Книга: 50 & 1 история из жизни жены моего мужа



50 & 1 история из жизни жены моего мужа

Екатерина Великина

50 & 1 история из жизни жены моего мужа

ПРО ГЕНЫ И ИНФАНTИЛИЗМ

Знаете, что может быть страшнее «папы на хозяйстве»? Правильно, самое страшное для хозяйства – это мы с моим мамахеном в паре. Загадим, изломаем и устряпаем любые угодья неограниченной площади, а потом рассядемся на обломках и будем плакать и жаловаться на злую судьбу.

Несмотря на то что в Москве мы обрели статус не «приезжих», но «вернувшихся», жизнь наша напоминала плавание двух лягушек в кувшине с молоком. Разница лишь в том, что в одноименной присказке первая лягушка взбивала масло и выпрыгивала наружу, а в нашем случае обе лягушки дохли, только вторая премерзко пела, перед тем как опочить.

Я обустроилась достаточно быстро. В первый же день, выйдя в магазин за шоколадкой и вернувшись с парой телефонных номеров от новоиспеченных кавалеров, я поняла, что сладкое, кока-кола и кинотеатры с баланса снимаются навсегда.

В отличие от меня у матушки с женским половым гормоном не поперло, и оттого пришлось крутиться. До сих пор вспоминаю советы «опытных москвичей», железными граблями прошедшихся по нашим ушам.

«А вот почему бы тебе, Галочка, не начать шить?» Вообще-то я знаю идеальный ответ на этот вопрос. Потому что авоськи – никому не нужный товар. Но Галочка была и есть женщина увлекающаяся, а оттого мы теперь к авоськам прикладываем диплом от «Бурды». Правда, они по-прежнему никому не нужны, но все-таки…

«А вот отчего бы тебе, Галочка, не заняться бухгалтерией?» Кстати говоря, и на этот вопрос я тоже знаю ответы. Во-первых, потому что у нас каждый четвертый бухгалтер, а каждый третий – жена бухгалтера, а все первые и вторые наверняка бухгалтерские отродья. Во-вторых, стать бухгалтером в сорок с хвостиком, после двадцати лет стажа в геофизике, – это как если бы я решила подработать флористом: так смешно, что даже тошно. Но Галочка чрезвычайно любила доводить задуманное до конца, а оттого мой курсовик по бухучету был писан вовсе не студенткой Катечкиной, а бухгалтером черт-знает-какой квалификации. Больше диплом не пригодился нигде.

«А вот, может, тебе обратиться на биржу труда?» Как сейчас помню – возвращается, спрашивает:

– Кать, а чего ты думаешь, если я буду работать в собесе?

– Думаю, ссучишься на десять лет раньше срока, – ответила ей я.

После собеса были обувной магазин, контора, торгующая чипсами, и даже какой-то склад бытовой химии. Но наконец неплохая работа была найдена, и трудоустройство осуществилось.

Зарабатываемых денег хватало на «пожрать», купить кой-чего из одежды, но категорически не хватало на ремонт квартиры. Хатенка нам досталась самая что ни на есть расписная: трехкомнатная хрущоба с проходной, подсобкой, лыжами на балконе и парой бабуля-дедуля (мамины родители), к тому времени уже подававшей на развод и оттого занимающей две единственные изолированные комнаты. Жили весело: дедушка бомбил Берлин, бабушка шкварила котлетки, мать работала, а я училась, попутно дегустируя палево в подъездах и озвиздюляясь от всех троих одновременно.


Переломный момент настал, когда я завела себе первого приличного жениха.

– Ну что это такое, мамочка, я даже домой никого привести не могу! – плакалась я родительнице. – Это ведь так ну никогда замуж не выйдешь!

– Не переживай, отправим дедушку на дачу, – утешала меня мама.

– Да, но, помимо дедушки, у нас есть еще ванная и кухня… и вон лыжи на балконе торчат… это прям мещанство какое-то…

– Может, чуть-чуть отремонтируем, – предложила мама. – Подшаманим малость… ну так, чтобы чистенько было…

На самом деле «шаманить» – самое удачное определение для того, чем мы занялись. Ремонт нужно делать тогда, когда у тебя есть деньги. Причем желательно, чтобы денег было как можно больше. На худой край, можно провернуться самостоятельно, но для этого, помимо денег (которые все равно нужны), требуется еще и умение.

Шаманить – это когда у тебя нет ни того ни другого, а вместо серого вещества – столярный клей.

Решено было начать с ванной. На многое не размахивались – размахнулось само.

– Ты сначала попробуй отмыть плитку, – сказала мне мама и всучила тряпку. – Может, когда грязь ототрешь, оно и ничего будет.

– Ага, может, под грязью найдем Мону Лизу, продадим и разбогатеем, – грустно отозвалась я и отправилась в помывочную.

Первый же взмах губки решил исход дела: точно косточки домино, плитка поехала вниз, пребольно звезданув мне по ногам, и через три секунды у нас настала Помпея. Прибежав на грохот, мама помогла мне выбраться из-под обломков, после чего мы одновременно чиркнули зажигалками и заплакали. Денег на новую плитку и непьющего плиточника у нас не было, а покрасить стену возможным не представлялось: от старой плитки на поверхности остались некрасивые разводы цемента, которые никак не желали отдираться.

До кучи выяснилось, что кухонные стены (второй пункт нашего плана) может спасти только строительная гиря, но никак не три рулона обоев: лунные ландшафты бумажкой не прикроешь.

Совет в Филях продолжался четыре дня, на пятый дедушка вернулся с дачи и обложил нас трехэтажным, а на шестой мы отправились на строительный рынок за Чудом. Как это всегда бывает у неудачников, нам повезло, и Чудо было найдено, Аж в количестве двух штук.

Если вы никогда не клеили на стены пластиковую потолочную плитку 50 х 50, то вы ни черта не понимаете в этой жизни.

В плитке было всего две прекрасности: во-первых, сходная цена, а во-вторых, очень простой способ присобачивания.

– Берете плиточку, берете клей, давите клей на плиточку, прикладываете ее на потолок и отпускаете.

– Скажите, а на стены ее клеить можно? – поинтересовалась мама.

– Ну, наверное… Отчего же нет?.. – туманно ответил ей торговец. – Только купите к клею пистолет.

После непродолжительного торга мы приобрели достаточное количество плитки для покрытия стен и потолка (чего уж там мелочиться) и две упаковки клея. Пистолет не взяли по причине дороговизны и сложности конструкции.

Чудо номер два было найдено в рядах обоев.

– Жидкие обои – это последнее достижение человечества. Высыпьте порошок в ведро, разведите его с обычным клейстером и полученную массу разровняйте по стене.

– О! Это как раз то, что нам нужно, – сказала мама и подняла палец вверх. – Этими жидкими мы как раз законопатим дыры на стенах.

– Наверное, законопатим, – радостно согласилась с ней я.

Вернувшись домой, мы вторично выперли дедушку на дачу и приступили к ванной. Довольно скоро выяснилось, что пластиковая потолочная плитка не особенно подходит для стен: во-первых, на ней остаются вмятины от любого прикосновения, во-вторых, процесс приклеивания не так уж и прост, в особенности когда у тебя нет пистолета Клей давили и по очереди, и одновременно, но, невзирая на совместный труд, синергии не вышло, и к середине первого пузырька мы выбились из сил окончательно. Идея отпилить у тубы дно и выковыривать клей чайной ложечкой пришла в голову, конечно, мне. А удовольствие терзать жестяной пузырек кухонным ножом с двусторонней заточкой перепало, конечно, маме. Ближе к ужину пузырек был вскрыт (должно быть, папе на северах икалось), и мы приступили к намазыванию. Точно огромные пластиковые галеты, плиты пачкались в клее и лепились к стене кое-как. В последнюю очередь долепили плитку на потолок и, довольные собой, сели покурить. К тому времени я не смотрела фильм «Гиперкуб», а оттого не понимала, что мне теперь напоминает наша ванная. Только в отличие от «Гиперкуба» стены и потолок были не совсем белыми и гладкими, а в бесчисленных следах от пальцев – так, как будто грешники рвались из ада.

– Это ничего, – сказала мне мама. – Пластик мягкий, и вполне возможно, что к утру вмятины «вымнутся» обратно.

– Веришь, мне все равно, – ответила ей я. – Пусть хоть еще глубже вминаются.

– Верю, – вздохнула мама. – Спать пошли.

Утро следующего дня встретило нас сюрпризом.

Так, если в ночи можно было созерцать картину «Наш привет «Гиперкубу»», то поутру появился шедевр «Конец нашему «Гиперкубу»». Плитка не только «вымнулась», но и по большей части отвалилась.

– Может, ее прибить? – задала нехороший вопрос я. – Или вот, к примеру, есть еще суперклей…

– Вы еще на скотч приклейте, дуры! – немедленно раздалось из дедушкиной комнаты.

– Заткнись! – гаркнули почти одновременно.

Война с плиткой продолжалась еще неделю. Каждый вечер мы подклеивали отвалившееся, и каждое утро я оглашала список потерь. Тем не менее день, когда ни одна плитка не упала, настал. К тому времени ванная уже давно напоминала живодерню, но нам и правда было все равно.

– Ну что ж, теперь можно и за кухню взяться, – предложила маман.

Люди, если БЫ ни разу не клеили русские жидкие обои, жизнь ваша прожита впустую. Представьте себе, будто какой-то трехнутый повар вдруг состряпал целый бак гречки-размазни. Представили? А теперь представьте, что эту гречку вам нужно размазать по стене, припечатывая ее ладонью и разравнивая шпателем.

Кстати, в день приклейки я впервые узнала, что моя мама умеет ругаться матом.

– Это какой же урод придумал? – спросила у меня она, после того как очередная партия гречки «сплыла» к плинтусу.

– Может, мы что-то в пропорциях напутали? – предположила я.

– Ну может, что-то и напутали, только теперь непонятно, что делать.

– Давай доклеим до конца, а потом посмотрим.

Доклеили.

Посмотрели.

Чиркнули зажигалками, сели плакать. Что любопытно, самый ужасный пейзаж вышел именно там, где гречка прилипла. Почему? Ну, потому что это так и выглядело: «гречка прилипла». Остальную поверхность мы заклеили «самоклеящейся пленкой с рисунком под гречку» – благодаря не скажу чьей идее. Сюр получился неимоверный: гречка выпуклая, перемешанная с пятнами гречки глянцевой, напоминала приемник-распределитель в «дурке».

– Мама, я сюда не то что мальчика, даже пса дворового не приведу: насмотрится – искусает.

– Да, пожалуй, – согласилась мама. – А впрочем, зря ты – живенько.

– Куда уж там…

И черт его знает почему, но эта «живость» есть у нас практически во всем. Появились большие деньги, большие возможности, и жизнь стала легче, но мы совсем не изменились. Более того, иногда мне кажется, что этот природный инфантилизм, может быть, и есть основная составляющая нашего существования. Хорошо это или плохо – не знаю, но так мы жили всегда, и всегда мне нравилось, как мы жили.

Мы и сейчас так живем.

Три дня назад звоню:

– Ма, купи грудинки, буду суп варить.

– Хорошо.

На следующий день привозит пакет с мясом, треплемся, уезжает. Открываю пакет, вижу, что там грудинка размером с берцовую кость трицератопса. Вздыхаю и начинаю искать топор. Топор у меня – говно. Точнее, не так. У меня руки говно. Точнее, не так. И вовсе я не обязана уметь разделывать трицератопсов.

Через час грудинка была изнасилована во все места, но на две части разрубаться не желала. Если бы на моем месте была какая-нибудь другая мадамка, она бы, может, и разрубила или мужа подождала, на худой конец. Но на моем месте была я сама, с трепетным сердцем в груди и мамиными генами в области пятой точки. Вздохнув, я взяла самую большую кастрюлю, положила поперек нее грудинку, взяла молоток для отбивания мяса и забила-таки трицератопса внутрь. Забила, залила холодной водичкой, луковку положила, конфорку на девятку включила и села за компьютер монстров мочить. Абыркапут случился через пятнадцать минут, когда водица закипела. Если вы ни разу не видели, как грудинка выстреливает из кастрюли, значит, вы в этой жизни вообще ничего не видели: геном у вас неподходящий. А у меня геном – самое то. Поэтому пойду отмывать плиту, пол, а заодно и переоденусь: уж очень живой попался трицератопс.



ГОЛОДАЮ И СКИТЯЮСЬ

Сегодня сделала открытие: идейному борцу с жировыми отложениями на улице делать нечего. Безыдейному тоже. Ибо чревато.

Чреватости начались сразу же, прямо на автобусной остановке. В то время как бабки хаяли правительство, а малолетки клацали джинсовыми жопками, некто по имени Катечкина изучала обертку от эскимо, призывно распластавшуюся на вершине урны. Снаружи она была желтая, внутри белая, с налипшими кусочками шоколада в капельках сладких молочных слез.

«Стоп-стоп-стоп! Зальешь слюной клаву – сгорит ноутбук», – говорю я себе сейчас.

«Стоп-стоп-стоп! Не черта пялиться на калории, лучше подумать о чем-нибудь прекрасном, например, о сапогах» – сказала я себе тогда.

Фантазия заработала немедленно.

А что? Сапоги – отличная вещь. Особенно когда новые и когда кожа похрустывает, похрустывает, похрустывает… А мы ее солью, сацибели или, на худой конец, кетчупом каким-нибудь или вообще без кетчупа, так это на вилочку и в…

– Молчать! – взвизгнул мозг. – Вон маршрутка подошла. Ищи деньги, дурища, а не то пешком пойдешь.

Послушная голосу разума, я села в маршрутку и принялась искать деньги. Пустышка, прошлогодний билетик, гигиеническая помада с запахом малины (так-так-так, спокойно, потом не откачают), книжка «Мрак над Джексон-виллем» (а кому сейчас легко?), визитка небесной канцелярии, Фасолькина варежка с чем-то тяжеленьким, чем-то тяжеленьким, таким мягеньким, ну-ка мы его на свет… Мармеладный мишка!

– Прекратить харчить дитячий паек! – не замедлил скомандовать мозг.

– Пошел ты, это судьба, – не замедлила отреагировать я.

Мишка был апельсиновым, кисло-сладким и тягучим, но, должно быть, недостаточно тягучим, потому что уже через миг его не стало.

– Умрешь жирножопой, – вздохнул мозг и уставился в окно.

До метро мы доехали без всяких передряг и даже помирились в переходе: мимо палатки со слойками я прошла как директор овощной базы, то есть медленно, важно и с дохлой рыбой во взгляде. А в вагоне стало хуже.

Слева улыбалась тетка с кока-колой, предлагающая купить четыре литра и выиграть поднос.

(Черт бы с ним, с подносом, дайте кто-нибудь хоть стаканчичек, ну хоть чашечку… ну хоть Фасолькину пиалушку, она же маленькая же совсем, и я как будто ничего и не выпью, чё уставилась, сука америкосская, чтоб ты, блин, провалилась со своей жестянкой и со своими литрами, а хочешь, я сама тебе поднос подарю, у меня две штуки есть – не пиписка собачья, а Палех вовсе даже, ну хоть глоток, хоть половиночку…)

Справа – двое из ларца – мозг и «Нате»:

– Заряди жопу, живот и ляжки, а мозги зарядятся, когда тебя бросит муж.

Посередине – пицца с какой-то особенной заморозкой.

(Дима, в моей смерти никто не виноват, заначка в зеленом носке под полотенцем, не обижай Ф., лучший материал для памятника – мрамор.)

– А неча пялиться по сторонам. Читай лучше книжку.

С моим мозгом лучше не спорить, поэтому я сглотнула слюну и открыла «Мрак над Джексонвиллем»: «…Широко улыбаясь, Томми Уэитс поднял метлу, вставил ее палку себе в правое ухо и резко ткнул. Раздался хруст, и из проткнутого уха хлынула кровь, но он все равно улыбался, длинным острым языком облизывая растрескавшиеся старческие губы. В разорванном животе его копошились белые личинки червей…»

(А вот, бывало, бабушка моя фаршировала уткино брюхо яблоком… Поперчит, уложит в латку, крышку придавит, и через полчаса по всей квартире запах… И никаких червей, сплошная вкуснота… А если встать и выйти прямо сейчас, то у них на углу продают чебуреки и хамсу…) – Сидеть! Глаза закрыть! – Мозг весь покраснел и надулся. – Наша остановка через одну.

(А ведь хамса и чебуреки продаются практически везде и совсем-совсем недорого стоят, это даже и с закрытыми…)

– Открыть глаза! Дышать глубоко. Думать о бабушкиных трусах. Да-да, пятьдесят пятый – это не предел.


Выйдя из метро, я поняла, что рекламные плакаты – это так, семечки.

(Со скорлупой, жареные, можно еще даже маслица чуть-чуть в сковородку подлить, и солью присыпать, и грызть. 650 калорий в 100 граммах, итого, если съесть десять штук или даже двадцать…)

Путь шел вдоль железнодорожной станции. А что такое железнодорожная станция? Нет, это вовсе не вонь от поездов, торг носками и синие пластиковые сортиры. Это безумное количество хавки для приезжих. Пончиковые, блинные, «Крошки-картошки», сарделечные, сосисочные и бабки с пирожками на углу.

В шашлычную я метнулась с такой скоростью, что мозг перелетел через порог и впечатался в барную стойку.

– Мне, пожалуйста, корейки два… нет, три куска. У вас есть большая корейка?

– У них есть, – мрачно сказал мозг. – Звали Барсиком… или Буськой.

– Плевать! – ответила я мозгу.

– А пьяная компания за столиком слева наверняка будет к тебе приставать, – еще более мрачно сказал мозг.

– После Буськи мне будет все равно, – парировала я.

– У тебя дети, – начал скулить он.

– А у тебя рак! – разозлилась я.

За этой словесной перепалкой мы совсем не заметили официантку.

– Полчасика подождете? – спросила у меня она.

Это был удар ниже пояса. В контору требовалось явиться вовремя, дрожащей и с пачпортом. Сглотнув три с половиной литра слюны, я направилась восвояси.


Заведение к жратве не располагало. Запах охранников, пыли и бумаги может вогнать в аппетит разве что конторскую мышь, а оттого на нужный этаж я поднялась уже более-менее спокойной.

– Здесь уж точно не кормят, – радостно подпрыгивал мозг. – Кажется, можешь расслабиться. Уж теперь нам эти калории нипочем, теперь-то мы…

– Вот вам, Катя, шоколадка. Так сказать, за знакомство. Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Чайку не налить?

– Скажи, что нам не нужен шоколад.

– Пошел на хуй, это невежливо.

– Забудь ее на столе.

– А может, мне тебя на столе забыть?

– Пятидесятый размер.

– Куриная задница. Жареная. На растительном. Если с красным перцем и еще с черемшой и с соуском…

– Умрешь с жирной задницей.

– Это уже было.


К моменту моего выхода из заведения мозг окончательно обнаглел и перешел на морзянку:

– Ты-не-будешь-ее-есть-ты-не-будешь-ее-есть-ты-не-будешь-ее-есть-фиг-с-тобой-купи-диет-ко-лы-и-«Тик-так»-только-не-шоколад.

«Тик-так» прошел быстро и совсем незаметно для меня, зато весьма зрелищно для очереди за билетами. Нет, когда я засыпала в себя первую пачку, народ выглядел более-менее нормально. А вот когда дело дошло до четвертой коробочки, у меня возникло ощущение что я на острове Пасхи: грустно, жарко и вокруг сплошные каменные рыла.

«Заряда свежести» хватило на три остановки. Дальше надо маслом.

Представьте: час пик, хренова гора народу в вагоне («вносит» и «выносит»), посередине я, впечатанная в дверь какой-то студиозой, сумка болтается внизу, а в сумке томится шоколад. Где-то ближе к «Третьяковской» соображаю, что вот теперь точно сдохну, если не сожру, час «икс» настал, гори все синим пламенем, пусть будут бабушкины трусы, жирная попа и Третья мировая. Только-только я руку с сумкой повыше поднимаю, студиоза начинает к себе рюкзак жать, глаза таращит и вообще дышит. Я еще чуть повыше, и она шевелится – небось думает, дура, что я сейчас у нее мобильный собираюсь стащить. Ну я, естественно, глядя на нее, распереживалась и, чтобы пояснить ситуацию, говорю:

– Вы, барышня, не пугайтесь, у меня там шоколад.

Думаю, если бы я ей сообщила, что там у меня бомба, эффект был бы меньшим: распихивая народ сумкой, студиоза понеслась к выходу и выскочила из вагона на ближайшей станции.

***

Кстати говоря, шоколадку я так и не съела. Аппетит, блин, пропал. Он такой… аппетит этот… то нет, то есть… как пенка на молочном коктейле…

(Если хорошенько взбить и не пожалеть мороженого, да еще варенья побольше натрусить и каких-нибудь фруктов, и…)


ЗЫ

А еще у меня завтра гости. Звонят сегодня:

– Кать, все будет культурно. Пить не будем. Привезем торт.

Нет, я все-таки сдохну.

НОВЫЙ ГОД

Я не знаю, как это так получается, но к Новому году я всегда подхожу с одним и тем же результатом – пустыми карманами, пачкой прошлогодней кильки и мега-планами «Как я все устрою за три часа, если найду на дороге триста рублей».

Когда в ЖЖ строчат поздравления, обсуждают подарки и вешают бахвальские посты про двадцатикилограммовых гусей в сахарной корочке, я морщусь. Ну правильно, на фига нам низменная кура? Мы, понимаете ли, барышни с тонкой душевной организацией, питаемся исключительно мужской слезой и любовной лирикой (картошка со шкварками не в счет).

За несколько дней до события у меня возникают первые сомнения.

– А вот не купить ли, к примеру, рыбки? – рассуждаю я. – Оно ведь и вкусно, и не брутально, а главное, хоть что-то будет заранее.

– Так уж и рыбки? – всенепременно отвечает мне Дементий. – А что, тридцать первого рыбка снимется назад, в Тихий?

– Козел! – расстраиваюсь я. – Попомни мои слова – будешь есть хамсу и запивать ее водоканалом.

– Вот еще! – разводит руками Дементий. – Сейчас не восьмидесятые годы, чтобы в очередях стоять.

Нет, господа-граждане. Муж мой прекрасен, и прорыв его прекрасен, и все вообще очень хорошо, если бы не одно «но».

Каждый год тридцать первого числа вместо радостного предпраздничного томления у меня приключается День Жучки.

Жучка доброй не бывает, поэтому перво-наперво нужно как следует обскандалиться, так, чтобы отправиться в магазин разосранными донельзя. И вообще хороший домашний скандал тридцать первого дает правильную установку на весь год.

В магазине нужно идти гуськом и выхватывать друг у друга товар, ратуя за экономность или нужность. Например:

– На фига ты взял эту пятилитровую банку с огурцами? У нас что, война?

– На кой хрен тебе уперлась эта колбаса? Чтоб ты всю жизнь ее грыз…

– Зачем тебе эти бокальчики? У нас что, мало стекла?

Так, помнится, на заре наших с Дементием отношений мы выходили из магазина с сумой квашеной капусты и упаковкой плавленых сырков…

Не переживайте. Дома нужно погавкаться еще раз, вышвырнуть приобретения в форточку восьмого этажа и отправиться по магазинам заново. Ага, предварительно посмотрите на циферблат и удостоверьтесь, что до Нового года еще долго, а именно – целых два часа.

Усе. Жучка понеслась.

По правде сказать, выходя из дома второй раз, я начинаю жалеть, что вышвырнула капусту. Какая-никакая – закусь, а там, гляди, еще и непонятно, как все обернется.

И оно оборачивается. Рыба, мясо, сало, бюст Бисмарка, икра, упаковка шариков, колбасная нарезка, еще один бюст Бисмарка, очень нужный кальмар (черт его знает, где у него хвост, где жопа, но в салате, кажется, хорош), сто седьмой грузовик для ф., гараж для оставшихся ста шести грузовиков, семь килограммов мишуры, весло для байдарки (а вдруг когда-нибудь понадобится?) и т.д. и т.п.

Как вы понимаете, когда на покупки отведен час, приходится цапать без особенного разбору – а то вдруг не купишь чего-нибудь нужненького, навроде акваланга…

Естественно, не без казусов. Например, три года назад купила пятнадцатикилограммовую индейку. Часа четыре убивалась – готовила, блин. По истечении срока извлекла мастодонта на стол и побежала квасить с друзьями. Коты выжрали в индейке восхитительные мышиные дыры и еще целый месяц питались только тем, что вылизывали друг друга.

Или вот Диме подарок купила. Духи. Отличные духи – продавщицу поимела по полной – ее чуть на «скорой» из зала не вывезли. Пришла домой, понюхала. Прекрасный запах. Прочитала коробку – изумилась. Туалетная вода для женщин среднего и пожилого возраста. Не, ни фига не выкинула. Наклейку содрала и упаковала получшее. Два месяца пользовался – до тех пор, пока в нашей квартире не поселился стойкий старушечий аромат и я самолично духи не переподарила. Ага. Маме. У нее Восьмое марта как раз приключилось – так чего теряться?

Так что всех заранее поздравляю и желаю всегдашней радости в судьбе.

Пойду, что ли, рыбки куплю…

КОРПОРАТИВЫ

Как вы думаете – что под Новый год самое паскудное?

Нет-нет-нет.

Вовсе не распродажа в «ИКЕЕ» (если у вас еще нет тридцати кил греющих свечей «Хрюппель», торопитесь – и обрящете).

И не орды сумасшедших десятилетних петардистов (римскую-свечку-им-в-задницу-у-меня-даже-коты-заикаются).

И даже не очереди за «Брауншвейгской» (свезло – мы не сожрали прошлогодние запасы).

Самое паскудное предпраздничное – это, конечно же, корпоративные мероприятия.

Не, по науке звучит здоровски: тут и «поощрение команды», и «отчет о достижениях», и даже «подчеркивание позитивного образа компании»…

В общем-то логично – после трех часов корпоратива «образ» у компании появится по-любому. Нелогично только то, что, торгуете ли вы микросхемами или кастрюльки производите, все равно все будет совершенно одинаково. Сотня пьяных образин в другой образ не сложится, даже если культурную часть заказать на стороне.

Кстати, «культурная программа» – тема отдельная. В детском садике «Репку» ставили? Ну вот тут примерно то же самое, только унучка подросла до пятидесятого размера и родила тройню. Кто как, а я при виде главбухов, исполняющих бравурные офисные гимны, испытываю разве что нежность. Щемящую. Впрочем, в текст песен лучше не вслушиваться, а то нежность сменится изжогой. Попробуйте зарифмовать «Главторгкилька», «Новый год» и приплести к полученному что-нибудь про восторг от трудового процесса. Нет, можно, конечно… Можно и штаны на голову надеть… Как-нибудь так:

#«Главторгкилька» – мой удел,

И не денег ради!

Поздравляю весь отдел -

С Новым годом, б…


Нет, так, конечно, не споют (хотя ближе к полуночи все возможно), но смысл не изменится: в «Главторгкильке» нет лирики, как ни крути.

Тут вот кое-кто говорит про неформальность обстановки… Ну хорошо, предположим. Только что понимать под этой самой неформальностью? Это типа год работал и не видел, что у Тани, помимо кругов под глазами, имеются грудь и ноги? Вот ведь радости! Вот только не надо мне про деловые отношения и установление контактов. Одна моя подруга два месяца от деловых отношений лечилась, пока керосином не намазала – так и прыгали. Не, она барышня приличная, а вот супруг ейный… как это… коммуникабельный. Ушел двадцатого, вернулся двадцать второго вечером.

Ну да не будем о грустном.

Будем об очень грустном.

Ага. Кривлю душой. Но только самую малость.

Как вы понимаете, чтобы я, Катечкина, поносила халявные пьянки (против которых в общем-то ничего не имею), нужен веский повод. И их есть у меня.

ОН МЕНЯ С СОБОЙ НЕ БЕРЕТ.

ЧЕРТ!

На самом деле – ничего личного, без жен все, включая владельца конторы.

Только это не утешает.

Что я – Тузик блохастый, что ли, чтобы меня не брать? Оно ведь и Тузик – добрый-добрый, а нет – и посреди комнаты наваляет…

Нет, вот если бы «с половинами», я бы и не пошла – у меня и без музицирующих главбухов бессонница. Атак – я не согласная.

Судя по всему, придется включать программу «Обиделась на всех, но трандец – ТЕБЕ». Мама™. Подозреваю, что Тузиков нынче будет много, поэтому оглашаю:


1. Завести будильник на 21.30.

2. 21.30-22.00. Площадная брань. А фиг ли ты думала – это у тебя полы грязные, а у него Новый год и его ничего не волнует.

22.00. Замок закрывается на щеколду, в звонок вставляется спичка. Если не умеешь глушить звонки спичками – просто отруби пробку в подъезде (одна твоя ночь без электричества – мышиный писк по сравнению с его бенефисом в подъезде).

4. 22.15. Ложись спать.

5. Если тебя разбудили пинки по двери, цель достигнута. Если пинки разбудили соседей, цель достигнута вдвойне (надеюсь, твои соседи достаточные сволочи, чтобы вызвать милицию. Мои достаточные). В любом случае в милицию лучше не сдавать – можешь лишиться бюджета на НГ. Поэтому впусти и уходи спать к ребенку.

6. 10.00 следующего дня. Подготовь дом и уезжай к маме. Дом подготовлен в том случае, если в морозилке валяется пачка йодированной соли, пепельница лишена бычков, а карманы благоверного – денег. Кстати, если объект накушался некачественного продукта и не помнит, как его зовут, то можешь смело тратить бабки на себя – про них он тоже не вспомнит.

7. Сидеть у мамы до полного раскаяния половины. Критерии раскаяния: оно обещает «больше никогда и ни за что» (врет) и предлагает «искупить кровью» (бери сапогами, драгметаллами и меховыми горжетками).


Если пункты 1-7 не для тебя (раскаяние не наступает), то у меня есть замечательная программа «От бабушки». Углубляться в детали не буду, скажу только, что гуталакс не имеет вкуса, цвета и запаха, а в сортире чрезвычайно непривлекательный пейзаж.

Удачи!

МММ… ПОХОЖЕ, РОМАНТИЧЕСКАЯ СКАЗКА…

Чудо случилось 5 января – утром, когда шестой день от сотворения мира совпал с тридцать шестым днем зимы. Как это всегда бывает в таких случаях, чуду предшествовали самые обыденные на свете события, а именно: Вера Петровна получила в правый глаз и еще немножко по челюсти.

Не исключено, что если бы Коля Зайцев выпил чуть меньше или, наоборот, немного больше, чуда бы не случилось. Но Коля выпил столько, сколько он выпил, и обыденность лопнула, точно мыльный пузырь, попавший на балконные перила.



– Сволота! – крикнула Вера Петровна, захлопывая за Колей дверь.

Глаз наливался неестественным румянцем, душу переполняла обида, а в углу плакал невыгулянный Туз.

– Офисный ублюдок! Менеджер-фигенеджер! Корпоративная пьянь! – снова крикнула Вера Петровна и пнула Туза ногой.

Привычный к действительности пес вздохнул в потолок и положил морду на тапочки.

– Все бы тебе ссать, – раздраженно буркнула хозяйка и принялась натягивать пальто.

Нет, Вера Петровна не была скандалисткой. Скорее, она принадлежала к той породе женщин, которые имеют прочную привязку к пространственно-временному континууму. Хочешь выпить? Пожалуйста! Четыре стопочки и после семи вечера!

Рыба на ужин? Конечно! Хек за сто тридцать у булочной на углу.

Футбол? За ради Бога! А завтра будем чинить шкаф.

К сожалению, точно установленная связь времени, места и события приносила пользу только в первой половине жизни. Вера Петровна Иванова была единственной студенткой из потока, которой достались красный диплом и бесплатное место в аспирантуре.

Но постепенно везение сошло на нет. С течением времени причинно-следственные связи испещрили организм, и уже к тридцати годам Вера окончательно лишилась вопросов, превратившись в один большой ответ.

С завидной карьерой получилось запросто. Любая информация, проходящая через сложную систему препятствий, превращалась в калиброванный козий стул, и об ивановских отчетах ходили легенды. А вот с противоположным полом не сошлось. Те особи, которых можно было систематизировать, интереса не представляли, а лакомые «трудные» уходили морем, оставив зубную щетку на память.

– Туз! Это несправедливо, Туз, – сказала Вера Петровна, запудривая фингал. – Я же ничего ему не сделала. Совсем-совсем ничего.

– Обоссусь! – взвизгнул Туз и начал приплясывать на задних лапах.

– Ой ли? – хмыкнула Вера и сунула ноги в сапоги.

На улице было тепло, ветрено и пахло мокрой бумагой. Шлепая по лужам, Вера тосковала по Коле и одновременно поедала себя за эту недопустимую тоску.

– Сильные женщины нынче не в цене, – рассуждала она. – Так уж он, мир этот, устроен, что если ты знаешь, как устроен карбюратор, ты или его чинишь, или молчишь.

– Или по морде, – тявкнул Туз.

– Или по морде, – вздохнула Вера.

– Кто по морде?

Углубленная в собственные мысли Вера Петровна не заметила, как перед ней выросла дворничиха.

– По морде-то кто дал, говорю? – Старуха сплюнула в снег и прищурилась.

– Колька… – прошептала Вера и стыдливо уставилась на кончики собственных сапог.

– А ты не тушуйся, тут стыдиться нечего. На то Бог мужика вперед и создал, чтобы ему вперед решалось.

«А пса, пса каким по счету сделали?» – попытался было спросить у дворничихи Туз, но не успел – точно ошпаренная, Вера схватила его за поводок и побежала к подъезду.

Так начиналось чудо.

«И создал Яхве из праха человека земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и навел на человека крепкий сон, и взял ребро его…»

Всю ночь и весь последующий день Вера читала Библию и просила у Бога знака. Возможно, Бог пожалел ее, а может быть, просто не захотел слышать глупый бабий шепот…

Так или иначе, когда Вера Петровна пришла в мясной отдел, небо молчало и карающая длань не коснулась щербатого прилавка.

– Мне бы ребрышек! – бойко сказала Вера Петровна.

– Свиных? – деловито улыбнулась продавщица.

– Фу, как вы могли подумать! – оскорбилась Вера. – Только баранина… Чтобы был тихим, как агнец.

– Кто? – вытаращила глаза продавщица.

– Плов! – отрезала Вера.

Дома она извлекла ребрышки из пакета и выбрала самое красивое.

– Туз, это будет невозможно красивый мужчина, Туз, – сказала Вера псу и повертела ребром перед самым собачьим носом.

– А можно, я остальные сожру? – некрасиво спросил Туз. – Или ты роту сделать хочешь?

– Дурак! – обиделась Вера и выпроводила пса из кухни.


Всем известно, что – будь то торт, прическа или атомная бомба, – если это делает женщина, она сделает по-своему. И даже сам акт творения в женских руках станет новым актом творения.

Поэтому когда вместо земного праха Вера высыпала в миску пригоршню пшеничной муки, чудо не перестало быть чудом.

Немного ванили, чтобы был добрым; коричная палочка для сильных рук; щепотка паприки для пикантности; масло сандала для утра; финик – чтобы не вредничал; ириска – чтобы не кончался; магнит с холодильника – чтобы не ушел; кусочек обоев для любви к дому; канцелярская кнопка для остроты ума и стеклянный шарик для независимости.

Скатав куколку, Вера вложила в нее баранье ребро и обернула в кухонное полотенце.

На этом понятная часть творения закончилась. И началась непонятная.


Что такое дыхание жизни, Вера не знала. Ни тогда, ни теперь, ни потом. Как и к большинству женщин, решение пришло к ней интуитивно – на каком-то шкурном, подсознательном уровне. Покопавшись на кухонных полках, она нашла крохотную банку ежевичного конфитюра. Вытряхнув содержимое в мусоропровод и сполоснув банку теплой водой, она села на стул и начала дышать внутрь. От ее дыхания мутное стекло потело и покрывалось разводами. Очень скоро ноги стали отекать, но Вера продолжала сидеть на стуле и держать банку у рта.

В городе гудели машины, в небе летали самолеты, звезды говорили друг с другом, а на пересечении Фруктовой и Чехова женщина собирала жизнь в конфитюр.

Наконец, когда спина совсем одеревенела, Вера встала и поднесла банку к губам куклы. Убедившись, что дыхание жизни испарилось до капли, она удовлетворенно вздохнула и принялась готовить рыбу.


После акта творения Бог отдыхал один день. На то он и Бог. Женщина приготовила рыбу и проспала восемь часов. На то она и Женщина.

***

Пятого января утром Вера Ивановна проснулась и побежала на кухню. Куклы на подоконнике не было. Рыбы на сковородке тоже.

«Сожрал рыбу и сбежал, – ужаснулась Вера Ивановна. – Вот тебе и «сотворение человека»…»

Ежась от утреннего холода и поедая себя за глупость, она подошла к раковине и стала мыть посуду.

За шумом воды звонок был практически не слышен. Вытерев руки о халат, Вера Ивановна дошла до двери и повернула ключ в замочной скважине.

На пороге стоял Он. И был Он не низкий и не высокий, не толстый и не худой, а ровно такой, как Вере Петровне и хотелось.

От неожиданности Вера Ивановна растерялась.

– Любите рыбу? – промямлила она.

– Ага. У вас за углом продают чудесного хека, – ответил он ей и улыбнулся. – Всего по сто тридцать рублей за килограмм.


Ну а дальше – как в сказках и положено – все зажили долго и счастливо.

Кроме, пожалуй что, Туза. Второго дня он имел проблемы с желудком: дольше всего выходили стеклянный шарик и магнит.

Но это уже совсем другая история.

ПРО ВАРЕНЬЕ И НЕ ТОЛЬКО…

Пока родительство сочиняет рассказы про войну, детство стремительно милитаризируется. Нет, я нисколько не против старой доброй целлулоидной саблюки. Я и сама иногда испытываю непреодолимую тягу к «поиграть в Чапаева». Но не в два же года, право слово.


Все началось с варенья. Третьего дня утром, лежа на кровати, достопочтенный супруг мой Дементий пихнул меня в бок своей наждачной пяткой и задал риторический вопрос:

– Что это у меня такое под попой липкое, Катя?

Так прямо и спросил, чесслово.

– Прямо и не знаю, что там такое может быть, – принялась удивляться я. – Быть может, ночью с тобой приключился какой-нибудь детский казус?

– Дура, – ответил мне супруг. – Вот, ей-богу, АУРа.

– Прям-таки и дура, – обиделась я. – У тебя под задницей липкая лужа, и, можно сказать, через это дело ты лишаешь меня тяги к завтраку, да еще и дразниться смеешь, негодяй!

Супруг посмотрел на меня недобро, тяжело вздохнул и сделал самую противную на свете вещь из всех, что я видела (беременным, нервным и гурманам дальше читать не следует).

Он отогнул указательный палец, провел им где-то в области простыни, после чего понюхал его и с аппетитом облизал.

В ужасе я отползла к стене и вжалась в подушки.

«Мало того, что дристун, так еще и копрофаг, вот говорила я тебе: замуж выйти – не напасть», – как-то совершенно по-бабушкински пронеслось в моей голове, в то время как вслух спросилось:

– Охренел?

– А вот и нет! – Супруг загадочно улыбнулся, и меня чуть не стошнило. – Это варенье.

– К-какое еще варенье? – Неимоверными усилиями я подавила рвотный позыв.

– Из лесной земляники, – еще более глупо улыбнулся супруг. – А ты думала, я какашки ем?

– Ну не могла же я думать, что ты начал гадить вареньем?

Этот вопрос явно поставил супруга в тупик. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, после чего практически одновременно подскочили с кровати и закричали:

– Тимофе-е-е-ей!

Явившееся на зов дитя сразу сообщило, что «аенье из холодильника», «бить низя» и вообще нужно «одеть штаниськи и пить косий».

***

– Мама, он вывалил на нас двухлитровую банку лесной земляники, – рыдала я в трубку часом позже. – Ты представляешь, сначала вылил все, а остатки распределил чайной ложечкой.

– Представляю, – ничуть не изумилась трубка. – Нечего было спать, когда дитя уже бодрствует. Это у него от скуки все случается. И вообще, надо с детьми заниматься.

– Раз такая умная, и флаг тебе в руки. Внучок приедет через час.

На другом конце провода ощетинились, но благоразумно промолчали.


По приезде к бабушкам мое утреннее недоумение начало трансформироваться в состояние легкой нервической истерики. Одного взгляда на то, чем именно бабуськи собрались развлекать младенчество, хватило для того, чтобы по моей спине побежал холодный пот.

На столе, среди кучи прочих младенческих девайсов, лежал огромный вороненый наган вместе с набором пластиковых пуль на присосках.

– Э-э-м-м… Ты уверена? – только и смогла спросить я у маман.

– А что, собственно, такого? Там мишень в наборе прилагается. – Маман набычилась и грозно сдвинула брови.

– Надеюсь, она не одна, мишень-то? – продолжала издеваться я.

– А зачем ему несколько? – Родительница явно тормозила.

– Ну как же ж – одну тебе на задницу, другую прабабке на лоб.

На этих словах я быстренько подхватила сумку, засунула ноги в сапоги и успела улизнуть из дома еще до того, как младенчество заорало:

– Ура!!! Пистилет!!!


В тот день по магазинам ходилось особенно прекрасно. Не желая рушить идиллию маленького гетто, я очень вдумчиво вертела каждый товар и появилась дома только к вечеру.

Когда на мой звонок спросили «Кито тама?», я начала внутренне напрягаться. На пороге стояло младенчество. Бабок видно не было. Впрочем, звук от взводимой пружины быстро вывел меня из состояния оцепенения. В прыжке я успела метнуться к сортиру, но натренировавшееся на бабках дитя таки успело вмазать мне по лопатке. В сортире сидела маман и курила длинную сигарету с ментолом.

– Ну, как викенд? – ехидно спросила я.

– Да так как-то. – Маман выпустила дым из носа и вздохнула. – Это все бабка виновата. Фантазии у нее, блин. Детство военное взыграло, чтоб ей.

– А где она сама-то? На кухне. Табуреткой заперлась и делает вид, что варит суп.

То, что маман поведала мне дальше, заставило меня затрястись от смеха. Оказывается, когда маленькому Ф. наскучило стрелять по мишени и он расплакался, за дело взялась многоопытная бабуля. Так в нашей семье появилась игра «яссстлел». Правила игры просты и бесхитростны, как, в общем, и все, что делает моя бабушка. Жертва выводится в центр комнаты, на команду «Сдаииись» (сдавайся) поднимает руки вверх и с воплями «Ой, сдаюсь-сдаюсь-сдаюсь» получает пулю в лоб.

– Миленько, – только и сказала я матери. – Давно сдаетесь-то?

– Я уже раз пятнадцать сдавалась, – вздохнула маман. – А бабку так раз двадцать расстреляли. Иди и ты, что ли, расстреляйся для почина.

Перекрестившись, я покинула сортир. Почувствовавшее свежее мясо чадушко немедленно поперло меня в комнату и предложило «поднять учки». Получив пластиком промеж рог, я загрустила и отдала приказ собирать дитя цу хаузе. Но должно быть, подлые бабки решили, что одного раза мне маловато, потому что немедленно выцепили у ребенка пистолет и со словами «А наганчик будет ждать тебя у мамочки в сумочке» заткнули оружие в мою торбу.


– Не переживай, – посочувствовал мне супруг в машине. – Он через полчаса забудет про этот пистолет, можно будет даже его не доставать.

Но вопль «Пистиле-е-е-ет», неожиданно раздавшийся с заднего сиденья, подрезал папинькины рассуждения на корню.

– А ты знаешь, ведь есть такие звуковые ружья, без пуль, – начала лихорадочно соображать я. – Давай заедем в «Игрушки» и купим ему какую-нибудь шумелку. Уж все-таки лучше, когда громко, нежели присоской в глаз.

Обрадованные собственной находчивостью, мы поспешили в магазин и по сходной цене в двести сорок рублей приобрели отменный автомат. Тестовых батареек в оружии не было, поэтому подляна раскрылась только дома.

Кто бы мог подумать, что, помимо стандартного «та-та-та-та-та», эта фигня окажется говорящей? Громовым голосом измученного нарзаном морпеха ружо сообщает следующее: «Вижу объект, объект в зоне поражения, веду огонь, в атаку, ура-ура». Пару дней мы, как и большинство молодых родителей, хихикали и умилялись, как Ф. лежит за диваном, подбадриваемый безумным солдафоном. На третий день умиление закончилось.

Удар настигнул меня в тот момент, когда я протирала пол в коридоре.

– Обект в зоне ожения, уя! – раздалось над моим левым ухом, в то время как по правому звезданул приклад.

– Уя себе, – только и успела сказать я, перед тем как из моих глаз полетели пестрые райские птицы.


Так и живем. Ежевечерне расстреливаемся и сдаемся.

Один только плюс – коты куда-то испарились и жрать выползают исключительно в сумерках. Что, впрочем, не мешает им драть кресло паче прежнего, и я уже думаю, а не презентовать ли Ф. прибор ночного видения.

КИНГ-КОНГ

Все-таки мне решительно воспрещается смотреть дамские фильмы. Не, я не о том, о чем вы подумали. Это пусть снобы «от культуры» женские жанры презирают… Я и посмотрю, и поплачу, если надо, и повздыхаю денек-другой.

Короче говоря, мне не западло и не Бергманом единым…

Я о другом.

Лучшие фильмы для женщин – это, конечно же, сказки. Не важно, о чем там наснимали и где происходит действие. Будь то королевский замок или история девушки «из дома напротив», это все равно сказка.

Вот вам легендарная «Красотка». Все, конечно, очень красиво, но если поместить Красотку в расейские реалии, то становится ясно, что «субботники» бывают куда чаще походов по магазинам, а вместо мужа-миллионера запросто получается дворовый забулдыга с тяжелыми кулаками и лозунгом «Мне не забыть твое прошлое» на впалой груди. Или «Титаник» там какой-нибудь… В фильме он ее вытаскивает – и рыбонькой ко дну. Красота. А в жизни – драли бы друг у друга плот как подорванные, и про «любовь с первого взгляда» вряд ли кто-то припомнил: окиян-с.

Не, теоретически может быть все, что угодно. Может, завтра мой Фасолий Ленского споет в Большом театре. Но практически – увы.

И от этого мне чрезвычайно грустно. Не, я не про Фасолия, конечно. Оперный гений у меня вторым пунктом и раньше горшка не приключится по определению.

Грустно оттого, что все сказки кончаются, а за ними такая реальность, что хочешь – вешайся, а хочешь – об стенку башкой…


Посмотрела сегодня «Кинг-Конга». По итогам уходящего года практически лучший дамский фильм. Бывают дамские «про рыцарей», бывают «про бандитов», бывают «про миллионеров». «Конга» можно отнести к серии «про самцов»…

– Главная героиня, конечно, дурища, – сказала я мужу на выходе из кинотеатра.

– Зато у нее сиськи, – парировал супруг.

– По-моему, ты тоже не Эйнштейн, – огорчилась я. – Такую гориллу бросила, негодяйка.

– Ну и что? Что бы ей с гориллой делать? – возразил супруг. – И платья нового никто не купит.

Я промолчала. Отвечать что-то вроде «А на хрен ей платье, если у нее такая горилла» показалось банальщиной.

Уж кто-кто, а я, Катечкина, нашла бы Конгу живейшее применение… Работники ЖКХ называли бы меня только по отчеству и пренепременно «голубушкой». И это как минимум. Как максимум – даже страшно представить.

Но самое главное – можно было бы побыть слабой. Уж когда за тобой такая туша – сам Бог велел.


Как это часто у нас, у Катищей, бывает, размышления не довели меня до добра. Правильно, для того чтобы тебя спасали, нужно уметь «пропадать». Иными словами – «слабость» должна быть от рождения, так же как пальцы на руках или родинка на спине. И если нет в тебе этой самой слабости, никто тебя спасать не будет. Даже примат.


Понятия не имею, кто из моих родственников постарался, а только слабости во мне нуль.

К сожалению, я умею заклеивать лисапеды, форматировать жесткие диски и даже при желании могу чего-нибудь потушить.

Собственно говоря, за последние лет пять я спасовала только в одном случае: в киевской гостинице. Помнится, к славному городу Киеву мы подъехали глухой ночью, когда на спидометре было отмотано порядка четырех тысяч километров. Дружелюбные украинские таксисты встретили нас так тепло и кинули так быстро, что я прочухалась только в нумере. За какую-то несметную сумму нас отвезли в местное заведение «Феофания», где, по словам автолюбителей, можно было переночевать «недорого и со вкусом». Ввалившись в номера, я поняла, что даже с учетом дикой усталости в «Феофании» меня и под конвоем не оставишь: сыро, холодно и отчаянно несет старушками.

– Без вариантов, – сказал Дима. – Куда мы в три часа ночи попрем?

Тяжело вздохнув, я подошла к койко-месту и сдернула то, что изображало из себя покрывало.

На подушке сидела огромная мокрица и призывно шевелила усиками.

Катечкина села на краешек и заплакала.

Ночью следующего дня мы были в Москве.

И вот хоть убейте меня, не помню я за собой больше ни одной подобной выходки. А жаль…

Нулевая из меня героиня.

Но что-то подсказывает мне, что часть моей аудитории наверняка понимает толк в нытье, капризах и прочих дамских приятностях. Расскажите Хоть сюпруга попугаю.


Да, а на «Кинг-Конга» вполне себе можно сходить. Карошая фильма.

ПРО БАБУШКУ

С некоторым сожалением замечаю, что бабушки постепенно выходят из моды. Молодые родители пристраивают потомство нянькам, записывают в детсад или, на худой конец, высиживают приплод самостоятельно. Впрочем, и современные бабульки таковы, что иной раз им не то что младенца – хомячка доверить затруднительно. Как минимум – работают, как максимум – порхают. Добавьте к этому глянец, ежемесячно кормящий нас американизмами в духе «В этой жизни никто никому ничем не обязан», и получится совсем печальная картина. Подвид «правильная бабушка» вымирает, как мамонты, и грозит окончательно исчезнуть с лица земли.

Так как я являюсь владельцем воистину уникального экземпляра, то позволю себе им похвастаться.

В молодости бабушка была красива и стервозна. Выбрав себе в мужья человека с модной по тем временам профессией летчика, покинула Москву и переехала черт знает куда, чтобы там, в тиши и благоденствии, построить семейное счастье. Уже черт знает где бабуся с удивлением выяснила, что у летчиков бывают не только самолеты, но и весьма сварливые мамаши. Невоздушный бой шел шесть месяцев и окончился не в пользу молодоженов: напоив свекровь чаем, настоянным на пробках, бабушка свалила в столицу, показав пилоту дулю. Несколько лет авиация обивала пороги, каялась в грехах, предлагала сослать маму в леса и начать жизнь заново. Бабушка была непреклонна: единожды принятые решения не менялись никогда.


Трудовая биография бабки пестрит профессиями. В юности возила бомбы на полуторке и водительского стажа не утратила по сей день: когда мы едем на дачу, по привычке давит в пол тапкой и кряхтит, чтобы сбросил скорость. Позже устроилась работать на поезд, в вагон-ресторан. Дослужилась до директора, попутно исколесив всю страну. Готовит так, что удавится любой китчен-нах, и знает бесчисленное количество «колесных историй». Где-то там, на перегонах, познакомилась с дедом. В то время дед был страшная пройда: топил мыло, обмакивал в него деревянные чурбаки и с успехом приторговывал ими на станциях. В браке дедуська некоторым образом остепенился, но задиристого нрава не утратил. Дрался он часто и со смаком. Даже в семьдесят лет ухитрялся накернить молодого соседа, «чтобы не пялился». В воспитании был суров и непоследователен. Так, когда мой дядя сломал радиоприемник, дедушка долго уговаривал его признаться в содеянном, добавляя, что за правду бить не будут. Уже после признания выяснилось, что за правду могут вломить вдвойне. Что любопытно, дядю бабушка не защищала: отцовский гнев обжалованию не подлежал.


Когда на свет появилась я, бабуся работала кассиром – выдавала зарплату трудящимся. Место это было нервное, но весьма доходное и «доставучее». Несмотря на немереного размера взятку (уж бабушка постаралась), роды прошли тяжело и меня извлекли не слишком удачно: правая нога была длиннее левой на пару сантиметров, на ручке, под ногтем, расцветал стафилококк, а родничок отчего-то вышел заросшим.

– Будет умственно отсталой. Оставьте ее государству, – посоветовала бабушке акушерка, засовывая деньги в карман.

– Сами вы умственно отсталые, – огорчилась бабушка. – Будет кривой, пристрою ее на кассу, там из-за стола не видно. А на вас жалобу напишу.

Придя домой, бабушка извлекла из тумбочки записную книжку и принялась названивать знакомым. Через несколько дней мне нашли чудо-массажиста. Месяц работы чуда стоил как бабкина и дедкина зарплата, вместе взятые, но бабушке было все равно. Смачно харкнув в сторону моих беспомощных интеллигентных родителей, она устроилась уборщицей в обувной магазин, помимо основной работы. Массажист был оплачен, и спустя четыре месяца мои ноги сравнялись в длине.

Через год бабушка прикатила меня на коляске в роддом и, сунув мной в рожу акушерки, сказала сакраментальное: «Выкусили, бляди?» Бляди – от младшего обслуживающего персонала до старшего – выкусили, и избавиться от разгневанной старушки им удалось, только пригрозив ей милицией.

Бабушка уволилась с работы, когда у меня показался первый зуб. С того самого дня она практически всегда была со мной. К вящему удивлению родственников, выяснилось, что я единственный человек в этой Вселенной, ради которого бабушка способна на что угодно.

– Кроме меня, малютку никто не пожалеет, – говорила она и грозно сдвигала брови. Спорить с бабушкой не решался никто, поэтому меня жалели до двадцати трех лет включительно.

Первые пять лет целью бабкиной жизни был привес. Каждое воскресенье утром дедушку выпихивали на рынок, и к обеду он возвращался нагруженный снедью по самое не балуйся. Приготовленный из парного мяса фарш пятикратно проворачивался на мясорубке, после чего из него изготовляли котлеты. Бабушка была спокойна лишь в том случае, если ей удавалось запихнуть в меня четыре штуки. Пищевая экзекуция закончилась только в тот день, когда меня вывернуло прямо на стол.

– Ты, Витя, говенное мясо привез, – досадовала бабушка. – Если ребенок зачахнет, то Бог тебе этого не простит.

Но Бог простил, и я не зачахла. Более того, к нескрываемой бабкиной радости, я росла удивительно кукольным ребенком. К празднику она закручивала мои волосы на газетку с бинтиком, надевала мне на голову красный берет, и мы отправлялись к фотографу. В том случае, если я выходила как-то не слишком хорошо, бабушка устраивала скандал и требовала переснять бесплатно.

Впрочем, уже к первому классу, стало ясно, что от бабушкиной любви бывают не только плюсы. Так получилось, что моя парта стояла возле окна. С наступлением зимы я начала болеть – в школе были страшные сквозняки. Последней каплей в бабкином долготерпении стал увеличенный лимфоузел.

Точно фурия, она ворвалась в учительскую, зажала нашу молоденькую училку в углу и довольно быстро объяснила ей ху из ху. Надо сказать, что в деле перехода на личности моей бабушке не было равных, поэтому я чуть не вылетела из школы.

– Ты, прошмандовка, собственное дите заведи и хоть жопой в форточку его высовывай, – порекомендовала бабушка ошалевшей учительнице. – Чтобы завтра же пересадила. И нечего на меня глазами шмыркать!

Конфликт удалось загладить только с помощью французских духов и моего папиньки, который и с цирковым медведем договорится.

Большая часть моего переходного возраста также перепала на бабушку. В отличие от матери, которая продолжала «майн кампф» до восемнадцати лет включительно, бабушка заняла позицию созерцателя, разумно рассудив «таки перебесится». Нет, конечно, мне периодически вставлялось за курево, алкоголь и мужеский пол, но делалось это исключительно беззлобно и для галочки. Так, помню, когда впервые в жизни я учудила лечить безнадежную любовь паленой водкой и мама размахивала вокруг моего носа половой тряпкой, бабушка спокойно отвела меня в ванную и буровила водой до тех пор, пока я не начала жаловаться, что сейчас «печень выблюю».

– Вот и свидитесь, – ухмылялась мне в ответ бабуся, разводя очередную порцию марганцовки.

Каждый мой успех или неуспех бабушка воспринимала спокойно, как должное.

«Хорошо учишься? Молодец, я всегда знала, что ты будешь умненькая».

«Плохо учишься? Не переживай, на хер никому не нужны эти формулы, выйдешь замуж и забудешь».

«Петя бросил? Да и черт с ним, у него левый глаз косит».

Уж не знаю почему, но мое скорейшее замужество долго не давало бабке покоя. Каждого моего ухажера помнила она поименно, каждого приглашала в гости и каждому пекла пироги.

Когда я иной раз возмущалась, дескать, ба, ему не конфет надо, а кочергой по простате, она всегда мне возмущенно отвечала:

– Ты не знаешь, Катька, как жизнь может распорядиться, а семья – это для женщины самое главное.

Когда Ф. привезли из роддома, бабушка решилась на поступок. Крайне редко покидающая квартиру больше чем на полчаса, она села на автобус и приехала к нам. Под пальто был незнакомый халат. Только потом я поняла, что ради правнука бабушка нацепила новую одежонку – на поле болталась бирка. Растолкав родственников, сгрудившихся вокруг орущего комочка, она взяла его на руки и сказала:

– Ну и сволочи, как кота назвали…

Двадцатитрехлетняя осада кончилась. Эпоха Кати перетекла в эпоху Тимофея.

Каждое воскресенье его пичкают котлетами, провернутыми по семь раз, после чего играют в «ясстрел» и в «араж». Да, конечно же, Ф. – самый умненький, самый красивенький, а все, кто так не считает, будут жопой в форточку…

***

Заболели вчера. Звонит.

– Чиво там у тебя?

– Температура.

– Привози ребенка.

– Как же ты будешь с ним целый день?

– А кто же еще, кроме меня, кровиночку пожалеет?


Через четыре дня бабуле восемьдесят. У нее двое детей, одна внучка и один правнук, пирожки, огород и фикус на окне. Бабушка успевает везде и всюду. Как-то раз я ей сказала:

– Ты же не обязана, у тебя возраст.

Мы не разговаривали неделю.

И может, это, конечно, замечательно, когда никто никому ничего не должен, но я так рада, что мне и Фасолию досталась такая несовременная бабка. Потому что правильная бабка нам досталась. Настоящая.

НЕ ЛЮБЛЮ

Я не люблю работать. Никак. Никогда. Ни в каком виде. Я могу вполне радостно сочинять ерунду на десять страниц, но как только станет известно, что за эту ерунду кто-нибудь заплатит, – баста. Слова не клеятся, предложения не строятся, ночной сон ни к черту. И даже прекрасные мечты о весенних сапогах не позволяют переводить тексты в деньги. «Где еще эта весна, – говорю себя я, – да и вдруг будут в моде кеды?» Кеды, как и юбки, и платочки, купит муж. Муж не любит работать, но любит меня одевать, и в этом мы с ним едины. Я тоже люблю себя одевать, и тетеньки-продавщицы любят меня одевать, и подружки любят, и даже друзья. Без одежды я блеклая, как заспанная моль, и добрая, как китайский пупс. В одежде я видная и злая, как, впрочем, и всякий везунчик. Да, мне повезло: есть кто-то, кто любит меня одевать.

Я ужасно не люблю рассказывать анекдоты. За всю жизнь я не рассказала ни одной, даже самой простенькой, хохмочки так, чтобы кому-то стало смешно. Если анекдот хороший, давлюсь смехом посередине, если плохой – не запомню и перевру начало с концом. Еще хуже – если мне кто-то рассказывает анекдоты. Это даже хуже, чем сны. Хотите, чтобы вас бросил любовник? Каждое утро рассказывайте ему о том, что вам приснилось. Страшнее анекдотов и снов только новости, но про них мне все равно – я не знаю, кто такой Грызлов.

Еще не люблю танцевать. Потому что не умею. Я вообще не особенно люблю то, что не умею: это очень удобно. Не умею варить харчо и не люблю его, и все счастливы. Но с танцами обидно. Почти все умеют танцевать, а я никак. Как будто какой-то кукольник переложил мне бусин в конечности, и теперь ему тяжело и неудобно тянуть за веревочки: вместо движения – судорога, вместо поворота – рывок. Как-то раз мне изменили с танцовщицей, и это было как плевок в лицо. Нет, если бы мне изменили со спортсменкой, тоже было бы обидно, но с танцовщицей – это совсем смерть получилась. Пришлось начать заново.

Заново я тоже не люблю. Я консерватор. Если есть четыре дороги, я непременно буду ходить по одной. Переставить часики с полки на полку – терзания: а надо ли? А вдруг, когда я вновь посмотрю туда и не увижу своих часиков, станет мне плохо, ну или не плохо, а как-то по-другому – сама не знаю как? Неведение всегда пугало меня: до сих пор не могу войти в темную комнату без зажмуренных глаз. Даже когда выпью. Даже когда много. Только вслепую, рукой по стене до выключателя. Только так. Однажды, когда мне было пять, свет не зажегся – перегорела лампа. Бабушка нашла меня в углу, скрюченную в клубок, и с тех пор я всегда засыпаю с ночником.

Ответственность. Такая глобальная, монолитная хреновина, которая висит над тобой с момента полового созревания до старческих костей. Если бы не ответственность, я бы завела себе еще одного кота – вислоухого, и еще одного – лысого. А еще родила бы близнецов – чтобы на сей раз девочки, и чтобы на меня были похожие, и чтобы можно было бы наконец-таки покупать длинноногих кукол, и банты с блестками, и белые капроновые колготки в ромашку. И еще бы, может, много чего сделала, да только теперь я уже знаю, что такое дети и коты, и уже давным-давно себя разделила, и, кажется, больше ничего не осталось.

И наверное, людей без недостатков тоже не люблю. От них нестерпимо разит картоном. Что бы они ни делали, как бы ни старались, ничто не перебьет этого писчебумажного запаха, и ничем его не заглушишь. Человек интересен своими углами и закоулками, круглый – это как мяч из спортинвентаря: бац, и покатился. Хотя, кажется, про спорт я уже писала.

ПРО ВОСПИТАНИЕ

Воспитание – самая изумительная на свете штука. Человек может не любить прогулки на свежем воздухе, морщиться от Кафки в подлиннике и страдать диареей от сырков «РосАгро»… Да мало ли у кого какие предпочтения? Но вот воспитывать любят решительно все. Решительно. Некоторые увлекаются процессом настолько, что ухитряются вещать даже на смертном одре: дескать, неубедительно плачешь, сынку, поэтому обойдешься без мельницы и осла. Кота не обижай, поливай кактусы.


В принципе популярность процесса вполне объяснима. Указивка как явление имеет три неоспоримых преимущества: во-первых, бесплатно, во-вторых, при деле, в-третьих, бесподобно возвышает над реалиями. Последний пункт особенно прекрасен. В то время пока остальные томятся в неведении, ты паришь над человечеством, сбрасывая свои сакральные знания с частотой птичьего помета. Нехай подавятся, дети неразумные, а если чего не поняли, так мы еще какнем – чай, не зря гороху едено.


Казалось бы, в таком повальном, всеобщем знании, КАК ИМЕННО НАДО ПОСТУПИТЬ, должно быть всем нам счастье и благоденствие.

Фигушки.

К счастью, так замечательно и здорово устроен наш мир, что как бы вы ни увещевали соседского Тузика не гадить на половик, он все равно нагадит, да еще и тяпнет за задницу, чтоб не выступали.

Правильно. Знания, оторванные от ситуаций, не живут. Ты сначала выдрючи свою Жучку, а потом подступайся к соседским собачатам. Ну если, конечно, за то время, пока Жучка науку постигает, ты сам от собачьей темы не озвереешь.

Вот взять братца Фасолия, к примеру. Бывает кризис двухлеток, бывает кризис трехлеток, бывает кризис среднего возраста, и черт его знает, что еще бывает: вся жизнь – сплошные кризисы. У нас, естественно, все по-скромному, по-простому. Был трандец дому твоему, стало кранты мозгу твоему. Правильно, во-первых, дома все уже давно разломано, а во-вторых, растет моя дитятка. К сожалению, вырастание я успела поймать довольно поздно. Это другие там по Зайцевым или штангенциркулям. А у нас: «Мама, это не съедобно. САМА ЕШЬ, СКАЗАЛ!!!» Прослезившись от умиления (все-таки после «сказал» «суки» не последовало, а это уже прогресс), принялась названивать по подругам.

Что я там говорила? Воспитывать любят все? Правильно я говорила.

– Ну и что же, что не слушается? Это не повод орать и бить. (Таня™)

– Надо объяснить, почему он не прав. (Маня™)

– Запугивать милиционерами нельзя, вырастет с комплексами. (Лиза™)

– С ними надо действовать наоборот. Не хочет надевать майку, ну ты и говори: «Не надевай, сынка, майку». Из духа противоречия выполнит. (Света™)

– Когда дети катаются по полу, нужно не обращать внимания и уходить в сторону, ожидая, пока они сами встанут. (Люда™)

– Сама сволочь и дитя такое же, его пожалеть надо – это ж какая судьбина выпала. (Бабушка™)


Бабушка, кстати, первой поимела. После того как Ф. ткнул в нее отломанной от ее же радио антенной, «пожалеть унучка» не получилось. Впрочем, наказания не было. «Он маленький неслушник, нечего его валтузить, ты лучше на словах объясни».

Неотвалтузенный внучок тут же просек фишку и на следующий день вмазал бабусе по кумполу автомобилем «фольксваген-пассат», модель 1:24. Нет, то, как бабушке голову йодом заливали, было ни фига не смешно.

А вот «процесс воспитания» выглядел презабавно.

Моя маман сидела перед Ф. на корточках и, делая скорбную рожу, приговаривала: «Тимочка, бабушке голову пробивать нельзя, ей, кажется, больно».

Ф. стоял напротив, изредка вздыхал и периодически интересовался, а дадут ли много конфет. Наконец, когда конфетный вопрос окончательно измучил родительницу, она изрекла сакраментальное:

– Дорогой, тому, кто пробивает бабушкам головы, много конфет не дают.

Занавес.


Но это все так… Затянувшееся вступление. То, что мои мамуля и бабуля просто лохушки от воспитания, – это и ежу понятно (посмотрите на меня, и вы поймете, об чем речь).

Я-то, Катечкина, – дело другое. У меня все ходят строем – коты по центру, мужья по стенке, а тараканы по плинтусам. Правда, все отчего-то ходят куда хотят, не совсем обращая на меня внимание, но это уже второй вопрос, и я над ним работаю.


Соответственно, когда число жалоб на Ф. перевалило критическую отметку, я решила взять бразды правления в свои руки. Книжечек почитала, подружек опять же обзвонила, валокординчику хлобыстнула для бодрости и стала начинать Новую Жизнь.

«Я умная, я добрая, я терпимая, я понимающая, я головка от х…» – как бы сказал мой дедушка, царствие ему небесное.

Доброта закончилась еще перед выходом на прогулку, как раз когда ребенок начал валяться по полу и визжать, что он не хочет одеваться. Нет, я старалась. Раза четыре поднесла его к окну и сказала, что на улице хорошо. Пару раз продемонстрировала новехонький снегокат на балконе (подарок свекра). Намекнула, что все детишки давно уже хавают сосульки и бесчинствуют в снегу. Кстати, под детишек мне даже удалось нацепить на Ф. колготки и один носок. Фортуна отвернулась от нас в тот момент, когда я наклонилась за рейтузами. Проявив недюжинную сноровку, младенец вывернулся и стал кататься по полу.

– Вот ведь су-у… существо, – сказала я куда-то в потолок и, недобро вздохнув, включила ускорение.

Через пятнадцать минут мы были на улице. Один из нас был зареван, но бодр, от другого несло смесью корвалола и суицида, а третий был железный, и ему было по фигу (к сожалению, я о снегокате).

Как вы понимаете, все бодрое и все железное легко находят общий язык, поэтому, когда дитя плюхнулось на снегокат на асфальте (у нас двор отлично чистят) и приказало мне: «Вези биста!» – я не особенно и удивилась.

Опять же, заметьте, поначалу я была правильная и терпящая. И о том, что мама не лошадь и по целине не пропрет, я сказала только после того, как было озвучено следующее:

а) по асфальту снегокаты не катаются;

б) до горки совсем недалеко и можно ножками;

в) предложила Ф. самому попробовать провезти агрегат.

Нуда… дальше взвизгнула про мама не лошадь. Тоненько и с каким-то подвывом в концовке. На что оно мне сказало:

– Мама каова. Я ему ответила:

– Каовий сын.

После чего он мне велел:

– Вези биста!

Я ему объяснила, что биста только пендаля.

Он мне заявил, что «бить низя».

Я была вынуждена включить ускорение и проперла его по асфальту не хуже трех десятков передовых колхозных кобыл.

Единственное место, где удалось немного отдохнуть, – это сама горка (да и то если считать отдыхом подъем пятнадцати кил дитятины и семи кил железа)…

«Зато на воздухе, – успокаивала себя я. – Ничего. Теперь мы ученые. Теперь я вынесу что угодно, пусть хоть землю ест».

За этими бесхитростными рассуждениями два с половиной часа пролетели как-то совершенно незаметно и настала пора собираться домой.

– Никачу! – взвизгнул Ф. – Никачу никак!

– Обалдеть, как удивил, – кисло отозвалась я. – А дома-то обед.

– Никачу-у-у обед! – еще громче взвыл Ф. – Гуять хочу-у-у!

– Но у тебя задница мокрая, – как-то уж совсем некстати вякнула я. – И вообще…

Перебирая в голове все возможные варианты, я остановилась на «духе противоречия». (Люда™)

– Знаешь, а пожалуй, домой идти не надо, – заявила я с каменной рожей. – Нет, не то чтобы не надо, а вовсе даже нельзя. И обедать тоже нельзя.

Может, это у Люды такие «противоречивые дети»… Вверенный мне младенец страшно обрадовался и побежал к горке. Ну да, другого и не ждали…

Съехав еще пару раз и мысленно пожелав Люде запора средней тяжести, я решила изменить тактику:

– Знаешь что, Тима, я иду домой. Ты как хочешь. Хочешь – со мной. Хочешь – тут сиди. Я в любом случае уйду.

– Никачу! – зарыдал Ф. и упал на землю. – Никачу, никачу, никачу!

Через тридцать метров стало очевидно, что никто за мной не собирается.

« Ни фига себе выдержка», – подумала я, а вслух крикнула:

– Я не сойду со своего места! Честное слово, не сойду!

Должно быть, Ф. этого не слышал (или не желал слышать), потому что не сделал даже попытки подняться.

Вздохнув, я присела на снегокат и закурила. Когда четвертая сигарета подошла к концу, стало холодно и голодно. Подлый Ф. стоял на горке и взирал на меня с видом победителя.

«А вот фиг тебе», – подумала я и перешла на нечестные методы.

– Слышишь, тебя дяденька заберет! – крикнула я неуверенно.

Ф. не двигался.

– Большой и страшный дяденька с палкой, – продолжила я.

Ф. не двигался.

– У него лопата и сачок. – Я перешла на визг. – И борода до самых… пяток. И еще он собак ест. И детей!

Должно быть, я здорово распалилась, потому что уже через пять минут мы обросли публикой. Общественность стояла неподалеку и, видимо, начинала делать ставки.

– Игрушки вышвырну. Машинку не куплю. Котов выгоню. К бабушке выселю. Конфет не дам. В гости не пойдем.

Ф. не двигался.

– Да бери ты его уже так, заболеет ведь, и сама синяя вся, – посоветовала мне какая-то старушенция. – Он в кого у вас таким стервецом?

– Говнецом! – рявкнула я на бабушку и пошла забирать свое добро.

Ф. ехал у меня на загривке, за спиной катился снегокат, сзади ржали общественники, и отчего-то хотелось кофе и повеситься.

Нет, даже не уделал.

Уел.

Увы, как всегда, уел…

ПАРШИВОЕ НАСТРОЕНИЕ

В преддверии потепления френдлента истекает насморками, пьет негрустин и жалится на тяжелую долю офисного работника. Не желая выпадать из коллектива, делаю официальное заявление: мы тоже не готовы к весне и у нас хандра почище вашей, офисной.


Всю зиму молила Бога, чтобы жир откладывался в сиськи. Как выяснилось, по вторникам у них не подают, и оттого вместо бюста Памелы Андерсон разжилась кругленькой плюшкой на пузе. Нет, если хорошенько постараться, плюшку можно вдохнуть. Только, к сожалению, «на вдохе» очень идиотская рожа выходит – как будто какая-то дура живот втянула.

Жир приключился из-за буржуйства. Вместо того чтобы лично гулять с Ф., нашла бабулечку. Через неделю выяснила, что с Ф. все в порядке, а сама я какая-то невыгулянная получаюсь. От нечего делать начала ездить с ребенком к своим бабушкам. Как оказалось, у бабушек, помимо газеты «Жизнь», занудства и звиздюлей, иногда дают блинков. Три недели блинной диеты – и результат налицо, то есть, тьфу ты, на брюхо.

Итого: на животе – плюшка, муж дразницца, все сволочи, а кто не сволочь – тот тварь, и я его убью.


А еще я, кажется, опять без сапог осталась. У людей ведь как? У них сначала гонорар, потом сапоги, потом счет за годовое электричество. Это у людей. А у меня гонорар приходит исключительно вместе с электриком, при этом электрик никогда не забывает захватить с собой разводной ключ. Лада, я умею делать недоуменное лицо и врать про керосиновую лампу. Только против разводного ключа это не аргументы. Так что, барышни, вы, когда пойдете себе сапожки выбирать, вспомните про моего электрика, пусть ему хотя бы икается, паразиту.


А еще у меня Ф. голый. Ну нет, не натурально голый, а местами. Сегодня производила смотр носков и убедилась, что эволюция все-таки существует. Если у нашего папиньки носки или разные, или с одной дыркой, то у Ф. все чулочное по одному и с тремя (!!!) дырками: на пятке, на большом пальце и на мизинчике. Про прочую одежонку страшно говорить. Умные дети, они как растут? Правильно, вширь и мозгами. А мое клопоногое знаете, как растет? Исключительно вверх и словесно. Ну, воопчем, логично: когда у тебя брюки до колена, ничего, кроме словесности, тебе не остается. «Ма-а-ам, дай киндеу, киндеу дай, ма-а-ам, ну дай киндеу-у-у-у, не качу спа-а-а-ать, качу киндеу-у-у-у, киндеу-у-у-у дай, сказал, киндеу-у-у-у!»

Сошлись на том, что я дала ему киндер и обещала еще пять, когда проснется. По счастью, память у нас отстает от роста, поэтому, когда он проснется, я дам ему по заднице за битое зеркальце и две котлеты за вредность.


А еще у меня фикус теперь. Давеча в магазине набрела на полку с цветами – и ну изумляться.

– Ты только посмотри, какой прекрасный умирающий фикус, – сказала я супругу. – Давай его купим. Он такой жалкий, что прямо как будто уже мой.

– Ты хочешь поучаствовать в его смерти лично? – осклабился супруг.

– Ничего я не хочу, – соврала я супругу и, подхватив фикус, направилась к кассе.

Теперь у меня есть еще один смертник. Что самое забавное, могилку ему выкопал Фасолий в тот день, когда залил горячим чаем мою узамбарскую фиалку (скажите мне, где эти Узамбары, и я уеду туда навсегда). Второй день я размышляю на тему, есть ли у фикусов карма и не испортится ли она от бывших фиалковых горшков. Должно быть, есть. Сегодня он потерял один лист из пяти возможных и вообще, кажется, кашляет.

Ну и хрен с ним. Зато опочит в комфорте.

И кто скажет, что я не добрая, я того убью, как сволочь из третьего абзаца.

***

А еще… а еще у меня ДР через каких-то два месяца. Клянчу на новый ноут – надо было еще в прошлом году начинать или еще успею?


Короче, у меня много, очень много всяких дел разной степени важности.

И жировая плюшка.

И хандра.

И фикус.

И поэтому мне хуже всех.

А кто скажет, что это не так, я его убью, потому что просто убью.


Ушла кипятить чай для фикуса.

ПРО ЖИВОТНЫХ И КОТОВ

Вообще-то я животных не люблю. Никаких. То есть нет. В детстве, конечно, любила и выпрашивала. Но в детстве все было по-другому.

Лет в семь я была барышня умная и не без фантазии. Поэтому первым экземпляром в моем виварии стал хомяк Никифор, по прозвищу Это. Это не стоило мне ни копейки: как выяснилось, подружку мою Машу надули и продали не «очень упитанного крыса», а слегка беременную хомячиху. Приплод пошел через несколько недель, немало расстроив Машиных родителей, перепутавших смертную агонию с родовой горячкой.

– Ты сразу маме не показывай, – учила меня умная Маша. – Сразу-то он ей, может, и не понравится. А потом ничего – привыкнет и даже полюбит. Если с ними заниматься, они через колечко прыгать учатся… кажется.

Уже через несколько часов выяснилось, что моя мама ни капельки не заинтересована в хомяках, а в цирковых хомяках в особенности.

– Это что это за грязная мышь? – спросила она и ткнула пальцем в коробку из-под обуви.

– Это хомяк Никифор, мама, – ответила я. – Если ты его чуть-чуть потренируешь, он научится прыгать через кольцо.

– Какое еще кольцо? – Мама нахмурила брови и приняла угрожающую позу.

– Г-г-горящее, – не моргнув глазом соврала я. – Мы его одеколоном обольем и подожжем.

– Хомяка? – изумилась мама.

– Нет, кольцо, – расстроилась я. – И вообще, не нравится хомяк – купи мне собаку.

Взвесив «за» и «против» и прикусив нижнюю губу от какого-не-скажу чуйства, родительница вздохнула и сказала:

– Путь это живет, но только как-нибудь так, чтобы на глаза не попадалось и не пахло.

– Конечно, мамочка, – отрапортовала ей я.

Через месяц стало ясно, что Никифор – по сути уникальное существо. Во-первых, он был абсолютно невидим, а во-вторых, смердел так, что родственники периодически спрашивали: «Кать, это у тебя живое или уже протухло?»

– Пока живое, – вздыхала я, к тому времени уже окончательно разочаровавшись в мышезаводстве.

Когда он не ел, он спал, а когда он не спал и не ел, то гадил и кусался, ухитряясь делать это одновременно. Беда закончилась в тот день, когда это помебелировалось очередной коробенкой для физзанятий. В одно прекрасное утро у Никифора приключился умственный коллапс: придвинув коробок к краю ящика, он сбежал в большой мир, предварительно пожрав бабкину рассаду на подоконнике. Больше мы его не видели.


Нумером два была черепаха Чубчик. В этой жизни Чубчик сделала только две неправильные вещи: она ухитрилась родиться черепахой и в момент продажи высунула свою зеленую башку не в сторону продавца, а вовсе даже в сторону покупателя.

– Ой, эта черепашка смотрит прямо на меня! – возликовала я и отдала двадцать рублей кассирше. – Пойдем со мной, глупенькая!

И она пошла, точно агнец.

Нет, в отличие от хомяка с Чубчиком никаких проблем не было, и мы вполне счастливо просуществовали до конца лета. Беда приключилась в тот день, когда мы с мамой улетали на Север. В суматохе, среди бесконечных сборов-паковок и вызовов такси, я просто-напросто забыла коробку с черепашкой на диване.

– Не переживай, – успокаивала меня по телефону бабушка. – Уж за рептилией твоей присмотрю.

«Присмотрела», засранка старая. Зимой, когда Чубчик впала в спячку, поднаторевшая на цыплятах бабуся решила, что животное издохло, и спустила его в унитаз.

– И не спорь со мной, она воняла, – отвечает она мне до сих пор, когда я пытаюсь обвинить ее в смертоубийстве.


Третьей была Бетька. Рыжий-бесстыжий мой эрдельтерьер. Про нее я ничего не хочу писать. Я ее любила, тринадцатилетней она умерла у меня на руках. Больше у нас собак не было и не будет – друзей не покупают заново. Увы.


Но я не о собаках. Я о котах, У меня к котам особое отношение. Вот уже пять лет я пытаюсь убедить себя в том, что их нет. Им, кажется, смешно.

Котами, как и всем тем, что отравляет мне жизнь, я разжилась стремительно. При знакомстве у супруга моего Дементия, окромя двух калеченых псин, имелась одна дрянная кошка по имени Касялик. Непонятно, отчего Касялика следовало считать котом и всячески закрывать глаза на его (ее) экзерсисы.

– Ну, Касялик он такой… ему все можно, – объяснял мне супруг, в то время как Касялик поедал похищенный из раковины антрекот.

– Что, даже не отругаешь? – удивлялась я.

– За что его ругать? Он маленький, – разводил руками супруг.

– Ничего ж себе маленький, цельный антрекот сожрал! – еще больше удивлялась я. – Сколько ему лет-то?

– Два с половиной годика всего… еще крошка.

Ясное дело, что большой швах для небольшой кисы случился сразу же, как только я переехала к будущему мужу и закрыла за ним (мужем) дверь. После первой же ворованной котлеты Касялик словил такой увесистой тапки, что долетел до прихожей со сверхзвуковой скоростью, выбив страйк из нескольких пар обуви на половичке.

– То-то. У меня не забалуешь! – погрозила Касялику я и отправилась смотреть телевизор. Через часок, порядком подуставшая от видеоряда, я поплелась в спальню, чтобы вздремнуть… Не тут-то было! Прямо из-под дивана вынырнули две тощие когтистые лапы, рванули меня за щиколотку и убрались восвояси еще до того, как я успела взвыть.

Выбить Касялика из-под дивана удалось только через полчаса, вооружившись пылесосом и шваброй. Проклятое животное ушло в глухую оборону и от страшной царапучей смерти меня спас только ковш водицы, вылитый в разгоряченную кошачью харю.

Зато уже через месяц Касялик научился растворяться в воздухе от одного косого моего взгляда, материализоваться на короткое «кыс» и кушать хлеб с помощью ножа и вилки. Да-да, своевременный пендаль – очень хороший педагог, и если котик хандрит – приглашайте.

В любви и идиллии мы прожили ровно год, до тех пор пока в одно прекрасное лето Касялик не исчез. Обыскав квартиру и до кучи обшмонав подъезд, мы пришли к выводу, что кошка вывалилась с балкона (для тех, кто не в курсе, восьмой этаж). Думаю, что именно в тот самый август слава местных сумасшедших закрепилась за нами навсегда. Каждый вечер начинался с того, что мы гуляли вокруг дома и орали: «Вернись, Касялик!» – а потом приходили к себе и уходили опять. Через три дня в мою измученную кошкопотерей голову пришла гениальная поисковая идея.

– Может, Дима, он днем боится вылезать, а как раз ночью-то и выйдет, – уговаривала я мужа. – Давай фонарик возьмем и сходим.

Эту ночь я буду помнить всю жизнь. На нас летели плевки, презервативы и пивные бутылки, над нами светила луна, а в кустах шарахались какие-то подозрительные тени. Под ногами мявкнуло, когда мне по кумполу шмякнул чей-то бычок и я уже почти собралась домой.

– Наш кот! – завопил супруг. – Гони его на меня.

– А ну пошел! – взвизгнула я и подпрыгнула от неожиданности.

Что-то маленькое и серое вырвалось вперед и побежало в сторону впереди стоящей машины.

– Касялик, это мы! Не бойся! – взревел супруг и побежал за существом. Теряя тапки, я понеслась за супругом.

– А-а, это на голову больные с восьмого этажа, – сказала чья-то форточка и плюнула еще один окурок.

– Сама придурошная, я кота ловлю! – крикнула я форточке на бегу.

Ловля котов продолжалась до четырех утра. Хвостатая тварь перескакивала из-под одной машины на другую и каждый раз норовила скрыться в подвальном люке. Наконец мы договорились, что муж будет гнать кота к помойке, а я дежурить у подвала «на всякий случай». У помойки его и сцапали.

Увы. Всю ночь пробегать под окнами и изловить соседского кота – это даже не тема для юморески. Хотя – чего уж там – поржали, конечно, от души.

На следующее утро было решено обследовать подвал и прекратить поиски навсегда. Устали.

Из подвала муж вышел с разбитой головой (задел какую-то трубу) и крохотным котенком на руках.

– Пусть теперь этот будет нашим котом.

– Пусть. Прохором назову, – вздохнула я. Касялика принесли в тот момент, когда Прохору вычесали блох и налили молока.

– Говорят, вы тут кота ищете, не вашей ли расцветки? – На пороге стояли рабочие и лыбились.

– Нашей, – вздохнула я, протягивая рабочим полтинник.

Так их стало двое. Ну да, первый так за час пообжился, что выкидывать его было как-то совсем и некрасиво.

Спустя месяц кто-то принес и посадил под дверь третьего. А чего там… тут, типа, всех берут…

Кстати, презабавно: после своего бейса Касялик потерял последние мозги и стал благонамеренным до тошнотиков. Целыми днями он сидел и урчал в потолок, не замолкая ни на секунду. Но более всего мне любопытно, как теперь чувствует себя тот котейка, которого мы всю ночь ловили. Впрочем, это уже тайна, покрытая мраком.


А котов я не люблю, да. Уж слишком хорошо помню бычок за шиворотом.

ПРО ПОФИГИЗМ

На днях вывела странную закономерность. Для того чтобы некоторые вещи процветали, достаточно положить на них с прибором. Причем чем больше будет прибор, тем краше будет процветание.

Вот взять хотя бы моих котов. Каждый раз читаю «Ру кэтс» и изумляюсь – чего только люди не делают ради собственных питомцев. И за кормами черт-те куда катаются, и хитрожопые блохочески покупают, и разве что усятки на плойку не завивают.

Честно говоря, в кошачью жизнь у нас было только два серьезных вмешательства: первый раз, когда мы выводили им глистов, и второй, когда хирургически избавили от непотребств (жестоко, но все-таки лучше кастрировать, нежели выкидывать на улицу). На этом мое влияние на котов закончилось и началось сплошное попустительство.

Нет, конечно же, кормим, когда вспоминаем. Когда не вспоминаем, животные вполне самостоятельно совершают хадж к мусорному ведру и набирают морду на остатках дитячьей пищи. К слову сказать, даже Рогозину далеко до кувшинного рыла нашего Васьла.

Без воспитания, конечно же, не обходится. Процесс напоминает обучение офицеров по политической части, когда одна сторона лениво зачитывает передовицу, а другая склабится в усы, размышляя, как бы устроить ночлег в холодильнике.

Из крайностей – тапочки. За четыре года совместного существования у меня развилась такая меткость, что впору менять ФИО на Зайцева Василия. Впрочем, животные настолько приспособились к вопросу, что успевают исчезнуть еще до того, как тапка взлетает в воздух.

И вот заметьте, при всем этом пофигизме и наплевательстве я нисколько не сомневаюсь что эти коты еще будут ссать под нагробие, чтобы им шорами икалось, паразитам.


Или вот, к примеру, цветы. Была у меня однажды то ли бегонь, то ли пеларгонь, то ли еще какое чудо-дерево. Прикупила по случаю за тридцать пять рублей – дай, думаю, озеленюсь на халяву. Из магазина росток приехал вполне себе бодрящимся и не без надежд. Это только потом я поняла, что первые две недели микрофлора думала, завянуть ей или не завянуть. На десятые сутки, невзирая на все мои страдания, растение стало напоминать гаванскую сигару или, если хотите, член Ильича.

– Что это такое тут у тебя загнивает? – Мама брезгливо ткнула пальцем в сморщенную коричневую закорючку и скривилась.

– Палисандер, – не моргнув глазом ответила ей я. – Дерево особо ценных пород.

– Ты по справочнику смотрела, может, ему какие-нибудь особенные удобрения требуются?

– Пациента спасет только воля к жизни. И вообще я за экстремальное цветоводство.

Рассерженная родительница отправилась домой, а мы с цветком остались наедине.

Когда последний жухлый лист упал на подоконник, а удобрения за этим не последовало, растение начало одумываться. Еще через три недели цветку стало совершенно очевидно, что в Катечкином питомнике палисандеры не в чести и все, чего можно дождаться, – плевка под корень, доброй порции табачного пепла и использованного чайного пакетика вместо подкормки. И что вы думаете? Приспособился, погань коричневая. К весне научился материализовать воду из воздуха, а к лету зацвел мерзкими вонючими бляшками цвета мышиной похоти. Собственно, оно бы и по сей день пейзажи отравляло, если бы мамахен не забрала его себе. И что вы думаете? Тварь моментально просекла перепавшее на ее душонку счастье и имеет маму по сей день: то ему от голландских удобрений плохо, то на подоконнике холодно, то бабушка, видите ли, косо посмотрела. Кстати, изучив справочник, родительница выяснила, что означенная трын-трава не цветет даже в своем родном Гондурасе, о чем и не замедлила мне сообщить.

– Ну, если бы не твое тлетворное влияние, он бы еще у меня и заплодоносил, – ответила я ей. – Всю зиму варенье бы жрали.

Или вот, например, эпохальное «Ф. и горшок». Не было у меня родственника, который не счел своим долгом сообщить, что он лично оправляется по назначению с трех месяцев, и все его знакомые дети оправляются с трех месяцев, а те, которые не оправляются, будут работать грузчиками и непременно сопьются. Не, я, конечно, рада была бы чудесным исходам. Ключевое слово «чудесным», так как все, кроме чуда, требует усилий и душевных затрат. Поэтому неудивительно, что вся моя горшечная доктрина свелась к двум вещам – оскандалившись по поводу неэкономности, я приобрела агрегат за сто долларов и объяснила Ф., чего с ним надо делать. Полгода ребенок понимал меня превратно: несколько месяцев нужник служил хранилищем для машин, потом из него пили сок, потом носили на голове для значительности. Но и тут лень взяла свое. Неделю назад чадо приперло сралку в укромный уголок и радостно надуло «куда надо». Теперь раз в день вполне самостоятельно опорожняется и разве что только не всегда попадает в цель. Но это уже мелочи, главное – процесс пошел, и пошел стороной.


Нет, конечно, далеко не все можно пускать на самотек. Но кое-что все же можно. Жаль только, что немногое.

ПРО ОБШЕСТВЕННОСТЬ

Сегодня я поняла окончательно: землю крутят не природные силы, а вовсе даже общественная мысль. Если завтра случится апокалипсис, мы не вымрем: останутся пыль, тараканы и… активисты. Впрочем, инсекты проживут недолго – уж будьте уверены, о них позаботятся: как минимум пересчитают и занесут в ведомость, как максимум – выведут на субботник в апреле.

Нет, «общественная деятельность» теоретически нужна и полезна: я тоже люблю чистые подъезды, пандусы и наличие бесплатной газетенки в ящике. Но это теоретически. Практически же умы, собранные в кучу, – это вовсе не гигантский мозг, а всего лишь очень большая куча. Третий год мне хочется издохнуть от синергии, и все никак не получается: ну не могу доставить им такого удовольствия. Когда придумаю, как можно опочить со вкусом, – непременно откинусь, но не теперь.

Вот, например, у вас в районе наверняка имеются палатки. Хлебные, овощные и сигареты-пиво-сдачи-нет-и-не-будет. У нас тоже были. Две. Одна у универсама, вторая у остановки. А теперь нет. И это вовсе не канзасское торнадо и не ураган Катрина. Ага. Армена, пиво и Тотошку уперли общественники. Причем произошло это настолько стремительно, что Армен не успел даже пукнуть, как оказался на пути в солнечный Ереван.

Как вы думаете, по каким соображениям это было сделано? Я вот лично уверена, что ребята просто захотели расширить мой словарный запас. Потому как «бодрофуячку» я придумала именно во время одиннадцатичасового похода к метро за сигаретами – ночные прогулки крайне располагают к словесности.

Впрочем, совсем скоро выяснилось, что моя «бодрофуячка» активистов нисколько не интересует и забота была вовсе не обо мне, а о местной молодежи.

– А чтобы они пиво по ночам не хлобыстали, – объяснила мне ситуацию местная бабулька «из сочувствующих». – А то ишь навострились: чуть что – в ларек.

Объяснять бабульке, что в стремлении к залитию глаз нашу молодежь не испугаешь даже Берлинской стеной, я не стала. К слову добавить, даже больше выкушивать стали: если раньше покупали «вотка одна штука» и к палатке неслись исключительно за догоном, то теперь покупают «вотка несколько штук», а дальше как раз и начинается «бодрофуячка» до метро.

***

Или вот пандусы для колясок. Собрали комитет, начали шастать по квартирам с расспросами «А не надоть ли вам пандуса?».

– Надоть, как же ж, – умилилась я. – Мне без пандусов никакой жизни: у меня младенец пятнадцать кил, коляска пятнадцать кил и еще очень тяжелый мозг.

– Непременно! – обрадовалась общественность. – Через неделю будет готово – будете летать с вашей коляской.

Когда через неделю я открыла окно, то поняла, что действительно буду летать: нет, ребенок и коляска останутся, а вот мозг взорвется. Представьте себе длинный четырнаддатиподъездный дом. Представили? Вместо пары-тройки полновесных пандусов посередине и по бокам мы получили жалкую цементную ляпушку, но зато, блин, около каждого подъезда. Рассказывать о том, как эти четырнадцать ляпушек радуют автолюбителей, я не буду: по сравнению с их жаргоном моя «бодрофуячка» – детская шалость.

Да, ребенков свозим как раньше, «по старинке, через бордюр», ибо преодолеть асфальтовый трамплин возможным не представляется: у непристегнутых детей пропадает аппетит и сон.

А с дорожками вообще песня получилась. «Куда ты, тропинка, меня привела?» – и не иначе.

Рассказываю. Перед домом – длинный газон. На газоне – пара скамеек, детская площадка, какашка и шесть дорожек, протоптанных к автобусной остановке. В принципе вполне съедобный московский пейзаж, если особенно не придираться. Был.

Не знаю, какой свиноте пришло в голову осеменить нашу общественность, а только общественность мгновенно обрюхатела и понесла.

Без опроса, конечно же, не обошлось.

Явились втроем, в глазах – пожар, в лапках – блокнотик.

– Мы решили дорожки заасфальтировать.

– Что же, – спрашиваю, – вам, дамы, не спится?

– Дождик пойдет, тропки размоет, будете в грязи плавать, – пугают.

– Ну, раз такое дело, асфальтируйте, – отмахиваюсь от них я, в глубине души радуясь, что на сей раз обошлось без сбора денег на марсианские экспедиции.

Трио ставит три птички в блокнотик, жмет мне руку и сваливает.

Расчувствовавшись, мою пол в.подъезде и уезжаю на дачу.

Через пару дней возвращаюсь. Понимаю, что чувствами тут не поможешь: у меня просто нет столько слез.

На расстоянии десяти метров от каждой протоптанной дорожки лежит дорожка асфальтовая. Лежит, знаете ли, и скучает. А человечество ходит; по протоптанным, что в принципе логично: их лет двадцать топтали и еще столько же будут топтать. Нехитрая арифметика, и на выходе, вместо газона с шестью тропинками, имеем нечто, напоминающее уменьшенную копию плато Наска. Только вместо макаки с пипиской – жутчайшее переплетение двенадцати дорог, половина из которых ведет хрен знает куда.

Кстати, у нашего дома теперь есть верная примета: тот, кто топает по асфальту, – суть убийца крыс и гнусный общественник. Огорчившись оттого, что публика не приняла нововведение, активисты начали шляться по дорожкам сами. До сих пор не понимаю, как им в голову не пришла идейка залить асфальтом оставшиеся клочки травы (той, что растет между двенадцатью дорогами). Чего уж теперь мелочиться!


Но это все грустные случаи. А у меня в запасе имеется и один веселый.

Дача моя, если вы не знаете, расположена рядом с городом Ступино, славящимся шоколадками, авиационными пропеллерами и потомками ссыльных (101 км от МКАД как-никак). Лет десять назад в городе Ступино делать было, по правде говоря, нечего – так себе, серенько, тускленько, тополя торчат. Приезжали мы туда исключительно за хавкой, в магазин, расположенный на окраине. И вот лет десять мы туда катались, и все десять лет я спотыкалась о какую-то железную фигню, вбитую в землю у входа и не видную из-за разросшейся вокруг травы. И если первые лет пять я поджимала ногу и плакала, то, став постарше и подковавшись в политактивности, стала поносить отцов города до пятого колена включительно: дескать, пропеллеры ляпают, гады, а чтобы благоустройством города заняться – на это им времени нет. Вякала я, значит, вякала, и, должно быть, кому-то там икнулось.

Приезжаем в Ступино – город не узнать. Тополя те же, но подстрижены и побелены, газоны облышены, так что инсектам холодно, все заборы, бордюры, дома, скамейки, детские площадки и прочее выкрашены веселеньким. Короче, еду по городу, в глазах рябит, а сердце ликует.

Подъезжаем к любимому магазину, выходим из машины, делаю шаг… и падаю рожей в грязь. Отряхиваю рожу, продираю глаза и охреневаю. Фигня торчит в том же самом месте, такая же вечная, как и была, но теперь не ржавая и облезлая, а вовсе даже розовенькая и с лакировкой.

Вот ей-богу, вся вековая обида прошла: не удивлюсь, если бы после пункта «Красить все» в разнарядке значилось «Удавиться по очереди» – они бы и по сей день болтались на тополях. Покрашенных…

БЫТОВОЕ ЧУДОВИЩЕ

Как и всякое бытовое чудовище, я появилась на свет не бытовым чудовищем, а вовсе даже блондинкой с сиськами. Два последних факта делали мою жизнь легкой и радостной, и если я о чем-то задумывалась, так это о том, где бы разжиться деньгами на пачку сигарет и коктейль «Водка с тоником». Листая женские журналы с тяжбами «Он меня не любит, потому что не выносит мусорное ведро» и советами «Запеките куру и купите чулки на поясе», я презрительно хмыкала.

– Наташа, ну как же можно ссориться из-за невынесенного ведра? – спрашивала я у своей «опытной» шестнадцатилетней подружки.

– Да какая-нибудь кастрюльная мымра, – важно вещала Наташа. – Чё ей, самой ведро трудно вынести? Тоже мне проблема…

– Ну ведь мы-то никогда? – заискивающе смотрела я на Наташу.

– Да уж мы-то никогда! – отвечала мне она.

К двадцати годам я совершенно точно знала, что буду удачлива в браке. В отличие от кастрюльных мымр я давным-давно вывела формулу счастья, состоящую из четырех «никогда», и, как мне тогда казалось, была вполне подготовлена к совместной жизни.

1. Никогда не циклись на быте.

2. Никогда не встречай мужа в драных портках.

3. Никогда не гавкайся из-за мелочей.

4. Никогда не разговаривай как учительница. Первый пункт полетел к чертям почти сразу же.

На быте можно циклиться, а можно и нет, только от этого он никуда не исчезнет.

Первая же совместно купленная кастрюля моментально показала мне ху из ху.

Поначалу это было легко и нежно: ну что там вымыть какую-то кастрюлю? Ей-богу, мелочи. Раз.

Ну, дорогой, неужели было так сложно налить туда воды, после того как ты съел пюре? Два.

Хм-м-м… Вот кто-то там валяется на диване и смотрит про ежиков, а я, блин, кастрюли драю. Три.

Ну что это за жизнь такая, мордой в раковину? Четыре.

Перед сном. Первый слон – посмотреть новую помаду; второй слон – позвонить Юле; третий слон – убить Билла; четвертый слон – утром вымыть кастрюлю; пятый слон – черт тебя дери, почему с вечера не вымыла; шестой слон – черт с ней, завтра вымою; седьмая кастрюля – черт возьми, куда делся слон; восьмая кастрюля – жизнь говно; девятая кастрюля – ага, говно; десятая кастрюля – кастрюля – кастрю…

По мере обрастания собственностью мне пришлось совершить еще одно удивительное открытие: купить кастрюлю. Это точно так же, как завести собаку, – по барабану, чья идея, потому что гулять все равно тебе.

– Ну дорогая, тебе же все это надо, вот и развлекайся, – не моргнув глазом ответил мне муж, когда перед его носом всплыло пригоревшее дно.

– Но ты же из этого тоже ешь! – изумилась я.

– А я могу «Дошираком» ужинать, тогда и мыть ничего не придется, – заявил супруг.

Скандал произошел на десятый день лапшичной диеты. Мне открылась еще одна истина: моему мужу (как и большинству мужчин на этой планете) не надо вообще ничего – ни кастрюль, ни стиральных машин, ни нового матраца в спальне. Однако если десять дней кормить его нажористой химией, не стирать рубах и укладывать спать на пол – он исчезнет еще до того, как я успею посчитать второго слона.

Бытовые вопросы закрылись. Все, что есть в этом доме, нужно исключительно мне. Он может есть и «Доширак».


Внешний вид – отдельная тема. Вспоминаю себя пятилетней давности и умиляюсь. Прискакала из института, вытряхнула песиков на улицу, пришла с улицы, вымыла то, что песики нагадили, кастрюльку почистила, хлебальце нарисовала, платьице нацепила и сижу вся из себя королевишна: хочешь – в койку, хочешь – в свет. Журнальные тетки очень любят сочинять про «приелась», «расслабилась», «посчитала лишним» и о тому подобном. В харю бы им плюнуть, этим теткам журнальным.

Первым появился крысиный хвостик. Нет, блондинка с распущенными волосами – это очень красиво. Только полы мыть неудобно. Можно, конечно, сначала вымыть пол, а потом голову, а потом спасти мир от инопланетчиков. Теоретически. Практически же вместо укладки вавилонов я предпочла потратить свободное время на чтение книжек и комп. Сноска для журнальных теток: если муж заставит меня потратить досуг на фен, я исчезну еще до того, как он посчитает первого слона.

Парадное платье трансформировалось в «чистенько, опрятно и удобно» к четвертому месяцу беременности.

« Это ничего, – говорила себе я. – Вот рожу, похудею и уж тогда…»

Чуда не произошло. Когда родила и похудела, стало ясно, что в тот час, который наперво отводился под фен, а потом под игры и комп, нужно успеть сделать три вещи: вымыться, посрать и пожрать.

«Ну, вот вырастет хотя бы до года, уж тогда», – продолжала мечтать я.

Вырос. Сел, пополз, пошел. Ходит до сих пор. А чего бы не ходить? За ним иду я с пылесосом, шваброй и тряпкой для стирания пыли. И это уже не важно, что я давно не в «чистом и опрятном», главное – в «удобном»: так выше производительность.

Кстати, с ребенком тоже очень забавный момент. Всю жизнь терпеть не могла младенчество в вытянутых колготках. Хе-хе.

В месяц я старательно выбирала распашонку под цвет комбинезона. Ближе к году до цвета стало пофигу – переодевала, когда испачкается. А сейчас практически высший пилотаж – основной критерий годности ребенкиной одежды один: сухая. Нет, конечно, все равно раза три на дню переодеваю, но если вы ко мне приедете без предупреждения, вас хватит кондратий: вытянутые колготки, майка с шоколадным пятном посередине и какой-нибудь клеенчатый нагрудник на случай зю.

Так вот о чем бишь я? О внешности? Ага. Вчера в потемках в сортир выползла – шарахнулась. В зеркале харя. Один хвост у ней на затылке, второй почти на лбу (моя любимая, мать ее, челка). На сиськах – майка с цветуечком, посередине пятно от пельменя (у меня очень несговорчивый и меткий ребенок), и джинсы с карманами, раздутыми как крылья (два фантика, остов от машины, слегка полизанный чупа-чупс, какая-то тряпочка и два носка). Единственное, что радует, – очень мы с Ф. гармоничные ребята получились: оба грязные, сухие и вредные.


Скандалы по мелочам – это вообще песня. Вот, скажем, прошу я мужа вымыть пол. Происходит это всегда одинаково и заканчивается одинаково, и какого хрена я прошу – непонятно, но тем не менее.

Начинается как-то так:

– Я очень устала. Вымой, пожалуйста, пол.

– Ага, вымою. Через час:

– Вымой, пожалуйста, пол.

– Ну что ты дребезжишь? Вымою. Через час:

– Ну может быть, все-таки вымоешь?

– Сказал вымою – значит, вымою. Не мельтеши перед глазами.

Через час:

– Черт тебя возьми, у тебя ничего нельзя попросить.

– Сейчас закончится хоккей-новости-високосный-год (нужное подчеркнуть), и сразу же сделаю.

– Через пять минут я приду. Через час (испуганно):

– Уже встаю.

(Удаляюсь на кухню, возвращаюсь через тридцать минут, застаю супруга за разбиранием своей коллекции значков на антресолях.)

– Я же просила вымыть пол.

– Какая разница, где убирать? Я решил начать отсюда.

Вариантов развития событий два. Первый – это подумать про себя что-нибудь типа «Блядский Хемуль» и вымыть пол. Вариант второй – громко крикнуть «Блядский Хемуль!» и швырнуть шваброй в супружника. Скандал гарантирован и в первом, и во втором случаях.


Кстати, что касается «учительского тона», то тут тоже все просто. Повторите про пол сто двадцать пять раз, и я вас уверяю – на сто двадцать шестом повторении из дома свалят дети и коты, а на подоконнике завянут кактусы. А полы вам все равно не вымоют. Не потому, что вы плохо повторяли, а потому, что хорошие мужья всегда знают, где у вас находится «Mute».


Уффф. Изложила.

Теперь суммируем.

Представьте себе нечто всклокоченное, в грязной одежде, неустанно повторяющее одну-две фразы и засыпающее с мыслями о кастрюлях. Представили?

Добавьте к этому нечто маленькое, в еще более грязной одежде – но! (гордо) – сухое. Представили?

Про глухонемого Хемуля промолчу, а двух меховых вонючек можете не представлять – я сама третий год жду, когда они представятся, – увы-с.

Как вы думаете, почему мы до сих пор швыряемся швабрами для гармонии и вполне себе сосуществуем? Правильно. Потому что я вывела пятое «никогда». Ничего нового, конечно, но действует безотказно.

Никогда не говори «никогда».


Первый слон – завтра нужно вымыть пол. Второй слон – хер ты завтра проснешься. Третий слон – пусть Дима вымоет. Четвертый слон – самой-то не смешно? Пятый ел…

8 МАРТА. ПОЗДРАВЛЕНИЯ

Говорят, что лучший подарок подружке – тот, от которого ты бы и сама не отказалась. То же самое можно отнести и к пожеланиям.

Ну, здоровье – это, конечно, святое. Впрочем, святость посыла чувствуется исключительно тогда, когда ты заболеваешь.

Поэтому первым пунктом я желаю вам не болеть. Вам, вашим детям, вашим мужьям, вашим родственникам до седьмого колена и даже вашим тараканам (погоня за инсектами отлично успокаивает нервную систему). Это пункт первый.


Про второй пункт писать смешно. Фраза «Не расстраиваться из-за мелочей» из уст человека, ухитряющегося закатывать четырехчасовой скандал по поводу лужи в ванной, – это нечто из области юмора. И тем не менее. Из этих ванн, ведер, кастрюль, параш в дневниках, пятен на парадных скатертях, истерящих начальниц и пятничных отчетов по большей части и складывается наша жизнь. Это незыблемо. Незыблемое нельзя изменить. Поэтому придется менять отношение. Знаю, знаю, не всегда получается – мелочи, помноженные на 365, могут доконать кого угодно. А все-таки в любой ситуации есть что-то положительное.

Демагогия? Но ведь работает! У каждого предмета и явления есть две стороны. И если вторая сторона не видна, то это вовсе не оттого, что ее не существует, а потому, что вы неправильно смотрите.

Оставил лужу в ванной? Слава тебе, Господи, он все-таки иногда моется.

Ребенок получил пару? Слава тебе, Господи, по крайней мере он был на этом уроке.

Начальница устроила разбор полетов? Слава тебе, Господи, теперь я видела говорящую лошадь.


Пункт три – самый важный. Я о любви к себе. Ключевое слово «к себе», а не к воображаемому идеалу. К сожалению, или к счастью, мы живем в такое время, когда количество идеалов и сопутствующих им маркеров зашкаливает. Твои ресницы еще не загнуты на 180°? Как, ты не перешла на круглый мысок? Посмела прочитать любовный роман вместо пятого тома Кафки?

Месяц назад попросила джинсы в магазине. Сорок четвертый размер. Нацепила, покрутилась, расстроилась. Что-то не то. На четвертый день я сказала маме: «Знаешь, я стала какая-то жирная». Последующие недели я смотрела на себя в зеркало и вздыхала. К концу месяца вся семья без исключения уверовала в мое внезапное потолстение и стала сыпать советами. От советов хотелось шоколада, пива и повеситься. Сегодня мне подарили весы. Я вешу даже на два килограмма меньше обычного. Я целый месяц не любила себя из-за какой-то клепки на джинсах. Кстати, я в выигрышном положении. Если бы весы «зашкалили», я бы моментально нашла диету и похудела (хороший обмен веществ). А как быть в том случае, если проблема веса – это действительно Проблема?

А как быть в том случае, если у вас короткие ресницы?

А как быть в том случае, если вы любите серию «В неглижу на пляжу» и терпеть не можете Кафку?

Нет, запускать себя не стоит. Но лишний усёр тоже не приносит пользы. Это проверено на личном опыте. Ну вот мне, например, ни за что в жизни не быть худенькой брюнеткой с торчащими ключицами. И вряд ли я когда-либо буду разбираться в политике. А еще я не научусь водить машину и плавать. И танцевать тоже не научусь. И каждый из этих пунктов периодически всплывает и шилом втыкается в мою задницу. И каждый раз моя задница чрезвычайно тоскует, но вряд ли когда-либо оторвется от стула.

Правильно, на каждое «маловероятно» у меня есть пара-тройка «зато».

Так вот, барышни, я желаю вам, чтобы в ситуации, когда у вас что-то не выходит, «просто потому, что не может выйти вообще», первым в вашу голову приходило не одно протяжное «эхххх», а стопятьдесяттыщщ «зато». Я ведь точно знаю, что у вас есть «зато», но лишний раз пожелать – не повредит.

Да, еще раз повторю – правило действует только в том случае, если задуманное действительно сопряжено с ломкой. В противном случае может получиться «дорога вниз».

***

Вот. Все вышеперечисленное – из области метафизики, а я пока только на пути к дзену. Поэтому сегодня буду умненькая и благоразумненькая, а по поводу лужи в ванной поскандалю послезавтра. Пока пойду весы проверять – может, соврали?

#Поздравляю!

Всех люблю.


Рассудительная конторская крыса

УСТАЛА

Устала – это, должно быть, мое самое-самое первое слово, на которое, точно на лохматую пеньковую нитку, нанизывается все остальное. В каком-то веке в Англии можно было получить развод, если у жены холодные руки. В Англии я была бы вечно разведена. Зато меня всегда любили плохие художники. Для плохих художников температура рук – дело десятое, для них важно, чтобы просто и чтобы если голубым глаза сделаешь, вышла кукла совершеннейшая, а я всегда выходила фарфоровой – можно и не стараться.


Однажды, помню, не получилось – кто-то рисовал меня на улице, и мы ждали, а потом мама сказала:

– Ой, какое тоскливое вытянутое лицо – много ему не плати, некрасиво.

А на бумаге была девочка в вязаной шапочке, такая блеклая, усталая девочка – уголки губ вниз. И тогда мне стало грустно, а еще обидно мне стало, и я попросила:

– Давай не возьмем! Это же все смеяться будут! Ты заплати, конечно, но не возьмем.

Однако ее взяли, и дали на чай много, и повесили в гостиной, и каждый приходящий интересовался: «Чей ребенок? Ваш? Надо же, как изуродовали такую дивную малышку! И чему только учат этих бездарей? Гнать их вон». А время шло, время всегда идет так быстро, и бумага желтела, и шапочки терялись, и я жила до сорок четвертого, а потом стала жить обратно, а потом запуталась вовсе и выросла, а потом опять и опять. Но каждый раз ночью, смывая лицо над раковиной, я смотрела вверх, и в стекле грустила девочка, блеклая вытянутая девочка, уголки губ вниз. И мы показывали друг другу языки и корчили рожи, и веки выворачивали красным, и пеной дули зубной порошок, но всегда были синхронны. Так пугающе синхронны, что я перестала смотреть в зеркало, и она осталась там одна.


Усталость – это не чувство, не эмоция и не состояние. Из меня никогда бы не вышло принцессы, той, что с локонами, сушеной вишней в кармане и веретеном. В хрустальном гробу, на перекрестке, с зерном, просыпанным в жухлую придорожную осоку, ни один принц, пусть даже самый умный, не нашел бы ответа на мое унылое «Зачем?». Еще пятнадцать лет назад я знала, что возьмется он за поводья и поедет назад, и будет ругаться, «отчего притащился в такую даль», а когда ссутуленная его фигура скроется за горизонтом, не будет меня счастливее, потому что больше ехать ко мне некому, а значит, утро продолжается и не кончится никогда.

Утро-утро-утро…

Утром усталость чувствуется острее всего. Подъем – завтрак – метро – заведение – обед – заведение – метро – ужин. Перемножить на двадцать пять с половиной тысяч и получится прямая.

Самая острая зависть к старухам. Идешь в школу через бульвар. Тебе – запах хлорки в раздевалке, порезаться бумагой, найти длину катета, всухомятку пирожок, вымыть руки и заново-заново-заново до тех пор, пока из головы не выветрится все, кроме дурацких цифр. Им – еще четыре лужи, и назад – вытереть ноги о потрепанный половик, полить цветок, немного подождать, когда впитается вода, и, завернувшись в плед, мечтать о чем угодно или не мечтать – все равно. Когда я была школьницей, я очень, очень завидовала людям на бульваре.

Уже почти большая, выдумала машинку с кнопочкой, нажимаешь – и время останавливается. Бабац – и ты одна в замершем мире, свободная – не хочу. Это хорошо, что именно я выдумала такую машинку, потому что другие бы банки грабили или ювелирные, или, может быть, женщинам под юбки заглядывали, а я бы просто спала между фигур, свернувшись калачиком, и смотрела сны про весну.


«Это авитаминоз, неправильный образ жизни, нельзя сидеть ночами, ты не завтракаешь второй год». И все они умные, все кофейно-бодрые, все дышат какими-то целями, всем им хочется в Турцию или хотя бы аванс. А мне бы замотаться в одеяло, как ручейник, дырку для глаз оставить, о стенку книжку облокотить и непременно заснуть на девятой странице, там, где Кай не может сложить слово «вечность». Да впрочем, все равно, на какой странице, главное, чтобы как будто навсегда.

Устала.

ИСТОРИЙКА ПРО СЫРКИ

Никакой бы истории про сырки и не вышло, если бы Настасья Петровна не удумала обновить гарнитур. Да впрочем, какой там гарнитур? Так себе гарнитуришко – то ли ситчик в рубчик, то ли рубчик в ситчик, – словом, не мебель, а одно название. Однако, к глубокому огорчению Настасьи Петровны, современное существование стоило так дорого, что даже самые пустяшные предметы не выходили из цены.

– Ах! – сказала Настасья Петровна продавцу. – Ах, это ведь не может быть, чтобы за такую банальщину требовали таких немыслимых средств!

Отнюдь-с! – Торговец вытаращился так, что Настасья Петровна испугалась и шарахнулась в сторону. – И вовсе я не понимаю, где вы видите банальщину. Будете брать – немного уступим-с. А если непосильно, имеется кредит.

В глубокой задумчивости Настасья Петровна направилась домой. Дома ее ждал вчерашний ужин, несговорчивый младенец Никифор и любезный супруг Алексей Петрович-с-газетой. Последний факт так угнетал Настасью Петровну, что неожиданно для себя она поймала такси и попросила ее прокатить «где-нибудь», дабы немного собраться с мыслями.


Нет, Алексей Петрович не был плохим человеком. Даже наоборот – отличный муж, примерный отец и исполнительный работник, он бы мог работать фотографическим юношей для передовиц. Но, как всякое совершенство, которое «без бочка» вовсе и не совершенство, Алексей Петрович имел один крохотный le manque gentil. Умудренный жизнью глава семейства, озабоченный трудовыми буднями и событиями в мире, был он чрезвычайно черств до дамских бытовых безделиц. Будь то шторка в гостиную, скатерть для стола или новый половичок – всякая вещь требовала длительных уговоров, аргументации и дозволения. К чести Настасьи Петровны нужно заметить, что половички, скатерки и прочие необходимости все же попадали в дом, но делали это как-то осторожно, незаметно и несмело. Точно по мановению волшебной палочки, появлялись они из воздуха и сразу же укладывались на свои места. И хотя Алексей Петрович страшно презирал подобные обновы, на предложение стелить ему «на старой скатерти отдельно» оскорблялся, а от дальнейших разговоров уходил.

«Но одно дело салфетка, и совсем другое – гарнитур, – рассуждала Настасья Петровна, в третий раз проезжая мимо своего дома. – Во-первых, дорого, во-вторых, кредит, а уж «незаметно» нет никакой возможности. Это не жизнь, а какая-то ярмарщина!»

Томимая такими печальными мыслями, она проехала пятый круг и вышла у подъезда, оставив водителя без чая.


Алексей Петрович был в самом приятном расположении духа: младенец Никифор спал и смотрел младенческие сны, а по телевизору показывали сериал про бандитов и их верных подруг.

«Сейчас или никогда», – подумала Настасья Петровна, а вслух спросила:

– Ты меня любишь, Лекушка?

– Безусловно, – ответил ей супруг, не отрываясь от лицедейства. – Новую кофточку захотела?

– Ах, все бы тебе кофточки! – кокетливо хихикнула Настасья Петровна и присела к Алексею Петровичу на колени. – Вовсе и не кофточка, а гарнитур.

– Гар-ни-тур, – задумчиво протянул Алексей Петрович. – Конечно же, дорогой?

– Не то чтобы, – впала в рассеянность Настасья Петровна (когда ей предстояло сообщить что-то неприятное, она всегда впадала в рассеянность для удобства). – А все-таки придется взять кредит.

– А зачем?

Подобные вопросы обычно ставили Настасью Петровну в тупик, а оттого расстраивали необычайно.

– Оттого, что слон сдох, – срывающимся голосом сказала Настасья Петровна.

Как и всякое крупное животное, слон возымел некоторый эффект, и Алексей Петрович даже выключил бандитский сериал.

– Но ведь наш старый гарнитур неплох, а кредит придется отдавать.

Но, несомая слоном, Настасья Петровна уже настроилась на нужную волну, и поэтому ответ получился самый что ни на есть достойный:

– Во-первых, я желаю умереть, глядя на новую мебель, а во-вторых, мы не виноваты в том, что отец не в состоянии оплатить какой-то там гарнитуришко без займов.

Противопоставление «мы» и «отец» не предвещало для Алексея Петровича ровным счетом ничего хорошего, однако легких проигрышей он не желал.

– Голубушка, а тебе непременно надо умирать? – с некоторым вызовом спросил он и сделал насмешливое выражение лица, от которого полагалось впадать в уныние и биться головой о стену.

– А что же мне еще делать, если ты методически вгоняешь меня в гроб?

По правде говоря, Настасья Петровна слабо представляла, что такое «вгонять в гроб» и кто написал такую методику, а оттого направилась в ванную, для плача и размышлений.


Семейная драма продолжалась несколько месяцев, до тех пор пока ее самым счастливым образом не разрешил несговорчивый младенец Никифор.

В одно прекрасное утро, томимый мечтами о просыпанном в глаза перце, младенец Никифор дотащил стул до кухонного буфета и уже готовился к вызову детской неотложной бригады, как вдруг стул возьми да и сломайся.

В обычные дни исход младенца Никифора был бы предопределен и вместо драгоценной перечницы он бы получил несколько увесистых шлепков и возможность созерцать угол прихожей в течение получаса.

Но то утро, о котором я рассказываю, обычным не было.

А оттого младенец Никифор получил карамель на палочке и указание «с места не двигаться», которое он, к его чести, и исполнил.

– Видишь? – дышала грозами Настасья Петровна. – Видишь, что я тебе говорила? Если ты не желаешь жалеть меня, то пожалей хотя бы дитя!

Алексей Петрович сонно ежился. Еще несколько минут назад он смотрел сны про половое сношение с порнографической актрисой Жужей, а оттого реалии показались ему особенно вопиющими.

– Вижу, – вздохнул глава семейства. – Только не проще ли просто заменить стул?

В этот самый момент получивший незаметного тычка от Настасьи Петровны Никифор заплакал, и Алексею Петровичу стало ясно, что если он произнесет еще хоть одно слово, то, возможно, придется менять не только один стул, но и всю семью полностью.

На этом первая половина истории заканчивается и начинается вторая.


Как и всякое лицо, которое поимели в заднепроходное отверстие, Алексей Петрович попытался сделать вид, что все произошедшее случилось исключительно по его желанию, а соответственно правила устанавливает он. Обычно вялый и довольно равнодушный до быта, глава семьи вдруг весь наполнился каким-то особенным, потаенным смыслом и стал походить на рассудительный кладбищенский монумент.

– Ты же понимаешь, Настенька, кредит – это долг, – сообщил он супруге в машине. – А долги надо отдавать.

– Не такой уж и большой, – весело отмахнулась Настасья Петровна. – А потом, любой долг – это временно.

– Нам придется основательно сократить расходы, а кое от чего вообще отказаться.

Алексей Петрович поднял указательный палец и ткнул им куда-то в сторону Большой Медведицы.

«Ах, как жаль, что над тобой не летит какая-нибудь птица с полным желудком», – подумала Настасья Петровна, а вслух сказала:

– Поехали быстрее, милый, у меня, кажется, болит голова.


Несколько дней спустя гарнитур въехал в гостиную. Беда въехала вместе с ним еще до того, как младенец Никифор успел пролить клей на полировку.

В воскресенье, после просмотра сто сороковой серии про бандитов и их верных подруг, Настасья Петровна обнаружила, что в холодильнике закончились продукты.

Как и всякая запасливая хозяйка, она вздохнула и пошла к Алексею Петровичу с просьбой отвезти ее в ближайший продмаг.

К величайшему изумлению хранительницы очага, машина остановилась не у крупного магазина, а у третьесортной колбасной для старух.

– У нас ведь долг, – важно сообщил Алексей Петрович. – Так уж изволь.

Настасья Петровна вздохнула и взялась за тележку.

«Ничего, – подумала она. – В конце концов можно освоиться где угодно, лишь бы было мясо».

Хмуря брови, Настасья шла вдоль длинных рядов с бытовой химией к лотку с колбасой. Взяв триста граммов «Докторской» и какую-то сырокопченую нарезку, она уже было отправилась к конфетам, как вдруг, точно ошалевший от дождей мухомор, весь красный и взволнованный, появился перед ней Алексей Петрович.

– Настенька, а ты уверена в этой колбаске? Не дороговата ли? – Он с самым пристальным вниманием взял батон и начал вглядываться в этикетку.

Едва только Настенька открыла рот, чтобы сообщить о том, что в этой колбасе она уверена гораздо больше, чем в наличии мозгов у Алексея Петровича, как он немедленно добавил:

– У нас ведь долг, помнишь?

Справедливости ради замечу, что про долг Настенька помнила прекрасно, а также помнила о том, что размер долга не таков, чтобы отказывать себе в колбасной продукции. Однако она была женщина мудрая и промолчала.

Следующая реприза случилась у лотка с глазированными сырками.

– Куда тебе столько сырков? Это прямо какое-то невероятное количество.

При слове «невероятное» Алексей Петрович так выпучил глаза, что Настеньке показалось, будто они вот-вот выскочат и покатятся по кафельному полу.

– Я их ем, – гордо сказала она. – А на твою долю могу и не брать.

– И не бери, – радостно согласился Алексей Петрович. – А на свою возьми в два раза меньше.

– Но ведь сырок стоит всего четыре восемьдесят, – прошептала незнакомая с сырковой экономией Настенька.

– Долги складываются из мелочей, – опять поднял палец Алексей Петрович. – Ты уже большая девочка, должна знать.

«Чтоб тебе за шиворот киска нагадила», – нелитературно подумала Настенька и отправилась дальше.

Через полчаса она узнала, что телятинка – это лишнее, морковки продаются поштучно, а ирис «Золотой ключик» – непростительная роскошь для буржуев.

Скандал вышел только в бытовой химии, где по неосмотрительности Настенька цапнула соль для ванн по цене в семьдесят рублей.

– А это что такое? – спросил Алексей Петрович с таким видом, как будто у Настеньки в руках был брикетированный птичий помет.

– Соль для ванн. Намного дешевле, чем везде. Шипучая.

– Ты что, совсем не понимаешь, что мы должны деньги? – взревел Алексей Петрович. – Почему я один экономлю?

– А я ее тебе покупаю, – невозмутимо заявила Настасья Петровна. – Таблетки четыре съешь. А то для клинической картины как раз не хватает пены изо рта.

Из магазина супруги вернулись дерганые и молчаливые. В авоське болтались несколько пачек замороженных котлет и маленький чупа-чупс для младенца Никифора.

Последующие месяцы жизнь продолжалась по одной и той же схеме.

Каждое утро Алексей Петрович оглашал сумму долга, тяжело вздыхал и под конец настолько вошел в роль ожившей укоризны, что даже начал менять тембр голоса. За каждым углом Настасье Петровне слышалось визгливое «Положи, мы экономим», в то время как из комнаты томно вздыхал гарнитур.

– Можно было предположить что угодно, но ведь никогда не догадаешься, что он найдет смысл жизни в отдаче долгов, – жаловалась Настя подругам, в то время как Алексей Петрович подсчитывал количество картофелин в ящике с овощами.

– Может быть, стоит показать его докторам? – ахали подруги, втайне злорадствуя над Настиной бедой.

А кредиту не было конца и края, и когда через некоторое время начало казаться, что сумма увеличивается пропорционально времени, Настасья Петровна пошла на крайность.


Вошедшие в квартиру носильщики были крайне изумлены цветом лица хозяина.

– Что это? – Руки Алексея Петровича тряслись мелкой дрожью, а на верхней губе выступил пот.

– Это наш новый платяной шкаф. – Настасья Петровна улыбнулась, и от ее улыбки Алексею Петровичу стало гадко.

– Но у нас же совсем нет денег, – проблеял он.

– Теперь их действительно нет, – еще гаже улыбнулась Настасья Петровна.

– Кк...кккак же? – только и смог спросить супруг.

А вот так! – Настасья Петровна протянула ему платок. – Ты же экономный, наверняка что-нибудь придумаешь. Да, а носками по паркету не цокай. Новые будут не скоро.

– За что? – издал предсмертный хрип супруг.

– За сырки, – было ему ответом.


Алексей Петрович отправился прямо на небеса, и лазурные райские голуби еще долго гадили ему на плешь.

Так ценой собственной жизни Алексей Петрович понял, что расплачиваться приходится не только по кредитам, но и за бытовое рвение. А еще он понял, что женщин нервировать нельзя. Потому что на каждое «А ты хорошо подумала?» у нас непременно найдется свой бюстик Бисмарка. А Бисмарки – они, как известно, в цене не падают.

Впрочем, это уже отдельная история.

ДЕНЬ МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА

У маленького человека день маленький. Случится горе – пиши пропало, и на закате края нет.

Утром ушел оболганный до невозможности. Шапка – будто солдатская, а только на ней кисточка и резинка под подбородок. Штаны «совсем как у летчика», но почему-то красные и с полоской. Ботинки? Ботинки – чистый милиционер… Но где вы видели милиционера с оранжевыми шнурками?

Несправедливость, пусть и зажеванная варежкой, все равно несправедливость, но кто же это поймет? Кот? Кот не поймет. У него тоже несправедливость: во-первых, нет одеялка, во-вторых, на кухню не пускают, а в-третьих, когда наливают пить, то всегда без трубочки.

Положил трубочку и пошел: ну пусть хоть кому-то.

Улица мокрая, веселая и со светофором. И было бы совсем хорошо, если бы не шапка и машины. На улице сразу понятно, что шапка не солдатская, и что резинка сваливается, и что про кисточку на макушке все наврали.

А машины еще хуже шапки. Синие машины, красные машины и самые замечательные желтые машины – никто не дает, как ни проси. А лопатка? Да что лопатка… Это ведь только у совсем маленьких лопатки, с ними и мамы вон гуляют, и про шапки они ничего не знают, и вообще… Нет, машина – это другое. С машиной ты человек. И доехать можно хоть куда: хоть до качелей, хоть до горки. А можно и вовсе домой вернуться, ну если, конечно, через лестницу перетащат, и еще на лифт, и еще даже еще…

Не дают.

Объясняют громко: «Мое – не бери». «Врут, конечно. Врут-врут. Тут все не ихнее, у меня даже фотоаппарат есть иногда, а в нем, если кнопочку нажать, солнце получится, а еще есть телефон. Конечно же, солнце и телефон лучше желтой машинки… Только вот до горки на них нельзя. Нет, не буду просить…»

К полудню маленький человек сломлен. В крохотном мужском тельце зреет зернышко первой женской злобы, а оттого трубочку назад, и в кота сапогом, и нечего тут тереться, тоже мне, животное какое! Фотоаппарат, телефон и еще косметичку немедленно! Нужно знать, что в этом дурацком мире еще есть хоть что-то твое. «Как это «не мое»? И тут не мое???» Тонкое, как мыльный пузырь, молчание лопается и истекает водой. И на летчицких штанах вода, и на курточке, и на ботинках, и на всем-всем-всем: во-первых, горько, во-вторых, весна, в-третьих, я от вас ухожу, дайте пистилет.

В маленьком мире не делятся машинами, а горем все-таки делятся иногда. Но если это очень серьезное горе, а то смешно получится.

Было не смешно.

Без машины всегда не смешно, а особенно без желтой.

«Не дают. Просил. Не дают. Ну что же нам теперь делать?»

Не знает. Так и засыпает, сосредоточенный, задумчивый, мишка в углу, книжка под подушкой.

Закрываю комнату, иду колдовать.

Колдовство – очень тонкая штука: чтобы суметь, нужно выключить все, кроме сердца.

С деньгами не очень. Выключаю.

По первому требованию нельзя. Выключаю.

А в следующий раз он попросит… Выключаю.

Выключаю-выключаю-выключаю и останавливаюсь только тогда, когда не остается ничего, кроме пульса. В этом ритме – жизнь, и если сумеешь остаться с ним наедине, можно породить все, что угодно.

И чудо появляется.


В синем целлофановом пакете к нам едет желтое на колесах. Оно, конечно, хуже, чем фотоаппарат, и совсем несравнимо с косметичкой, но пузырь надувается заново, и первое время кажется, что он еще долго не лопнет… Мне хватает первого времени, от магии нельзя ждать многого – потеряешь дар.


Целый вечер, и даже кусочек ночи, и еще восемь минут радуется маленький человек. Шапка – солдатская, штаны, как у летчика, ботинки милицейские, трубочку – котам. Перёд самым сном волнуется, как бы чего не вышло, и вообще неправильно – все спят, а ее же куда же?.. Наконец чудо рядом. Завтра оно может быть мокрым, грязным и даже сломанным, но уж сегодня все по справедливости, а оттого дайте красное одеяло, ну где это красное одеяло, ну давай же, давай, не голой же ей спать…

БАБКИ АТАКУЮТ

Пользуйтесь презервативами, господа! Пока вы разыскиваете сабо на пробке, майку-тельняшку и шорты выше колен, я мечусь по магазинам в поисках чудесных одежд. Не знаете, что такое «чудесные одежды»? Что может быть проще! Если после двухчасовых ныряний по лужам ваши шмотки остаются сухими, вы или селезень-дристун из городского зоопарка, или счастливый обладатель уникального прикида.

К сожалению, младенец Ф. артефактом не владеет. Должно быть, поэтому, впуская его в дом после прогулки, я постоянно впадаю в ступор: «Сушить? Стирать? Выдрать? Забить на это дело и списать на закаливание?» Сами понимаете, есть над чем подумать.

Как он это делает? Не знаю. Не важно. Гораздо интереснее другое. Как так получилось, что ребенок остался без водонепроницаемой одежды? – вот вопрос, который терзает меня последнюю неделю. И этот вопрос не праздный. Объясняю.


В отличие от других младенцев, располагающих разве что папой, мамой и каким-нибудь недобитым дедуськой, у малыша Фасолия имеются пять (пять, five, 2 + 3!!!) бабок. И речь идет не о бабушках-халявщицах («На те вафельку, а сабельку подарим к свадьбе»). Вовсе нет! Все мои «старушки» совершают подношения с периодичностью два раза в неделю, а кое-кто хотел бы и почаще. Вот только нужных вещей у нас от этого не прибавляется, увы.

По справедливости нужно начать с себя. Вопрос «Куда смотрит мать?» в нашей семье давным-давно стал риторическим. Мать смотрит в прекрасное будущее. Да, будущее младенца Ф. просто обязано быть прекрасным: иначе куда он наденет свой светлый вельветовый пиджак, белые кеды и солнечные очки? Разве что на кошачьи похороны… Каждый раз, заходя в магазин с целью купить «что-нибудь практичное», я возвращаюсь оттуда с немыслимым льняным свитером «к празднику» и к вечеру весьма тоскую от убытков. Кстати, бабкам приобретенное лучше не показывать – я увижу пять пар губ куриной гузкой, а дальше в зависимости от степени родства: от «Ну, наверное, он когда-нибудь это поносит» до «Чокнулась совсем, ты бы ему еще галстук купила». Но со мной вопрос решенный: если бы кто-нибудь продавал справки «Опасно! Мать – дура и растратчица», я бы приобрела два экземпляра и заламинировала каждый.

А как же быть с бабуськами – они же у меня прямо-таки живой памятник рачительности.

А с бабуськами смешно. Более всего они напоминают мне боевых роботов разной степени ржавости: это когда один глухой, второй слепой, а пятый увлекающийся, но при этом все чрезвычайно исполнительны и даже готовы поплатиться здоровьем за отечество. Схема запуска проста: боевой командир Какашкин встает не с той ноги и обнаруживает, что у родины мало водолазок. Сказать нужно примерно так: «Эх, сегодня разбирала детские вещи, ну кофты прямо ни одной штучки, в чем будет ходить – не знаю». Так как телефон в моем доме не умолкает до полудня, то уже к 15.00 армия знает о бедственном положении государства и старательно ворочает шестеренками. К 16.00 старт взят.

Первые трофеи появятся довольно скоро – какая-то дрянь построила «Сток» прямо напротив маминого офиса, поэтому уже к 20.00 родина станет обладателем пятисот граммов говна. Почему говна? Ну во-первых, в этом «Стоке» продают исключительно говно, а во-вторых, робот намбер ван чрезвычайно любит одежу на вырост. Так, например, я до сих пор храню четыре пары розовых колготок на рост 160. Убедить робота в том, что у нас двухгодовалый мальчик, а не четырнадцатилетняя профура, невозможно: мозг-с ржав-с.

Трофеи от робота № 2 появятся неделей позже, как раз к тому моменту, когда я уже научусь подкатывать рукава от «стоковских» водолазок робота № 1. С уверенностью 99, 9 процента могу сказать, что это будут красивые дорогие кофточки впритык, которые сядут сразу же, после первой стирки. Но по сравнению с третьим роботом это мелочи.

Робот № 3 уверен, что все вокруг, кроме рамок для картин и деревянных лошадок-каталок, можно изготовить самостоятельно. А оттого мне привезут еще одну рамку и еще одну лошадку и парочку самошитых водолазок. От прошлого желто-красного лапсердака с надписью «Тима» во всю спину я до сих пор не могу отойти. Нет, робот № 3 очень хорошо шьет, но самошитые водолазки, как и рубашки, носки и джинсы, отчего-то вышибают у меня слезы.

Робот № 4 – один из старейших, и поэтому поменять единожды заложенную программу не сможет уже никто. Ага, мы все витаем там, на выписке из роддома… «Рост 56, ползунки на клепках и много-много распашонок». Не удивлюсь, если она как-нибудь вздумает подарить мне молокоотсос.

Последний робот модели «МарьИванна» хорошо вам знаком. Поэтому даже расписывать не буду. «Сами в шубах ходють, а мальчонка в отрепье». И не иначе.


Но самое забавное наступает тогда, когда армия не получает приказов и начинает развлекать себя самостоятельно. Как всегда, лидирует № 1: на мою беду, та же тварь, которая учудила «Сток», выстроила рядом склад китайских игрушек. Продают, конечно же, оптом, но ясное дело, что за родину № 1 пробивает задницей абсолютно любую конструкцию. О да, я знаю толк в машинках по тридцать рублей – их можно швырять об стену в момент катарсиса и не бояться за сохранность жилища: ломаются, «не долетая до». А уж как замечательно выметать из дома развивающие игры (привет тебе, робот № 2). Впрочем, по сравнению с пазлом из восьмисот сорока шести кусков от робота нумер 4 развивалки, конечно, мелочи. Противных резаных щенят я собирала по квартире чуть ли не месяц.

***

А вообще… вообще я счастливый человек. Что-то перечитала все это и подумала: «Господи, как хорошо, что мне всегда есть кому позвонить. А чего уж там они привезут – дело десятое. Гораздо хуже, когда сказать некому. А тут целая армия!»


Кстати, сегодня робот № 1 таки совершил чудо-прорыв. И если вы увидите на улице нечто в отвратительном черном комбезе «амнистия в Бутырке» – не пугайтесь, это всего лишь малыш Фасолий на прогулке.

Блин, как все-таки здорово, что с ним нянька гуляет. Я бы не сдюжила…

ЖЕНА МОЕГО МУЖА – ВРУШКА

Быть моим мужем, безусловно, тяжело. Но еще тяжелее быть женой моего мужа.

Если мне не изменяет память, в детских играх очень часто бывают ситуации, когда один мухлюет, а второй визжит: «Нечестненько». Так вот я, знаете ли, не из визгливых.

Откуда в Диме эта правильность – убейте меня, не знаю. Может, воспитывали так, может, роняли, а может, кто из родственников кукушкой в часах трудился… Только попробуйте игру мимо правил – и тут же лишитесь кадыка.

Впрочем, хватит лирики: рассказываю.

Как всякое нежное существо, я чрезвычайно тяжело решаюсь на поступки. Вот бывают такие люди – удумают, скажем, шурупами завтракать и лопают, хоть бы хрен. Да еще тихо так лопают, про себя… Будто и не шурупы это вовсе, а пирожные безе. Перед такими людьми я преклоняюсь и прочее, но влиться в их стройные ряды, увы, не могу.

Вот, например, Человек Правильный решает, что со следующей недели он будет бегать по утрам. Как это происходит? Вот так.

1. В среду Человек решает, что ему необходимы утренние пробежки, и достает старые кроссовки с антресолей.

2. В понедельник, стараясь не будить рядом спящего, заюшкой выпрыгивает из кроватки и начинает свой забег из Жо в Зю, потому что вот так вот, блин.

Один и два. Третьего нет.

В моем случае схема видоизменяется до неузнаваемости. Утренний бег по-Катечкински выглядит как-то так.

1. В январе я начинаю думать, что жизнь говно, а самое главное говно – в толстой жопе.

2. С февраля по март я старательно ищу способы уменьшить жопу без отрыва от стула.

3. Весь март я расстраиваюсь, что чудес не бывает. Жопа передает мне приветы.

4. Ближе к концу месяца я прихожу к выводу, что мир спасут только бег и колонотерапия, и показываю жопе кукиш.

5. Две недели тратятся на обзвон подруг, с выяснениями «А у вас там по утрам никто не бегает?». Больных на голову мало, я расстраиваюсь и решаю, что буду первой.

6. Еще неделю имею семью в мозг на тему необходимости здорового образа жизни вообще и в частности.

7. Через семь дней отыметая «ЗОЖем» семья решает: «Чем бы ни тешилось, лишь бы не вешалось», машет флагом и дает добро. (Заметьте, без одобрения семьи я не делаю ничего и никогда, разве что в носу ковыряюсь, да и то – бабушка разрешает.)

8. Последующие две недели обзваниваю подруг заново и методично травлю их рассказами о собственной решимости.

Сдувая пыль с ногтей:

– Ну да, дорогая, все-таки лучше спорта пока ничего не придумали.

9. Попутно подыскиваю красную форму для сексуально озабоченных.

10. Назначаю старт на пятницу.

11. В пятницу поднимаю всех в шесть утра, пью кофе, завтракаю и разминаюсь.

12. Выхожу на улицу с видом Борзаковского.

13. Через двадцать минут возвращаюсь со словами «Для первого раза достаточно».

14. Все выходные пью за спорт и пишу трехстраничные посты в ЖЖ.

15. На шестичасовой подъем следующей недели понедельника, сопровождающийся вопросами «А как же твои пробежки?», делаю вид обгадившейся собаки и вяло вру про погоду.

16. Во вторник вру про больные ноги.

17. В среду вру про слабое сердце.

18. В четверг вру про трехсторонний аппендицит.

19. В пятницу угрожаю разводом.

20. Всю субботу ищу статью о вреде утренних пробежек и натыкаюсь на статью о пользе спортивного хулахупа.

Далее с пункта 5.

Это ужасно, но это я. Любое мало-мальски значимое мероприятие должно быть немедленно предано огласке, рассмотрено, дополнено и утверждено.

Откуда во мне эта тяга к уставу – не спрашивайте. Может быть, меня тоже роняли. Подыхать буду, и то, наверное, успею запостить про «А как вы думаете, можно ли не занавешивать зеркало в ванной?». И до тех пор, пока каждый член семьи (ну или обчественность) не одобрит принятого мной решения, я и с места не сдвинусь.

Наверное, жить с таким подходом к любому делу было бы чрезвычайно сложно. Было бы, наверное, если бы не сила убеждения. За двадцать пять лет я выработала такую способность убеждать, что мне позавидует любое мурло из сетевого маркетинга (я это повторяла, повторяю и буду повторять). Так, скажем, если завтра мне придумается изучать китайский язык, то уже через неделю мне припрут какого-нибудь корейца. И пусть только попробуют не припереть: от горьких дум я впадаю в крайности типа «экстремального цветоводства», и тогда шутки плохи.


Блин… ну такое длиннющее получилось вступление…

Короче говоря, моя проблема в том, что я умею убеждать слишком хорошо и некоторые (не будем произносить имен вслух) начинают мне верить.

Да, Дима, да.

Если я говорю, что мне нужна диета, значит, она мне нужна. Но нужна в данный конкретный момент времени. А если я говорю, что диета мне уже не нужна, значит, она уже не нужна, и нефиг носиться за мной со своей капустной ботвой (читай: «В нашей семье козел не я»).

Или вот, к примеру, мясорубка. Нуда, каюсь – поддалась нехорошему влиянию рекламы. Но мы, блин, ею один раз все-таки воспользовались. Как-нибудь еще, наверное, воспользуемся. Когда-нибудь. Ну нельзя же заедать меня этой железкой до бесконечности. Будешь злить – подарю тебе набор для росписи по шелку, то-то посмеемся!

А уж прошлогодняя скамейка для пресса – это вообще песня. «Ага, купил ей, стоит на даче» – эта фраза вставляется по делу и без дела везде, где только может вставляться. Нет, мне ни хрена не стыдно. Можешь повторить это сто пятьдесят тысяч раз – не вызовет даже легкого румянца.

Но самое забавное – это мое последнее похудение.

Как вы догадываетесь, я провернула все в наилучшем Катечкинском виде. Почитала статейки, объявила громогласно, вступила во всевозможные сообщества, разжилась схемой правильного питания и даже ухитрилась сляпать слезливый пост. С постом было особенно прекрасно. На третий день, получая порцию комментов «Держись, мы с тобой», я исходила слезами восторга и в порыве единения с общественностью закусывала умиление пончиком с шоколадной крошкой.

Ну да… ну бросила… ну и что?.. У меня, между прочим, слабое сердце, давление, маленький ребенок, отсутствие помощника по хозяйству, работа, коты, пятно на диване, наступление дачного сезона, тапочки, насморк и фикус.

И вообще.

Но вы-то меня поймете. А вот он – увы. Нуда, у вас ведь не было двухнедельной обработки на тему «Капуста – это наше все»…

Пятый день я скитаюсь по квартире в поисках завалящей ириски. И пятый день я ничего не нахожу.

Сейчас будет страшное признание.

Страшное признание: всех мармеладных мишек в течение двух последних недель съел вовсе не Фасолец.

К стыду своему, я сожрала даже «прикусочный» сахар.

Да, Дима, да. Я хомячила его по три куска за раз на протяжении последней недели.

И прошлогодний чернослив в шоколаде спер вовсе не Мерлин-волшебник.

И обломки дитячьих киндеров.

И черничное варенье.

Как человеку, которому теперь уже нечего терять, скажу Самое Страшное: мне было вкусно, и я умру толстожопой, и мне плевать.

А если ты еще раз шваркнешь трубкой в ответ на мою просьбу привезти курицу-гриль, я выем весь сахарный песок и перейду на макароны.

И нечего говорить «Ты же обещала».

Кому я должен, всем прощаю.


Фсе.

ТЕЛЕФОН

– Добрый день, вы воспользовались услугами «Секс по телефону». С вами разговаривает Анжела. К слову, на мне красные трусики и корсет. (Молчание, перерастающее в мычание.)

– Что-то не так?

– Мне неудобно об этом говорить, но, наверное, я не уверен насчет корсета.

– Я уже снимаю его. Быстро и безжалостно я разрываю бант и начинаю распутывать шнуровку. Тонкий шелк скользит по моему телу, обнажая его, и вот большая грудь бесстыдно выпрыгивает…

– Подождите. Я правильно понял, что на вас был надет корсет со шнуровкой?

– Да. Что-то не так?

Мне неудобно об этом говорить, но на тех корсетах, что я видел, шнуровка была расположена на спине, бант приходился на пространство между ключицами, а соответственно – мне очень неудобно об этом говорить – вам было бы необычайно тяжело разорвать его и распутать так быстро, чтобы грудь…

– Э-э… На моем корсете шнуровка сбоку и всего восемь дырочек. По четыре с каждой стороны. Поэтому я думаю…

– Ради Бога, извините, но тогда… тогда это совсем странно.

– Что именно вас удивляет?

– На вас был надет корсет из тонкого шелка… и практически без шнуровки… в общем, это как-то забавно, что вашим… ммм… грудям… удалось из него именно «выпрыгнуть». То есть вот если бы «вывалиться», ну или просто так… открыться… Но «выпрыгнуть» – это, простите, из области фантастики. Я, конечно, не настаиваю, но…

– Да, наверное, я ошиблась. На мне не было никакого корсета. Я просто его выдумала. Я люблю придумывать всякие вещи… Например, позавчера в душе мне показалось, что если немного изменить напор воды…

– Вам не кажется, что «выдумывать» и «ошибаться» – это совершенно разные понятия? То есть я хотел сказать, что если вы выдумали корсет, это совершенно нормально, но вот если ошиблись… Одним словом, я могу поделиться телефоном моего доктора, он совсем недорого берет и…

– Извините, что вы от меня хотите?

– М-м-м… наверное, правдоподобности. Просто я люблю, чтобы все было точно.

– О'кей. Я сижу на стуле. На мне вязаная майка и джинсы на бедрах.

– Да-да, мне очень нравится это.

– На руке жемчужный браслет с рыбками.

– Да-да, мне очень нравится это.

– Этой рукой я держу трубку, а другой задираю майку и расстегиваю крючки лифчика.

– Да-да, мне очень нравится это.

– Свободная от трикотажа грудь…

– Должно быть, не слишком красиво.

– Что именно?

– Ну, когда вы еще были в корсете, у вас была большая грудь. Большая грудь в трикотажном бюстгальтере выглядит не очень, но это ваше дело… Если вы, конечно, опять не ошиблись…

– Нет, я не ошиблась. У меня очень красивая грудь. Я вообще могу ходить без бюстгальтера.

– И напрасно. Обвиснет. Моя первая жена после родов имела неосторожность отказаться от этой части туалета. Ей было, видите ли, так удобней кормить.

– Но так действительно удобнее кормить.

– Боже мой, у вас есть ребенок?

– Какое это имеет значение?

– Что вы! Молодая мать – это так сексуально.

– Никогда бы не подумала. А впрочем…

– Да-да. Мне очень нравится это. Вы сидите на стуле в вязаной майке и джинсах на бедрах. Ваша огромная, чуть обвисшая грудь лежит в трикотажном бюстгальтере. В соседней комнате спит ребенок.

– Звеня браслетом, я медленно расстегиваю молнию и…

– Да снимите уже этот чертов браслет, вы же его разбудите!

– Кого?

– Малыша. Грудные дети очень чувствительны к посторонним звукам.

– М-м-м… Я снимаю браслет и чувствую, как мои бедра сводит от желания.

– Нелогично, но…

– Ширинка уже расстегнута, и джинсы падают на пол.

– Уже лучше.

– Вы подходите сзади, и я чувствую ваш запах.

– Так-так, я начинаю возбуждаться.

– Вы входите резким толчком, так, что я замираю от неожиданности.

– Да-а-а.

– Оно мягкое, упругое, влажное и серое.

– Да-а-а.

– Оно вас обволакивает. И вы входите глубже и глубже.

– Да-а-а.

– Двадцать миллиардов нервных клеток содрогаются от ваших движений.

– Да-а-а, мне нравится это.

– Через левое в правое, пронзая мозжечок.

– Да-да, пронзая…

– По влажности взад и вперед.

– Взад и вперед, взад и вперед…

– Вы кончаете резко и мощно, так же как и начали. Сперма льется из моих ушей и глаз.

– Да-а-а-а…

– И мне не надо глотать, потому что она уже внутри.

– Да-да, не надо…

– …Взрывается от переполненности, всеми своими двадцатью миллиардами нервов.

– Да-а-а, взрывается… Хм… а что вы будете делать с образовавшейся дырой?

– М-м-м… Наверное, куплю шиньон.

– М-м-м… Но это так неполезно!

– Ну придумаю что-нибудь еще.

– Может быть, вам все-таки дать телефон моего врача?

– В другой раз. Увы, в другой раз.

– Спасибо вам, Анжела.

– Не за что. Звоните нам еще.

– А все-таки запишите телефон, он недорого берет…

ФАСОЛИЙ

«Не на кого пенять», – понимаю я, разглядывая кривую ухмылку, расплывшуюся над куском оторванных от стены обоев. Если бы кто-нибудь заставил меня вывести формулу Ф., получилось бы нечто вроде:[(папинька + маминька) – положительные черты]х 10.

А если добавить к этому чуток дедушкиного прищура, капельку бабушкиной нелогичности и пятнадцать кил детской дури, то нет сомнений – получится именно мой ребенок.

И ведь как удивительно вышло: если и у меня и у Димы есть хорошие качества (ну ежели, конечно, как следует присмотреться и взять самую большую лупу), то у маленького Ф. их или нет вовсе, или есть нечто гипертрофированное.

Например, самостоятельность.

Ну вот папинька у нас самостоятельный – дальше некуда. Вчерась прошу у него лампчку в ванной над зеркалом поменять: темно, прыщей не видно и вообще. Точнее, вру – две недели назад прошу поменять, а вот вчерась выпадает счастье. И что вы думаете? Правильно. Было у меня в ванной три лампочки, из которых одна перегоревшая, а теперь ни одной. Нуда, с напряжением не рассчитал – ввернул большей мощности, так что вся сеть перегорела. Да, заменит. Через неделю-другую. Не, если по большому счету, Дима умеет все или практически все. А если не по большому, то благодати хрен дождешься, и предпочтение отдается тем делам, которые ему нравятся.

С малышом Ф. то же самое. Фраза «Мам, я фам» появилась в нашем доме месяца эдак четыре назад. Как и всякая неопытная мать, я на данную фразу молилась и всячески радовалась ее появлению. (Сейчас будет слово «х…».) X…

Увы, он не начал убирать игрушки, вытирать пыль и варить обеды. Фамофтоятельность – такая хитрая штука, что проявляется только в исключительных случаях по велению левой пятки.

Например, если утром по кухне плавают коты, носки и фантики, то можно сделать только два вывода:

1. Какой-то кретин на букву «Д» забыл запереть двери.

2. Тимофей Дмитриевич – душка – решил вымыть посуду. Разумеется, «фам».

Или вот в прошлый раз полы драила. Пол у меня из светлого ламината, так что мыть приходится часто, чуть ли не через день. В противном случае вид такой, как будто мы тут не только убиваем, но разделываем и консервируем.

И вот мою я, мою, и наконец, когда все вроде бы чисто, отправляюсь в сортир с газеткой. Через десять минут возвращаюсь и соображаю, что неплохо бы еще раз посетить клозет, в противном случае не донесу. Весь коридор и кусок пола в детской покрыты толстым слоем коричневатого жира. Ну да, дитя вымыло полы грязной посудной губкой. Вполне фамофтоятельно и не без усердия…

Или вот выражение «черт с письмом» никогда не слышали? Лично я, когда кто-нибудь произносит эту фразу, все время представляю себе крохотного чертика с хвостом-запятушкой и огромным конвертом под мышкой, который несется черт знает куда, подпрыгивая на кочках. Счастье лицезреть потустороннее получилось два месяца назад, когда некто Ф. решил, что теперь он будет не только «фам» ходить на горшок, но и самостоятельно выливать содержимое горшка в унитаз.

Скажу вам честно: каждый раз, когда я вижу его перепрыгивающим через сортирный порог с ночной вазой на вытянутых руках, мои внутренности болезненно сжимаются, и… И все. Самая главная фишка в фамофтоятельности – это то, что она должна поощряться.

– Спасибо тебе, сынок, – говорю я, вытирая пол от жира, убирая воду или стирая какашки со стен. – Большое тебе человеческое спасибо, мой сынок.

К счастью, сынок еще плохо разбирается в мимике, а оттого мои сжатые скулы, сведенные брови и некоторая вытаращенность во взоре списываются на радость от «посильной помощи».

Кстати, все вышеописанное – это не самое обидное. Я свято верю, что тот день, когда он донесет дерьмо до сортира, не расплескав ни капли, все-таки настанет.

К сожалению, черты, унаследованные от меня, хуже. Гораздо хуже.

Холерик. Везде и во всем. Час назад привели с прогулки. В одной руке – грязный джип, в другой – кусок розового мела. Как только дверь за нянькой закрылась, дитя село на пятую точку – и понеслось:

1. «Я не хочу раздеваться, потому что надоело».

2. «Сапоги снимать не будем».

3. «Будем рисовать мелом».

4. «Иди отсюда в угол, я сказала».

Так как в нашем доме 2 (два) холерика, то я выдернула у него мел и со словами «Ну и сиди тут сколько влезет» отправилась на кухню. И опять же потому, что в нашем доме 2 (два) холерика, летящий сапог пришелся мне ровнехонько в область поясницы. И надо сказать, пребольно пришелся. Уже через одну минуту младший холерик был выдран и отправлен спать, а старший давился валокордином на кухне и мечтал о стерилизации.

Спорить с Ф. – дело бесполезное, так как на любое заявление «от родительства» у нас имеется с десяток ответов «от детства», уникальных по своей лаконичности и доходчивости.

– Тебе не стыдно? – спрашиваю у него я.

– Неть! – громко отвечает он.

И тут нечему удивляться: мне уже почти двадцать шесть лет как не стыдно – и ничего, живу.

Пункт второй – это попрошайство. Тут он делает меня как ребенка. Ну да, одна моя шуба супротив тысячи Фасоличьих грызывиков – это вам не шутки. Работает так красиво, что порой меня охватывают слезы умиления.

В этом доме выделываться можно только со мной, поэтому тут все проще пареной репы: «Мам, кипи танку». Третьего не дано.

С папой сложнее. У папы нищего детства не было, и поэтому покупка сто пятой игрушки нисколечко его не прельщает. Что вы думаете, дитя и тут не теряется. Сидим с Дементием утром, пьем кофе. Приходит маленький Ф., рожа в конфете, в кулачишке пригоршня мелочи. Сует мелочь отцу со словами: «Пап, я вот тут денежку нашел, кипи машинку». И все. Того же дня вечером папа возвращается в мыле и пене. Нет, не «стоял по пробкам» как обычно, а скакал по Центральному детскому миру в поисках презента.

Хм… может, опыт перенять?

«Дим, я тут нашла денежку, может, купишь мне ноутбук? А?»

Но красивее всех с бабушкой. Давеча подходит ко мне, дергает за рукав и просит:

– Ма, давай бабе Гале позвоним.

– Давай позвоним, – отвечаю. – Чего уж там. Набираю номер, Ф. хватает трубку, и я становлюсь свидетелем Прекрасного.

– Бабишка, а бабишка, это Тимоша. Кипи мне тилин (пластилин), бабишка, а я тебя буду ждать очень-очень. Очень-очень буду ждать. (Уже застенчиво.) Ну и машинку, и танку, и джип, и пистилет…

Жалко, что сумалет не попросил. Настоящий. Уже через час джип, танка, пистилет, а также солдатики, карандаши, альбом и наклейки ровной кучкой лежали на столе. «Бабишка» у нас скоростная – что есть, то есть.


Что ни говори, а чудо как хороша Фасоличья жизнь. Может, самой в младенцы податься?..

Правда, вот курить запретят… Зато, наверное, танку подарят… и кадандашики…

ДАЧА – КЛЯЧА

Блин, мне нельзя писать традиционные апрельские посты. Ей-богу, зарекалась. Ну нельзя три года мурыжить одну и ту же тему. Неправильно и некрасиво, и… И не могу. Куда мне от нее деться, от этой самой темы?

Да-да. Дача. Восемь соток. Мизерный кусок земли, способный испохабить будущность с апреля по май включительно. Фазенда. Домик дядюшки Тыквы, ети его оранжевую голову.

В позапрошлом году гнали «бычок», в прошлом – «долгоносиков», в этом вот «Газель»…

Когда я была маленькой, я думала, что «так у всех». Став постарше, начала задаваться вопросом «А может быть, это потому, что мы такие нищие?». Сейчас я знаю единственный правильный ответ на неразрешимое: «Просто потому, что мы такие».

Вообще чего мы туда все эти годы «Газелями» возим – это какая-то загадка. То есть вот если сейчас у меня спросить «Кать, какого рожна тебе вперся ентот гранд-вояж?», я, наверное, чё-нить расскажу и даже подниму указательный палец. Кровать мы везем, ага. Но я, убейте меня, не помню, чего я отвозила туда в прошлом годе… Аж три раза ездила, а все равно не помню. Нуда, не памятлива я на говно, не памятлива…


Сценарий тот же, но по-прежнему вышибает слезы.

Акты 1-5. Телефония

– Кать, а мы в этом году поедем?

(Гениально, мама, гениально. Я думаю, даже если я издохну, вы водрузите гроб на крышу машины, и у меня в изголовье будет вздыхать ящик с какой-нибудь непонятной порослью.)

– Да, конечно.

– А когда?

(35 февраля ночью. Милая женщина, если первого числа я вас с бабкой не вывезу, то тогда вы вынесете меня. Вперед ногами. Черт, что-то одни гробы в голове.)

– Ну… за неделю до Первого мая…

– А пораньше?

(А палкой по жопке?)

– Ну… можно и пораньше.

– Хорошо. Только ведь вещей столько опять… (А я тебе говорила: выбрасывай, дура, выбрасывай. А кто орал «Они еще ходят»?)

– Я закажу какую-нибудь машину.

– А когда?

(Черт, на прошлой неделе в понедельник, черт, черт, черт!)

– В субботу будет машина.

– А большая?

(Нет, блин. На Фасолькином сумасвале повезем. Ты сверху сядешь, а бабка за веревку будет тянуть до самого сто первого километра.)

– Большая.

– А ты не забудешь?

(А ты дашь мне шанс? Черт, черт, черт!) Данный диалог продолжался с понедельника по сегодня и различался только количеством ругательного «черт!», так, впрочем, и не высказанного вслух. (Да-да, а в шестом акте я что буду делать?)

Акт 6. Накануне дня икс

– Блин! Это что такое?

– Это, Кать, часы.

– Вижу, что не фортепьяно. Эти часы перестали ходить еще до твоего рождения.

– Ну… может, мы их как-нибудь починим…

– На даче?!

– Зачем на даче? В Москве!

– А зачем мы их тогда везем на дачу?

(Нехорошая пауза, сопровождаемая старческим покашливанием из соседней комнаты. При звуке шаркающих шлепанцев настораживаюсь. В ход пошла тяжелая артиллерия в лице бабушки.)

– Тебя забыть спросили. Какое тебе дело до этих часов?

(Разглядывая огромную коробку с банками из-под детского питания в бабкиных руках, понимаю, что до часов мне уже действительно нет дела.)

– Бабушка, милая бабушка, скажи, зачем нам эти баночки?

– Твой же сын будет жучков ловить.

– А-а-а… м-м-м-м… э-э-э-э… м-м-м-м…

(Вышла замуж за Хемуля, родила Хемуля, сдохну Хемулихой.)

– Не мычи. Не корова.

(Убью! Убью, расчленю и спущу в канализацию. Прямо сейчас.)

– Ты хоть раз видела, чтобы он играл в баночки?

– Это потому, что ты ему не показывала, как играть.

– Прости, я что, должна была вместе с ним жучков ловить?

– А что, лучше пиво жрать на краю песочницы?

(Несомненно, бабушка, несомненно. А в тот день, когда я скажу, что ловля инсектов в тару из-под пюр предпочтительнее распития пивка, можешь смело сдавать меня кащенкам.)


К концу шестого акта зрителю должно быть очевидно, что для «Газели» были собраны самые ценные и самые необходимые вещи, а я – некрасивый прыщ на семейной заднице.

Акт 7. Апокалипсис сегодня

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Зачем так рано?

– Там кирпичи.

– ???

– Ну кирпичи таскать надо. От ремонта же остались… И кровать. И тумбочки. И часы.

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».

– Дим, вставай! Сейчас приедет «Газель».


– Уберите кто-нибудь наконец ребенка!

– Уберите кто-нибудь наконец ребенка!

– Уберите кто-нибудь наконец ребенка!

– Уберите кто-нибудь наконец ребенка!


– Рассаду не мни!

– Не забудь вон ту коробку. И вон те банки. И вот тот узел. Как не хочешь брать узел? В нем постельное белье! Мне наплевать, что ты можешь спать без белья! Ты вообще на коврике можешь располагаться, а я без белья не согласна. Мясо не забыл? Как – в морозилке? Я же еще вчера просила…


Во время седьмого акта полагается читать утешительную мантру, чтобы не лопнуть головой.

Утешительная мантра: «Вот приедем, я залезу на второй этаж, открою банку пива, включу ноутбук, напишу какую-нибудь замечательную вещь, и в окошко будет дуть ветер, а внизу, на газоне, Фасолец выстроит песочный замок с окошками из веток».

Если читать мантру правильно, соблюдая интонации и выдерживая тембр, то к восьмому акту можно поиметь чудесную нирвану «е…сь все конем».

Акт 8. Е…сь все конем

– Твой ребенок ест землю!

– Кто из вас упаковывал банки?

– Почему не взяли часы?

– Твой ребенок ест землю!

– А куда делось постельное белье?

– Мясо на шашлык не оттаяло.

– Твой ребенок ест землю!

– Да позовите ее хоть кто-нибудь!

– Дима, во-первых, твой ребенок ест землю, а во-вторых, где твоя жена?


Ну конечно, не на втором этаже (там вы меня быстро сцапаете). И не с ноутбуком (после переноски кирпичей я не способна на «замечательное»). Но не без пива и не без ветра (чего уж есть, того есть). И даже не без хорошего настроения (часы-то в Москве – улю-лю). И абсолютно без мыслей (хорошенького понемножку)… И…

Короче, если вы пройдете чуть подальше, в глубь сада, то там, на серой от старости скамейке, буду сидеть я и палить костерок из прошлогодних щепок. И буду я абсолютно счастлива и абсолютно пьяна. Правильно, трезвый здесь не выживет: у них еще четыре ведра синеглазки, куча целины и тяжеленная лопата.

А посему отправляюсь я спать.

План на завтра:

1. Купить море пива.

2. Не очуметь от седьмого акта.


Всех люблю, не болейте!

ВАНЯ УРГАНТ

Если Бог заиграется, забудется или посмотрит не в ту сторону, то в один прекрасный день я проснусь Ваней Ургантом. Так прямо возьму и проснусь: была девица-безделица, стал хлопец-молодец. Нет, конечно же, сначала я расстроюсь: все-таки у Вани Урганта нет таких прекрасных сисек (в правой мастопатия), да и ноги у него будут потолще, а уж к черным волосам я не привыкну, наверное, никогда…

А дальше вопреки комедиям, в которых врут все, я не буду рассматривать свои половые органы и дергать себя за нос и считать волосы на лобке. И даже давить прыщи я не буду. Потому что дальше я полезу в кошелек. У такого сладкого, светлой души человека, как Ваня Ургант, просто не может быть пустого кошелька. Убедившись, что кошелек наполовину полон (привет, кока-кола, мы тоже убиться веником, как оптимистичны), дрожащими ручонками я пересчитаю купюры и сразу же побегу в кафе. То есть тьфу ты, в кафе я пойду медленно, смакуя взгляды удивления в спину, а как только дойду, сразу же сяду за самый главный столик.

За самым главным столиком я буду, прямая как башня, улыбаться, и заказывать непотребные пирожные, и хихикать, и даже щипать официантку за задницу.

– Что-то Ваня какой-то сегодня странный, – скажут все вокруг.

– Охуеть, вот вы меня, Ваню, достали, – отвечу им я и чиркну зажигалкой.

– Ваня, ты же не ругаешься матом, – не поверят мне все вокруг.

– Ниибет, – отвечу им я и громко пукну.

– Фии! – сморщат нос они. – Тогда мы все отсюда пошли.

– Ну и уходите! – крикну я им. – Тоже мне, нашлись цацы.

И они встанут и уйдут, а мне будет неловко и немножко хорошо от этой неловкости, и я попрошу выпить один раз, а потом еще один и еще.

Через пару часов я обрасту новой порцией зевак, щелкающей прессой и фингалом. По моей в общем-то доброй физиономии заедет официантка в тот момент, когда я слишком сильно вцеплюсь в ее филей.

Расстроенная, грустная и побитая, вечером отправлюсь я домой.

Дома мама скажет:

– Что же это ты с собой сделала, Катя?

– Я просто хотела, чтобы все меня немножко любили, – отвечу ей я, прикладывая мороженую вырезку ко лбу.

На следующий день Ваня тоже очень расстроится, узнав, что каким-то непостижимым образом половина его получки исчезла. Впрочем, к обеду он расстроится еще больше, а к ужину застрелится, но на следующий день воскреснет и все замнет. Ну разве можно не любить Ваню Урганта больше чем на 2 тысячи 336 знаков с пробелами?

МУЖ – ВОДИТЕЛЬ

Я люблю своего мужа. Очень я люблю своего мужа. А особенно мне нравится, какой он водитель. Ах, какой мой муж водитель, ах!

Нет, ну если, конечно, вам надо в место X ко времени У, то тогда это банальщина и не к нам. Мы банальщиной не занимаемся и легких путей не ищем. А вот если вас устроит место X через все буквы алфавита плюс увлекательная экскурсия по Мудищеву, то тогда это завсегда пожалуйста: свезем-с.

Самая, пожалуй, комедийная история вышла со станицей Новомышастовская.


Скажите, вы никогда не были в станице Новомышастовская? Ох, сколько вы потеряли! Куры, речки, поля и дорога из чистого гравия – красота! Нет, это только потом я поняла, сколько прелестей упустила. Сначала мне, как и всем, хотелось к морю. Мы, собственно, к морю и ехали, если уж совсем откровенничать. Нет, если бы за рулем сидел еще кто-нибудь, а не мой Дементий, не гулять бы мне по милой сердцу Новомышастовской и не плеваться бычками на ее славную землю. Но за рулем сидел именно мой муж, а оттого все новомышастовцы, новомышастовки и новомышастики могли лицезреть мою разъяренную харю, изредка появляющуюся из окна машины с воистину марсианским вопросом: «Тетенька, а мы где?» Как и всякое говно, историйка вышла из-за того, что кто-то хотел «как лучше» и в двадцати километрах от Новороссийска решил срезать путь и проехать «по пунктиру» прямо к морям. Как вы догадываетесь, мы приехали ни фига не на пляж, а вовсе даже в Н. (Если я еще раз напишу «Новомышастовская», то просто сойду с ума.) Для полноты картины представьте себе, что к тому времени за спиной было уже полторы тысячи кэмэ, и, по правде говоря, еще на тысяче мне хотелось жрать, спать и удавиться.

Сегодня историйка повторилась. Ну не с таким размахом, конечно, но и не без экспромту. На дачу мою ведут два шоссе: Старая Каширка и Дон (Новая Каширка). Старая Каширка, как и все старое, похужее: три полосы, светофоры и вообще. Новая Каширка, как и все новое, получшее: четыре полосы без светофоров и вообще. Естественно, большую часть времени мы ездили по этому самому Дону. Ездили, ездили – и вот беда: кто-то там, посередине, учудил чинить мост. Не знаю, как во всем мире мосты чинят, может быть, и ночью, а у нас так: дорога перегорожена в обе стороны, для проезда две полоски и, как следствие, пробень на полпятого, со всякими там «закипевшими», «ездой по обочинам» и тому подобным. Короче, то, что на Дону кранты, нам стало ясно еще в тот день, когда мы «Газелями» говно возили. Нам повезло свернуть с полдороги на Старую Каширку, а вот газелист минут сорок затылок пек.

И вот сегодня. Вечер, дача. Как образцовый колхоз, затариваемся в машину полным составом: Д., Ф., мамаша и Катечкина. Дима, с видом стреляной птицы, сворачивает на Старую Каширку.

– Медленно премся, – вякает с заднего сиденья мамаша. – Тут дорога какая-то узкая.

– Ничё, зато в пробку на мосту не попадем, – отвечает ей умный муж.

Ученая, я молчу, Ф. пьет сок.

Через полчаса движение становится совсем медленным, с заднего сиденья скрипят, Ф. требует шоколадку.

– Дима, а если бы мы, к примеру, сразу по Дону поехали, то хоть и на мосту бы застряли, зато сэкономили на общем пути, – продолжает вякать мать.

Дима возмущенно молчит, Ф. мечтает выброситься за борт, я курю в окошко.

Еще десять минут – и становится ясно, что проще идти пешком. К этому времени Диме очевидно, что он облажался, но, как настоящий автолюбитель, он делает морду кирпичом и начинает соловьем разливаться про прекрасные пейзажи:

– К примеру, вот пейзажи прекрасные, Галина Викторовна. А то что бы вы на этом самом Дону увидели – так, дорога и разметка…

Галина Викторовна с удовольствием бы посмотрела на разметку, и вообще ей бы в душ, но она молчит, так как у нас в семье все ученые и теща не исключение.

Еще десять минут – движение по-прежнему хреновое.

Дима смотрит по сторонам, и взгляд его упирается в дорогу, идущую рядом с нашей.

– О, это Симферопольское шоссе, и я немедленно на него сверну, – говорит он и уходит в поворот.

«Что-то это твое Симферопольское шоссе подозрительно напоминает мне Дон», – размышляю и прикуриваю, наверное, уже третью сигарету.

К слову, движение на якобы Симферопольском шоссе не сильно отличается от Старой Каширки, но нам плевать, и мы едем дальше. По дороге попадаются знакомые указатели, знаки и населенные пункты.

Наконец «задница» не выдерживает.

– Дима, это никакое не Симферопольское шоссе, – заявляет маман. – Мы едем по Дону, посмотри на знаки.

– Вы, Галина Викторовна, может быть, и по Дону едете, а я по Симферопольскому шоссе, – парирует муж.

– Нам бы в Москву! – робко вздыхаю я.

– Дай сок! – визжит Фасолька.

– Дима, ну это точно Дон, – продолжает ворчать мать. – Ну не могу же я ошибаться.

– Это Симферопольское шоссе, – свирепеет муж. – Видите, вот супермаркет стоит, а на Дону такого точно не было.

– Ради тебя перенесли, – не упускаю шанса я.

– Пешком пойдете! – рычит муж.

– Всю ночь таскали, замаялись (да-да, на меня рычать нельзя)!

– ДА ГОВОРЮ ЖЕ Я ВАМ, ЭТО СИМФЕРОПОЛЬСКОЕ ШОССЕ, ЭТО, БЛИН, ТОЧНО СИМФЕРОПОЛЬСКОЕ ШОССЕ, А НИКАКОЙ НЕ ДОН!!!

Впрочем, «никакой не Дон» пошло уже по ниспадающей: как раз к тому моменту, когда родственникам захотелось выгрызть друг другу кадыки, мы въехали под табличку «Ремонт моста» и встали в пробку.

Угу. Мы минут сорок тащились по Старой Каширке ради того, чтобы объехать долбаную пробку, и ухитрились свернуть на Дон в пяти километрах от нее. Так сказать, чтобы отведать «и там, и там».

– Странно, – сказал Дима, – ну вот, ей-богу, сколько ездил, ни разу не видел этого супермаркета…

На заднем сиденье полезли в сумку за таблетками от изжоги, а я… А я даже не удивилась.

После фразы: «М-м-м… Новомышастовская? А где тут море у вас? Что? Никогда не было?» – мне уже и сам черт не страшен.

ПРО ПУШИНКУ

В жизни каждого человека бывает момент истины – некое божественное «тюк», после которого пазл складывается и становится очевидно, что вы пару месяцев собирали какашку из трех тысяч сорока пяти кусков. Вот, скажем, стоите вы в очереди. В тележке – «Докторская» колбаса, горчица и изюм. Вокруг все такое живое, движется, ползет куда-то, банки опять же, и «Балтимор», и телефон где-то зазвенел… И вдруг все это вмиг исчезает, теряется и бледнеет, и как-то сразу вдруг становится ясно, что на фиг вам эти покупки не уперлись, как и очередь, как и магазин, и что у Сидоровой отпуск, а у вас дома пес негуляный, и муж цветов не дарит, и дети без носков, и вообще…

Постепенно звуки нарастут, цвета прояснятся, очередь оживет, и среди всей этой какофонии только вы, ошарашенный знанием, будете стоять, глупо улыбаясь, и сжимать в руках лоток с уже ненужной колбасой.

Отпустит. Безусловно, отпустит. Поймав тычка от какой-нибудь бодрой старушки, вы позабудете про неуставные букеты и сидоровские отпуска. Пожалуй что легкий осадок – так… собаку пнуть в прихожей, отчитать ребенка за трояк, пару пива и до дыр зачитанную книгу на сон. И все. До следующего раза. До следующего «тюк». Селяви.

Так, например, сегодня мне раз пятьдесят казалось, что жизнь прожита зазря. На пятьдесят первый отлупила котов, сожрала четыре пирожных и решила, что «возрастное и пофигу». На пятьдесят второй подумала, что тенденция. На пятьдесят третий села вспоминать. Вспомнила.


Как и всякому нежному существу, мне для любви требовалось, чтобы меня хорошенько отпинали. Безусловно, с возрастом я огрубела до чрезвычайности и очень обожаю, чтобы мне целовали пятки, но восемь лет назад все было иначе. Тогдашний кавалер мой, весьма скромный в плане физического поимелова, в плане моральной Камасутры был чистый гигант и ухитрялся устраивать сцены даже из-за немытой раковины.

– Мне, Катя, в голову не приходит вымыть посуду и не вымыть после этого раковину, – распалялся он.

– Я тебе не кухарка какая-нибудь, – грызла я ногтики и разглядывала потолки.

– А кто ты? – задавал первый нехороший вопрос он.

– Так… птичка с неба какнула, – свирепела я. – Твоя раковина – ты и мой.

– Это, должно быть, у вас в крови! – начинал рычать он.

– У нас только сифилис и глисты! – взвизгивала я, к тому времени и правда напоминая цветом птичий помет.

– Охотно верю, дорогая. Охотно верю.


В тот вечер, как, впрочем, и во многие другие вечера, он отвез меня к маме «подумать о жизни и вообще». К счастью, мама была на даче, а оттого я решила мыслить где-нибудь поближе к винному.

«Говнище жизнь-то, – подумала я в магазине. – А вообще водки неплохо бы».

Подумала-подумала и купила.

Очень часто слышу в женских разговорах: «Ах, я так напилась вчера вечером». Слышу и морщусь. У слова «напилась» есть только одно значение (если речь идет не о воде). И это не два бокала вина с парой «Вог» в промежутках. И даже не три. Ах-ах.

Телефон зазвонил в тот момент, когда от 0, 5 осталась милая сердцу доза «е…сь все конем!» и конь уже весьма раскатисто ржал над ухом.

«У-ууу, сука! – подумала я. – Извиняться звонит, мерзавец. Сначала, значит, к маме, как киску, а потом, значит, прощения просить. Ну ща я ему покажу, как женщин сантехникой травмировать!»

– Чё, шпоры пишешь? – Звонкий девчачий голос на другом конце провода совсем не походил на голос «мерзавца».

– Какие еще шпоры?

– Ну завтра ж это… Месторождения полезных ископаемых сдаем. Ты что, забыла?

Думаю, если бы мне сообщили, что завтра меня зачисляют в морские котики, это произвело бы меньший эффект.

Про месторождения полезных ископаемых я знала только три вещи:

1. Где-то, мне по фигу где, есть эти самые ископаемые.

2. Если там (мне по фигу где) этих самых (по фигу каких) ископаемых много, то, наверное, это и есть месторождение.

3. Знаний 1-2 наверняка хватит для того, чтобы преодолеть расстояние от деканата до крыльца по воздуху.

– Кать, ну раз такое дело, ты не ходи, – начала советовать подружка. – Ложись спать. Завтра прочухаешься, справку какую-нибудь раздобудешь и сдашь с другой группой. Да мало ли вариантов?

– Пойдешь! – шваркнул трубкой конь. – Не боги горшки обжигают: всего-то шпоры написать.

– Ага! – Я радостно поддакнула коню и открыла учебник. – Ты только посмотри, чё пишут… Крупнейшее месторождение меди в Чили – чукика… чукока… чука.

– Чукикамата, – поправил меня конь. – Учи дальше.

И я принялась учить.

Через час конь пропал. Через три я отправилась за ним следом. Через четыре зазвенел будильник.

Утро следующего дня было страшным. Нет, даже не головная боль. Мое состояние можно было назвать «проездом из Караганды в Бибирево, руки в клетку не засовывать». Во рту – сдохшие подушечки «Орбит», в глазах – туман, в руках – одна-единственная шпора, из знаний – «моя фамилия – Великина». Все.

Собственно, шпоры я лишилась сразу же, не успев ее толком извлечь.

– А это что это у вас тут, душечка? – Препод наклонился и указал пальцем куда-то в сторону пиписьки.

– Тут у меня это… почти что ничего, – вздохнула я. – Давайте я в другой раз приду.

– Другого раза не будет. Сейчас садитесь и отвечайте свой билет. Без подготовки.

Предчувствовавшая исход аудитория томительно вздыхала: еще десять минут назад они вперли меня внутрь и задвинули стул, «чтобы не выпала».

– А я и без подготовки запросто.

Я села за стол и, как и полагается убогим, начала молоть какую-то фигню и отчаянно жестикулировать.

Потока сознания хватило аж на две с половиной минуты. За это время препод несколько раз сморщился, пару раз чихнул и даже достал платок, чтобы вытереть пот со лба. Галерка стенала, передние парты что-то нашептывали, и в какой-то момент мне начало казаться, что сейчас я реально сдохну на этом стуле и это будет самая идиотская смерть на свете.

– Так. Прекратите! – Препод не выдержал первым. – Вы вообще хоть что-то знаете? Ну хоть что-нибудь?

– Вообще…

И мир поплыл. Аудитория, парты, столы – все смешалось в какую-то непонятную серую массу. Остались только я, луч света из окна и шарик тополиного пуха, мечущийся в воздухе. Когда предметов мало, все так просто – вещи, люди и события сразу же становятся на свои места.

«Он меня бросит, – подумала я. – Я не смогу жить с человеком, устраивающим скандал из-за раковины. Все это кончится, и кончится больно, потому что всегда больно, когда одна. И мне придется устраивать жизнь заново. И незачем было пить и хорохориться. Я не знаю билет, а старый козел не допустит пересдачи. Мама расстроится и не пустит на юг. А на юге сейчас уже, наверное, клубника, которая с запахом, и шашлык, и зелень. И чертов пух этот перед носом летает – и так вся в аллергии, чертова жизнь, ну почему все так случается?..»


И вот я сижу, думаю черт знает о чем и слежу за этим пухом, как ненормальная, – ну бывает так, на глаза попал… Слежу-думаю-думаю-слежу, а пушинку все относит куда-то в сторону, относит, и наконец она оказывается в непосредственной близости от физиономии преподавателя.

Дальнейшее мне рассказывали, давясь от смеха и улюлюкая, уже с обратной стороны аудитории, куда меня немедленно и выставили.

Как говорят, на риторический вопрос «Хоть что-нибудь знаете?» я долго-долго и некрасиво молчала, после чего вдруг подскочила и с воплем «Чуки-камата» хлопнула двумя руками прямо перед самым преподавательским носом (0, 5 сантиметра, если быть точной). Деда снесло метров на семь в другой конец аудитории, и он немедленно приобрел тембр кастрата. После меня экзамен приняли еще у двух человек, у остальных же просто собрали зачетки, поставили пять и отпустили.

Что любопытно, в своих измышлениях я ошиблась всего один раз. Про пересдачу. Когда мне вынесли заветную книжонку, там был «отл.». Во всем остальном не ошиблась. И Бог с ним.


И вот столько лет прошло, а я все думаю: тот пух, который я ловила, – был ли вообще? Пожалуй, надо спросить у коня. Тем более что и случай скоро представится. Успехов.

МИРУ – ВОЙНА

Я объявляю войну этому миру. У мира все-все есть, а у меня ничего. Даже кроссовок. Мир фотографирует почки, пишет пространные тексты о низменном, постит сиськи и вообще живет себе в три горла, а я плакаю без обуви, и жгучие мои слезы падают в горшок с суккулентами.

Как это всегда и бывает, никто не хочет сочувствовать сироте.

– У тебя сто пять пар этих кроссовок, – нагло врет мне мама и улыбается.

Врет, потому что у меня всего один раздолбанный «Найк», нагло, оттого что негодяйка, а улыбается, конечно же, из вредности. Ну а я тоже не дура, каждая гадость будет записана в блокнотик и непременно всплывет. Дристящую ласточку ей подарю вместо смартфона. Ей-богу, подарю.


Мушш… Мушш мог бы быть составителем энциклопедии юных сурков – знает кучу всякой ненужной херни, но ни в жисть не скажет ничего путного.

– Ну как-нибудь купим… на днях.

Как же, как же… Представляю себе… Костыль с гравировкой «Сдохни, старая сука», пару упаковок нафталина для моли и кроссовки: ничего, что тебе уже девяносто, зато ногам удобно будет.

Дима! Мне двадцать. У меня тридцать два зуба. На улице семнадцать градусов тепла. И кроссовки мне нужны сейчас-черт-возьми-всех-порежу-убью-тупым-ножом-засуну-в-жопу-кактус-немедленно!!!

(Для страждущих сообщить, что в семнадцать градусов следует ходить в босоножках, отвечаю: от босоножек я тоже не откажусь.)


Сын. Чуден сын мой. Вчерась говорю:

– Пойдем, малышовочка, маме ботиночки посмотрим.

– Никачу ботиночек, – отвечает малышовочка. – Кипи машинку.

– Ладно, – говорю, – куплю машину, а заодно ботиночки погляжу.

Заходим в магазин, беру в руку правый калош, а левым тут же по хребтине получаю.

– Это не машинка! – визжит дитя и заново замахивается. – Кипи машинку!

– Как же, – говорю, – деточка, я без обуви-то буду?

– Никак, – отвечает, и во взгляде отчетливо чудится, что плевал он на меня и ссал на мою могилу.

Про прочих родственников даже подумать страшно. Уж не знаю отчего, но большая часть моей семьи свято верит в то, что если собрать всю мою обувь и продать ее, то на вырученные деньги можно купить ракету и умыкнуть на Марс.

Ракету… киску дохлую и ту не сторгуете, адеоты…

***

А все это отчего? Оттого что мироустройство в корне неправильное, и нет в этом мироустройстве места для босых барышень. Мне вообще не везет. Или магазин закрыт, или нет подходящего размера, или продавщица такая дура, что впору и правда босой остаться. Вот, например, вчера, с Фасолием, вместо того чтобы, тряся жопой, нести требуемую пару, тетенька принялась интересоваться, отчего же я даю ребенку шоколад.

– Простите, стрихнин забыли дома, – томно ответила ей я.

– Но мама казала, еще купит, – пояснил Фасолий, вытирая шоколадные пальцы о «примерочный» стул.

До сих пор гадаю, за что она так обиделась – за стрихнин или за пятна… Но ботинок нам так и не принесли – пришлось подхватить младенчество и убраться восвояси.

Дома? Дома был восхитительный телефон с подругой, которая принялась ругать меня «тряпичницей с низменными помыслами». Меня вообще часто ругают за низменное все кому не лень. И для подруги, и для прочих сообщаю.

Мне начхать на квантовую физику и политическую ситуацию в мире. А если у меня нет кроссовок, на все эти вещи я чихаю вдвойне или даже втройне. И даже если случится апокалипсис, а мы вдруг выживем, то где-нибудь там, на обломках мира, вместе с мыслями «а тут мы посадим яблоневые сады» пульсом будет отбиваться «а кроссовки-то, блин, так и не купили». Короче, я не духовно богатая дева, и на это мне тоже, кстати говоря, начхать.

***

И совсем-совсем уж обидное не в тему. Купила штаны военной расцветки с позументом по цене военной части с ракетоносителями. С размером пролетела – подлые малолетки разобрали ходовые сорок четвертые, а оттого пришлось взять сорок восьмой. Ладно, думаю, поясок затяну – и сойдет.

Сошло.

– Чё-то ты, Катя, какая-то толстая, – сообщает муж.

В моей голове уже готово достойнейшее «На себя посмотри, глист недоделанный» – и тут в разговор вмешивается свекровь:

– Она не толстая, Дима. Это возраст все. К сожалению, с годами от сантиметров никуда не деться.

И хотя в моей голове созревает достаточно емкая фраза, из печатных слов в которой только «камбала, шкаф и пиписка», я, естественно, молчу. Я вообще не из скандальных… так разве… по мелочи…


Пожалуй, на сегодня поток сознания окончен. Пойду смотреть сны про совершенный катечкинский мир, в котором кроссовки растут на деревьях, дети трескают шоколад и вовсе даже нет никакой квантовой физики.

ВОЙНА ПРОИГРАНА

Война была проиграна еще в среду вечером. Ну не совсем чтобы уж проиграна, а так… Короче говоря, у меня по-прежнему нет ни одного стоящего лаптя, но зато есть новые военные портки. Как это получилось – не спрашивайте. Карма, чакры и все такое. Разнервничавшись от поражения, впала в сентиментальность и засобиралась на дачу – лечиться водами, грядками и редисом. Так как мы с Фасолием ученые, поехали не на электричке, а на автобусе. Дело в том, что в пригородных поездах ни одна зараза не хочет уступать место моему младенцу, а полтора часа с пятнадцатью килограммами, завывающими на все лады, – это вам не хухры-мухры. К автобусу приехали заранее, минут за сорок, за что и поплатились. Собственно, поплатилась я – игрушками нынче прямо на остановках торгуют. После непродолжительных прений сумалет с пассажирами за тысячу восемьсот был оставлен в пользу «мшинки за двести, и битилочки колы, и цикариков многа-многа». Если бы нас видела бабушка, я бы закончила свой день в больнице, но нас не видел никто, а оттого надувшееся колы дитя счастливо развалилось на сиденье и принялось портить воздух. Кока-кола вкупе с сухарями «Три корочки» создавала странные ароматы, и уже через полчаса пассажиров рядом с нами поубавилось.

– Вы что, его не моете? – спросила предпоследняя тетенька, из долготерпящих.

– Иногда все-таки мою, – немного подумав, ответила ей я. – Но это он не от немытости пукает, а от сухариков.

– Кусные цикарики, – пояснил Ф.

– Бедный ребенок, – вздохнула тетенька и открыла окно.

– Закройте, – не замедлила отреагировать я. – У нас только что была пневмония.

Стоит ли говорить, что всю оставшуюся до дачи дорогу нас освещали два светила. Первое – солнце из левого окна, второе – надпись «Вот ведь едрена мать», немедленно зажегшаяся на лбу доставучей тетки. Но к надписям я давным-давно привыкшая, и поэтому окончательный трандец моему настроению вышел только на даче.


У самых ворот, на зеленой бровке газона, стояла Любовь Всей Моей Жизни № 6 вместе с женой и ребенком в прогулочной коляске. У любой другой барышни, кроме меня, возникло бы как минимум два повода порадоваться. Во-первых, раз стоит на остановке, значит, на «гелендваген» не заработал, а соответственно ловить там и правда было не фига. Во-вторых, жена, не просто так себе жена, а с дотацией – сама как скала, кулак с фасоличью голову, а во взгляде верность могильная: если что, не промажет. Можно было бы и «в-третьих» придумать, но не придумывалось. «Женился, вот ведь подлец», – камнем упало на мое сердце, и стало мне тяжело и маетно.

– А не купить ли маме водочки? – спросила я куда-то вверх.

– И кидерсиприз кипи, – ответили мне откуда-то снизу.

«Сиприз» был сожран прямо в лесу, на лужайке, так как бабуля моя ни капелечки не верит в спасительную силу шоколада. «Вотка» убереглась в дамской сумке, поскольку в спасительную силу «синь-вина» бабушка верит еще меньше.

По счастью, запалился только Ф. из-за своей дурацкой привычки вытирать руки об одежду, и изливавшая желчь бабуся забыла обшмонать мою сумку.


До 21 нуль-нуль я слушала про рост редиски, заморозки, долгоносиков и парник, а после отправилась к себе в комнату и приступила к распитию. Называвшаяся «Путинкой» водка вполне оправдывала свое название, потому что уже очень скоро из меня попер чистый президент. Правда, это был так себе президент… С прищуром, всклокоченный и без галстучишки, но бабан ни хрена не поняла. Ее не удивил мой внезапный приступ любопытства касательно полива томатов и нисколечко не поразила прочувственная речь «А завтра мы посадим голубые ели», и все вообще было очень хорошо, пока меня не угораздило прочитать ей про Урганта. Бабушка моя, свято верящая в то, что я веду вещание прямо в Кремль, ни фига не врубилась в искусство и сделала глубокомысленный вывод.

– Они тебя убьют, – сказала она.

– Кто это меня убьет? – удивилась я.

– Урганты, – невозмутимо ответила бабуля.

– Как это?

– А навалятся и убьют. – Бабушка сделала жест руками, показывающий, как именно Урганты будут давить мою уходящую молодость.

– Страшно, – честно сказала ей я.

– А то! – вздохнула старушка.

До трех часов ночи мы обсуждали план спасения от злодейских Ургантов, и дальнейший сон мой был непродолжителен и тревожен.

Утро не принесло ничего хорошего, а вместо этого приехали маман с сюпругом. Порядком поскандалившие дорогой, они были пугающе бодры и с планами, и не было им никакого дела ни до меня, ни до кроссовок, ни до Ургантов.

– Надо ехать в Ступино, у меня вся рассада сдохла, – порешила маман и махнула зеленым флагом.

Поехали. Они – впереди с Фасолием и пакетами, я сзади – с печенью и в мыслях. Прибыли на рынок, распределились. Маман поперлась рассаду погаже рассматривать, муж в шурупчики, а я красной рожей ступинцев распугивать, чтоб не задавались. И вот распугиваю я их, распугиваю и вдруг смотрю – кроликов по сходной цене продают. Я раз – шасть мимо кроликов, два – шасть, на третий не выдержала, подошла.

– Почем зайчики, тетенька? – у торговки спрашиваю, а сама по сторонам оглядываюсь – как бы родственники не всплыли.

– Сто рублей, – отвечает.

– Серенького заверните быстро, – шиплю я.

Тетка понимающая попалась: кролик – это ведь товар особенный, без подходу не продашь, – завернула мне какого-то в мешок и под мышку сунула.

И вот верите, до этого все у меня плохо было. И кроссовок нет, и Любовь Всей Моей Жизни № 6 захомутали, и Ургант опять же… А тут вдруг как-то отпустило. Иду, дышу туманами, за пазухой кролик с жизнью прощается, а на душе легко и радостно, даже похмел отпускает. По правде говоря, шла я долго – все-таки родственники у меня очень неохочие до сюрпризов. Дорогой имя придумала – Филимон. Собственно, с именем придумалась и предварительная речь, гениальная, как и все краткое: «Это вот Филимон». Ни прибавить, ни убавить. И даже кое-что из кролиководства вспомнилось. Правда, немного. В детстве у меня книжка была такая – «Подарок юному кролиководу», дедушка откуда-то припер, в сортире у нас валялась. Уж не знаю, что я там читала, а только отчего-то в памяти постоянно всплывает одна изумительная фраза. А именно: «Мороз юному кролиководу только на руку». Меня даже если ночью разбудить и спросить, дескать, Кать, ты чё-нить про кроликов знаешь, я, конечно, сначала как следует обложу, а потом все равно скажу про мороз. Который на руку. Юному кролиководу. Ну бывает так… С кролиководами…

С кролиководами вообще всякое бывает.


– Что это? – спросил Дима.

– Это вот Филимон, – произнесла я заготовленную речь.

– Зяйка! – обрадовался Фасолька. – Зяйка, зяйка, зяйка!

– А ты что-нибудь знаешь о кроликах? – грозно спросила маман.

– (Ура! Ура! Ура!) Мороз, мамочка, только на руку юному кролиководу, – сияя тайной знания, ответила ей я.

– Зяйка! Зяйка! – ликовал Фасолька.

– Неси назад! – рявкнул Дима.

– Моя зяйка! – рявкнул Ф.

– Молчать! – рявкнула мама.

Все это время Филимон сидел, плотно прижав уши к спине, и изо всех сил пытался вытянуть свой счастливый крольчачий билет.

– Зя-я-яйка с ушками, – начал рыдать Ф.

– Мороз только на руку, – начала всхлипывать я.

– Неси назад, – начал закипать супруг.

Но в этот самый момент ушастому Филимону все-таки свезло.

– Ладно, детям полезно общение с животными, – сказала мама. – Пусть живет.

– Моя-я! – возликовал Ф.

– Юному кролиководу только на руку! – возликовала я.

– Неси назад! – взревел Дима.


Всю обратную дорогу до дома мы не разговаривали. В воздухе воняло стоящим раком вопросом «Или я, или он?» и крольчачьими какашками. К обеду супруг смирился. В данный момент решено, что кролик живет у нас на даче до осени, а потом мы пристраиваем его местным кролиководам, которым мороз… тьфу, блин… Короче говоря, в октябре отдам Фильку в местный крольчатник для, извините, еб… размножения. А до октября я – юный кроликовод. И мороз мне сами-знаете-что.

СКАНДАЛ ПО ПРАВИЛАМ (ЖЕНСКИЙ)

Итак, дорогие радиослушатели, пристегните ремни, спустите воду и уведите детей от экрана. Будем скандалить по правилам, ибо не фига тут.


1. Правило первое и самое главное. Скандал должен начаться из-за мелочи (читай: из-за фигни какой-нибудь). «Фигня» была выбрана правильно только в том случае, если, сидя в очереди в травмпункте, вы не можете припомнить, из-за чего все это началось. «Идеальная фигня» – если половина сидит в той же очереди перед вами. (Кстати, сидит перед вами, хамло такое, другой бы вперед пропустил, а эта скотина… Чем вам не повод для повторного банкету?)

Для приготовишек подсказываю: невынесенное ведро (классика), воспитание детей (хард), а также проблемы мироустройства, сигаретный пепел, пыль на телевизоре, соседские тараканы, заработная плата и политическая ситуация в Монако.

Мое личное ноу-хау – приход с работы. Если поздно, то «Все люди как люди, а я как вдовушка у окошка», а если рано, то «Вот ведь, блин, другие работают, а потом гарнитуры покупают». М-м-м… А если вовремя, то «А другой бы в магазин зашел, жене чего-нибудь вкусного купил». О! А если зашел и купил, то нужно смотреть на сроки и орать про тухлятину. Кстати, если со сроками все в порядке, то есть прекрасный шанс поскандалить на тему того, что «не то взял» – да-да, засунь себе… этот ананасовый, я люблю персиковый, только персиковый и ничего, кроме персикового… Увлеклась.


2. Второе – это аргументация. Самый железный аргумент – это Вася. Ну вот если, к примеру, у вас муж идеальный, деньги приносит и козятки не кушает, то это ни фига не повод стирать ему носки. Правильно, у Васи и зарплата больше, и пиписка толще, а Васиными козятками можно кактусы сдабривать, чтобы шибче росли.

Дальше? Ну, как всякое наивное существо, ваше супружничество начнет плакать про «Вот и иди к своему Васе». Не переживайте. Я знаю как минимум одну причину, по которой вы Васе на хрен не уперлись. Причину нужно выдавать громко, подкрепляя слезой и придыханиями: «Кому я теперь нужна, после того как ты убил мою молодость?» – только так и ни словом меньше.


3. Как показывает практика, дохлая молодость воняет на полпятого. Стоит только сесть на стульчик, и вы сразу же вспомните, как еще цать лет назад вы, красивая, как богиня Афродита, и умная, как макака-резус, бросили все свои достоинства на алтарь любви (читай: «В руки этому идиоту»). Разве вам не жалко себя? О да! Жалость к себе – это как мороз для юного кроликовода. Немного фантазии – и кассовые сборы обеспечены.

Я, например, очень уважаю сцену «про руки».

Опять же для непосвященных: выбираете место пожальче, например, у раковины, и, задрав грабли к потолку, вопрошаете: «Видишь ли ты эти руки?» Неохочий до созерцания трудовых ладоней мушш с вероятностью 99, 9 процента съежится до состояния кухонной мыши и возжелает провалиться на месте (что юному кролиководу также не повредит). Второй фразой «Ты посмотри, во что они превратились», – вы всадите в противника ржавый нож и провернете его завершающим: «Все это от бесконечного мытья».

Если сцена проведена правильно, то ничего, кроме «Я же не заставляю тебя мыть посуду», вы не услышите, – ну собственно, чё ему еще сказать-то? Аргументик про «не заставляю» – так себе, говнецо для дошкольников, уделывается на раз: «Ага, ты не заставляешь, зато у нас есть ребенок, которому «надо»» (читай пункт четвертый).


4. Пункт четвертый. Потрясание детьми.

Требуется взять младенца орущего, одну штуку (если не орет, сообщите, что папа съел его «киндер-сиприз», раздавил любимую машинку и не купил нового бионикла), и памперсы использованные, две штуки. В правую руку младенец, в левую – памперсы, амплитуда колебания – до ряби в глазах. Речевое сопровождение – простейшее. Вы хотите, чтобы ваш ребенок был счастлив, учился в престижном вузе, получил Нобелевскую премию и выиграл в лотерею? Хотите? А вот это существо в драных портках, боязливо прячущееся в углу за столом, не только не хочет поспособствовать, а вовсе даже наоборот. Да что там ребенок! Он и ведро-то мусорное вынести не в состоянии, негодяй… В то время как вы денно и нощно вылавливаете бактерий из детской кроватки, он произлегает у телевидения, а в остальное время точит лясы с девками на работе (да-да, по-настоящему работает только Вася, см. п. 2) и так далее и тому подобное.


5. Отнесите младенчество назад в кроватку с бактериями.

Вернитесь, оглядите зону боевых действий.

Если живых нет, положите сто рублей в конверт и отправьте их по моему адресу.

В том случае, если кто-то все-таки отсвечивает, настала пора применять тяжелую артиллерию.

Главное правило артиллериста: тарелка хуже, чем сапог. Во-первых, ее придется выметать и, возможно, даже мыть пол после этого. Во-вторых, громко, не фига соседям забесплатно радоваться. В-третьих, прицельность из рук вон (ага, из трудовых рук).

Поэтому все-таки сапоги. Правым предупредительно крутим над головой и с воплями «У-у-у, сука!» швыряем его в стену. В то время как перепуганный противник, точно завороженный, следит за полетом обувки, второй сапог уже должен лететь куда-то в область вражьей физиономии.

Мда… А дальше в сортир или в ванную… Туда, где есть замок. А еще лучше к маме. К пятнице отойдете, помиритесь. Меня лично мама даже с белым медведем помирит. Даже с лысым чертом, по правде говоря. Ну да, у нее тоже есть сапоги и тридцатилетняя практика их применения. У нее вообще много чего есть, помимо мигрени. Впрочем, о мамах в другой раз.

(Ушла потрясать ребенком.)

СКАНДАЛ ПО ПРАВИЛАМ (МУЖСКОЙ)

Хе-хе. Сегодня утречком пришел феерический комментарий на мою пописульку про скандалы. Жаль, что «Аутлук» не умеет слюной брызгаться – у меня как раз окна грязные.

«После этого «мануала» (а также после бабских комментариев типа «возьму на заметку») мне стало просто стыдно иметь принадлежность к женскому роду».

Вот так вот, и ни словом меньше.

Я сначала, конечно же, похихикала, а потом вот чего подумала – несправедливость же. Как-то так само собой получается, что я все время дядькам отвешиваю, а тетки без добавки уходят. Посему сегодня будем восстанавливать равенство. Держитесь, тетки!


Итак, мой юный друх, ты, конечно же, знаешь, что у нее сиськи, кастрюли и мигрень, однако это не повод для пожизненного рабства. У нас за вредность не премируют, а потому поехали.

Фраза «Я устала» рассыплется, как карточный домик, стоит только задать один простой вопрос, а именно: «Дорогая, скажи, что ты делала конкретно?» Открываю страшную тайну: усталость женская штучная вполне может продаваться в магических лавках между фотоаппаратом для съемки ауры и контейнером для протоплазмы. Почему? Да очень просто. Если отмести метафизику и ввести термин «усталость физическая», все сразу же встанет на свои места.

Вагоны грузила? Нет.

Асфальт укладывала? Нет.

Работала мерином на перевозке гравия? Нет.

Что? Всего-то в квартирке убралась? Пусть не смешит ваши носки, у них и так нелегкая доля. Уборка квартиры трехкомнатной занимает ровно 2 (прописью – два) часа (три, если с выкладкой). Рассказы о том, как «В крови и поту я сутками мыла твои углы», – по сути своей байка для блаженных. Нет, я, например, при желании могу кухню полдня надраивать. Ключевое слово – «желание». Мое желание. Вам-то ведь по большому счету по барабану, блестит у вас раковина или нет. Вам бы котлетку – и в койку. Коварство улавливаете? Ага, эта крашеная дрянь от не фига делать полдня надраивала раковину и мечтала о групповом изнасиловании, а оставшуюся половину дня сношает вас в моек на тему своей нечеловеческой изможденности. Каково?


Сюда же:

Прогулка с детьми. Теоретически: «Я целый день развлекала твоего ребенка», практически же она пила пиво, сидя на скамейке у песочницы, обсуждая пятую серию черт-его-знает-чего вместе с другими «труженицами от детства».

Поход в магазин. Звучит страшно: «Я как лошадь перла эти тяжелые сетки». Но что может быть проще спора с лошадью? Во-первых, какого хрена тебя понесло в магазин за семь верст? Это же во-вторых и в-последних. Все, что продается «где-то в жопе», наверняка есть в пяти минутах от дома (чего-чего, а жопа у нас на каждом углу). Что? Кто-то там вякает про рынок, «на котором дешевле»? Всучите ей калькулятор, пусть высчитает разницу в тридцать рублей и умоется кровавой слезой. Ага, нужно всего лишь докладывать «экономию» к общей сумме, и с репризой про кобылу будет покончено навсегда.

Стирала. Вообще ржачка. Муж мой вроде бы неглупый, при должности и все такое, но до сих пор ведется на этот развод. «Что ты делала?» «Стирала, дорогой! Такое море стирки, что просто ужас! Аж три раза в машинку белье совала, но так утрудилась, ка-ра-ул!»

Глажка. Конечно, тетеньки сейчас будут возмущаться: дескать, глаженые десятиметровые простыни – это наше всё, и без простыней жизни нету… Если вы мне покажете человека, который издох от опочивания на мятой тряпке, обещаюсь наглаживать ваши пасторальные гардины до конца жизни.

***

Резюмируя по быту. Вооружитесь статистикой. Все, что делается, должно делаться быстро. Все, что делается долго, суть – фигня и никому не нужная трата времени.


ГардероППП (Пришел Привет Получке). Предполагаю, что вам скажут. Что-нибудь в духе «Жизнь кончена, надеть нечего, а у Сидоровой шуба». Учу. Первый и последний раз, поэтому конспектируйте. При словосочетании «нечего надеть» требуется попросить у Яндекса показать вам Клавку Шиффер в майке и джинсах. Клево выглядит? А то… Самое время переводить стрелки. Угу, проблема вашей вумен не в том, что у нее нет одежды (майка и джинсы имеются у каждого), а в том, что в имеющемся барахле она вовсе не похожа на Клаву и все больше смахивает на продукт петелинской птицефабрики. Что? Кто-то там вякает про «немодненькое»? Так будет, вы ж не зверь! Как только состоится переход от птичьего к человеческому, будут шубы, меха и трехметровые золотые горы. А пока прессик покачай или поприседай, что ли… в другой комнате…


Оно не выдержало и собралось к маме? Э… Ну, мороз только на руку… Тьфу!

Хотите, я раскрою вам страшную тайну о том, что вероятнее всего происходит у мамы? Если вы думаете, что по приезде к родительнице ваша пассия учудит экскурсию по экс-бойфрендам, то вы глубоко заблуждаетесь. Тещу видели? Она хоть и дура, но точно знает, что поиск «другого такого идиота» – дело хлопотное, а оттого сидеть вашей голубушке на кухне, давиться плюшкой и плакать за жизнь. Угу. Поплачет пару часиков. Ну денек максимум. А дальше дрочка на телефон. Позвонит – не позвонит, заберет – не заберет, и все такое в этом духе. Тут как в старом добром анекдоте: «Теперь-то ты, Ванюша, и не теряйся». Семидневная путевка к морям только укрепит ваш брачный союз. По истечении седьмого дня, когда ваша кожа станет шелковистой на ощупь, вас будет ждать не менее шелковистая супруга. Правда-правда: если в первый день она будет думать, что вы гад, а во второй, что вы хоть и гад, но свой, а в третий, что у Дуськи-то даже и гада нет, то уже к седьмому дню жена уверует в то, что вы ее бросили, и будет целовать ваши загорелые пятки.

Угу, как-то так. Ну, на крайняк подарите ей веник. Летом это дешево.


Уф… Чуть не забыла про главное. Клев мозга. Определяется очень просто. Если ей «как-то не так, потому что вы какой-то не такой», можете не сомневаться: вас опять сношают. Я понимаю, что 99 процентов граждан мужеского пола скривит от моего предложения, но тем не менее… Выслушайте, что ей «не так», строго, четко и по пунктам. Опять же с вероятностью 99, 9 процента она сообщит вам, что ей грустно, потому что вы хам, быдло и бесчувственная свинья. Не тушуйтесь. Просто посоветуйте поискать ей кого-нибудь более чувствительного и свалить к нему немедленно. Замолчит стопудово. Ага. Экскурсия к маме уже была, а мифическому Васе на хрен не нужны истерички (хе-хе, потому что вы сгубили ее молодость, см. предыдущее руководство). Кстати, когда вам заявят про «утраченные юные годы» – нужно не съеживаться в углу, а визжать про «неизвестно, кто кому жизнь испортил». Нуда это так, лирика – определитесь по обстоятельствам.


Засим я откланиваюсь и ухожу драить раковину. Ага, чтобы устать к вечеру.

Успехов, мои юные крол… друзья! Любите меня и друг друга.

ПРО БАССЕЙН

Если вы еще не знаете ту бабу, которая купила порося, то давайте знакомиться.

На этот раз бассейн. Отличная голубая вагина, диаметром три двадцать, высотой семьдесят шесть, не считая надувного кольца по краю.

Почему? Ну вот представьте себе: дача, утро, жара, кузнечики, во рту – говно, на душе – травма, у кровати – батарея, внизу – бабка с Фасолием («Никачу-кашу-качу-сикалата»). Представили? Еще секунда, и вы оторвете свою несчастную башку от подушки, вкрутите шестеренки и начнете медленный путь по лестнице, мечтая издохнуть или хотя бы провалиться на месте («мама-встала-пойдем-играть-кипи-пистилет»). Последняя ступенька, последний вздох, и… И тут он. Отличный бассейн, наполненный прозрачной водицей, куда можно плюхнуться в одежде, запихнув под живот пляжный мяч, и отмокать-отмокать-отмокать, повернувшись к миру розовой жопой, разложив руки крестом, дуть на листья-лодочки, упавшие в воду за ночь, и… Короче говоря, утопнуть с бодуна – это наше фее, и без бодунной лужи нет мне жизни, а если кто-то не хочет утопнуть, то он мудак и я с такими не вожусь.

Примерно так я и сказала мужу пару дней назад.

Нет, вот если бы я затребовала бассейн двумя месяцами ранее, то была бы послана на хер с вероятностью 70 процентов («Нуты же понимаешь, малыш, это ведь такая конструкция, ее ведь так сразу…» и так далее и тому подобное). Но за пять лет совместной жизни «малыш» кое-что поняли поэтому бьет только наверняка. Да, за удовольствие избавиться от моей кислой хари сроком до конца второго тайма оно готово заплатить, и заплатить дорого. Если бы завтра какая-нить контора учудила продавать билеты на Марс, меня бы сплавили первым рейсом вместе с кормовыми свиньями…


Бассейн был куплен в день появления бассейной идеи, и в тот же самый день его доставили на дачу вместе со мной, Фасолием и инструкцией.

– Ну… как-нибудь надуете, – пространно сказал супруг и газанул в сторону Москвы, еще до того как успела спросить: «Как-нибудь – это как?» (Привет тебе, Бразилия, чтоб вы там все провалились.)

Следующее утро началось с расстройства. Больше всего я расстраивалась, что я не из канадской семьи, которая красуется на коробке из-под бассейна. Там, знаете ли, такое специальное бассейнов семейство сфотографировано. Сисястая Ханни, Дарлинг с баклажаном в плавках, два благонамеренных младенца и (там-тарам-тарам!!!) бассейн.

Ханни. Дарлинг, ты знаешь, я купила нам надувной бассейн!

Дарлинг. Ханни, айм глед, грейт айдиа! Тут в инструкции указано: поставьте на ровное солнечное место.

Ханни. Да-да, у нас есть отличный индастриал газон кинг сайз.

Дарлинг. Ура! Грейт айдиа! Не забудь мой электронасос.

Ханни. Да-да, а еще шезлонг, джюйс и шиш.

Дарлинг. Вот из ит «шиш»?

Ханни. Спешиал сюрпрайз фор Катечкина.

Дети. Фак стьюпет рашшнз.

Дарлинг. Грейт айдиа!

Ну да, это у них там во всяких Канадах на ровных солнечных местах стоят бассейны. У нас если место ровное и солнечное, на нем морковь или уже колосится, или непременно будет колоситься (читай: «Бабушка с вилами скачет»).

До обеда судились и рядились, а после обеда бабка меня таки объегорила.

– Вот, – говорит, – тебе, внученька, площадка. Как раз четыре на четыре. С одной стороны – слива молодая, с другой – цветы. Будешь в бассейне лежать, цветы нюхать и сливы лопать. С приветом от бабушки.

Подвох был замечен только через полчаса, после того как бабулька отправилась баюкать Фасолия. На площадке, помимо цветов и сливы молодой, произрастали два пня от слив, уже поживших свое.

– Ни фига себе, шуточки, – вздохнула я.

– Фак стьюпет рашшнз, – загундосили дети.

Скажу сразу: решение выжечь сливы жидкостью для розжига углей было глупым. Очень глупым. Вместо «равномерного пламени без вспышек»

получился один большой «пшик» с вылетом пробки в астрал. Бабахнуло так, что соседи прибежали.

– Чегой-то вы тут делаете, Катерина? – интересуются.

– Да вот пеньки выжигаю, – отвечаю.

– Ааа, – сочувствуют, – а вы их лучше выкопайте лопатой. Или вообще не трогайте. Так безопаснее.

– Спасибо, – говорю. – Вот лопатой и попробую. А не трогать не могу – карма не позволяет.

Последующее действо было скучным, как ковыряние в носу, и простым, как сложение яблок. Сначала подкапываете пень лопатой, потом шатаете ломом, потом удивляетесь, что ни черта не шатается, опять подкапываете и так далее до результата. Результат появляется часа через три и, как правило, не радует. Ну правильно: до этого у меня была площадка четыре на четыре с двумя пнями, а стало Бородинское поле с двумя ямами для павших.

– Песку не дам, – сразу же объявила бабушка. – Я им буду дорожки посыпать.

– На том свете? – не выдержала я.

По правде говоря, не разговариваем до сих пор, но, может, оно и к лучшему.

Вторая часть «Марлезонского» балета была еще более тосклива, чем первая. Берешь лопату, заполняешь песком телегу, везешь груз до места, и так раз двадцать, до зеленых чертей в глазах. На двадцать первой поездке я поняла, что подыхаю, а на двадцать второй подохла. Вместо ровной площадки для бассейна на огороде появился двухметровый термитник для мутантов. Кое-как разровняв гору обратной стороной граблей, на карачках я уползла в дом и засела читать инструкцию.

Вообще всех людей, которые составляют инструкции, надо начинать бить с детства. Или даже убивать. После двадцати семи пунктов хрен знает о чем у них пошли примечания, первое же из которых поразило меня прямо в трудовое сердце.

«Бассейн должен стоять на ровной и твердой поверхности, исключая строительный песок».

Как вы понимаете, начинать таскать песок назад я бы стала только при одном условии. Угу, если бы бабка рядом дорожки посыпала и Гавриил ей крыльями махал.

Досконально изучив содержимое сарая, я таки нашла свое ноу-хау. Там в углу, рядом со старой стиральной машинкой, произлегали два рулона рубероида.

«Возьму рулетку, отмерю куски рубероида по длине бассейна и застелю эту площадку нахуй», – решила я.

Сказано – сделано. По сравнению с перетаскиванием песка и корчеванием нарезка рубероида показалась мне чем-то навроде обновления маникюра и поэтому прошла довольно быстро и безболезненно. Страшное распозналось лишь в тот момент, когда я принялась раскладывать выкройку на песке. Дело в том, что, когда бабушка советовала мне установить бассейн именно на месте пней, никто не потрудился замерить метраж получечной площадки.

Хорошо, не «никто». Я не потрудилась.

Как я ни перетаскивала эти куски и ни меняла их местами, все время выходило, что мне следует или убить себя об стену, или выкопать молодую сливу к пожившим (зная мою бабку, вы поймете, что это совершенно равнозначные действия).

Еще час был потрачен на то, чтобы придумать, как именно устранить поросль, не вызвав при этом особенных подозрений, и (трам-парам-парам!!!) уже к полудню дерево выросло за соседским забором. Да-да, оказывается, я умею не только трындеть, копать и корчевать, но еще и офигительно пересаживаю дикорастущие сливы.

И вот момент истины настал (ура-ура-ура!). Ранним вечером, хромая, побитая, но гордая, я вынесла свой бассейн и разложила его на подготовленной площадке.

Предвкушая, как сейчас выкусят Ханни с Дарлингом, а заодно и все соседи без бассейнов, я присоединила шланг к крану, открыла вентиль и стала попивать пиво, глядя на то, как емкость заполняется водой.

«Вот завтра утром прямо встану и окунусь. Водичка, наверное, чуть-чуть уже нагреется и…»

Хм… водичка…

Приглядевшись к уровню воды в бассейне, я сразу почувствовала неладное. С одного края вода стояла высоко, так что хоть топись, а с другого – едва-едва, даже харю не ополоснешь.

– Слива моя где? – рявкнул кто-то из-за спины.

– Тащи инструкцию! – взревела я.

«Наполните бассейн на уровень два с половиной сантиметра и убедитесь, что дно покрыто водой равномерно. Если результат не достигнут, значит, выбранная вами площадка недостаточно ровная и следует перенести бассейн на другое место».

– Газон кинг сайз, – улюлюкал Дарлинг.

– Что, где-то еще есть пни? – скалилась Ханни.

– Бли-и-ин! – гулким эхом понеслось над садами и потерялось где-то в лесу.

А дальше? Дальше начался позор. Поднять бассейн с водой возможности не было. Как оказалось, спустить воду тоже низя (шланг не дотягивался до канавы). Поэтому пришлось перейти к плану нумер 7, а именно: «Мы кроты, и нам виднее».

Задирая куски рубероида из-под бассейна, я принялась руками выкапывать песок, чтобы хоть как-то уровнять ландшафт.

Часа через полтора за моей спиной начались занимательные диалоги:

– Галя, у нее уже истерика. Оттаскивай.

– Как я ее вытащу, она уже совсем под дно закопалась.

– За ноги попробуй.

– Мама, ты что, не в себе?

– У тебя ребенок не в себе. Она нашу сливу соседям пересадила. Гляди еще чего-нибудь пересадит.

С этими словами меня и выдернули. В слезах, соплях и песке, с комьями земли в каждой руке.

– Полюбуйтеся, какая землеройка, – сказала бабушка. – До Америки-то не докопала?

– До Канады! – взвыла я.

– Не переживай, – попыталась успокоить меня мама. – Ну, наполним его как есть. И так искупаешься, в конце концов. Завтра погоду обещали теплую как раз, чего ты дергаешься?


На следующий день был дождь. Впрочем, даже если бы вместо дождя на нас свалился тунгусский метеорит, это не подняло бы меня с кровати. Очень хочется сказать «а зато», только пока ни одного подходящего «зато» не находится. То есть нет.

Зато Ф. целый день кораблики пускал, и бабушка рада – такая лужа для полива ей образовалась. Пожалуй, все.

Нет, не все. В следующие выходные переставлю. Я не я буду – переставлю. У меня как раз и площадка есть подходящая, и песок еще остался, и главное (трам-парам-пампам!!!) энтузиазм имеется. Остальное – мелочи, как выяснилось.

ПРО ФОТОГРАФИИ

Нет худшего врага для самооценки, чем фотография.

Зеркало?

Да что зеркало… Там втянул, тут выпятил, здесь немножечко подобрал – и вроде как и ничего. Даже для самой непривлекательной части тела можно найти подходящий ракурс и убедить себя в том, что все остальное человечество видит вас только на три четверти со светом сзади и небрежным локоном за ухом… в ванной. Правда-правда. Например, мои окорока исчезают по мановению волшебной палочки, стоит только чуть-чуть повернуть корпус влево. А если при этом расправить плечи и немножко вдохнуть, то я получаюсь совершеннейшая фея с перспективами на манто из ценных пород котов.

Нет, фотография – дело другое. Тут не скроешь, не замаскируешь и не вдохнешь. И даже если снимало вас совершеннейшее чучело, без глаз, рук и с хвостом, вы все равно уверуете в подлинность результата. Ну нет, не сразу, конечно. Сразу вы скажете что-нибудь длинное, что можно свести к короткому «Блин, Боже мой», и спрячете снимок в комод, поближе к девическим трусам. Да, прятать нужно далеко и надежно, потому как что может быть гаже поиска ответа на вопрос: «Ой, а у тебя, оказывается, есть старший братик?» Спрятать-то спрячете, только, увы, в минуты тяжких раздумий над судьбами родины ваш перекошенный абрис тяжелым камнем зависнет над темечком, нашептывая: «Посмотри-посмотри, это все ты, ты, ты, ты».


Вообще то, как я получаюсь на фотографиях, отлично характеризует один случай из младенчества. Как-то, помнится, мы с моим бойфрендом, мужчиной добрым, но брутальным, разглядывали фото «за десятый класс». Такой стандартный, знаете ли, снимочек – хор голодных в три ряда, посередине жаба (привет, Наталья Николаевна, спасибо за тройбас по географии).

– Как тебе наш класс? – спрашиваю. – Как девочки?

– Хороший класс, – отвечает. – Достойный. А это чё у вас за патлатая кобыла? Ее давно пялить пора, а все туда же…

Думаю, пояснять, «чего и как», вам не надо – сами догадаетесь.

– А она, между прочим, очень талантливая. Очень, – сказала я, вздохнув.


И вот верите, двадцать шесть лет живу на свете, и за все это время не было у меня такого снимка, который бы не требовал речевого сопровождения. «А это я тут гриппом болею», «А вот здесь просто снизу снимали, и голова как блин получилась», «А тут, извините, высадка марсиан, и поэтому жопа толстая, сиськи отвисшие, левый глаз косит, а на лбу прышщ».

Причем совершеннейшая мистика – как бы я ни выглядела, каков бы ни был мой вес, наряд, макияж и прочее, полученные фото будут как близнецы-братья – журнал «Сельская новь», разворот «Домашние любимцы», кадр «Маруся-кормилица». Вдвойне забавно, что фотографы прут на меня как мухи и каждый последующий считает своим долгом обложить предыдущего. «Тебя просто снимал бездарь, это же очевидно», – верещат они, чтобы уже спустя пару часов робко пролепетать: «Сегодня просто плохой свет».

Сегодня просто все хреново, как, впрочем, и всегда.


Самый трепетный мой фотограф – муж. Муж фотографирует даже гаже, чем в паспорте. На большей части снимков я выгляжу как человек, которому выдрали печень, но он каким-то чудом не издох мгновенно, а все-таки успел улыбнуться «на прощай». Хотите знать, как супруг достигает таких эффектов? Все просто, как в морозилке.

– Катя, сделай нормальное лицо, я сейчас буду снимать.

– …

– Не такое, а нормальное, ты что, улыбаться не умеешь?

– …

– Так в зоопарке гориллы сношаются, прекрати!

– …

– Ну это вот получше, хотя какая-то скорбь у тебя, и волосы лицо закрывают. Нет-нет, не поправляй, а то опять гориллы получатся! Вот сейчас уже…

– …

– Подожди, тут со вспышкой чего-то… Я сказал, ничего не трогай.

– …

– Еще чуть-чуть, улыбайся-улыбайся. Ща, я тут размер выставлю… Во…

– ЗАДРА-А-А-ЛЛЛЛ!!!

(Вспышка, щелк.)

– Ну вот, говорил не шевелись, что за бестолочь!..

И так далее и тому подобное. Я называю это «подрочи у барсука» – от момента «высаживания модели» до момента нажатия на спуск проходит минуты три. Барсук кончает. Модель тоже.

С профессиональными фотографами, конечно, быстрее, но смысл тот же самый. Сталь в голосе появляется после двадцатого щелчка, когда вместо требуемой одухотворенности в кадрах сияет все тот же нелирический кирпич.

– Кать, ну мы вот с тобой час назад разговаривали. У тебя же мимика живейшая. Ну как же так можно? Вотчесслово, как?

– Да запросто, – начинаю объяснять я, немедленно оживляясь. – Ну не могу я лица по заказу делать. Чё хочешь могу, а лица не могу. То есть вот если…

Трепеща (стройматериал ожил), фотограф кидается к фотоаппарату, судорожно щелкает им, щелкает-щелкает-щелкает и… И оседает на стул. Нелирический кирпич превращается в нелирический кирпич говорящий.

Что уж говорить про бюрократические снимки. Давеча пошли мы всем семейством фотографироваться на загран. Мушш, я и Фасолий.

Первым сюпруг запечатлился. Нутам сразу ясность наступила – и насчет того, кто выпил воду, и насчет того, где же мальчик, и даже кого за «Клинским» посылать.

Второй я осчастливилась. Села на стульчик и твержу про себя как мантру: «Какая угодно, только не испуганная и не вытаращенная, какая угодно, только не испуганная и не вытаращенная». Сфотографировалась, стала Фасолия усаживать. «На снимок потом посмотрю, – думаю. – Чтобы не расстраиваться».

С дитем, естественно, закавыка вышла. Сел и сразу сжался: страшно ему, место незнакомое, мужик какой-то на горизонте маячит, сикалата не дают и все такое.

– Мальчик, держи голову, – просит фотограф. – А то ничего не получится.

Мальчик со слезой начинает обхватывать голову двумя руками.

– Мальчик, неправильно! Ты подбородок держи, – напрягается фотограф.

Мальчик, вздохнув, подпирает ручонкой подбородок.

Минут пять с ним мучились, в руках «подержали» все на свете, в итоге зафотографировали как-то. Расплатились. Получили два конвертика со снимками.

– Заходите к нам еще, – склабится фотограф. Открываю конвертик, заглядываю и улыбаюсь:

– В следующий раз только на мрамор.

Не, я, конечно, не сомневаюсь, что за границу нас пустят – пусть тока попробуют не пустить. И может быть, даже счастливого пути пожелают… Но если я увижу эти фото на каком-нибудь сайте с подписью «Разыскивается донор для пересадки головного мозга», я не удивлюсь.

ПРО СОБЛАЗНЫ

Всю жизнь завидовала людям, которые умеют учиться на чужих ошибках. Бывают, знаете ли, такие экземпляры, которые семь раз отмерят, посмотрят в справочнике, сверятся со звездами и… передумают.

Лично мне для того, чтобы понять, что гвозди несъедобны, нужно сожрать пару ящиков, да и то останусь в сомнениях – а вдруг неправильно приготовила?


Наклонности естествоиспытателя появились у меня еще в пять лет. Именно тогда я придумала, что можно спрыгнуть с двухметрового сарая на сетку от детской кровати и «взлететь, как акробат». Конечно же, «этюд акробата» не удался. Зато получился прекрасный «полет куля» с последующим уходом в почву. Ненависть к цирку жива по сей день.

В семь я решила «подровнять» ресницы, «чтобы лучше росли». В результате несколько месяцев просидела за партой одна: никто не захотел соседствовать с ребенком-уродом.

В восемь догадалась развести сухой спирт и вылакать его, чтобы «быть веселой, как дядя Леша». Веселье закончилось через пару часов, когда был заблеван не только сортир, но и кухонная раковина.

В районе девяти мне показалось, что если хорошенько разжевать смазку для лыж, можно будет здорово сэкономить на «Орбитах». Мама почувствовала неладное лишь к концу третьей плитки – «до – 10 по Цельсию». Конечно же, выдрала. Как, впрочем, и во всех предыдущих случаях.

Но весь этот опыт – сущие пустяки по сравнению с экспериментами переходного возраста.

Насколько я помню, переходный возраст – это довольно противоречивое времечко. Ну скажите, когда еще можно печься о судьбах человечества, одновременно подсчитывая количество прыщей на жопе? Пожалуй, только с тринадцати до шестнадцати или после шестидесяти.

Про пенсионеров не будем, с ними и так все понятно.

А вот школьникам тяжело. С одной стороны, завуч и вступительные, с другой – все остальное, включая групповой секс после выпускного. Это вам не хухры-мухры.

Соблазны были в таком количестве, что поначалу я даже растерялась, не зная с чего начать. То ли попробовать курить, то ли вдариться в пьянство, то ли наконец-то позволить Сидорову расстегнуть второй крючок на лифчике… Никаких особенных напутствий от родственников у меня не было – все как у всех. Мама объясняла, что алкоголики заканчивают в тюрьме, папа рассказывал, что от табака бывает рак легких, а бабушка клялась, что никогда в жизни не будет нянчить моих детей, которые непременно приключатся от приходов позже 21.00. Пожалуй что бабушка была самой доходчивой: с идиомой «Б… не место в нашем доме» спорить было бесполезно, поэтому на детей я решилась ближе к двадцати годам. А вот все остальное было опробовано и кое-что даже прижилось. К пятнадцати годам я курила, «как девочка», употребляла, «как мальчик», и ругалась матом, как обходчик железнодорожных путей. Единственной неосвоенной высотой остались наркотики. Нет, конечно же, траву я пробовала. Все как полагается: в обстановке жуткой секретности мы пускали по кругу косяк с Matricaria recutita вперемешку с дедушкиными усами и делали вид, что всех дико прет.

Но душа просила большего.

И, как это обычно и бывает, ей не отказали.

Паркопан приехал на дачу вместе со Стасиком и страшно озадачил местное население. С одной стороны, вокруг были исключительно люди опытные и жизнью тертые. А с другой – гораздо проще рассказать о том, как ты ловко «ширяешься» в перерывах между спасением мира и алгеброй, нежели действительно что-то употребить.

– Во-первых, нет зависимости. Скока хочешь жри – все равно не привыкнешь, – рекламировал товар Стасик. – А во-вторых, очень прикольные глюки, прямо как в кино.

– Фильмы бывают разные, – некстати заметила я.

– Просто нужно думать о том, что тебе нравится. Тогда тебе это и приглючится.

Прения продолжались пять дней, а на шестой было решено, что таблетки нужно пробовать.

– Сначала съедим сами, а завтра пусть бабы едят, – отдавал распоряжения Стае. – А то если чего случится, они нас запалят – мало не покажется. И вообще – на них только продукт переводить.

С видом первопроходцев-камикадзе мальчики сгрудились вокруг скамьи и разломили упаковку. «Бабы» стояли рядом и перетаптывались с места на место, ожидая эффектов.

– Сейчас как начнут шарахаться, – прошептала мне на ухо Света. – От паркопана всегда шарахаются.

– Ты почем знаешь? – кисло спросила я.

– Да вот знаю. – Света сделала таинственный вид и на всякий случай отошла подальше.

Прошло полчаса. Никто не «шарахался», не вел бесед с чертями, да и вообще мужская половина вела себя довольно прилично. Любопытство, и без того терзавшее меня, вырвалось наружу.

– Может быть, таблетки просрочены? – предположил Стае. – Я уже четыре штуки выпил – и ни фига.

– Стасик, а вот если они просроченные, ты не мог бы дать мне чуть-чуть? – елейно произнесла я. – Четыре. Или даже две… Ну хотя бы полторы штучки.

– Зачем тебе таблетки? – грозно спросил Стае.

– А я тоже хочу, чтобы мне кино приглючило. Очень люблю кинематограф.

– Тоже мне!.. – Стае посмотрел на меня исподлобья и протянул упаковку. – Сначала выпей три. Ты тощая, может, на тебя и подействует.

– Химия – она, безусловно, у тощих лучше усваивается, – важно заметил Леша. – С нее и одной достаточно.

– Это тебе, Лешенька, достаточно фольги от таблеток нажраться, чтобы кайфануть. А мне требуется полная доза, по-другому «не цепляет», – важно заметила я.

– Да ты и без паркопана трехнутая, – не остался в долгу Леша. – А ну как тебе плохо станет? Нас же твоя бабка на вилы насадит.

– О своей тете пекись, – посоветовала ему я и запила таблетки водой. – Кстати, сколько там по времени действовать должно?

– Пацаны говорили, денек подержит и отпустит, – ответил мне Стае. – Да не боись, Митенька вон семь штук выпил, а ему завтра вечером в Москву.

Надо сказать, что поступок Митеньки немало меня удивил. Местный ботан, не пивший ничего крепче киселя, мог похвастаться исключительно своей бабушкой. Невзирая на погодные условия и позднее время суток, старушка имела обыкновение выходить на мостик и зычно орать: «Ми-и-итинька, ма-а-альчик, пора домой». Короче, если бы мне кто-то сказал, что по достижении совершеннолетия Митенька убил бы бабушку ржавой садовой лопатой, я бы ни фига не удивилась. Но речь не об этом.

«Раз уж этот придурок выпил и не забоялся, то такая во всех отношениях продвинутая барышня тем более не должна волноваться», – уговаривала я себя.

Впрочем, причин для волнений и не было. Время шло, а кина не показывали.

Мужская часть населения пересчитывала паркопан на водку и страшно горевала.

Стае разделил остатки таблеток между соучастниками и вздохнул.

– Допиваем остальное и расходимся по домам, – предложил он.

– А как же кино? – огорчилась я.

– Не знаю… Какие-то неглюкавые таблетки, – ответил Стае. – А может быть, ты сама виновата. Чтобы заглючило, нужно хорошенько о чем-нибудь подумать.

– Да, а еще нельзя думать о том, что не нравится, – подала голос Светка. – А то «убьешься».

– Как это «убьюсь»? – испугалась я. – Я совсем не хочу «убиваться».

– А вот так… Начнешь думать о смерти, например, она к тебе и придет! – Светка сделала страшные глаза и высунула язык.

– Главное, не думать о тебе, а то, пожалуй, и правда лучше убиться, – ответила я ей и пошла домой.

На обратном пути я старательно представляла себе, как Брэд Питт делает мне предложение руки и сердца, а в качестве свадебного подарка настойчиво предлагает яхту. Процесс настолько захватил меня, что я не заметила, как подошла к мостику.

– Или яхта, или я передумал, – сказал мне Брэд.

– Главное, чтобы бабушка спала, – ответила ему я.

– А что бабушка? – осклабился Брэд. – Бабушку можно взять с собой.

– Гамбургером отравился? – предположила я.

– Это ж надо, так напугала, зараза! Я думала – кто тут у нас на мостике разговаривает? Целый час приглядывалась. Ты с кем столько болтала?

Заспанное лицо мамы не предвещало ничего хорошего, поэтому я подмигнула Брэду, а вслух сказала:

– Ни с кем. А бабушка спит, да?

– Да уж понятно не на мостиках ночами отирается, – пробурчала мама. – Пошли домой.

– Жалко, – сказала я.

– Кого жалко? – не поняла мама.

– Бабушку… Ночной воздух бодрит пенсионера.

Мама остановилась и внимательно посмотрела на меня:

– А ну дыхни! Пила?

– Нет. Глотала наркоту. – Я развела руками. – А бабушка все-таки спит, да?

– Да. И тебе пора. – Мама впихнула меня в дом. – Это ж надо было так нажраться…

– Я не пила, – попыталась возразить я. – И вообще мне по бабушке нельзя убиваться. А то яхты не будет.

– Первой электричкой в Москву! Таз за печкой, в открытое окно не блевать, – речитативом произнесла мама.

– А бабушка спит? – успела спросить я напоследок, перед тем как дверь моей комнаты закрылась.

– Не сплю, – ответила мне бабушка. Она сидела в углу комнаты на стуле и отрезала хвостики от крыжовника.

– Сейчас сюда придет… юноша… Он актер, между прочим… – прошептала ей я. – Ты бы лучше в другой комнате посидела…

– Неча мужиков по ночам таскать! – Бабушка погрозила мне кулаком и съела крыжовину. – Никакой помощи от тебя…

– Сама управишься! – рассердилась я. – Чего тебя принесло-то на ночь глядя?

– Яхту хочу, – ответила мне бабушка и съела еще одну ягоду.

– Мы тебе подарим, только уйди, пожалуйста, куда-нибудь.

– Старуху из собственного дома гонят! – заголосила бабушка. – Дожила на старости лет…

– Ну вот только не начинай про старость, – начала звереть я. – Все приличные старики в это время давно спят.

– А я, по-твоему, неприличный старик? – Бабушка поправила очки и уперла руки в боки.

– Не знаю, – честно ответила я. – По-моему, ты меня достала. Я лучше сама отсюда уйду.

С этими словами я открыла шпингалет на окне и спрыгнула в сад.

Светало. На улице начинали петь первые птицы. Вдохнув полной грудью, я приготовилась присесть на скамейку, как вдруг до моих ушей донесся какой-то подозрительный скрежет. Оглянувшись, я увидела странную картину. Поджав юбку одной рукой и цепляясь за подоконник другой, бабушка лезла из окна, точно утопленник из колодца.

– Совсем оборзела! – крикнула ей я и перемахнула забор. – Никакой личной жизни.

– Яхту зажать хотела, да? Выкуся! – Бабушка показала мне дулю и подошла к забору.

– Ты хуже целой сотни неприличных стариков. Раскорячишься – не буду тебя снимать, – пригрозила ей я и на всякий случай пошла в сторону от дома.

Вероятно, у бабушки был некий опыт по преодолению препятствий, потому что уже очень скоро она нагнала меня и принялась швыряться крыжовником в спину.

Первое время я терпела, но потом удары стали сильнее. Много сильнее.

– Охренела? – завизжала я. – Я тебя в дом престарелых сдам как хулиганку.

– За руки держи ее, за руки! – начала визжать бабушка. – А не то опять сбежит.

И тут меня действительно схватили за руки и повели домой.

С одной стороны шла мама, а с другой стороны – дядя. У них были абсолютно белые лица, и они вели себя так, как будто меня не было. Хитрющая бабулька предпочла скрыться – во всяком случае, я ее не видела.

– Мама, надо бабушку куда-нибудь пристроить, – тут же начала жаловаться я. – Она ночами крыжовник жрет неспелый и через заборы прыгает, как козел.

– Ты кололась или что-нибудь кушала? – тихо спросила у меня мама. – Я не буду ругать, правда.

– Говорю же, наркоту глотала, – ответила ей я. – Но моя наркота по сравнению с бабушкиным хамством – семечки. Она у меня яхту отобрала, только представь себе…

– Представляю, – сказала мама.

Меня отвели домой, положили на кровать и закрыли комнату на ключ, предварительно подперев окно палкой. Бабушка появилась сразу же после того, как щелкнул замок, и не покидала меня четыре дня. Несмотря на то что к концу срока бабуся стала гораздо менее словоохотливой, я все равно порядком устала от ее присутствия.


Меня выпустили на улицу только через неделю, с обещаниями «никогда и ни при каких обстоятельствах и тому подобное». Выпустили легко, потому что раскаяние мое было слишком очевидным.

Вернувшись в тусу, я поняла, что легко отделалась.

Правильно, о Митеньке.

В то время как все остальные пошли домой и устроили химозный шок родителям, Митенька ухитрился произвести фурор среди шоферов дальних рейсов. Подойдя к собственному дому, он вдруг почувствовал себя странно и, забоявшись бабушки, решил свалить в Москву немедленно. Невзирая на то что решение было вполне логичным, Митенька приступил к его исполнению самым топорным образом. А именно: он вышел на трассу М4 и пошел пешком в сторону Москвы. Расстояние в сто пять километров нисколько его не напутало, а вовсе даже наоборот. Его выловили в двадцати километрах от города Ступино. Какой-то дальнобойщик чрезвычайно удивился, узрев юношу, разговаривающего с кустом боярышника, и отвез новоиспеченного друида в ступинскую дурку. По прошествии нескольких дней за Митенькой приехала бабушка, и больше мы его не видели.


Вот такая вот история.

Как вы понимаете, с того самого дня наркотиками я не увлекалась. Ну их, к чертовой бабушке!..

РЕБЕНОК

Ох уж этот мне Фасолий со своим древнепокемонским…


Вообще-то я детей не бью. Но символический шлепок заработать можно. Например, когда стучишь паровозом по телевизору и не реагируешь на сто двадцать пятое замечание, что этого делать нельзя. Или когда пытаешься тяпнуть бабушку. Или когда засовываешь в розетку вилку.

Сегодня утром, пока я спала, дитя развлекалось самостоятельно. Отдельное спасибо папиньке, который забыл закрыть дверь на кухню.

А я-то еще думаю – чего это мне так дрыхнется хорошо? Ни тебе детей, ни котов – сплошной покой и благоденствие. Надо было, конечно, напрягаться. Если у нас дома тихо больше чем пять минут, вполне возможно, что младенчество засунуло котов в духовку, включило температуру на 250° и пьет за их здоровье средство для очистки кафеля.

Проснулась от звона стекла. Представившаяся моему взору картина была неожиданно прекрасна. Белое на розовом. Розовое на белом. Детская каша вперемешку с ароматическими лепестками для декора (чтобы они там в своей «ИКЕЕ» провалились). Немного на кухне, немного в прихожей, капелька в кошачьей миске, пара стаканов на полу в большой комнате и без счета по углам. Ближайшее рассмотрение кухни удивило еще больше. На всех мало-мальски удобных поверхностях налеплены радостные наклейки: утячьи головы со словами «кря-кря», бабочки, птички и т.п. В левом углу – кошачий бал: из открытого холодильника вытащены две упаковки нарезки. Видимо, очень вкусной, потому что завидевшие меня коты кидаются наутек с оной в зубах, едва пролезая в щель кухонной двери. В данный момент времени бал продолжается под диваном и грозит кончиться ужасной туалетной смертью. Мои животные не умеют читать и поэтому не в курсе, что едят отменную итальянскую «пепперони» с диким количеством перца. Кошачьим жопам теперь не позавидуешь, впрочем, и поделом – законная сатисфакция.


М-м-м… про левый угол я написала.

Теперь про правый.

Там осколки. Теперь у нас нет запасных лампочек, а у нашего папиньки стало на одну кружку меньше.

Радостное дитя додавливает осколки на мотоцикле «ходом назад». Читай: маленький засранец с урчанием выруливает на кухне задом наперед, растаскивая грязь по максимально возможной площади.

В состоянии, близком к легкой кататонии, сажусь на кончик стула. Отдирая наклейку с чайника, завариваю себе кофе.

Младенец подъезжает ко мне (читай: врезается в мой стул задним колесом) и совершенно на голубом глазу сообщает:

– Хочу колатков много («колатки» – «шоколадки»).

Подавляю первое желание сказать, что за разгром колатки не дают даже в количестве одной штучки и получают разве что только по голове.

Отвечаю прямо-таки по Споку:

– Ты вел себя не очень хорошо, и поэтому никаких колатков… По крайней мере до завтрака.

Дитя огорчается, слезает со своего экстрим-байка, подходит к моей ноге и со всей дури кусает меня за лодыжку.

– Отшлепаю! – визжу я, хватаясь за ногу.

– Бить низя, – сообщает чадушко. – Дай колатку, я в угол пойду.

Вопрос из задачника: «Кого мы, Дима, с тобой вырастили?»

Еще раз забудешь закрыть дверь (кстати, и входную, между прочим) – колесую.

ПРО МОЛОДОСТЬ

Есть только одна вещь на свете, которой нельзя доверять.

Никогда не доверяй молодости. В тот день, когда тебя высадят за чертой города с пригоршней морщин в кармане, тебе будет больно точно так же, как и ста километрами ранее, и, наверное, еще больнее, потому что придется смотреть вослед.

Можно попробовать самообман: всего одна пилюля – и ты уже молод в душе. Иллюзия. Увы, – иллюзия. Душа не наденет балетки с дыркой на большом пальце, и не пойдет шляться черт знает куда, и не купит бус бисерных в три ряда, а если и купит – то это не весна на улице, а просто кто-то сошел с ума и ставит памятник нелепости.


Я очень хорошо помню момент потери, так хорошо, что иногда мне кажется, будто кара моя – терять всю жизнь.

Мы едем на машине, поток движется медленно, и почему-то у всех вокруг поют клаксоны, десятки клаксонов, а может быть, и сотни, и безумно душно: «Что они там, рехнулись? Выверни кондиционер и дай зажигалку! Хоть бы пошел дождь!»

Звук, противный звук отовсюду, громче и громче, и наконец я понимаю, что мы поем вместе со всеми, и наконец я вижу, почему мы поем вместе со всеми, и наконец… Но уже поздно. Выдрано. Только миг, а успели. И рана не болит, просто пусто вдруг стало.

Там, с другой стороны дороги, по обочине, где лес, она идет с подружкой и банкой сока, и поводком, и собакой. Я вижу ее всего три секунды – пару раз моргнуть глазами, и ее как будто нет. Но я вижу и начинаю думать.

«Какая некрасивая юбка», – думаю я.

«Какая дешевая обувь», – думаю я.

«Как это неприлично, когда тебе все сигналят», – думаю я.

«Какого рожна ты вообще вышла?» – думаю я.

«Кто тебе позволил драть наживо?» – думаю я.

Звук собственного сигнала режет мне уши: девочки расходятся.

Одна, в юбке, вперед: у тебя нет другого пути, когда весь мир влюблен в твои нелепые коленки.

Другая же медленно назад – мир не будет влюбляться дважды.

Одной – боль от предстоящих открытий, другой – боль от того, что нечего больше открывать.

Баланс сохранен.

Время пошло заново.

– Может, мне купить розовую юбку? – спрашиваю я и немедленно становлюсь себе противной, и больше никогда не спрашиваю, и, наверное, не спрошу.

Еще чуть-чуть – и потеря спрячется в оправдания из детей, обедов, ужинов, вечерних встреч, работы и лжеопыта. Лже, потому что все то же самое, только она имеет право на нелепость, а я нет.


Где-то там, на выселках, я присаживаюсь на чемодан и прикуриваю. Ее, конечно же, высадят следующей – всех высаживают, – но это все потом… А пока только сигаретный дым, и растерянность, и звук уезжающего авто…

Да, а еще скоро пойдет дождь.

ПРО СВАДЬБУ

Как и обещала, буду рассказывать про свадьбу. В конце концов, вам смешно, а мне душевное облегчение.

Вообще, честно скажу, более пошлое мероприятие, чем свадьба, сложно себе представить. Причем совершенно по барабану, каков размер бюджета, затраченного на сие событие. В конце все равно получится лубок (ну если, конечно, сразу не сваливаете в путешествие).

Итак, пять лет назад, как и всякая умная невеста, затащившая жениха в загс, я облегченно вздохнула и принялась рассуждать на тему «Как это будет?» Это виделось мне примерно так.

Во-первых, без пышного платья (потому вроде как на кой черт мне вперлась эта многотысячная хламида).

Во-вторых, без выкупа невесты (потому как что может быть пошлее съемок зассанного подъезда хрущевки).

В-третьих, тамада будет приличным (последнее означает без пожеланий «всегдашней радости в судьбе» в стихотворной форме).

Я буду трезвой (ага, блажен, блин, кто верует).

***

«Невеста в джинсах» пропала сразу же после того, как я просмотрела свадебный каталог.

– Мама, а ты знаешь, мне, наверное, пойдет белое.

Эта фраза послужила сигналом к открытию свадебного марафона. Поиски начались со скромного ателье «у дома» и закончились в крупном салоне на Ленинском. Слоновая кость, без рюшечек, огромная фата и двухметровый шлейф – тысяча доллеров плюс перчатки в подарок. Единственное, что я не прикупила, – это розовощеких младенцев к шлейфу, причем кровавая расплата не замедлила себя ждать. Может, у них там, в Англиях, невесты всю дорогу стоят на постаментах и пернуть боятся. Наши невесты как минимум скачут по Воробьевым, как максимум – отплясывают во дворе у дома. Вот особливо Воробьевы помню. Шлейф мой перли две к тому времени уже изрядно поддатые подружки, которые произносили только две фразы:

– Как же ты со своим платьем затрахала (фраза нумер один).

– Только не смей захотеть ссать (фраза нумер два).

Естественно, от такого неблагонравия мой мочевой пузырь переполнился, и я начала визжать, что, если меня не проводят до сортира, я написаю прямо под себя, да еще и наваляю от жалкости.

Бог мой, этот поход в сортир в шесть рук я буду помнить, наверное, до гробовой доски… Первая стояла спереди и держала подол над головой, вторая гарцевала у бачка, пытаясь спасти шлейф от некрасивой фекальной смерти, а третья командовала процессом, пытаясь состыковать мою жопу с унитазом.

Ну да это лирика.

Без выкупа тоже не обошлось. Пока я скакала по парикмахерским, народ пил горькую в ожидании молодой, и к моменту моего появления в их головах четко сформировалась мысль «за так отдать не по-людски». Довольно быстро меня запихнули в спальню, стащили туфлю и, приказав сидеть не отсвечивая, ломанулись в подъезд. Ничего сверхъестественного не произошло. Дементий мой – он и в Африке Дементием останется. Через час, когда весь имевшийся в доме шампунь был выжрат, толпа ломанулась ко мне обратно с воплями: «А где твой муж? Мы его уже ждать замучились!»

– В Караганде, – ответила им порядком разнервничавшаяся я. – Ничё, щас прискачет.

Как оказалось, я была недалека от истины. Бухавший всю ночь накануне молодожен благополучно забыл на кухне перед выездом букет невесты. Естественно, флористическая беготня заняла уйму времени, и к тому моменту, когда меня начали «выкупать», до загса оставалось минут двадцать. Все эти двадцать минут я поглядывала на часы и с ужасом думала, что будет, если мы опоздаем. До кучи в самый последний момент выяснилось, что тот, кто спрятал туфлю, давным-давно ушел в астрал и найти мою обувку нет никакой возможности.

– Су-у-у-ки! – взвыла я. – Вы же сейчас мне всю жизнь разрушите!

– Ну у тебя вот кроссовочки еще есть, – немедленно нашлась бабушка.

– А лапти у нас не завалялись? – грозно спросила у нее я.

Ответа не последовало, потому что в этот момент кто-то заорал:

– Невеста с бабушкой, головку и зубки, не вертеться, снимаю!

Позже, просматривая кассету со съемкой, я отдала должное этому «снимальщику». Съемка загса и всей этой торжественной церемонии заняла минут пять от силы. А вот вся беготня по хрущевским кущам и последующее нажиралово в ресторане запечатлены «от и до» – ни одна пьяная харя не скрылась от всевидящего ока Саурона.

Ну да это тоже лирика.


В загсе ничего интересного не было. Пожалуй, только два момента помню. Первый – это когда молодой пустил слезу, расписываясь на брачном свидетельстве, и я поняла, что он уже нажрался. А второй – с кольцами. Я из жадности выбрала себе ювелирку с брулем, размера намного большего, чем палец. Супруг, опять же из жадности, купил крохотулечное колечко «впритирку». Поэтому в момент обмена мое кольцо болталось на руке, точно хулахуп, а Димино кольцо пришлось вкручивать, что заняло энное количество времени и несколько скомкало церемонию.


Ну а теперь о главном. О нажоре. Я уже писала, что мы с Димой ничего и никогда не делаем одновременно и всегда соблюдаем строгую очередность. Поэтому первую партию взял он. Вообще напиться до ресторана было разумным, так как его позора не видел никто, кроме меня и кучки самых близких друзей.

Особенно рассказывать не буду. Да там и рассказывать-то нечего. Как он с галстучишком набок визжал водителю: «Мало бибикаешь, скотина!» – это неинтересно. И как пытался подраться с фотографом, так что их растаскивать начали, – это тоже не Кустурица. И даже как нищенку чуть не накернил, так что она наш брак до седьмого колена прокляла, – это все ерунда. Почему? Да потому что по сравнению с моим аншлагом все Димины бенефисы – дерьмо собачье.

Я, как и все приличные барышни, напилась постепенно и совершенно незаметно для публики, а виноватого в этом моем поступке знаю лично. Да, это все фотограф-сука. Если бы не он, то, может, все бы хорошо закончилось.

Надо сказать, на улице было хоть и ясно, но порядком холодно (осень). Платье у меня получилось открытое, и никаких накидок «сверху» не предполагалось. Так вот, эта гнида объективная периодически стаскивала с меня наброшенный сверху пуховик и выпихивала куда-нибудь «на полянку», дабы запечатлеться под сводами дерев. Естественно, зубами я отстукивала, как заяц-барабанщик, и добрые друзья постоянно таскали мне горячительные напитки, «шоб не околела раньше времени». Так вот, к ресторану я приехала не только измученная действом и злая как собака, но и порядком «готовенькая». Отхватив три четверти свадебного пирога и не оставив супругу никаких шансов на главенство в семейной жизни, я приняла поздравления и засела за стол. Пара бокалов вина, чуть-чуть шампуня – и понеслась…


В первом акте из меня поперла Катечкина. Выцепив свою лучшую подругу и уединившись с ней в сортире, я громко сказала ей:

– Тань, мы чужие на этом празднике жизни. Тащи водку, а потом разберемся с тамадой – чего-то он со стихами затрахал.

Именно так, слово в слово.

Так как Таня уже на Воробьевых начинала чувствовать некую прискорбность от торжеств, то она довольно быстро свалила и появилась с литровой бутылкой водяры. То, что молодая частит в сортир, было замечено довольно поздно, и нас засекли только в тот момент, когда половина бутылки была выпита. Навалять тамаде не получилось. Правда, я все равно успела подойти к каждому гостю и предложить оставить массовика без денег, но это, как вы понимаете, мелочи. Гости смущались, краснели и отводили взгляд в сторону, а некоторые поглядывали на дверь. От такой несправедливости мне стало еще горше, и я немедленно затребовала выпить еще. Вот тут они допустили Первую Стратегическую Ошибку. То есть вот если бы в тот момент даме налили, то она бы опала с вероятностью 99 и 9 процента. Но даме не налили, а вовсе даже предложили выпить кофе и начинать трезветь.

– Ах так, сволочи? – громко сказала им я. – Я тогда жениться вообще не буду. Ну вас на хер с вашей свадьбой! Тоже мне, захомутали…

Почувствовав неладное, женская часть населения, включая маму, бабушку, свекровь и вообще всех «взрослых родственниц», немедленно скрутила меня и отвела в банкетный зал по соседству. Осознав свой звездный миг – аудитория собрана, – я присела на стульчик и начала вещать, сопровождая все это дело кровавыми слезами. Что конкретно я им говорила, не помню. А того, кто напомнит, убью. Но рожи у них были перекошенные и какие-то молочно-бледные. По завершении второго акта «Вся правда» я решила «уйти в ночь» и, воспользовавшись всеобщей ошарашенностью, таки ушла в неизвестном направлении, оставив родственников в состоянии легкого шока.

Спустя тридцать минут меня изловили в каком-то переулке и потащили назад в ресторан. К тому моменту уже всем окружающим, включая официантов, было ясно, что невеста – дура и алкоголичка, подходить к ней ближе чем на десять метров опасно для здоровья.

– Знаешь, ее, наверное, надо увозить, – сказала мама супругу. – А то еще чего-нибудь произойдет.

Угу… Произойдет…

Дальше… дальше как в замедленном кине. Меня пихают в такси, я вяло сопротивляюсь, предлагаю выпить еще и вернуться на Воробьевы, но за мной закрывают дверь, и ни одна тварь не хочет разделить моего душевного подъема. Но и это еще не все… Самое главное впереди.


У дома, выгружая подарки из машины, я обнаружила, что среди прочей дряни затесался ящик молдавского винишка.

– А давай еще выжрем? – немедленно предложила я свежеиспеченному супругу.

И вот заметьте, сейчас, спустя пять лет, повторись подобная ситуация, супруг самолично откроет мне бутылку, предпочитая не связываться. Но это все с опытом, с опытом…

– А вот ни фига тебе не дам! – сообщил мне пьяненький муж и демонстративно оставил ящик в подъезде.

– Это потому что ты сволочь и ни фига меня не любишь! – незамедлительно отозвалась я. – Дайка мне свидетельство о браке.

(Первый совет будущим молодоженам: ламинируйте, ламинируйте и еще раз ламинируйте!)

– А вот на фига тебе оно? – насторожился молодожен.

– Я его порву в клочки и съем, – сообщила ему я и, трагически закатив глаза, добавила: – Я тут подумала, наш брак – ошибка.

– Я тоже подумал, что я вляпался, – немедленно ответил мне насупивший брови муж. – Только идиот женится на такой пизданутой, как ты.

– Это я-то пизданутая? – вопросила я, страшно закатив глаза. – Ты на себя-то давно смотрел?

Кто из нас кому заехал первым, я не помню. Предполагаю, что все-таки я. Спустя три секунды мы дрались, как в кине, страшно и кроваво, в ход пошли ноги, зубы и посторонние предметы. Над городом вставало робкое осеннее солнце, а мы молотили друг друга, норовя заехать по морде или куда-нибудь еще «повиднее». До сих пор изумляюсь – как это соседи не вызвали милицию, потому что бой был шумным и с офигительным звуковым сопровождением. А вот дальше я не помню ничего. То есть абсолютно ничего.

На следующий день Дима очнулся первым и принялся будить меня. В совершенно разгромленной квартире мы валялись на кровати в одежде и изумленно считали синяки.

– У меня даже на попе кровоподтек, – расстроилась я. – Ты что, мне пендаля, что ли, отвесил?

– Нет, – вздохнул он. – Это когда ты мне в голову целилась, то поскользнулась и упала на угол шкафа.

– Правда, что ли? – изумилась я.

– Ага, – вздохнул он.

А дальше мы одновременно вскочили и принялись искать свидетельство о браке. Скомканная бумажка валялась на полу у стола.

– Уф-ф-ф, ты все-таки его не съела, – облегченно вздохнул муж.

– Ага, не съела.

И вот после этой фразы нам стало ужасно смешно. Конечно же, слезное примирение с вытекающими. К слову, за пять лет совместной жизни это была первая и последняя наша драка.

А история эта… Ну сначала не рассказывали, стеснялись. Потом уже избранным, со смехом. А сейчас сей рассказ попал в разряд «Знатно отожгли». И вы меня хоть убейте, что-то во всем этом было романтичное. Не знаю почему, но вспоминается с умилением. Во всяком случае, мне будет что рассказывать внукам, это точно. Остальное – мелочи.

ДЕТСКАЯ КОМНАТА

Чтобы вы не думали, что мине издохло. Вовсе даже не издохло я, а хозяйствую. Что характерно, опочить было бы дешевле, но мы не ищем легких путей.

Опосля южной хаотичности мне нестерпимо захотелось уставу. Так, чтобы глаз радовался, сердце пело, и коты дохли.

Начала со святого. С детской то исть.

Честно говоря, Фасоличьи угодья были выбраны мной не без умысла. Папинька наш чрезвычайно черств к бытовым покупкам и вовсе не готов переводить авансы на шторки с покрывалками. «Мне и без этого живется неплохо» – аргумент железный и непробиваемый. Дай бы папиньке нашему волю, он бы спал в углу на валенке, завтракал соевой сосиской, полировал очко «Экстрой-М» и при этом был бы абсолютно и нечеловечески счастлив.

По счастью, сынку генома не унаследовал, а вовсе даже наоборот. Стоит только прицепить младенца на забрало, как враг издохнет еще на подходах к бастиону.

– Ребенку нужна новая кроватка, – сообщила я четвертого дня утром.

– Правда? – изумился папинька. На небритом его лице мгновенно отобразилась вся гамма чувств, и оно стало похоже на траченное плодожоркой яблоко. Единоеекундно представив себе двадцатипятилетнего Ф., чей сороковой размер торчит между прутьями «Можги» в разные стороны, как раз под плакатом с голой женщиной, ненавязчиво затесавшимся посреди обойных утят, я поежилась и перешла на фальцет.


Два дня мы ругались и измеряли дитя на предмет его соответствия спальному месту, а на третьи сутки к спору подключилась свекровь, и противник таки закусил земелькой.

– В старой кроватке ребенок будет испытывать психологический дискомфорт, – сообщила родственница и недобро посмотрела на моего мужа.

«Выкуси», – подумала я и ухмыльнулась. Ну прально, если рост, вес и прочие характеристики поддаются точному количественному измерению, то психологический дискомфорт – это такая хрень, которую безменом не возьмешь.

– Тебе ведь не нравится старая кроватка, да? – елейным голосом спросила я у ребенка. – Тебе ведь в ней плохо, малыш?

– Похо, – сказал Фасолька и тяжело вздохнул. – Бабушка Гая злая и жадная, шокоаду не дает. Еще в угол ставили. А еще мужиком путали. Пупи сиприз!

Быстро задвинув младенчество за спину (ага, Тиме только дай шанс пожаловаться, проклянет всех поименно), я тут же сказала:

– Видишь, Дима. Ребенку. Плохо. У ребенка дискомфорт. И мне тоже плохо. И нам обоим плохо через тебя и твое упрямство. А все знаешь почему?

Дослушивать Дима не возжелал (логично, мы все знаем, кто у нас папа), коротко бросив:

– Ладно, завтра куда-нибудь заедем.

В кустах заголосила птица счастья.

«Лови-лови, дура-Катечкина, – пронеслось в моей голове. – Лови пока не поздно».


А вот сейчас капелька правды. Боже ж ты мой! Как же я завидую всем этим семействам в магазинах. Идут медленно, степенно, долго приглядываясь к товару. Перебрав три десятка позиций, крутят-вертят, пробуют на зуб и, посоветовавшись, переходят к следующему стенду. И только изучив все самым внимательным образом…

Черным вихрем пронеслись мы по «ИКЕЕ». Нет, не так. Вихрем несся маленький Ф., за ним выступал папинька в маскарадном костюме осла, семенящего «не-дашь-под-жопу-не пойдет», и завершала процессию я, точно шавка с бумажкой бегающая от одного угла к другому.

У какой бы кровати мы ни останавливались, семейство мое неизменно давало два типа ответов. Первый: «Ну не знаю… наверное, тебе виднее…» Второй: «Пупи-пупи и еще сиприз!» Через некоторое время сын мой, имеющий генетическую предрасположенность к маммутам, предложил поселиться прямо в магазине и исчез где-то в районе брумдель-кресел, а я осталась совершенно одна.

Вяло собирая говно в виде очень выгодных по ценам кошачьих плошек, подушек и полотенец для рук, я таки доползла до продавца и выписала товарный чек на детскую комнату. Позиций получилось три: кроватка, шкаф и тумба прикроватная. Цвет – ядрено-синий, как форма контролеров на пригородных поездах. До кучи светильник, коврик и очень дешевую лампочку «пусть-уж-будет-чего-уж-там». Последней нашей покупкой стал голубой тент для кровати. С тентом гадаем до сих пор. Дима утверждает, что его пупила я, Ф. утверждает что его пупил он, я считаю, что такую дрянь мог пупить только Дима. Правды, как водится, нет. Да и на хрена нам правда?

Уже через полтора часа мы приехали домой, попутно выгрузив Ф. у бабушки, и приступили к сбору мебелей.

Тут я вам напишу памятку по «ИКЕЕ».

Памятка: если что-то выглядит как дешевый пластик, хотя и «очень прикольненько вроде бы», то, проехав два десятка километров до вашего дома, оно будет по-прежнему выглядеть дешевым пластиком.

Нет, товары бывают разные, и даже хорошие попадаются. Но нам не повезло. Ввинтив последнюю гайку в шкаф, мы поняли, что с детской получилось не очень. Прекрасная салатовая Тимкина комната превратилась в полигон для размножения синих маммутов. Нервно сглотнув, мы принялись прикреплять к потолку светильник. Не знаю отчего, но в тот момент нам показалось, что именно этот светильник и обязан довершить картину, каким-то чудесным образом увязав синюю мерзость с окружением. Ну в какой-то степени «увязалось». Что там у нас в карцере полагается? Едва теплящийся свет под потолком?


– Это какая-то ерунда получилась, – сказал Дима.

– Ага, – вздохнула я и побежала выть в ЖЖ.

Ажио четыре поста родила. Один горше другого. Рассудительные френды утешали, бросались доводами «главное, чтобы ребенку было хорошо», и даже предлагали перекрасить все на фиг.

Тем временем от бабушки вернулся Ф. В отличие от нас с папинькой дитя вовсе даже не стошнило от синего, а наоборот. Младенец немедленно залез в свою кровать под ужасным пологом, положил соску в прикроватную тумбочку и посоветовал мне «не лезть в шкаф никогда», тем самым лишив нас надежды сдать чудо-покупки назад. Да, и я теперь знаю, как увязать синее с салатовым. Оказалось куда проще, чем кажется. Вытряхните в комнату пяток корзин с игрушками, и сам черт не разберет, где тут у вас синь, а где зелень. М-да…

А еще знаю, что такое психологический дискомфорт. Это когда в Тимкиной комнате пол моешь, глаза вверх поднимаешь и вдруг испытываешь острую потребность кого-нибудь избить ногами.

Перекрашу. Я не я буду – перекрашу.

В ближайшие же выходные!

ГРИБЫ

До конца августа без рассказов. Какие уж тут рассказы? Опята!

Грибное помешательство привито было мне дедом. С самого начала – по-настоящему, за десять километров от дач, тряским автобусом через поле к лесу. Мокро, сонно, трава розовая, в кустах – тени. Идешь по тропинке, стараясь попасть деду «в след», и всем своим пятилетнем умишком думаешь: «Зачем же вчера просилась, нет бы промолчать». Сапоги чавкают, комар над ухом ноет, в кармане печенье, уже ставшее крошевом, и вот-вот сорвется с языка: «Давай назад, ногу стерла», как вдруг в листве мелькнет бляшечкой, и все вокруг забыто – шляпка.

Склизкая, влажная, с налипшим листом, ломаная от травинки. Присядешь рвать – сбоку еще одна, а дальше еще и еще, и вот уже нет волдыря на ноге, нет усталости, а только какое-то безумное собачье стремление вперед, в пахнущую прелью листву.

Собирали в три корзинки. Самая большая – «засол» – для волнушек, свинушек и редких груздей. Средняя – сыроежки, подберезовики – на жарку. Моя маленькая, но самая главная – только белые: «засушим на зиму, бабушка суп сварит». Важности моей хватало «на пол-леса»: по мере заполнения корзинка становилась тяжелой, и я отдавала ее деду. «На уж, понеси, только как перед домом выйдем, уж вернешь».

Пустыми никогда не возвращались. Никогда. Даже сейчас – Господи, какое счастье, что дед не видит, во что превратились наши места! – я не выхожу из леса без белого. Все равно – конец июня или август. И пусть трава вытоптана толпами дачников. И пусть пустых пивных банок втрое больше, чем грибниц. Три метра вглубь, и он меня ждет. Толстый, пузатый и важный, как чинуша-бюрократ. Как не сорвали? Не знаю – не судьба.

Дальше сыроежки. Люблю меленькие, «земляные», с загнутыми внутрь краями. Такую об дорогу бросишь – не расшибешь. А опята не люблю. Собирать их неинтересно. Пара хороших пней – и все, можно возвращаться домой. Года два назад опозорилась – жадность взяла верх, и пришлось снимать куртку с майкой. К радости местных алкашей, вылезла из леса полуголой, с тюками в обеих руках. Чесалась с неделю – москитол для наших комаров навроде черного перца для свинины: сожрут и не подавятся.

Но самое главное – привал. Это сейчас сычом сядешь на дерево, ножки подожмешь и зажигалкой чиркнешь… Лет пятнадцать назад плюхнешься на куртку, развернешь бабкины бутерброды, разорвешь помидор, посыплешь крупной солью и уплетаешь за обе щеки так, как будто бы не ела сто лет. А вокруг – поле, а за полем – церква, по пыльной дороге грузовик фырчит, и так, черт подери, хорошо все вокруг и правильно, что вот хоть кричи во всю глотку от счастья и прыгай дурнем…

А теперь поля нет. Только трасса, с заборами в проволоке. Несколько лет назад перелезла: дай, думаю, пройдусь по старым местам. А только и мест никаких нет. Нехоженый лес зарос частым кустарником, и даже птицы в нем не поют. Страшно стало. Развернулась и назад.

Да и «ближний лес» превратился невесть во что. С одной стороны завод, с другой – дачи, с третьей – дорога. И людей тьма-тьмущая – идешь будто бы по рынку в праздничный день. «О-о-оль, ты где?» – «Яту-у-ут, Коль!» – «Хорош-о-о, Оль!» Вот только в будни, если встать рано, до солнца, и уйти вглубь, через просеку, есть шанс понять, «как оно должно быть на самом деле».


Ну да ладно, хватит ныть. В субботу, если ничего не случится, возьму самую большую корзину и отправлюсь куда глаза глядят. Ну и пакет прихвачу – вдруг опята, пусть уж. И помидоры возьму с солью, чтобы вкусно… чтобы все как раньше…

ПРО РАЗГИЛЬДЯЙСТВО

Граждане, никому не требуется мастер-класс по разгильдяйству? (Дальше по логике вещей следовало бы написать «даю нидорога», но боюсь, сюпруг не оценит.) Вообще, если бы нам пришлось спешно менять профессию, я наверняка знаю, какое дело принесло бы нашему семейству успех. Аха, нас надо в прорабы. Ты ему календарем харю чистишь-чистишь, а он стоит весь такой незамутненный, смотрит на тебя дохлой рыбиной, пальцем за ухом ковыряет и лепечет про «нечеловеческие сроки».

События, числа, даты и всяческие «быть к полуночи» – это наше любимое. Нет-нет, мы не из тех людей, которые опаздывают на поезд. Вовсе нет. Мы из тех, кто приезжает днем позже, садится в другую сторону, вспоминает, что дома утюг, чайник и Тобик, и… после непродолжительных вздохов решает: «А черт бы с ним, с Тобиком».

***

Вот, например, классическое распиздяйство, которое приключилась с нами год назад во время ремонта.

Фасоличьи обои в утках помните?

Нет, с обоями все в порядке.

И вообще все было бы отлично, если бы не Дима. В тот момент, когда я просматривала обойные каталоги, пытаясь разрешить немыслимую дилемму «цыпы, кисы или песики», достопочтимый супруг мой Дементий ткнул пальцем куда-то в сторону и задал Первый Нехороший Вопрос:

– А чего это у некоторых обоев сбоку прикреплен клочок ткани такой же расцветки, как и сами обои?

– Утирать слезу после получения чека, – немедленно ответила ему я.

Но мысль запала.

Уже через пять минут всем вокруг, включая длинноногую обойную консультантшу и испуганного кассира, стало очевидно, что, если мы уйдем из магазина без новых штор в тон обоев (ткани были образцами штор), на стенде немедленно появится партия свежих клочков паскудного колора «в небритость».

– Во-первых, получится законченный ансамбль, – верещала я, – а, во-вторых… во-вторых, там утята!

В отделе штор выяснились две вещи. Во-первых, селезни нынче недешевы и ситчик обойдется приблизительно в двести долларов. А во-вторых, селезни не только в модах, но и редки – ждать прилета утей из Германии (именно оттуда осуществлялась доставка ткани) предполагалось ажио полтора месяца. И не бывать бы у меня шторам, кабы не тюлька. Пока супруг выяснял условия перевозки перопуховой птицы, я изучала местный ассортимент и наткнулась на совершенно замечательную тюльку (да, блин, в утятах, чего уж тут) по цене тысяча восемьсот рублей за метр. Едва только я поднесла тюль к Диминому носу, как результат не замедлил себя ждать.

– Фиг-с-тобой-бери-ситчик-только-без-тюльки! – рявкнул супруг и сразу же начал интересоваться размером предоплаты.

Уже через пять минут мы внесли в кассу две тысячи рублей, договорились внести следующие две тысячи через полтора месяца, по приезде птиц на место назначения, и довольные собой отправились домой.

А дальше… дальше понеслось…

Первый раз они позвонили нам строго в назначенное время. Кажется, это было после Нового года, примерно в январе.

Как вы думаете, что делает молодое семейство, едва только пережившее ремонт и новогодние праздники? Правильно, греет яйца на батарее, льет слезу на студенческую сосиску и плотоядно поглядывает на котов.

– Ваши шторы приехали. Внесите тысячу восемьсот девять рублей и забирайте.

– Вы знаете, у нас не очень хорошо с деньгами, – сказал супруг и томно вздохнул в трубку. – Можно мы попозже?

– Конечно, можно, – радостно ответила трубка. – Рождество, и все такое… Мы понимаем.

Уже через два месяца понимания у трубки поубавилось. К тому моменту я совсем охладела до фауны и несколько недель грезила новыми джинсами, а оттого мужу было приказано «слить их вежливо».

В марте у нас был катаклизм с Фасоличьими шмотками, и нам ничего не оставалось, кроме как пообещать, что «уж в мае непременно». (Ха! Май – это мой ДР, и в этом месяце у нас голодают даже тараканы.) Весь май мы благополучно пропрятались, а к лету трубка перешла на визг, который довольно быстро сменился плачем.

– Ну, ребят, ну заберите их уже как-нибудь… Ну мы их ни продать, ни отправить назад не можем! – выли на другом конце провода и умывались слезой.

Но мы были непреклонны.

К июлю трубке практически повезло. Я таки ухитрилась сбагрить мужа в магазин. Удача была совсем рядом, если бы не одно «но». В магазине не принимали карточки. Когда за Димой закрывали дверь, у продавщицы было такое лицо, что становилось ясно – еще чуть-чуть, и она осуществит банковский перевод, просунув мастер-кард между половинками ягодиц.

Если вы думаете, что нам не было стыдно, то вы глубоко заблуждаетесь. Нам было очень стыдно, но исправить ситуацию мы не могли. У трубки была прямо какая-то кармическая предрасположенность к безденежью. Стоило ей набрать наш номер, как непременно что-нибудь приключалось – одежда, мебель, болезни, дни рождения родственников и так далее и тому подобное.

И вот… э-э-э-э… сегодня СВЕРШИЛОСЬ!

Да-да, мы их забрали. Думаю, второе пришествие Христа возымело бы меньший эффект, чем появление Димы с деньгами. Ну да это все лирика… Несколько часов назад, разворачивая ткань из бумаги, я наткнулась на малюсенькую бумажку, трогательную в своей бесхитростности: «Звонила много раз!!! Не забирают!!!»

ГРИБНОЙ ПОХОД

Так и знала, что от поста, начинающегося с фразы «Вообще с грибами мне еще в лесу не повезло», никуда мне, Катечкиной, не деться… Судьба, что уж тут поделаешь!


Вообще мне с грибами еще в лесу не повезло. То есть нет, с грибами-то как раз повезло, а вот с лесом не очень. К сожалению, в близлежащем леске, с одной стороны ограничен дорогой, с другой – дачами, ни хренаськи съедобного найти нельзя. Правильно, потому что прочесан каждый угол: в шесть утра ходят «профессионалы» с торбами, в одиннадцать – лохи с тещами, а после обеда – бабусечки. Как вы понимаете, в пять утра в лесу темно, а все, что можно найти после бабусечек, – одинокую молоканку с трясущимися от страха червяками, да и ту навряд ли. Что в таком случае сделает большинство людей? Угу, говорят: «Фиг-с-ними-с-грибами» – и отправляются пить водку и мангалить. Но – я это не большинство и даже не меньшинство, – так, киса покакала.

– Покупай, мама, компас, пойдем в чащи. Там этих грибов – до фига.

Подходящие «чащи» были обнаружены мной достаточно быстро – десять километров от Москвы в сторону дач, и здрасти-пожалуйста – привет тебе, кабанчик.

С компасом не свезло. Ну нельзя за компасами посылать истерзанных мигренями женщин. Вместо того чтобы купить один приличный компас за триста рублей (или сколько он там стоит), мама взяла два по пятнадцать, сопроводив это дело гениальнейшей фразой: «Ну хоть один-то, наверное, правильный».

Весь вечер накануне сбора мы решали, какой же из компасов «наиболее правилен», но к однозначному выводу так и не пришли. В то время как один показывал на север, другой непременно отклонялся в сторону юго-запада, и наоборот. До кучи выяснилось, что хитромудрые китайцы готовят нам узкоглазую смерть от заблуждения: в одном из агрегатов были перепутаны цвета севера и юга. Ближе к часу ночи, когда эксперименты со стрелками порядком истощили наши нервы, было решено оставить компасы дома, «чтобы не соблазняться», и идти напролом, как пионеры-герои, ориентируясь по солнцу, мху и сумалетам.

Следующего дня утром Дима был пнут под задницу, и уже в шесть утра мы с мамахеном стояли на опушке. С точки зрения грибов лес был выбран удачнейший. Честно говоря, я за всю свою жизнь столько грибов не видела. Достаточно сказать, что боровики попадались гораздо чаще, чем поганки, а уж про подосиновики и подберезовики вообще молчу. А вот в остальном…

Представьте себе странноватый лесной массив, изрезанный кабаньими тропами, и вы меня поймете. Ориентация «по солнцу» невозможна в принципе: достаточно чуть-чуть отклониться от верного направления – и конец. Много позже, на разборе полетов, обложившись картами, я таки поняла, в чем была наша ошибка. Мы отошли на порядочное расстояние от шоссе, а когда стали поворачивать обратно, взяли неправильный угол и всю дорогу так и фигачили вдоль трассы, не слыша ее, опять же из-за «порядочного расстояния». Угу. Так можно было и до Домодедова доползти, что в шестидесяти километрах от садов, – именно такая протяженность у нашего «леска». Одним словом, ничего смешного. Также стоит добавить, что к тому моменту, когда мы начали «выход в люди», у каждой из нас были огромная корзина с грибами в одной руке и здоровущий пакет «Метро» (тоже с грибами) в другой. Короче, попадись нам кабан, фрикасе из Катечкинои под соусом из поганцов ему было бы обеспечено.

Диалоги начались уже через сорок минут.

– Это, блин, была твоя идея, Катя, – сообщила мне мама, усаживаясь на пень.

– Да, но сувенирный пятнадцатирублевый компас был куплен именно тобой, – ответила я ей, устраиваясь напротив.

– Вот шла бы и сама покупала, раз такая умная! – рявкнула она. – Чего теперь делать?

– Предлагаю нажраться мухоморов и издохнуть.

Мы замолчали. В тишине было слышно как где-то похрустывают ветки и верещат птицы. Никаких человеческих звуков, лаев и выложенных мхом надписей «тебе-туда-дура-пасть-закрой» – только тишина.

– Как ты думаешь, а болотную воду пить можно? – подала голос мама.

– Наверное, можно. Если прокипятить.

В этот момент мы посмотрели друг на друга, после чего одновременно подхватили корзинки и побежали. Впереди неслась мать. Точно укушенная осой лосиха, она бежала напролом, и только сучки летели во все стороны. Сзади, как Пятачок с шариком, скакала я, роняя грибы на кочках. Перспектива отведать болотной жижицы вселила в нас какие-то нечеловеческие силы, и оттого мы едва не сбили вылезшую на нас из-за кустов бабушку. Несчастная старушенция пыталась показать нам дорогу, но не тут-то было: бешеные лоси никакого почтения к сединам не проявили, а вовсе даже наоборот. Подхватив бабку под руки, мы заставили ее вывести нас к дачам.

Опять же много позже я поняла, как нам повезло. В том месте, где мы встретили бабусю, был единственный «большой крюк от шоссе», на котором построили сады. Единственный. То есть несколько метров в сторону – и все, бесконечный лес.

Ну да ладно.

Все, что я изложила выше, было написано исключительно для того, чтобы вы поняли, что дурацкие грибы достались мне нелегко и вообще я рисковала своей ценнейшей Катечкинской жизнью.

К слову, на следующий день поход был нами повторен с той разницей, что мы взяли с собой Диму и все звиздюли достались не мне, а ему.


Вторая часть «Марлезонского» балета началась дома, по приезде в Москву.

Итак, открытое письмо нумер один:

#Дорогой муж мой Дементий! То, что я очень люблю собирать грибы, вовсе не означает, что я люблю их готовить. На самом деле я не очень люблю их готовить. И уж если совсем по правде, то я ненавижу-кашеварить-поганцы-ваще-никак.

Погода хорошая, дождей почти нет, Ф. не болеет.

Конец.


Поначалу получилась совсем классика. Я вымыла грибочки в раковине, художественно развалила их по кухне, зафотографировала и принялась сидеть и радоваться себе-хозяйственной. От радости меня отвлек только звук захлопываемой двери, сопровождаемый фразой: «Мы любим маринованные». Едва только я успела произнести: «Мы тоже», как из соседней комнаты раздался богатырский храп.


Идея «сварить все на фиг» не принесла мне успеха. На фиг, конечно, варится, но исключительно вместе с червями, причем в отличие от «на фига» черви твердеют и торчат из шляпок, как палки.

«Ничего, несколько раз промыть – и отвалятся», – решила я и открыла кран с холодной водицей.

Через полчаса, к глубочайшему моему изумлению, выяснилось две вещи. Во-первых, черви отваливаться не желают, а во-вторых, вместо нескольких килограммов вареных грибов я становлюсь счастливой обладательницей семисот граммов серо-зеленого дрисселя, в котором самое целое – это насекомые. О том, как до четырех утра некто на букву К вытаскивал червей из соплей, я не буду: обед на носу, и все такое. Но в роду не без барана, потому что ведь вытащила. И с оставшейся партией грибов не слажала – засунула в соленую воду, и все безбилетники всплыли.

Короче говоря, ко вчерашнему вечеру грибной полуфабрикат был готов к маринованию.

Выпив пару банок пива для храбрости, я отправилась к Яндексу за рецептами. Минут пятнадцать почитала, картинки посмотрела и расстроилась. То есть нет, вторая часть рецепта, где написано про «закройте банку крышкой», мне понравилась, а вот все остальное не особенно. Последний ржавый гвоздь в дело грибозаготовления забила картинка с машинкой для закатывания банок. Хорошенько рассмотрев агрегат, я нервно сглотнула и полезла к супругу в «аську». Для краткости привожу разговор так, как он есть:

К. Дим, грибы надо морозить.

Д. Блин, ну… короче, на фиг мы их собирали, я не понимаю… сначала варили, потом морозили, будет у тебя дриссель замороженный.

К. Ты меня не любишь.

Д. Что? При чем тут?

К. Ну вот не любишь, и все. Если бы любил, плюнул бы на них еще в лесу.

Д. На что? На грибы? Я их столько пер, чтобы в унитаз выкинуть?!

К. Ну вот говорю, не любишь… Ну давай заморозим, а?

Д. Нет!


Не желая лаяться дальше, я выпила еще одну баночку пива за грибной упокой и направилась опочивать. Последнее из того, что мне довелось увидеть, более всего напоминало лабораторию алхимика-богохульника: чад, вонь, куча непонятных банок и скачущий вокруг всего этого безумец с литром уксусной эссенции.

Еще раз пожелав грибам «землицы пухом» и внутренне обрадовавшись такому скорому исходу дела, я завернулась в одеяло и уснула.

Последняя мысль, которая тревожила мой разум перед входом мир снов, была исключительно о том, напишет ли половина пост о том, как она изгадила, черт-черт-черт, несколько килограммов прекрасных белых грибов, которые мы с мамой собирали с большим трудом и риском для жизни и здоровья, или предпочтет промолчать.

Написал. Что характерно, даже успел немного убраться на кухне, тем самым избежав карающей десницы. Только вонь осталась. Но за два дня мне не привыкать.

Ну да, забыл развести уксус водицей до нужной консистенции. И судя по неотмываемым следам на плите, грибы пытались спастись бегством. Впрочем, убежали не все, так как на дне моей лучшей кастрюли, которая, черт-черт-черт, изгваздана, как медвежья кормушка, еще болтается несколько затраханных жизнью шляпок. Из плюсов – все живы. И это главное.

Из минусов – утро началось с фразы: «Катя, в эти выходные мы пойдем во второй раз… Потому что я так не могу».

И хотя я «так» тоже ни фига не могу, мы пойдем, потому что если у меня в роду затесался всего лишь один баран, то кое у кого их целая отара.

ПРО НОУТБУК

А вот вы все ни фига и не внимательные. Ах, какой у вас, Катечкина, голос, ох, какой у вас научный младенец, эх, как из вашего шкапу говнище выпирает! А то, что в девочке-Катечкиной полтора литра пивы лихо замешаны с тремя стаканами паскуднейшего вермута, – ни одна скотина не засекла. Как говорит Фасолька, когда промахивается мимо горшка, «один-ноль в мою пользу».

Ну, собсна, на этом все приятности заканчиваются.

(То, что не выблевано вовремя, никогда ни приносит радости.)

Как и все мои нажрамсы, вчерашнее нажиралово имело под собой причину вескую, основательную и безотлагательную, а именно: я-блин-работала-и-устала-идите-все-на-фиг-дайте-даме-пистилет.

Ну нельзя мне работать. Нельзя. Мне можно дарить мильёны, персидские ковры и вообще швырять мир под ноги, но заставлять Катечкину трудиться – увольте. Это просто когда меня в капусте изыскивали, мамахен оказалась чуть проворнее семьи английских лордов. Но я вас уверяю: если вы порежете мне палец, вы не только получите в рыло и по яйцам, а вовсе даже убедитесь, что кровь, текущая у меня по жилам, самая что ни на есть голубая – синее тока трупы. Ну и ясное дело, что нам, особам элитных кровей, трудиться категорически противопоказано – мы через это чахнем, дохнем и ссучиваемся.

Как же я оскоромилась? А вот так… Нет, в куске хлеба мне не отказывают, и я по-прежнему нахожусь на довольствии. Кормят не хуже котов, а иногда даже кофточки дарят. Но вот все, что значительнее кофточек, – увы и ах. Те славные годы, когда можно было крутить пожухлой сиськой и верещать, что «Я не хуй собачий, а мать кормящая», давным-давно канули в Лету, и аргументация: «Я не работаю, потому что сижу с твоим ребенком», – тает на глазах. Хотя у меня до сих пор нет таблички «Не работаю, потому что я ленивая скотина», причины моего ничегонеделания ясны даже Фасольке. «Мама сидит на копьюте и пьет косий». Собсна, с компьюта все и началось.


Большинство людей трудятся, движимые великими целями: расширить жилплощадь, купить автомобиль, ну или выселить тещу в Бибирево, на худой конец. Но это большинство. Трандец случился в тот день, когда долго изыскиваемая мной игра «Титан-квест» сразу же после инсталляции начала плеваться табличками «Неподходящая графическая карта».

«Долго изыскиваемая» в данном случае – это не просто два слова. Раз в неделю, точно по графику, я бегала в переход метро, засовывала сиськи в крохотное окошечко палатки с дисками, томно спрашивая: «А вот есть ли у вас «Титан-квест»?» И два месяца подряд волоокий вьюнош вжимался в противоположный конец палатки и пищал мне свое «Нет, еще не привезли». Наверное, он дрочил после моего ухода. Короче, я там прославилась. Все вы поняли, короче. И вот – трампарарам!!! – на прошлой неделе юноша продал азбуку… тьху… Купила я ее, блин, эту долгожданную игру.

И тут такое говно. Карта ей, блин, не подходит, чтоб они там все провалились! Опять же, что бы сделали девяносто девять человек из ста? Правильно. Взгрустнули и выкинули игру на фиг. И только одна историческая личность решила вместо игры выкинуть ноутбук. Нет, ну не выкинуть (я его удачно папашке загнала), а сменить на новый.

Когда я донесла эту гениальную идею Диме, чуда не произошло. Супруга скривило, скрючило и, кажется, крючит до сих пор. И хотя таблички «Ленивым скотинам денег не даем» у Димы не было, мне и без таблички стало ясно: денег не даст.

С большим трудом подавив в себе порыв написать Еще Одно Письмо Деду Морозу, я бросила клич о поиске подработки. И понеслось…

Первая неделя была относительно терпимой: три часа утренней дрочки на интернет-магазин с ноутами, четыре часа работы, два часа завываний, сто восемьдесят пять плевков на «Титан-квест». Надо сказать, производительность у меня неплохая, поэтому я ухитрилась заработать половину стоимости нового компа. И вот тут бы остановиться, начать нытье, жалко пересчитывать заработанные баксы, смотреть Тузиком – и было бы мне счастье. Правильно, то, что я ленивая скотина, не мешает быть мне любимой женой, и уж половину стоимости мне как-нибудь бы добавили. Но мы не ищем легких путей. В выходные меня понесло в магазин, из которого я вернулась с хорошей сумкой и без всяких перспектив на ноут. Ну да, Катечкина – штучный экземпляр, сиськи приделали, мозг на дозаправке.

Пересчитав сдачу и горестно вздохнув, я вновь принялась за работу. На сей раз – невероятное количество копирайта. Понедельник и вторник я кнопила как лошадь. А вот к среде сдулась. Составляя текст про швейцарский отель для миллиардеров, в котором миллиардерские дети могут покататься на санях, запряженных собаками, я совершенно неожиданно поймала себя на том, что пишу непотребное. А если быть точной, вот оно, это предложение: «В гостеприимном детском клубе Ваши дети с удовольствием прокатятся запряженными в собачьи упряжки». Представив себе толстое миллионерское потомство, рассекающее снега в связках «по пять», я хмыкнула и отправилась в магазин за пивом. Что характерно, нажралась «до сшибачки» (охрененное выражение моей бабушки), покривлялась на камеру и пошла спать. Послезавтра опять начну писать – я буду не я, если через пару недель у меня не появится «Qosmio».


Да, кстати, попутно выяснила, что ниша «магазин, продающий ноутбуки для женщин» совершенно свободна, так что дерзайте. От себя могу дать только одну рекомендацию – плашки «красивенький», «красненький» и «до-фига-какой-умный» должны находиться где-нибудь на видном месте.


Усе. Засим ушла издыхать на диваны.


ЗЫ

Желающим саапчить мне, что «Qosmio» имеет кучу ненужных мне функций и ваапче слишком умный для блондинки, (внимание, Дима!!!) советую выпить йаду и протухнуть. Правильно, мне тоже нужно на что-то дрочить.


Мантра

«Если у меня будет новый ноут, то:

1) я, конечно же, напишу кучу новых интересных рассказов и издам стописят книжек, потому что все новое стимулирует;

2) я буду работать на нем с утра до ночи, не покладая рук, головы и сигареты;

3) я перестану жрать колбасу без хлеба;

4) я забью на все и два месяца буду играть в «Титан-квест». УРРРАААА!!!!


Чава.

ПРО ТАНЧИКИ

Об чем бы вам таком рассказать? А давайте про танчики?


Вообще-то я к танкам неравнодушна. В моем шкапу по сей день произлегают пять пар танчиковых штанов, и быть бы шестым, если бы не предстоящая покупка ноута.

Но в Кубинку ехать не хотелось: во-первых, бодунищще, во-вторых, ассоциации. Бодун был вполне интеллигентный, так сказать, писательский – отмечали удачно прошедшую ярмарку. А вот ассоциации – паскудные: в Кубинке у нас проживает Бывшая Девушка™, через которую мне перепали обои, спальня и три десятка дрессированных тараканов.

Короче, я бы никуда не поехала и с удовольствием давила диван, если бы не Ученый Муж. Прально, в нашем доме, если куда-то собираешься, нужно говорить не мне, а Фасоликуму. Это, блин, такой говорящий органайзер с функцией «клев мозга до результата».

Когда я набрала номер бабушки (дитя оставалось на ночь у нее), с тем чтобы попросить попридержать у себя Ф. еще пару часиков (бодун же ж), в трубку немедленно заорали:

– Танки, мама! Живые танки!

– Хде? – присела от ужаса я.

– Твой муж вчера обещал отвезти вашего сына в танковый музей.

Когда мама говорит голосом сушеной обезьяны, ничего хорошего ждать не приходится.

– Пупим танку! – опять принялась визжать трубка.

Вздохнув, я отправилась одеваться для поездки.


Сноска 1

Если вы помните, мы ехали в танковый музей. «Музей» – это ключевое слово. И хоть кто-то и говорил, что по загородным музеям на шпильках шляются только идиотки, это не помешало мне надеть сапоги на каблуках.


Сноска 2 (То sUpruG)

Пользуясь случаем. Да, у меня нет ничего, кроме сапог на каблуках: ни ботиночков, ни новых кроссовочков, ни даже кофеварки. Потому что меня держат в черном теле, ничё хорошего не покупают, а вовсе даже заставляют варить суп и не вякать. А самое главное, у меня нет ноутбука. Вот если бы у меня был ноутбук, у меня бы и супы были наваристее и я бы, может, даже завтраки начала готовить (э… ничего ж себе понесло) или, к примеру, научилась какой-нибудь полезной хрени типа чревовещания.

До свидания, дорогая редакция, чтобы вы там все провалились, суки жадные!

***

Так вот, об чем бишь я? О каблуках. Еще в дороге выяснилось, что до поездки в музей мы будем посещать некое танчиковое шоу, которое бывает только раз в год. Поэтому первый удар ожидал меня уже на шоссе, где мы бросили машину.

Стоящий на воротах военный на мой вопрос: «А далеко ли тут до полигона?» – немедленно осклабился и сообщил, что «всего-то ничего, метров пятьсот – шестьсот». Ну ясное дело, что для воина «в кустиках облегчиться», для нас, Катечкиных, вовсе даже километр, на дрожащих копытцах. Сначала мы шли по асфальту, потом асфальт закончился и началась целина. Лучше всех было моему гениальному сыну, который уже на асфальте начал визжать: «Азьми на учки немедленно!» Его действительно взяли и понесли. Не, я думаю, если бы мине можно было подойти к какому-нибудь солдатику, коих там было во множестве, и попросить его взять меня «на учки», он бы не отказался. Но мине было неможно: у меня семья и высокоморальные коты. А посему я шла, прихрамывая, понося весь военный состав Кубинки до седьмого колена. Дойдя до какого-то пятачка с танками и выяснив, что до этого самого места можно было доехать на машине, я переключилась с прапоров на Дементия. Как раз когда я размышляла, какая фраза увесистее: «Все нормальные доехали, а мы пешком, как идиоты» или «Из-за твоего идиотизма у меня ноги отваливаются», – впереди показались ворота полигона.


Тут будет сноска 3. Географическая (важно!)

Метров сто до ворот – это не только грязь и снующие туда-сюда люди, но и единственное место, где продают игрушечные танчики и пиво. За воротами начинается полигон. Весьма длинная площадь, с одной стороны которой – овраг (на краю оврага трибуны), а с другой – река.


Нет бы, идиотке, купить пива и танчик до ворот. Ни фига. На самом деле дело даже не в моей глупости – мне почему-то показалось, что раз на полигоне проходит нечто типа шоу, то уж там, за воротами, палаток с игрушками и бухлом должно быть больше. К сожалению, я ошибалась. Пройдя через ворота, мы поперлись в сторону трибун (метров двести) и кое-как заняли место в толпе. Никаких подходящих торговых точек замечено не было.

Тем временем начался парад. По краю оврага поехали танки и какие-то невообразимые драндулетки времен Ковпака. Они ехали одна за другой, с интервалом в одну минуту. И на самом деле ничего бы не произошло, если бы я не прислушалась к словам моего ребенка, восседающего на папашиной шее.

Тыкая пальчиком в очередной проезжающий танк, дитя презрительно кривило губы и говорило:

– Этот не пупим, и этот тоже не пупим, и этот не берем.

Ага, маленький стервец вообразил себя арабским шейхом в шоу-руме и был свято уверен, что все происходящее перед ним действо не более чем демонстрация товара покупателю. Ну да, блин, он же танк приехал приобретать, а не хрен собачий. Божественный выбор пал на Т-34.

– Попупай, уйдет! – взвизгнуло дитя.

Вот чесслово, чуть было не рявкнула: «Лот продан, берем!»

Но на этом смехуечки закончились. Младенец Ф. при виде техники, уезжающей у него из-под носа, начал биться в падучей и требовать «пупить танку немедленно». И хотя мне крайне не хотелось уходить с парада и переть до этих идиотских ворот, за которыми продавали танки, я тяжело вздохнула и пошла. Ребенок у меня в меня – проще пристрелить.

Продравшись сквозь толпу, по шатким мосткам я подошла к воротам.

«Ладно, – думаю, – в конце концов не так уж и интересно на эти ездящие танки смотреть».

Вышла наружу, доперла до ближайшего лотка с игрушками, купила танк и пивка и пошла обратно.

Возвращаюсь, а ворота закрыты. На часах – похмельный воин.

– Чё такое? – спрашиваю.

– Праздник уже начался, и внутрь не пускаем. Там теперь опасная зона.

Ну военные – это вообще моя слабость, а похмельные особенно. Короче говоря, наулыбалась, напрочь смутив Советскую Армию, после чего между тощей попой военного и воротами образовалась щелка, в которую он меня и пропихнул.

И вот представьте себе, протискиваюсь я в ворота, башка трещит так-что-хоть-сдохни, к груди прижимаю честно добытый танк за сто шестьдесят рублей, а в ридикюле две бутылки пива болтаются. И только я делаю первый шаг в сторону трибун, как вдруг раздается залп. Это вам «не бабах от фейерверка», это, блин, такой конкретный залп со взрывной волной, что перепонки трещат. Вся жизнь моментально пронеслась перед моими Катечкинскими глазами. Ошалев от звука и моментально оказавшись в позе лыжника (коленки вместе и вперед, попа на отклячке, челюсть дрожит), я принялась прощаться с жизнью. В этот момент раздался второй залп, а за ним третий и четвертый, после чего на меня поехали танки.

«Усе, конец», – подумала я и закрыла глаза от страха. К слову, попа моя испугалась еще больше. Одно дело обещать, что я ею чё хошь остановлю, а другое дело попробовать на практике. Официально заявляю: функция остановки танка моими филейными частями была преувеличена.

К счастью, рядом оказался военный, который моментально потащил меня куда-то в сторону с воплями «Я же за вашу жизнь беспокоюсь, девушка!».

Угу, Катечкина вообще счастливая. На самом деле позже выяснилось, что у ворот, в канале, были заложены первые снаряды и после их взрыва танки должны были профуячить в воду. Поэтому всю публику стянули в сторону трибун, а ворота перекрыли. Короче, военный состав Кубинки не рассчитывал, что в тот момент, когда заряды будут рваться, на оцепленной территории окажется похмельная мадамка с пластиковым танком под мышкой.

К слову, выпихнули меня довольно быстро.

Зато, блин, уж так парад посмотрела, уж так посмотрела, что едва в штаны не наваляла.

Кое-как я доползла до трибун и, вручив ребенку танк, принялась открывать пиво дрожащими от страха ручонками.

– Все ты пропустила, Катя, – огорченно сказал мне муж. – Там вначале так грохнуло несколько раз, что мы тут охренели от звука.

– Ничего. Я тоже немножко услышала, – тихо сказала ему я. – Чтоб я еще хоть раз пошла за танчиками!

– Да не переживай, еще чего-нибудь рванут, – принялся успокаивать меня муж.

– Где? – взвизгнула я, опасливо оглядываясь.

– Ну… где-нибудь…

А дальше действительно начало рваться все вокруг, но так как это было на порядочном расстоянии и вообще «запланировано», стало не страшно, а интересно. Танки ездили через канал, в овраге разыгрывалась войнушка, и смешно скакали солдаты, даже пару раз самолет пролетел…

Но самое большое изумление вызвал у меня Ф. Вот представьте себе мальчика, который помешан на военщине и свято верит в то, что он «са-а-алдат». Представили? Вокруг – натуральная война, как в кине, – и техника, и залпы, и все такое прочее. Чего бы вы думали, он делал? Правильно, он катал свой пластиковый танк за сто шестьдесят рублей и на пролетающие в небе сумалеты реагировал точно так же, как на дачного комара. Ну да, дети – они, как известно, и в Африках мерзавцы…


А потом был музей, где я совершенно неожиданно для себя захомячила тарелку гречки из полковой кухни, а потом мы начали ссориться, потому что я устала, а потом Ф. сидел в танке и не хотел оттуда вылезать, а потом мы опять ссорились, потому что от музея до шоссе порядочно, а у меня ноги, как у муравьишки, а потом мы шли по полю, а потом поехали домой.

Вот.

Так что я теперь и про танчики тоже знаю кое-что. Громкие они. Чесслово.

ЛЮБОВЬ

Выдернули, раздавили, растоптали, пережевали конечности, мятой куклой бросили об асфальт.

Перезвоню!

Чтоб ты подавился своим «перезвоню». Чтобы эта гребаная телефонная трубка вросла в твой подбородок и каждый раз пищала «уа-уа». Каждый раз, когда ты соврешь, и так громко, как это можно. «Уа-уа».

Любовь – звук рвущейся ткани. Когда ты первый раз не можешь застегнуть пуговицы и когда он смотрит в другую сторону, и даже тогда, когда у тебя нет ничего, кроме кота и корвалола, – кто-то рвет ткань и ты слышишь звук раздираемых нитей.

В браке она дохнет. Крепкий брак основывается на понимании, понимание на дружбе, а дружба – это могильный памятник тому, что было когда-то. Это как будто монополия – судостроительный цех еще не твой, и ты с замиранием сердца кидаешь фишки. Раз-два-три – удалось. И вот ты уже крепкий промышленник, на твоих счетах полно денег, но момент игры потерян: фиолетовое поле перестало быть ценным. Ты не вожделеешь.

Счастливой? Забудь! Черт бы побрал всех этих плюшевых, обменивающихся открыточками, шепотом говорящих на лестницах, лица лишенных девочек и мальчиков. Черт бы побрал все эти спальные районы, семейные программы для молодоженов и трогательные орхидеи в капсулах. Черт бы побрал. Столкновение, несовпадение, недоуменное «Как же так могло быть?» и душная ночная подушка, вгрызаясь в которую ты подыхаешь от пыли и слез, подыхаешь изо дня в день, и карой тебе то, что ты попросту не сможешь сдохнуть.

Дневники? Нет. Это не такие дневники, в которых ты рисуешься: «Прочитай, я лучшая, особенно в третьем, почитай». Это то, что ты боишься сказать, и даже не потому, что ты хорошо воспитан, а потому что от произнесенной фразы тебе становится противно, противно от самого себя. Потому что ты слаб, ты теплая дождевая лужа, в которой так просто поковырять пальцем, в которую так просто плюнуть, плюнуть и пройти мимо или даже просто пройти. И ты прячешь.

А еще это утра. Утра по своей силе одинаковые – или ты мертв, или ты жив, но главное – чтобы он еще помнил эти семь цифр. Чашка кофе – «а вдруг это произойдет», праздный наряд – «а вдруг он увидит», и, конечно же, без шапки – «если вдруг какой-то бес его дернет, пусть он запомнит, что у меня умопомрачительные волосы». Вечером, простуженная, давясь соплями, ты сядешь в продавленное кресло, напишешь « – 1» и в первый раз похоронишь «вдруг». Твоим стержнем будут оставшиеся триста шестьдесят четыре.

***

А еще… А еще это дело одного. Только у одного есть чувство потери. И что бы там ни говорили, этот один сильнее, потому что это у него выдрали, потому что это он был мир. Мир, в котором было все, кроме права рвать ткань.

ПРО БОЛЬНЫХ МУЖЧИН

Так как пора сейчас гриппозная и половина моей френдленты болеет, предлагаю отодвинуть тему Камасутры и поднять тему гриппа.


Я не знаю, как у вас, а по мне лучше десять болезных теток, чем один сопливый мужик. Все верно, женщина болеет интеллигентно, скромно и даже изящно, хотя бы потому что она к этому делу приучена. Так, скажем, если встретите меня на улице, вы не смотрите, что у меня харя, как новогодний окорок (в смысле сияет и лоснится), – неправда все это. Во-первых, у меня болят ноги (угу, потому что каблуки, и потому приличные люди мадамов не выгуливают, а выкатывают), а если каким-то чудом ноги не болят, то уж голова болит всенепременно. При этом, заметьте, пациент, который, можно сказать, в двух шагах от края могилы, все равно херачит впереди процессии с тележкой, и ни один мускул на смертном челе его не дрогнет: гражданский долг – увы и ах.

Грипп? Бывает и грипп. Но и тут женская жила работает безотказно. Двадцать шесть лет живу на этой планете и ни разу не видела ни одного кокка, который бы помешал тетке вымыть посуду, напечь блинчиков, отдраить унитаз, погладить гардины и исполнить парадный ужин на тридцать пять персон. Нет, папа Карла, конечно, сдохнет, но стружки подметет. И пусть у тебя уже 38, 5, а на пороге мнется канарейкина смерть, поступью командора ты попрешься к кухне или куда-нибудь еще и совершишь три десятка бытовых подвигов, а может быть, и больше. Вопрос «На фига?» – это любимейший вопрос мужского населения планеты. Задается с харей «бровки – домиком, губки – бантиком, Маня-не-при-делах».

Итак: «Зачем же ты все это делала, дорогуша, вместо того чтобы лежать и отдыхать, как больной положено?» Нет, если у вас букетно-конфетный период, все в порядке: пара часов – и явится некий недобитый зайка с чашечкой отвратительной жидкости, именуемой чаем-с-медом. Может быть, даже ужин приготовят, ага. А вот если совместное проживание затянулось и метаморфоза «от зайки к козлику» уже имеет место быть, то про чаек забудьте. Уделанная плита, голодный ребенок, а ты «конечно-же-лежи-лежи, милая, чего тебе трепыхаться, памятник уже оплачен». Впрочем, не будем о грустном – надоело. Благо у мужиков все гораздо веселее.


На самом деле те, кто считает, что у дяденек нет постоянных болезней типа нашей головной боли, жестоко заблуждаются. Все у них есть, только устроено куда как хитрее. Вот у нас голова болит постоянно: с утра встала, пошла на работу – и уже болит. Однако ты встала и пошла. И с болью твоей все ясно – ну голова, ну от идиотских мыслей, ну с кем не бывает. Мужики на мелочи не размениваются, а оттого у них болит что-нибудь мифическое, и не постоянно, а исключительно по случаю. Например, бок. Черт его знает, какая селезенка в этом боку находится, но не доберешься – ни в одной аптеке нет таблеток «от бока» (так же как от спины, ноги, пятки или подмышечной впадины). Нет, конечно, потом вскрытие покажет, что вам всю жизнь сношали мозг каким-нибудь незначительным отложением солей, но будет это очень не скоро. «А пока, милая, я прилягу – так уж тянет, так тянет, что никаких сил нет, налейте супу многа». Но это не главное: то, что бок неизлечим, можно как-нибудь пережить и даже использовать для реализации материнского инстинкта. Но бок еще и хитер. Нет чтобы ему заболеть, когда вы хотите в ванне полежать или, скажем, педикюром изукраситься. Фиг-два, дорогуша, фиг-два… Едва только на горизонте возникают всяческие мероприятия типа перевозки шкапа к маме или подготовки ребенка ко сну, как бок немедленно дает о себе знать в виде жесточайшего приступа. «Скорую» вызывать не стоит. Чудо «друг спас друга» случится сразу же после того, как шкап переступит порог тещиной хибары. Сосуды рассосудятся, капилляры раскапиллярятся, и спазм пройдет так, как будто его и не было. Не, для порядку вас еще с полчасика потерроризируют скорбными минами, но к ужину побегут как бык на случку: стуча копытами и брызжа слюной. Глумливые вопросики «Как же? Ты же всего час назад лежал?» советую приберечь для подруг – бок немедленно оскорбится и запросит жаркое из райских птиц в качестве компенсации за ваше жестокосердие.

Но мифические болячки – это херня. Грипп – вот истинное оружие в руках театрала.

То, что тебе «так себе сопельки», для него вовсе даже тяжелый недуге последствиями. Поверь, если «папка болен», то он однозначно выжмет все возможное из своих четырех микробов, и уже через несколько дней вся семья будет умываться кровавой слезой и уходить морем через форточки.

Самое главное – это, конечно же, не пить лекарств. Ну прально, я там уже писала, что все микробы наперечет, нехай портить анамнез, еще вылечишься. Особенно умиляют фразочки «Это же вот вы жрете всякую химию». Не, все бы ничего. Мы действительно жрем всякую химию, а еще бреем волосы в зоне бикини. Но такая трогательная забота о здоровье со стороны человека, который носки меняет, только когда соседи начинают в эпидем-станции названивать, по меньшей мере удивительна.

Место болезни – тема особая. Дяденька – это ни фига не киска, под крыльцом не издохнет – не надейтесь. Только разобранный диван в гостиной, так чтобы домашние муравьиной цепью стелились по плинтусу. И не дай Бог кто-нибудь вякнет или (о ужас!) включит телевизор. Бренное тело требует покоя, тишины и криминальной хроники.

А дальше все закономерно: если посреди комнаты наваляли кучу, не удивляйтесь, что от вашей одежды пахнет говном. Каких-то три-четыре дня, и вот вы начинаете шмыгать носом, ребенок покашливает, а к тому моменту, когда папинька сваливает на работу (а что ему будет, оно отлежамшись), ваш градусник показывает 38.

– Ты уж лежи, дорогая, не вставай, – бросает он напоследок, перед тем как захлопнуть двери. И рожа у него добрая и красная: добрая – черт знает отчего, а красная – потому что оно, блин, вместо «всякой химии» питалось вашей кровью и выздоровело, что характерно. Но самое удивительное в том, что, когда чертова дверь закроется, вы почувствуете себя лучше независимо от показаний градусника. Угу, и одежда пахнуть перестанет.


Ладно, пойду-ка я чего-нибудь вымою. А то такой грипп задарма пропадает.

РЕБЕНОК НАЧАЛ ГОВОРИТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЯМИ

Давненько я не писала про маленького Ф. А меж тем младенец Фасоликум достиг невиданных результатов в деле расчленения родительской печенки. Как правило, истерзанные полуторагодовалой скачкой «потничка-памперс-пюра» молодые родители с надеждой ожидают того времени, когда дитя войдет «в возраст» и обретет некую ясность взглядов. В этот период различные слова и действия ребенка обретают глубокий смысл и обрастают всяческими подтекстами. Не торопитесь, милые мои! Ах, не торопитесь! Уверяю вас, концепция мира, состоящая из коряво произнесенных «мама» – «баба» – «кака», прекрасна именно вот этой своей примитивностью: до тех пор пока вы не знаете, что «кака» означает «купи мне «шевроле-блейзер» с двигателем 2.0», можете спать спокойно. Всего год с хвостиком – и дитя научится не только озвучивать свою мысль, но и делать глубинные выводы. Причем несмотря на кажущуюся идиотичность младенческих умозаключений, они будут на 100 процентов верны и оглушительны, как дубина неандертальца. Да-да, этим младенцам доверять не стоит: своими десятью нечищеными зубками они отхреначат не то чтобы руку, а торс по самые яйца.


Давеча тут гуляли с бабушкой по бульвару. Я с сумкой, бабушка с мигренью и младенец Ф. с машинкой. Одним словом, ничего необычного.

– Пупи, мама, мне мороженого, – просит Ф. и тянет нас в сторону палатки.

Попупаю. Садимся неподалеку на скамейку, дрожащими ручками Ф. раздирает упаковку и принимается поглощать рожок. Дальше бабушка совершает свой любимый ляп. Ну ест человек и ест, что ж к нему лезть-то? Не-е-ет. Бабушка меня двадцать шесть лет имела на тему простуд и гонококков, а тут такой плацдарм неосвоенный образовался. Извлечь у моего ребенка мороженое можно только посмертно, поэтому бабушка начинает издалека.

– Тимоша, – елейно улыбается она, – ты не мог бы угостить свою бабушку мороженым?

– В палатке себе пупи, – не моргнув глазом отвечает ей внучек.

Несмотря на то что бабушкина рожа несколько вытягивается, так просто она сдаваться не желает.

– Ну, Тимоша… У меня ведь совсем нет денежек, – деланно-грустно вздыхает мамахен.

– Совсем-совсем? – изумленно спрашивает у нее ребенок, на секунду отрываясь от пищепрома.

Чуя победные гимны, бабусечка напускает на себя совершенно сиротский вид и, понурив голову отвечает:

– Совсем-совсем.

– Ну так иди и поаботай! – советует ей Ф., откусывая самый большой кусок.

Бабушка шамкает ртом, как камбала, я внутренне торжествую (ну так ей и надо, негодяйке), младенец болтает ножками и вытирает грязные руки о свитер.

– А как за-аботаешь, еще можно будет мне паавоз купить, – встает со скамейки Фасолий и берет меня за руку. – Пойдем, мама, бабе надо на аботу!


Нет. Хавает у нас не только бабушка. Мы всей семьей употребляем, так сказать, регулярно. Едва-едва и научимся смаковать.

Сложнее всего с торговыми точками. На фразу «Миленький, а давай сходим в магазин?» в младенчестве немедленно просыпается Сара Абрамовна. Ох уж эта мне Абрамовна! Она рассудительна, дотошна и жить не может без причинно-следственных связей.

Итак:

– Миленький, а давай сходим в магазин?

– И чито мы тама будем делать?

Характерный прищур Абрамовны не оставляет мне шансов. Она ждет одного-единственного ответа, в противном случае увы-с, «нама тама делать нечего».

Если ответить, что в магазин мы собираемся за продуктами (а именно за ними мы туда и собираемся), Сара Абрамовна цыкнет языком и незамедлительно спросит:

– А зачем?

Объяснять, что продукты нужны для того, чтобы приготовить обед, не стоит.

– Обедать не будем, – потупит глазки Сара Абрамовна. – Никогда!

Врать про то, что в магазине мы приобретем космический корабль для перелета в иные миры, тоже не советую. Нет, Абрамовна, теряя тапки, понесется за космолетами, но довольно быстро обнаружит, что «Рамстор» – это не Байконур, и уж тогда живые позавидуют мертвым.

Именно поэтому вот уже несколько месяцев мы ходим в магазин для того, чтобы купить «пистолет». Оружие нынче не в цене (во всяком случае, я никогда не превышала сумму в восемьдесят рублей), а оттого еврейские потребности обойдутся вам малой кровью.

На этом с женской составляющей покончим. Потому что у нас есть еще и мужская.


Про бесхитростные варианты для завтрака: «Мама, смотри, я навалил большую вонючую кучу», – распространяться не будем. Скажем только, что дерьмо священно, выносить горшок – удел избранных, а если будешь подглядывать, как божество опорожняется, – окаменеешь. В остальном все как у всех, и даже уже враги имеются.

Нашего персонального вражину звать Андрюшей. Андрюше, унучку Тимкиной няньки, тоже около трех, и от Ф. он отличается разве что комплекцией. Если дитя мое тощее, длинное и писклявое, то Андрюша толстенький, низенький и молчаливый. Столкновение характеров происходило несколько раз в неделю (когда Андрюша прогуливал садик и его оставляли бабушке) и поначалу доставляло массу неприятностей моей няньке. Едва только враг появлялся на пороге, Ф. самым придирчивым образом осматривал его снаряжение и немедленно удалялся в сторону детской. И если Андрюша приходил к нам с каталкой, танком и ведерком, то Фасолий немедленно доставал свою каталку, а также два танка, три ведерка и лопату и гордо вручал их няне, презрительно поглядывая в сторону вражины. Как-то раз я из любопытства посмотрела на них в окно. Впереди на каталках ехали Ф. и А., старательно пихая ногами друг друга при столкновениях, а за ними несся человек-пластмасса (возьмите в каждую руку по пакету с игрушками, прижмите к груди пластиковый трактор, а еще один привяжите к ручке сумки, и вы поймете, что это такое). Но, как и всякая хитрая женщина, нянька таки научилась извлекать пользу из расстановки сил. Единственной общей чертой младенцев, окромя жгучей ненависти друг к другу, оказалось стойкое неприятие обеденной трапезы. А если по-простому, то Ф. и А. чрезвычайно говнисты в еде и запихать в них тарелку супа – дело величайшей сложности. Как водится, проблема решилась, как только детушек посадили за общий стол. Сверкая глазами в сторону друг друга, они давятся вчерашним борщом и закусывают горбушками на скорость. Говорят, если посередине стола поставить блюдечко и положить на него одно яблоко, стороны сожрут даже битый кирпич.

Во всяком случае, поедая утреннюю кашу, Ф. периодически сообщает мне:

– Вот я поел, и смотри, какая кулачища выросла. Теперь-то Андрюше точно наваляю.

Что сообщает Андрюша – тайна, покрытая мраком. Но судя по тому, что он знатно прибавляет в весе, там тоже чего-нибудь растет.


Психика тоже мужская. Крепкая – не прошибешь. На ночь глядя села смотреть «Зубную фею». Младенчество немедленно затребовало допуск к просмотру и принялось выть, когда я выключила DVD. Пришлось включить назад. Фея убивала всех подряд, пропускала трупы через лесопилку и всячески светила обгоревшей рожей. Ф. жрал шоколад и смотрел на экран точно завороженный.

– Ну все, теперь будет темноты бояться, и вообще без последствий для психики это не пройдет, – грустно сообщила я сюпругу.

Однако вопреки ожиданиям ребенок заснул и проспал до семи утра. И я вообще, честно говоря, забыла, что мы что-то там смотрели. Забыла до тех пор, пока через несколько дней, в ответ на мой категорический отказ «конфет не дам совсем», маленький Ф. не подошел ко мне и самым страшным своим голосом не сообщил: «Тогда, мама, к тебе придет горелая бабка и убьет тебя молотком».

Угу. После этого он отправился спать, и я тоже отправилась. Но свет все-таки оставила. На всякий случай. Очень уж я до молотков чувствительная. Очень.


ЗЫ

Вопросов в тексте нет.

КОТЫ

Я зазря кормлю этих животных. Зазря. Их надо бить половыми тряпками и сажать на прогорклый геркулес. Как человек, глубоко убежденный, что от всего должна быть какая-то польза, я не могу принять того факта, что потом и кровью добытые финансы оседают в желудке дармоедов. Вот посудите сами: от мужа польза есть. Он деньги приносит и иногда дарит кофточки. И Ф. тоже не без бонусов: он радует, а еще ему можно покупать пистилеты, которые я, по правде говоря, люблю не меньше, чем он сам.

А от котов польза какая? А?

Ни-ка-кой. За всю жизнь они не подарили мне ни одной кофточки, ничего не добавили в бюджет, и единственная вещь, которую я хочу им купить, – это вовсе не пистилет, а деревянная киянка для убоя кроликов и прочих мелких грызунов.

Пожалуй, единственный момент, когда из Прохора можно извлечь некий КПД, – это мой вечерний литрбол. В то время как, загрузившись пивом, я отвратительной пьяной дрянью шарюсь по квартире, мешая спокойно жить окружающим, только кот Прохор смело идет ко мне на руки. Только он.

– Никому мы, Прохор, с тобой не нужны, – говорю я Прохору. – Мир – говно, а все люди в нем как есть суууки занудные.

– Суки-суки, – мурчит Прохор и жмурится.

«Ща еще помурчу, а там и сосиски отвесят», – думает он, прижимая уши к беспородной башке.

И хоть я очень не люблю неискренности, сосиска оседает в кошачьем желудке: надо ценить собеседника, надо ценить, увы.

За сим котополезность заканчивается, и начинается сплошная бесполезность.


Вчера сижу, никого не трогаю, читаю про смердящих хорьков и бездетность в аспекте «а ты попробуй роди!». Косий попиваю опять же.

Вдруг за спиной что-то шуршать начинает. Шур-шур-шур-шур-шур.

– Идите на фиг от мусорного ведра, – немедленно реагирую я, не отрываясь от компа.

Шуршание продолжается и даже, кажется, становится громче и настойчивее.

– Хрен вам, а не «Китикэт». Щас в подъезд вышвырну, – начинаю нервничать я, по-прежнему пялясь в экран.

Шуршат. И нагло так, по-деловому. Я угрожаю:

– Ща всех поубиваю!

– Верну на историческую родину!

– Тима, если ты тыришь конфеты из буфета, пистилетов не будет никогда!

– Между прочим, в буфете живет злая бабка!

– Если подумать, то бабки едят только сладкоежек!

– Сейчас обернусь, и если хоть один негодяй будет жрать то, что ему не положено…

И в этот самый момент… Я не оборачиваюсь, нет. Боковым зрением я вижу, как сквозь приоткрытую кухонную дверь из коридора на меня смотрят три пары изумленных глаз.

– А в буфете никакой бабки и нет, – говорит мне третья пара. – Хочешь, я стульчик подставлю?

В мгновение ока меня сдувает со стула. Ну что может шевелиться на кухне, если основные шевелители в коридоре? Разве что действительно старушонка в буфете? При мыслях о бабке мне становится дурно, и я выскакиваю из кухни.

Минут через пять, поуспокоившись, а заодно приткнув Ф. к ящику, возвращаюсь и начинаю прислушиваться. Шуршит где-то в районе кухонного гарнитура, а вернее – под ним.

«Лазутческая мышь, – заключаю я. – Враг пришел по стояку в количестве одной штуки. Брать будем на месте!»

А внизу у кухонного гарнитура, если кто не знает его устройства, такая планка крепится, которая скрывает ножки от жестоких реалий этого мира и для которой есть замечательное, почти детсадиковское определение: «эта гребаная досочка». Дык вот, выхожу я в комнату, хапаю первого попавшегося кота за шкирман (им оказывается Васьло, и не потому что он самый мышеобразованныи, а потому что у него зад, как скворечник, и он не успел улизнуть под диван) и иду с ним на кухню, попутно закрывая за собой дверь.

Диспозиции объясняю кратко:

– Вася, ты кот. Там в углу – мышь. Живьем брать не надо.

Вася смотрит на меня мутными глазами и разве только что в харю мне не зевает.

«Это ничего, – успокаиваю себя я. – Увидит мышку – оживится».

С этими самыми мыслями, я подхожу к кухонному гарнитуру, отдираю эту гребаную досочку, и мы действительно начинаем оживляться.

Из образовавшейся щели вылетает оголтелая мышь и начинает метаться по полу.

Вековые устои срабатывают, и, подхватывая портки, я с визгом вскакиваю на стул. Не знаю, что там срабатывает у Васи, но он тоже подхватывается и моментально вскакивает на стул рядом со мной. Мышь мечется по углам, я визжу и одновременно пытаюсь дать Василю пинка, чтобы он приступил к работе. Василь истошно орет и изо всех своих кошачьих сил держится за мягкую седушку.

«Обалдеть как развлеклась! – думает мышь, совершая стопятый круг вдоль плинтуса. – Не пойти ли домой?»

Еще немного побегав для острастки, она вновь скрывается в дебрях гарнитура. Я мигом вскакиваю со стула и быстро приделываю эту гребаную досочку назад, после чего осеняю себя крестным знамением. На стуле тихо крестится Вася: пронесло. При первой же возможности он сваливает из кухни и идет прятаться за бачок.

Исходя из того, что он и по сей день там пребывает, могу заключить, что у Васи тяжелая моральная травма. Угу, он видел мышь.


Нет, выход из положения мы нашли. Единственный возможный выход. На семейном совете мышь была названа Глафирой, и это теперь не просто какая-то обалдевшая мышь, а вовсе даже наша. Ну только она у нас гуляет обычно. Туда-сюда.

ДОМ, ДУШ, ДОМАШНИЙ АРЕСТ

Завидуй мне, офисный работник. Истекай едкой канцелярской желчью, прищелкивай дыроколом и плачь, горько плачь на полиэтиленовые файлы. Сегодня утром, пока ты выгуливал жопу под дождем, я смотрела цветные сны про Африку, мечтала о лете, а от осознания того факта, что жопе твоей тошно, мне мечталось еще слаще.

На этом самом месте можно было бы поставить три восклицательных знака, отключить комментарии и наслаждаться завтраком от Яндекс-блога – «совсем обалдела, дрянь крашеная». Но никаких восклицательных знаков не будет. Правильно, потому что когда тебе хорошо, ты чаще всего молчишь в тряпочку и обходишься без головокружительных заявлений.

Нет, мне вовсе не плохо оттого, что я восседаю наххаузе. Но с прискорбием имею сообчить, что за пять лет моего добровольного ареста ни разу не получилось у меня извлечь цимес из этого дела.

А меж тем цимес есть. Достаточно открыть любую печатную дрянь, чтобы убедиться в этом лично. Где-нибудь на развороте будет восседать Она. Непременные ее атрибуты – кашемировый костюм (мы носим только натуральное), чашечка зеленого чая и салат из спаржи (мы едим только полезное), маска из авокадо (мы любим ухаживать за своей кожей) и какой-нибудь стерильный барбос микроскопического вида. Вероятнее всего, она будет сидеть на белом диване, а справа от нее будет тумба, украшенная стеклянной вазой с черными камушками (нет, это не потому что муж шахтер, а потому что фэн-шуй или чего-нибудь еще). Имя ей – неспешность, гармония, ну или «телка с разворота» – для таких отщепенцев, как я..


Пять лет я собираюсь начать жизнь телки с разворота. Пять долгих лет я думаю: «Ну сегодня уж все». Пять очень-очень долгих лет. И никак. То дети, то дом, то работа свалится. То еще чего-нибудь. И вот сегодня Дуське повезло. Выслужилась. Ребенок на гульках, пол чистый, коты на балконе, работа сдана – одним словом, красота и благолепие. Только я подумала в «Oblivion» засесть с чистой совестью, как на глаза журнал попадается.

Уху. Пижамная брюнетка с некоей вытаращенностью взора оченно рекомендует начать день с ароматической ванны. Так, чтоб ей пусто было, прямо и говорит: «Позвольте себе нестандарт».

Вот на это самое «позвольте» я и запала – некий вызов в нем чувствовался.

«И чем мы гаже этой заморской выдры? – начала рассуждать я. – Ведь совершенно ничем. Дома нет никого, а значит, дурку вызвать некому. Ванне быть!»

Не долго думая набуровила воды по самые уши, натрусила даренных мамой солей и даже свечечку зажгла для умиления. Залезла – лежу. Минуту лежу, другую.

Никакой нирваны не наблюдается. Вместо гармоничных мыслей о бытии в голову лезет всякая дрянь.

– И на фига я, спрашивается, тут отмокаю, как бочковая сельдь, если у меня там «Oblivion», и вообще?

– Лежи-лежи, – морщится телка. – Нестандарт и все такое.

Лежу. Через пару минут от тоски начинаю читать содержимое упаковок из-под шампуня. Среди прочих попадается пузырек с депилятором.

«Удаляет даже самые жесткие волосы. Подходит для усиков».

Вот, может быть, если бы они про усики не написали, страшного бы и не случилось. Но они написали, и процесс пошел. Гаденько ухмыльнувшись, я принялась шарить глазами в поисках подходящего объекта. Так как ни одного прапора в моей ванной найдено не было, то пришлось воспользоваться Тимкиным пупсегом с густой платиновой шевелюрой. Куколка валялась за стиральной машиной, и достаточно было протянуть руку, чтобы извлечь ее на божий свет.

Когда я мазала пупсега депилятором, лицо телки с разворота приобрело закономерный бумажный оттенок, но, как вы понимаете, мне было на нее наплевать. За ради эксперимента я карбофосом позавтракаю, а уж лишить пупсега усиков – это вообще ноу комментс.

Намазала. Сижу, жду результата. Через четыре минуты становится очевидно, что скотский пупсик не только не желает лысеть, но и издает всяческие запахи, то бишь смердит как химзавод. Ну и понятно, что через это дело мне в ванной становится не только скучно, но и неприятно. А оттого я кидаю пупсега в раковину, включаю воду и погружаюсь в морские глубины. И тут происходит самая обычная в нашем доме вещь. Вместо того чтобы очиститься от скверны, пупсег начинает плавать по водной глади. Нет, это не потому, что пупсег пловец, а потому, что ровно раз в неделю у меня раковина забивается всяким дерьмом, и пупсегами в том числе.


Сейчас будет мораль.

Мораль: Катечкиным в ваннах по утрам плавать не стоит, у них мозги разжижаются.


Вместо того чтобы выключить воду в раковине, подождать, пока она сольется, и после этого залить в трубу какого-нибудь химического «Крота», я совершаю Поступок. Щелкая голой попой, я вылезаю из ванны, открываю шкаф под раковиной, нахожу ту хрень, которая, наверное (?!), называется стаканом, и выворачиваю его, с тем чтобы прочистить.

Как только стакан отворачивается, в рожу мне выливается поток мутной воды с остатками волос пупсега и ошметками депилятора.

С визгом «Тьфу-черт-ни-фига-себе!» я перекрываю кран и ошарашенно присаживаюсь на край ванны. Уж искупнулась так искупнулась. Так сказать, позволила себе ароматическую ванну. Что характерно, телка не ошиблась: всего десять минут, а гармония уже достигнута. Уху – я мокрое, грязное, злое, и сие есть мое любимое будничное состояние.


К слову, следующим пунктом у них масляные обертывания. Предвосхищая результаты, отправляюсь играть в «Oblivion». Вполне может статься, что после обертываний ряды геймеров поредеют.

ЖЕНСКАЯ МЕСТЬ

Знаете, чем забавна женская месть? Она как суп из пакетика – как ни разбалтывай, все равно получится неудобоваримое говно. Почему? Очень просто. Наше желание нагадить, как правило, складывается из трех взаимоисключающих обстоятельств, как-то: быстро, побольнее и не без размаху. Как охотнику, в последнюю секунду промахивающемуся мимо цели, нам не хватает равнодушия, некоей отстраненности, благодаря которой прицел совпадет с задом медведя, а дыхание сольется с сердечным ритмом. И мы промазываем, промазываем снова и снова, и плетемся домой, и ветер дует в наши целлюлитные бока.

Нет. У мужчин не так. Иначе.


Вот, к примеру, оно решило вставить тебе шпилю посредством свиданки с коллегой. Если при слове «коллега» ты представляешь себе говорящую морскую свинку при «бабетте» и в очках, то это не совсем так. На случай свиданки у любой, даже самой завалящей, фирмишки запасены два десятка «коллег» с сиськами неприличного размера и пиковой мастью, выбритой в зоне бикини (вместо «бабетты», угу). Впрочем, морские свинки тоже будут, ибо то, что явится к тебе под утро, будет пьяное, как свинья, и качающееся, как Тихий океан, но это к делу не относится.

Как же мстим мы? Ну во-первых, трагично. «Ушла в ночь»! Не более и не менее. Кстати, ушла не просто так «порхать под лунным светом», а вовсе даже к «Леше, познакомились на выставке, у него тридцатисантиметровый член, тридцатиметровая кухня, «пежо» мощностью триста лошадиных сил, а завтра он позовет меня на Карибы». Ах, Боже мой, сколько этих самых выходов «в ночь» было в моей многострадальной практике. Что характерно, раз пятнадцать выходила, а за порогом было одно и то же. Какой-нибудь мерзкий тип с сальным взглядом «Бог ошибся, и нам перепало», пустым кошельком и кучей грандиозных планов на ночь: «Не желаете-с «Жигулевского» пива и присесть на вот эту прелестную скамью?» Как вы понимаете, у существ с тонкой душевной организацией перспективы совкупления на бульварной лавочке не вызовут ничего, кроме изжоги и тахикардии, а оттого счастливой измены не получалось. Ну да, точно так же, как принцессы не какиют, герои в ночи трахаются только на шелковых простынях, в противном случае – какие они герои?

Или вот, например, излюбленная женская мстя «бить рублем», а по-простому: «Раз ты так, то я сейчас куплю вон ту фигню стоимостью с две твоих зарплаты и вон еще ту фигнюшечку вместо аванса». Плавали, знаем. Конечно же, ты купишь, но твою радостную гадливую улыбку не увидит никто, кроме продавца в магазине, а через несколько часов, по приходе домой, выяснится, что уникальность «фигни с две зарплаты» заключается только в том, что нашлась идиотка, которая ее приобрела. Угу, а вон на «фигнюшечке вместо аванса» ты можешь премиленько повеситься до прихода благоверного домой. Ну а как ты думаешь, с чего бы это ему быть добрым, если оставшиеся два месяца вам придется питаться дебильным платьем и старушечьим шарфиком «не-в-тон»?

Друзья – тоже темка. Вот скажите мне, откуда у мужиков такие хорошие друзья? Где, блин, они их находят? А? В любое время дня и ночи, оскандалившись, он имеет право пойти к друзьям, которые его примут, поймут, напоят и – главное! – отвлекут. У меня тоже прекрасные подруги. Но! К какой бы из них я ни шла, я все равно приду к штатному психологу в творческом отпуске со склонностью к истерии после третьей бутылки вина. Два часа разбора в общем-то и без того понятной ситуации. (Он козел.)

Час сочувствия. (Это ж как же ж ты с ним, с козлом?)

Три часа на выяснение причин. (А может быть, он козел потому, что ты делаешь что-нибудь не так?)

Сорок минут на самокопание. (Знаешь, когда он в первый раз сказал «ме-е-е-е»…)

Тридцать секунд на глубокомысленный вывод. (Да вообще, если подумать, все они козлы.)

Два часа на тревожный алкогольный сон и торжественный возврат… (трампарампарам!)… к козлу.

Уж отомстила так отомстила.


У меня даже совсем ужасная история в загашнике имеется. Так сказать, трагическая. Одна моя знакомая барышня, вкрай разругавшись с половиной, уехала домой, нахлебалась водки и пошла в ванную вены резать. К слову, смерть в ее планы не входила, а если и входила, то весьма странно: чикнуть руку пластиковым скребком для удаления волос после депиляции – это вам не хрен собачий. Однако фурор был произведен: неожиданно зашедшая в дверь бабушка немедленно скрутила унучку и набрала соответствующий телефонный номер. «Дурка» приехала незамедлительно и, по словам барышни, оказалась самой что ни на есть взаправдашней, то есть с мясистыми санитарами и «рубашкой для буйных». По словам деушки, двухнедельный курорт запомнился ей надолго. Ну и поделом, по правде говоря.


Я уже знаю, про что вы спросите. А как же знаменитое женское коварство? Есть. Конечно же, есть. Но увы, я для него слишком порывиста – нет у меня умения плести хитроумные интриги. Да еще и поводов не было, наверное. Пока не было.

Мужнин корпоратив на носу. И уж живые позавидуют мертвым.

Хотя… если еще раз проанализировать написанное, то выходит, что лучшей мстей будет отпилить себе ногу. Тут тебе и размах, и трагедия, и вообще – пусть с хромножкой помучится.

(Поглядев под стол и пнув кота.)

Нет, не буду.

Как же ж я без сапог? Без сапог я никак.

(Еще раз поглядела под стол. Вздохнула. Ушла.)

ПРО СИСЬКИ И ЛЕГКИЕ

А знаете, чё я вам расскажу? Сегодня до 18.00 я умирала от рака легких. Это вам не хухры-мухры. Но по порядку.


Вообще-то я всегда относилась к болячкам стоически. Нет их – хорошо, есть – дак мы такую жалкость разовьем, что и тыщей шуб не отделаешься. Наверное, и неудивительно, что мой анамнез был тощ, как кот при библиотеке, и бессодержателен, как жалобная книга. К глубочайшему моему сожалению, лафа закончилась. Нет, я не стала чаще болеть. А вот внимательнее читать и лучше искать научилась. Причем на мелочи я не размениваюсь, а оттого отыскивается всегда неистребимое, так что вот хоть прямо сейчас в музей при прозекторской.

***

Все началось летом, за год до появления Ф. Сижу я как-то на кухне, в окно плюю и вдруг чувствую нехорошее: болит у меня правая сиська. Руку опустишь – ноет, задерешь – ломит, на мужа гавкнешь – дык вообще отваливается. Через такое дело охватила меня страшная печаль. Дай-ка, думаю, изучу сисечные материалы и полюбуюсь, что нам преподносит пресса. Приобретаю какую-то летальную дрянь, вчитываюсь. Мастопатия бруллезная, фибрулезная, гранулезная, дифибрулезная, профилактика рака, грудная жаба и диарея. Ясное дело, что в видах мастопатии я запуталась достаточно быстро, а вот статейку про рак взяла на вооружение. В статейке говорилось, что всякая приличная мадамка должна раз в полгода себя прощупывать и, если вдруг чего нащупается – клад там какой или сердце Дровосека, немедленно бежать к коновалам. Для тех, кто лапать себя не умеет, приведены фотографии, как ентоть сделать половчее. Читала я, читала и думаю – дай-ка попробую. Тем более что болит. И вообще.

Эротический момент.

Вхожу в ванную, подхожу к зеркалу, майку снимаю и начинаю мять свой третий нумер. Через пять минут выхожу опустошенная: в правой груди слива, которая, наверное, рак, и не-утешайте-меня-не-надо. Но сразу не признаюсь: у нас в семье так не принято.

Начинаю издалека:

– Дорогой, тебе не кажется, что у меня в правой груди уплотнение?

– В какой, в какой?

– Ну в этой вот.

– А где конкретно?

– Да вот тут!

Мужская половина семейства в лице будущего сюпруга уплотнения не обнаруживает, но меж тем чрезвычайно довольна диагностикой и предлагает проверить вторую грудь.

Пациент оскорбляется и опять удаляется в ванную.

Эротическо-мазохический момент.

Снимаю майку, мну вторично. Сомнений нет, у меня рак. Причем не простой, а стремительный, потому что за эти десять минут скромная маленькая сливка становится размером с подмосковное яблоко, и если до этого болело «так себе», то теперь болит «шо звиздец».

Из ванной выхожу мраморная, громко и очень четко говорю: «Ты – скотина», после чего начинаю названивать сисечных дел специалисту.

– У бабушки была опухоль, – заключает мама.

«Это конец-конец-конец», – рыдают мои маленькие зеленые человечки и начинают паковать чемоданы.

– И что, она умерла? – пришепетывая спрашиваю я.

– Ты что, дура? У твоей бабушки.

– А-а-а, – разочарованно тяну я.

– Выезжай, – командует маман.

В родных пенатах я оказываюсь довольно быстро. Минут через десять. Вместе склоняемся над больной сиськой, к тому времени уже порядком опухшей от клинических исследований и приобретшей невероятный пунцовый цвет.

Настоящие сиськологи всегда умеют говорить правильные вещи, а оттого мамулька не теряется.

Сощурившись над моими вторичными признаками, як Гитлер над картой, мама сморщилась и произнесла:

– Знаешь, мне кажется, она даже больше, чем левая… Точно больше!

«Крантыыыыы!» – завыли зеленые человечки и стали готовиться вылезти через задний проход.

– И внутри плотность какая-то, – подсказала маме я.

– Да, внутри как апельсин…

Где-то в глубине души пациента уже начинает зарождаться некое нездоровое удовлетворение: «Сам ты сопельки, я сдохну послезавтра».

С надеждой в голосе я вопрошаю:

– И чито же нам теперь делать?

– Привязать капустный лист!

Вот что любит моя женская часть – дак это вначале сообщить, что у тебя саркома, а потом предложить полечить ее подорожником.

– Мама, ты в своем уме? У меня опухоль, я, может быть, до зимы не доживу, а ты листьями дразнишься?!

Услышав ответ, я зажимаю рот одной рукой и задницу другой. Угу, чтобы удержать зеленых человечков и не обдристаться от чуйств-с.

– А ты хочешь, чтобы тебя разрезали? – грозно спросила мама и сделала ручками так же, как тетенька из «Персоны».

Я спешно нацепила майку и побежала к дверям.

Тут будет лирическое отступление. У нас в школьной столовке на одной из стен был нарисован Данко. Такой немереного размера чувак с дырой в груди и взором в никуда, бегущий в сторону светлого будущего. В одной руке у него болталось унылое анатомическое сердце. Вот почему-то сочетание этой протянутой руки с органом и совершенно вытаращенного хлебала врезалось в память необычайно.

К чему я это?

К тому, что до больницы я скакала как столовский Данко, с тем лишь исключением, что в руке моей болталось не сердце, но изъеденная недугом сиська. Короткие приходы в сознание все-таки были, но едва только пульс приходил в норму, как я тут же вспоминала бабушкинское: «Не бойся, пришьют мешочек», – и утраивала обороты.

Растолкав очередь в регистратуре с визгом «У меня острая боль!», я бросилась в нужный кабинет и пала в холодные руки маммолога.

Вопрос «Вас что-то беспокоит?» показался мне в тот момент настолько издевательским, что, утратив всякую светскость, я немедленно вывалила дойки на стол и рявкнула:

– Очень!

Докторица шарахнулась и, кажется, даже сняла очки.

– Что-то конкретное?

– У меня конкретная опухоль размером с грейпфрут. Вероятно, в состоянии распада, потому что уже сильно ноет. Скажите, у вас есть стационар?

Стационара у них не было. Смирительных рубашек тоже.

– Ложитесь вот сюда, – сухо сказала докторица. – И постарайтесь помолчать.

Через десять минут мне явились две истины: прекрасная и позорная. Прекрасная: я не умираю и у меня по-прежнему есть шанс харкнуть на Димин гроб. Позорная: я стала первым человеком на планете, нашедшим сиську в сиське за полторы тысячи рублей.

– И больше не пальпируйте! – строго сказала мне докторица.

– Чиво? – изумилась я.

Вместо ответа она махнула рукой и указала мне на дверь.

Если вы думаете, что пациент сдался, то безнадежно заблуждаетесь. За последнее время я ухитрилась побывать там три раза и побывала бы в четверый, просто они уже меня в лицо запомнили, паразиты. И сиську мою тоже, надо полагать. Я было пыталась им левую подсунуть – не катит.

Пришлось затаиться. Причем на довольно длительный срок. Честно говоря, мой рак перекочевал из сисек в легкие только две недели назад. Как?

Сижу я две недели назад на кухне. Курю, в окно плюю. Меж тем чувствую – болит правая лопатка. Чем больше чувствую, тем больше болит. На литературку уже не трачусь: я опытная. Так прямо в Яндексе и набираю: «Симптомы рака легких». Яндекс – он умный, поэтому он мне так прямо и отвечает:

1. Кашель, который может быть сухим, вначале преходящим, затем постоянным, доходящим до надсадного.

– Вот третьего дня кашляла, – говорит первый зеленый человечек.

– Зуб даю, – отвечает второй.

– Да стопудово, и так надса-а-адно, – клянется третий.

Записываем.

2. Одышка.

– А что это такое?

Впрочем, записываем.

3. Кровохарканье.

– Харкала, харкала, я сам видел! – орет первый человечек.

– Но все-таки крови не было, – пытается возразить второй.

– Когда будет кровь, будет поздно, – заключает третий.

Записываем.

Итого все три признака рака легких налицо.

– Мама, дай сикалату, – просит проснувшийся Ф., тем самым отрывая меня от периферического рака с распространением опухоли по плевре, чрезвычайно сложного в диагностике.

– Не дам, – отвечаю я. – До обеда ел. Так никаких зубов не будет.

И мамы у тебя не будет. Положат твою маму во сыру земельку, а папа себе новую приведет, и будешь ты сиротинушка, и только одинокий холмик над могилкой как напоминание…

Запуск начинается со слова «холмик», далее отсчет идет на минуты:

Десять минут на то, чтобы одеться самой и одеть заспанного Ф., десять минут, чтобы выяснить у френдов, где бы тут поблизости обследоваться, сорок минут на дорогу, и – ура! – я у дверей заветного заведения.

Как вы догадались, опять прекрасное и постыдное. Прекрасное: я умру, но не скоро. Постыдное: в моих легких только легкие и ничего более, и, чтобы узнать это, я заплатила четыреста рублей.

Хотя… какие-то жалкие четыреста рублей – и такая радость.

Радовалась, правда, недолго. Ровно до того времени, как встретилась с главным легочником планеты.

– Говно твоя флюорография, – сказал мне главный легочник. – Она на самом деле ничего не показывает. Впрочем, привяжи шерстяной шарф.


В данный момент сидю в шарфе и прислушиваюсь к ощущениям. Беснующимся зеленым человечкам показываю полученный от медицины штамп «Патологических изменений органов грудной полости не выявлено». В три голоса они орут мне: «А как же непатологические?» Но я делаю вид, что не расслышала. В конце концов, что такое эти «непатологические изменения»? Что там говорит Яндекс? Шум в ушах – тахикардия – головокружение – онемение кончиков пальцев…

СКАЗКА

Он выкатился так же неожиданно, как шарик жевательной резинки из автомата в супермаркете, и с гулким грохотом упал ей под ноги, едва не задев своим носом мысы лакированных сапог. Натуся не испугалась: во-первых, она работала бухгалтером – а что может быть страшнее цифр, во-вторых, у нее в груди билось рубиновое сердце, а в-третьих, бояться было некого: так себе, пустячок. Небольшого роста мужчина, каких обычно обижают «мужичонками», невыразительное лицо, штаны с кривыми стрелками и третьей свежести майка, выглядывающая из-под задравшегося пуховика.

– Ты откуда, чучело? – ласково спросила Натуся, всей своей массой наклонившись над тщедушным тельцем.

– Оттуда! – Он закашлялся и ткнул пальцем в неопределенную сторону. – Меня Костик зовут.

– Понятно, – хмыкнула Натуся. – А тут чего валяешься? Выгнали?

– Нет. Я ангел небесный, а оттого выгнать меня нельзя, потому что дом мой везде.

– Понятно, – еще раз хмыкнула Натуся, хотя ничего понятно ей не было, а так только – казалось. – Ты, может, псих?

– Наверное, – доверчиво ответил ей Костик. – Я еще не знаю пока.

– Вот ведь чучело же!

Натуся расхохоталась сытым бабьим хохотом, так искренне, что позабыла о том, что ей не следует открывать рот широко, ведь от этого виден ее золотой зуб, который теперь не в моде. Рубин в груди забился часто-часто и начал исходить каменной слезой.

«Была-не-была», – подумала Натуся, а вслух сказала:

– Вставай, чучело. Пойдем.

И они пошли. Мимо рынка с сонными торговками, вдоль игровых павильонов в лампочках, через площадь, покрытую лужами: из дома небесного в дом земной.

По дороге Натуся поддерживала Костика за воротник и плакала ему про то, что аванс маленький, и про то, что соседская кошка писает в подъезд, и про то, что даже зимы сошли с ума и теперь снега разве дождешься… Костик уныло вздыхал и изредка поддакивал, и от этого Натуся жаловалась еще больше.


Придя домой, Натуся тут же завернула Костика в серый платок из козьей шерсти и принялась потчевать вчерашними макаронами с фаршем. Костик ел, как хозяйский кот: с разумной жадностью, не нервно, но и своего не упускал – тарелка пустела быстро, и Натуся постоянно подкладывала ему из сковородки, неприятно царапая тефлоновое дно.

Наконец, когда Костик наелся и настала пора пить чай, Натуся приступила к главному:

– Ты вот, говоришь, ангел… Чудеса, значит, всякие, будто бы… И вообще.

Костик сверлил взглядом клеенку, и весь его вид говорил о том, что он не понимает Натусиных намеков или, что еще более вероятно, не хочет их понимать.

– Или вот, например, желания исполнять всякие вас же там учат, – не унималась Натуся. – Само собой, если человек хороший.

Костик зевнул. Этот обыденный и совсем не ангельский зевок неожиданно разозлил бухгалтера, и она пошла ва-банк.

– Может быть, ты считаешь, что я не заслуживаю чуда? – взревела Натуся и стукнула кулаком по столу. – Вам там, может, кажется, что я вообще всех подряд на улице подбираю?

Рубин рвал грудь, подбородки тряслись, травленные химией волосы искрились в свете лампы.

Костик зевнул еще раз, хлебнул чая и как раз в тот самый момент, когда Натуся захотела плеснуть в него кипятком, заговорил:

– Я исполню ваше желание, Наталья Николаевна. И чуда тут нет и не потребуется.

– Как это не потребуется? – обиделась Натуся. – Еще как потребуется! Все бы вам экономить.

– Чего вы хотите, Наталья Николаевна? – посмотрел на нее Костик. Хотя в его взгляде не было ничего необычного, Натуся смутилась.

– Ну, не знаю…

– Смелее, смелее, – улыбнулся он ей. – Говорите как есть, и я тотчас же приступлю к исполнению.

– Я устала, Костик. А еще я ужасно одинока. Может быть, вам покажется это странным…

– Нет, не покажется.

Костик встал с дивана, довольно неловко обошел стол и начал собирать чашки и пустые тарелки. Точно завороженная, Натуся следила за его движениями: она ждала. Тем временем Костик сложил посуду в раковину и принялся ее мыть с таким деловитым видом, как будто делал это всю жизнь. Натуся ждала. Когда последняя тарелка заняла свое логическое место в гнезде сушилки, Костик вытер руки и направился в комнату. Сквозь приоткрытые двери было видно, как он снует туда-сюда, перекладывая вещи с места на место. Включился пылесос. Выключился. Она по-прежнему сидела на стуле, напряженная, как червовая дама на игральных картах. Наконец, когда Костик вышел в прихожую и оттуда раздался звук щелкающего замка, Натуся встрепенулась.

«Уйдет! Уйдет и не вернется!» – от этой догадки ей стало так страшно, что она тут же побежала к дверям.

Костик стоял в проеме, у ног его терлась тощая рыжая кошка с драным ухом.

– Это еще что такое? – удивилась Натуся.

– Ваше желание, – развел руками Костик. – Вы же сами сказали что устали и что вам одиноко. Дома чисто, и теперь вы можете отдохнуть.

– А это? – Натуся ткнула пальцем вниз.

– А это Лизавета. Ее соседи ваши выгнали. Она тоже по-своему несчастна.

– Идиот!

Всю ночь Натуся ворочалась на подушках. Да еще и проклятущая кошка норовила залезть к ней в постель.

– Надо же что придумал! Посуду вымыл, эту блохастую приволок, и на тебе пожалуйста – желание. Все привыкли филонить… филонить… ффф.

Она заснула только под утро, рассерженная и перевозбужденная, и во сне видела свою покойную маму, которая советовала ей немедленно выйти замуж и купить азалию. Когда прозвенел будильник, Натуся все еще ругалась с мамой из-за цветов, но, к глубочайшему своему удивлению, ей удалось встать бодрой и полной сил. Лизавета сидела рядом, на прикроватном коврике, и пела главную кошачью песню – обо всем и ни о чем, Костик сопел на кухонном уголке, положив голову на стол.

«Ладно уж, – подумала Натуся. – Пусть живут, раз так».

И они зажили. Желания по-прежнему исполнялись, не так, как бы того хотелось Натусе, но исполнялись, и если уж совсем начистоту – ей не в чем было упрекнуть Костика. Когда ей становилось грустно – он рассказывал смешные истории и так умилительно корчил рожи, что она только покатывалась со смеху. Когда у нее схватывало живот, он тут же заваривал чай с ромашкой. А если случалось так, что у Натуси болела душа и по рубину катились каменные слезы – тут же прибегала Лизавета и запевала свою вечную песнь. Через какое-то время Натусе начало казаться, что она счастлива. Не тем большим счастьем, которое испытывают герои любовных романов, а маленьким и скромным, пожалуй, даже старушачьим счастьишком, когда все ровно, спокойно и разложено по полочкам и от самой этой ровности уже хорошо. Так продолжалось до последней недели декабря.

А в последнюю неделю декабря появилась Любка. Большая и растрепанная вбежала она к Натусе, протянула коробку с пирожными и тут же бросилась на кухню.

– А это у тебя кто? – услышала Натуся, к тому времени пихавшая высокие Любкины сапоги в шкаф, подальше от когтистой Лизаветы. Сапоги были красивые до нескромного и правильные – по сезону: внутри не мех и не кожа голая, а шерстяная подкладка – как раз то, что нужно для бесснежного декабря.

– Да так… Костик… на улице нашла, – проворчала Натуся. Таких замечательных сапог у нее не было и не предвиделось: премию не дали, а зарплата была потрачена еще неделю назад.

– А я тоже нашла! – крикнула из кухни Любка. – Такого мужика нашла, ты-себе-не-представляешь-какого-ах.

– Так уж и «ах»?

Одним резким движением Натуся запихала сапоги в шкаф и вошла на кухню.

– Так уж и! Сапоги видела? А еще и пальто демисезонное, и куртка. Он из начальства нашего. Сама понимаешь, не бедный.

Любка сидела за столом, подперев голову руками. Ее румяное лицо светилось. И это было не то скромное старушачье счастье, к которому привыкла Натуся, а счастье выпуклое и кричащее: женское. И в ту же секунду показалось Натусе, что весь ее мир надуманный и ненастоящий, и она уже не слушала Любку, а только смотрела в окно. За окном плыли серые тучи и моросило. Любка что-то рассказывала, ела пирожные, сама подливала себе чай и отправилась домой, только когда часы пробили восемь.

Закрыв за подругой дверь, Натуся зашла в комнату. Костик сидел на диване и увлеченно разгадывал кроссворд. Брюки с кривыми стрелками – сколько ни гладь, все равно такие – задрались, и из-под них выглядывали голые лодыжки цвета рыбьего брюха. Эта внезапно открывшаяся интимность разозлила Натусю.

– Малахольный! – громко объявила она.

– Я? – испуганно спросил Костик и отложил кроссворд в сторону.

– Да, ты.

Натуся принялась расхаживать по комнате взад и вперед. Натусина раздраженность ходила вместе с ней, изредка тыкаясь носом в подол халата, когда Натуся закладывала особенно резкий поворот.

– Малахольный и есть. Бракованный.

– Почему? – Костик вжался в диван и как-то весь съежился.

– Потому что на улице нет снега и мне нечего надеть! Ни пальто, ни сапог подходящих. У меня только зимнее, прошлогоднее, я на такую погоду не рассчитывала.

– Но…

– Не рассчитывала, так им и передай. Нет, чаек, посуда мытая и байки твои – это хорошо. Но мне нужны сапоги.

Натуся остановилась в центре комнаты и сложила руки на груди.

– Ты можешь исполнить мне сапоги? Или как там у вас… наколдовать?

– Нет, – грустно ответил ей Костик. – Сапоги не могу.

– Тогда пальто.

– И пальто не могу.

– Видишь, ты ничего на самом деле не можешь. Я же говорю – бракованный!

Натуся заплакала. Если бы Костик промолчал, или, наоборот, ударил ее по лицу, или даже просто вышел на кухню, то ничего бы не случилось. Но Костик не знал, что рубиновые сердца не любят жалости.

– Послушай, – сказал он, – сапоги не стоят слез, я могу…

– Ничего ты не можешь! – взорвалась Натуся. – Ничего такого из того, что бы мне было нужно. Собирай свои мантаки и проваливай. Немедленно собирай и проваливай и кошку свою блохастую забирай!

Костик вздохнул и пошел в прихожую. Натуся громко плакала в комнате, выкрикивала что-то бессвязное и вовсе не собиралась бежать за ним вслед.

Костик вздохнул еще раз, достал из шкафа свой пуховик, погладил Лизавету и вышел за дверь.

На улице было противно – не жарко и не холодно. Небо лежало на крышах домов, точно мокрое ватное одеяло: еще чуть-чуть – и оно упадет тебе на голову и задушит серым, тяжелым. Костик обернулся и посмотрел на знакомое окно. Сквозь плотные занавеси не было видно ровным счетом ничего, но ему и не требовалось разглядывать. Он поднял руку вверх, щелкнул пальцами и пошел через площадь, вдоль игровых павильонов в лампочках, мимо рынка – из дома земного в дом небесный.

Когда Натуся наплакалась и подбежала к окну, чтобы покричать Костику в форточку, она увидела только пустой двор, покрытый толстым слоем первого снега, да кошку Лизавету, сидящую на скамейке у подъезда и поющую свою песнь о том, что чудо есть даже в самых простых вещах. Впрочем, Натуся ее не услышала: с четвертого этажа вообще мало что слышно.


на главную | моя полка | | 50 & 1 история из жизни жены моего мужа |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу