком-то олене! Да хрен с ним, с твоим оленем! И хрен с тобой тоже!

— Это немного грубовато, но я безоговорочно прощаю тебя. — Жук хихикнул. — Извини. Я понимаю, это, наверное, звучит весьма снисходительно.

— По-моему, ты просто бредишь. Не знаю, из-за чего — из-за этой аварии или из-за этой дурацкой религии, — но ты изменился. Ты стал какой-то странный.

— Очень надеюсь, что это так. Я только сейчас начинаю сознавать, каким ужасным человеком я был.

— Раньше ты был намного интереснее.

Жук задумался.

— Может, ты и права. Это всегда сложная задача: как бы не превратиться в зануду? — Жук рассмеялся. — То, что для одного — внутренний покой, для другого — кошмарное соседство за обеденным столом.

Раздался еще один взрыв, за которым последовал какой-то свист и резкий металлический лязг. С улицы донеслись звуки отдаленного веселья и пронзительный визг — Клич Повстанцев.

— Ладно. Все ясно. А это что еще за чертовщина?

— Да просто Бьюкс нашел на свалке этот промышленный бойлер. Ну и парень! Приволок его через лес на наше поле. И теперь они с ребятами используют его в качестве мишени. Им нравится звук, с которым их пули Минье ударяются об эту штуковину. Ну, а судя по звуку, я бы сказал, что прямо сейчас они тренируются стрелять по нему из артиллерийских орудий. Прокричим ура пятьдесят шестому полку!

— Всё. Я пошла за Барри.

Энджел выбралась из постели, с сердитым видом натянула лосины и рубашку и выскочила из комнаты.

— Передай от меня ребятам, что они молодцы, — сказал Жук ей вдогонку.

Он просто глаз не мог отвести от этих роскошных, завораживающих страниц. А потом ему пришло в голову название: «Ступник-14». Отличное, подходящее к случаю имя — прямо-таки сплав теологии с технологией. Да. Нужно будет поблагодарить Энджел за то, что она невольно подсказала ему эту идею.

Энджел. Он ощутил прилив эйфории и ясности. Бедная Энджел, подумал он. Такой несчастный водоворот гнева и негативной энергии. Сидя рядом с ней на кровати, Жук ощущал исходившие от нее волны — темные вибрации. Как-то это неправильно — ведь у него-то на душе такой мир, несмотря на то, что рядом летают пушечные ядра. Он рассмеялся. Ох уж эти ребята. Безобразники!

Жук перелистывал страницы книги. И вдруг он услышал чей-то голос. Как будто… иностранный. Он поднял голову, чтобы проверить — не вошел ли кто.

Но рядом никого не было.

Он снова обратился к книге — и снова услышал тот странный голос. Опять поднял голову. Никого.

И тогда он понял, что этот голос — его собственный. Но что же он произносит?

Да, конечно — ту самую мантру: ом мани падме хум. Странно, что он вдруг вспомнил ее. А еще удивительнее, что звучала она так, словно произносил ее кто-то другой, а не он сам. Он смутно припоминал, что натыкался на нее, когда проходил молниеносный курс тибетского буддизма. Это была мантра… Ченрезига, Владыки Любви, тибетского бодхисатвы сострадания. Странно. В тот раз она показалась Жуку какой-то жеманной и глупой. Ого — вот оно, опять!

Ом мани падме хум.

Произносить эти слоги было приятно.

Ом мани падме хум.

Он произносил это вслух, снова и снова. Возникало такое ощущение, будто он делает себе массаж ума. От этой фразы он расплывался в улыбке. Его голосовые связки вибрировали, как трубы органа. Становилось щекотно!

Ом мани падме

— Какого хрена ты тут поешь?

— …хум?

На пороге комнаты стояла Энджел, уперев руки в бедра: белокурая хмурая богиня.

— Ты что — молитвы распевал? — требовательным голосом спросила она. — Черт возьми, ты что — правда молился? Боже мой. Пожалуйста, скажи мне, что я ошиблась. Ну, скажи же.

— Но я действительно пел. И ты попробуй. Это просто восхитительно. Повторяй за мной: Ом мани

— Нет! — Энджел прикрыла уши ладонями. — Нет, нет, нет и еще раз нет. У меня совсем не то настроение, чтобы петь молитвы.

— Но ты расслабишься, дорогая. Ты вся как будто в тугую пружину закручена. Можешь, конечно, попробовать много раз повторить Рэндольф, но я не уверен, что эффект окажется тем же самым. А кстати — раз уж мы заговорили начистоту: кто такой этот Рэндольф?

В глазах Энджел показалось жестокое торжествующее выражение.

— Это имя, которое я дала своему вибратору.

Жук обдумал эту информацию. Задумчиво кивнул.

— А я думал на Рэндольфа Черчилля или Рэндольфа Скотта[73]. Что ж, — улыбнулся он, — надеюсь, я был на должном уровне.

— Знаешь, что делают эти кроманьонцы, которых ты называешь «ребятами»? Помимо метания ядер в бойлеры? Они учат моего восьмилетнего малыша свежевать опоссума.

— Вот это да!

— Да-да, «вот это да»! И он весь вымазан опоссумьими кишками. А потом он со своими очаровательными новыми друзьями собирается его жарить. Откуда такой рецепт? Из «Кулинарной книги выживания» Марты Стюарт[74]?

Жук ощутил волну очень темной энергии, как будто ему в самую душу выстрелили из «Тазера». Он подумал: Интересно. Откуда же это взялось? И ответ пришел к нему с