Book: Гончая смерти (сборник)



Гончая смерти (сборник)

Агата Кристи

Гончая смерти

Купить книгу "Гончая смерти (сборник)" Кристи Агата

Гончая смерти

1

Впервые об этой истории я услышал от корреспондента американской газеты Уильяма П. Райана. Я обедал с ним в Лондоне накануне его возвращения в Нью-Йорк и случайно упомянул, что завтра отправляюсь в Фолбридж.

Он вскинул глаза и резко спросил:

– Фолбридж в Корнуолле?

Сегодня едва ли один из тысячи знает, что Фолбридж есть и в Корнуолле. Остальные убеждены, что речь может идти лишь о Фолбридже в Гемпшире. Так что познания Райана меня поразили.

– Да, – подтвердил я. – Вам он знаком?

Он ответил, что хочет добраться до него, а потом спросил, не знаю ли я случайно там дом под названием Трирн.

Мой интерес возрос.

– Знаю, и очень хорошо. Туда-то я и собираюсь. Это дом моей сестры.

– Здорово! – заметил Райан. – Бывают же такие совпадения!

Я предложил ему высказаться яснее, а не говорить загадками.

– Хорошо, – согласился он. – Но тогда мне придется вернуться к тому, что со мной случилось в начале войны.

Я вздохнул. События, о которых я рассказываю, происходили в 1921 году. Вспоминать о войне мало кому хотелось. Слава богу, мы начали забывать… К тому же, насколько я знал Уильяма П. Райана, его рассказы о военных приключениях отличались страшным занудством.

Но теперь его уже нельзя было остановить.

– В самом начале войны, как вы знаете, газета направила меня в Бельгию – освещать военные действия. Ну вот, значит, есть там небольшая деревушка – назову ее X. Глухое местечко – вряд ли найдешь где-нибудь что-то похожее, и там находится большой женский монастырь. Монахини в белом – как их по-другому назвать, не знаю, мне неизвестно, что это за орден. Ну, в общем, все это неважно. Короче говоря, этот маленький городишко оказался как раз на пути наступающих немцев. Уланы приближались…

Я беспокойно задвигался. Уильям П. Райан предостерегающе поднял руку.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Это вовсе не история о жестокости немцев. Можно было бы рассказать и об этом, но здесь не тот случай. На самом деле все шиворот-навыворот. Немцы направились к монастырю, вошли в него – и все взлетели на воздух.

– Ого! – воскликнул я, весьма пораженный. – Странное дело, не правда ли?

– Конечно, можно было предположить, что немцы веселились и развлекались, как мартышки, со своей взрывчаткой. Но, оказывается, ничего подобного. У них не было даже специалистов по взрывным устройствам. Ну, а теперь я спрошу вас, могло ли разбираться во взрывчатке это стадо монахинь? Да хотя бы одна монашка!

– Действительно странная история, – согласился я.

– Я заинтересовался слухами, которые ходили меж тамошних крестьян, об этом происшествии. Они, конечно, же не стоили выеденного яйца. Если им верить, так это было на все сто процентов первоклассное современное чудо. Кажется, одна из монахинь имела репутацию подающей надежды святой; так вот, она вошла в транс, и ей было видение. Ну и согласно этому видению она сотворила фокус. Вызвала молнию, чтобы поразить нечестивых врагов, ну а заодно и все остальное в пределах досягаемости. Очаровательное эффектное чудо, не так ли?

Я никогда не докапывался до истины – не хватало времени. Но чудеса в ту пору были в моде – ангелы и тому подобное. Я описал случившееся, разбавил сентиментальными фразами, снабдил религиозными выводами и отправил свой очерк в газету. В Штатах эту историю приняли хорошо. Тогда проявляли интерес к событиям подобного рода.

Однако (не знаю, сможете ли вы понять) в процессе работы я все больше увлекался этим материалом. Я почувствовал, что хочу узнать, что же произошло на самом деле. Не оставалось ничего иного, как осмотреть место происшествия. От монастыря сохранились две стены, и на одной из них ясно выделялось темное пороховое пятно, напоминающее своими очертаниями огромную собаку.

Окрестные крестьяне испытывали смертельный ужас перед этой отметиной. Они называли ее Гончей Смерти и с наступлением темноты опасались проходить мимо.

Суеверия всегда интересны. Я понял, что мне необходимо повидать женщину, сотворившую этот трюк. Оказывается, она не погибла. В числе других беженцев она отправилась в Англию. Я постарался отыскать ее следы. И обнаружил, что она осела в Трирне, Фолбридж, Корнуолл.

Я кивнул:

– Моя сестра приютила бельгийских беженцев в начале войны, что-то около двадцати человек.

– Ну вот, я всегда собирался, как выдастся время, взглянуть на эту женщину. Я хотел услышать из ее собственных уст рассказ о том бедствии. Однако все время был занят то одним, то другим, и все это ускользало из моей памяти. Корнуолл лежал в стороне от моих путей. Я так и забыл бы обо всем, не упомяни вы о Фолбридже.

– Надо порасспросить сестру, – сказал я. – Она, возможно, что-нибудь об этом слышала. Правда, все бельгийцы давным-давно репатриированы.

– Разумеется. Тем не менее, если ваша сестра что-нибудь знает, буду рад получить от вас весточку об этом.

– Конечно, я так и сделаю.

На этом разговор окончился.

2

На следующий день после моего приезда в Трирн я вспомнил об этой истории. Мы сидели с сестрой на террасе и пили чай.

– Китти, – сказал я, – не было ли среди твоих бельгийцев монахини?

– Ты, видимо, имеешь в виду сестру Марию-Анжелику?

– Вероятно, да, – ответил я осторожно. – Расскажи мне о ней.

– О, дорогой, она необыкновенно таинственное существо. Кстати, она все еще здесь.

– Что? В доме?

– Нет, нет, в деревне. Доктор Роуз – ты помнишь доктора Роуза?

Я покачал головой.

– Я помню восьмидесятитрехлетнего старика.

– Это доктор Лэрд. О, он умер. Доктор Роуз здесь всего лишь несколько лет. Он совсем молод и весьма увлечен новыми идеями. Он очень заинтересовался сестрой Марией-Анжеликой. Понимаешь, у нее бывают галлюцинации и видения, и, по-видимому, это невероятно интересно с медицинской точки зрения. Бедное создание, она никуда не могла ходить – и, по-моему, она действительно слегка чокнутая, во всяком случае, производит такое впечатление. Ну вот, как я сказала, она никуда не ходит, и доктор Роуз оказался весьма любезным и стал наблюдать ее в деревне. Я подозреваю, что он пишет о ней монографию или что-то в этом роде, что пишут доктора.

Она остановилась и затем спросила:

– Ну, а что ты знаешь о ней?

– Я слышал довольно странную историю.

И я поведал ей все, что узнал от Райана. Китти очень заинтересовалась.

– Она похожа на людей такого рода, которые могут уничтожить тебя, – если ты понимаешь, что я имею в виду, – сказала она.

– Я думаю, – сказал я с возрастающим интересом, – что мне действительно следует увидеть эту молодую женщину.

– Ну что ж, мне интересно будет узнать, какое впечатление сложится у тебя о ней. Пойди только сначала повидайся с доктором Роузом. Почему бы тебе не пойти в деревню после чая?

Я принял предложение.

Доктора Роуза я нашел дома и представился ему. Он оказался внешне симпатичным молодым человеком, однако в нем крылось что-то отталкивающее. Чувство неприязни сразу же охватило меня столь сильно, что потом я просто уже не мог от него избавиться.

Стоило мне упомянуть сестру Марию-Анжелику, как он весь обратился во внимание. Его глубокий интерес к ней был очевиден. Я поделился с ним сведениями, полученными от Райана.

– О, – сказал он задумчиво. – Это многое объясняет.

Он взглянул на меня и продолжил:

– Дело действительно представляет чрезвычайный интерес. Прибывшая сюда женщина явно страдала от тяжелого психического потрясения. К тому же она была в состоянии сильного возбуждения. Ее преследовали пугающие галлюцинации. Личность ее очень необычна. Не хотите ли пойти со мной и побеседовать с ней? Она того заслуживает.

Я с готовностью согласился.

Мы вышли вместе. Нашей целью был маленький коттедж на самой окраине деревни. Фолбридж – удивительно живописное место. Он расположился в устье реки Фол, главным образом на восточном берегу, западный слишком крут, для того чтобы на нем возводить постройки, хотя несколько коттеджей все же здесь было. Коттедж доктора прилепился к самому краю обрыва. Отсюда, глядя вниз, вы видели, как могучие морские волны разбивались о черные скалы.

Маленький домик, к которому мы сейчас направлялись, находился в ложбине, из которой моря не было видно.

– Здесь живет районная сестра-сиделка, и я устроил сестру Марию-Анжелику к ней на полный пансион. Это очень удобно, ведь она теперь находится под постоянным квалифицированным наблюдением.

– А ее поведение нормально? – спросил я с любопытством.

– Через минуту вы сами сможете судить об этом, – ответил доктор, улыбаясь.

Районная сестра, коренастая симпатичная малышка, собиралась садиться на велосипед, когда мы подошли.

– Добрый вечер, сестра, как ваша пациентка? – обратился к ней Роуз.

– Без изменений, доктор. Сидит сложа руки, и мысли ее витают где-то далеко. Часто она не отвечает, когда я к ней обращаюсь, хотя английский язык она знает теперь достаточно хорошо.

Роуз кивнул и, когда сестра укатила на своем велосипеде, резко постучал в дверь и вошел в дом.

Сестра Мария-Анжелика лежала в шезлонге у окна. Она повернула голову, когда мы вошли.

Лицо ее было необычным – бледным, почти прозрачным, с огромными глазами. В этих глазах, казалось, навсегда поселилась трагедия.

– Добрый вечер, сестра, – сказал Роуз по-французски.

– Добрый вечер, доктор.

– Разрешите представить вам друга – мистера Энстразера.

Я поклонился, и она наклонила голову со слабой улыбкой.

– Ну, и как вы сегодня чувствуете себя? – спросил доктор, усаживаясь рядом с ней.

– Я себя чувствую как обычно. – Она замолчала и тут же продолжила: – Для меня все нереально. Прошел ли день – месяц – год? Я с трудом это понимаю. Только мои сны реальны.

– Вы все еще много грезите?

– Всегда, всегда, и – вы представляете – сны для меня более реальны, чем жизнь.

– Вы видите во сне свою родину – Бельгию?

– Я вижу во сне страну, которая никогда не существовала. Но вы это знаете, доктор. Я много раз вам рассказывала. – Она остановилась, а затем резко сказала: – Но, может быть, этот джентльмен тоже доктор – специалист по заболеваниям мозга?

– Нет, нет. – Роуз принялся ее успокаивать, но когда он улыбнулся, я заметил, какими необычными были его клыкообразные зубы – и мне пришло на ум, что в этом человеке было что-то волчье. Он заговорил:

– Я подумал, вам интересно будет побеседовать с мистером Энстразером. Он немного знает Бельгию. И кое-что недавно слышал о вашем монастыре.

Она взглянула на меня. Легкая краска появилась на ее щеках.

– На самом деле ничего особенного, – поспешил я объяснить. – Но я позавчера обедал с одним моим другом, и он описал мне разрушенные стены монастыря.

– Значит, он был разрушен! – Слабое восклицание обращено было скорее к себе самой, чем к нам. Потом она опять взглянула на меня и спросила с некоторым колебанием:

– Скажите, мсье, рассказал ли вам друг, как – каким образом – был разрушен монастырь?

– Он был взорван, – ответил я и добавил: – Крестьяне боятся проходить мимо него ночью.

– Почему они боятся?

– Потому что на полуразрушенной стене сохранилась темная отметина. Она внушает им суеверный страх.

Женщина подалась вперед.

– Скажите мне, мсье, – скорей, скорей, – на что похож этот знак?

– У него очертания огромной собаки, – ответил я. – Крестьяне называют это пятно Гончей Смерти.

– Ох!

Душераздирающий вскрик сорвался с ее губ.

– Тогда, значит, это все правда. Все, что я вспоминала, – это правда. Это вовсе не мрачный ночной кошмар. Это было! Было!

– Что было, сестра? – спросил доктор, понизив голос.

Она решительно повернулась к нему.

– Я вспомнила. Там, на ступенях, я вспомнила. Я вспомнила, как все произошло. Я использовала силу, как мы обычно используем ее. Я стояла на ступенях алтаря и просила их не подходить ближе. Я просила их уйти с миром. Они не хотели слушать, они подошли, несмотря на мое предупреждение. И тогда… – Она наклонилась вперед и сделала странный жест. – И тогда я спустила на них Пса смерти…

Она откинулась в своем шезлонге, по ее телу пробежала дрожь, глаза закрылись.

Доктор поднялся, достал из шкафчика стакан, наполнил его наполовину водой, накапал несколько капель из бутылочки, которую вынул из кармана, и протянул ей.

– Выпейте это, – сказал он твердо.

Она повиновалась – механически, как мне показалось. Взгляд ее был отсутствующим, как будто она всматривалась в себя.

– Так, значит, все это правда, – сказала она. – Все. Город Кругов, Кристальный народ – все. Все это правда.

– Это только кажется, – сказал Роуз. Его голос был тихим и успокаивающим, он хотел ее подбодрить и не нарушать течения ее мыслей.

– Расскажите мне о городе, – попросил он. – О Городе Кругов, так, кажется, вы его назвали?

Она отвечала безразличным голосом, механически:

– Да, там было три круга. Первый – круг для избранных, второй – для жриц и внешний круг – для священников.

– А в центре?

Она глубоко вздохнула, и ее голос понизился до неописуемого благоговейного тона:

– Кристальный дворец…

Выдохнув эти слова, она поднесла правую руку ко лбу и пальцем начертала на нем какой-то знак.

Ее тело, казалось, окаменело, глаза закрылись, она слегка качнулась, затем внезапно рывком выпрямилась, как будто очнувшись.

– Что такое? – сказала она смущенно. – Что я сказала?

– Ничего, – успокоил Роуз. – Вы устали. Вам нужно отдохнуть. Мы оставим вас.

Она казалась немного удивленной, когда мы направились к выходу.

– Ну, – сказал Роуз, когда мы вышли. – Что вы думаете обо всем этом?

Он искоса бросил на меня быстрый взгляд.

– Я полагаю, ее сознание основательно расстроено, – медленно проговорил я.

– Похоже на то, что оно разрушено?

– Нет, я бы этого не сказал – по существу, она говорила ну просто на удивление убедительно. Когда ее слушаешь, создается впечатление, что она действительно делала то, о чем говорила, – творила великое чудо. Ее вера в то, что она его сотворила, кажется довольно искренней. Вот почему…

– Вот почему вы говорите, что ее сознание расстроено. Вероятно, именно так. Но теперь подойдем к делу с другой стороны. Предположим, что она действительно сотворила чудо – предположим, что именно она, лично, разрушила здание и уничтожила несколько сот человеческих жизней.

– Всего лишь усилием воли? – сказал я с улыбкой.

– Мне не хотелось бы представлять дело именно так. Но согласитесь, что один человек смог бы уничтожить целую толпу, нажав на кнопку, которая управляет минной системой.

– Да, но это делается при помощи техники.

– Правильно, при помощи техники, но которая, в сущности, обуздывает и контролирует естественные силы. Гроза и электростанция – в основе своей – одно и то же.

– Да, но, чтобы контролировать грозу, мы должны использовать механические средства.

Роуз улыбнулся.

– Теперь я собираюсь отклониться от темы. Существует субстанция, которая называется зимолюбкой. Она находится в природе в растительной форме. Но ее может получить человек синтетическим и химическим путем в лабораторных условиях.

– Да?

– Моя точка зрения заключается в том, что часто различными путями можно прийти к одинаковому результату. Предположим, наш путь – синтетический. Но возможен и другой. Экстраординарные результаты, достигнутые, например, индийскими факирами, нелегко объяснить. Вещи, которые мы называем сверхъестественными, не обязательно являются таковыми. Электрический фонарь дикарю показался бы сверхъестественным. Сверхъестественное – это всего-навсего естественное, законы которого еще не познаны.

– Вы так считаете? – спросил я зачарованно.

– Да, и я вовсе не исключаю возможности, что человеческое существо обладает способностью обрести безграничную разрушительную силу и использовать ее. Средства, при помощи которых это осуществляется, могут нам показаться сверхъестественными, хотя на самом деле они вовсе не являются таковыми.

Я посмотрел на него. Он рассмеялся.

– Это всего-навсего рассуждение, – сказал он беспечно. – Скажите-ка, вы обратили внимание на ее жест, когда она упомянула Кристальный дворец?

– Она положила руку на лоб.

– Точно. И начертала на нем круг. Очень похоже на то, как католик совершает крестное знамение. Теперь я скажу вам, мистер Энстразер, кое-что достаточно интересное. Я попытался провести опыты со словом «кристалл», столь часто упоминаемым в бессвязных речах моей пациентки. Я одолжил кристалл у одного человека и однажды незаметно подсунул моей пациентке, чтобы проследить за ее реакцией.

– Ну и что же?

– Результат оказался очень любопытным и наталкивающим на размышления. Она уставилась на него, как бы не веря своим глазам. Затем она опустилась перед ним на колени, прошептала несколько слов и потеряла сознание.

– Что это были за слова?

– Весьма примечательные. Она сказала: «Кристалл! Значит, вера еще жива!»

– Невероятно!

– Есть над чем подумать, не так ли? Теперь еще одна любопытная вещь. Когда она очнулась, она все забыла. Я показал ей кристалл и спросил, не знает ли она, что это такое. Она ответила, что, по-видимому, это кристалл, какой используют предсказатели судьбы. Я спросил, видела ли она его прежде. Она ответила: «Никогда, доктор». Но я увидел в ее глазах замешательство. «Что вас беспокоит, сестра?» – спросил я. «Все это странно, – отвечала она. – Я никогда раньше не видела кристалл, однако мне кажется, что он мне хорошо знаком. Здесь что-то есть – если бы я только могла вспомнить…» Усилия памяти причиняли ей такое страдание, что я запретил ей думать об этом. Это было две недели назад. Я специально решил выждать некоторое время. Завтра я собираюсь продолжить эксперимент.



– С кристаллом?

– Да, с кристаллом. Я предложу ей вглядеться в него. Думаю, результат будет интересным.

– А что вы предполагаете извлечь из этого для себя? – спросил я с любопытством.

Слова были праздными, но они дали неожиданный результат. Роуз застыл, вспыхнул, манера его речи слегка изменилась. Он стал говорить более формальным, профессиональным языком:

– Пролить свет на некоторые психические расстройства, недостаточно изученные. Сестра Мария-Анжелика – весьма интересный объект для изучения.

Выходит, интерес Роуза был чисто профессиональным? Я удивился.

– Вы не возражаете, если я тоже буду присутствовать во время эксперимента?

Быть может, это мое воображение, но я почувствовал, что он колебался, прежде чем ответить. Интуиция мне подсказывала, что он не желал моего присутствия.

– Конечно. Я не вижу возражений, – наконец произнес он и добавил: – Полагаю, вы не собираетесь здесь надолго задерживаться?

– Всего на пару дней.

Мне показалось, что мой ответ его удовлетворил. Лицо его прояснилось, и он начал рассказывать о недавних экспериментах, проводимых на морских свинках.

3

Согласно договоренности мы встретились с доктором назавтра в полдень и вместе отправились к сестре Марии-Анжелике. Сегодня доктор был сама доброжелательность. Я подумал, что он стремился сгладить впечатление от вчерашнего.

– Вы не должны слишком серьезно воспринимать то, что я говорю, – заметил он, усмехаясь. – Мне бы не хотелось, чтобы вы во мне увидели дилетанта в оккультных науках. Самое для меня худшее – то, что у меня дьявольская жажда разобраться в этом деле.

– Правда?

– Да, и чем более оно фантастично, тем больше оно мне нравится.

Он рассмеялся, как человек, признающийся в своей забавной склонности к чему-нибудь.

Когда мы пришли в коттедж, районная сестра захотела о чем-то проконсультироваться с Роузом, так что я остался наедине с сестрой Марией-Анжеликой.

Я заметил, что она пристально разглядывает меня.

Наконец она заговорила:

– Здесь хорошая сестра-сиделка, она сказала мне, что вы брат той доброй леди из большого дома, где я жила, когда приехала из Бельгии.

– Да, – подтвердил я.

– Она была очень добра ко мне. Она хорошая.

Она замолчала, как бы погрузившись в свои мысли. Затем сказала:

– Доктор тоже хороший человек?

Я немного смешался.

– Ну да. Я думаю – да.

– О! – Она остановилась и потом продолжила: – Конечно, он очень добр ко мне.

– Я уверен в этом.

Она быстро на меня взглянула.

– Мсье… вы… вы… кто мне теперь скажет… вы верите, что я сумасшедшая?

– Что вы, сестра, подобная мысль никогда…

Она медленно покачала головой, прервав мой протест.

– Сумасшедшая ли я? Я не знаю – какие-то вещи я помню, какие-то забыла…

Она вздохнула, и в этот момент Роуз вошел в комнату.

Он весело ее приветствовал и объяснил, что собирается сегодня предпринять.

– Некоторые люди, как вы знаете, обладают даром видеть вещи в кристалле. Я думаю, сестра, что у вас есть такой дар.

Она выглядела несчастной.

– Нет, нет, я не могу этого сделать. Стараться прочитать будущее – это грешно.

Роуз был обескуражен. Такого ответа монахини он не предвидел. Тогда он ловко изменил свой подход.

– Никому не следует заглядывать в будущее. Вы совершенно правы. Но заглянуть в прошлое – совсем другое дело.

– В прошлое?

– Ну да – в прошлом так много удивительного. Озарения приходят оттуда, они длятся мгновения – и затем исчезают. Не старайтесь увидеть что-нибудь в кристалле, пока я вам не разрешу. Только возьмите его в руки – вот так. Вглядитесь в него – смотрите вглубь. Глубже, еще глубже. Вы вспоминаете, не так ли? Вы вспоминаете. Вы слышите меня. Вы можете отвечать на мои вопросы. Слышите ли вы меня?

Сестра Мария-Анжелика взяла кристалл и держала его в руках с удивительным благоговением. Потом, когда она пристально всмотрелась в него, глаза ее стали пустыми, невидящими, голова склонилась. Казалось, она уснула.

Доктор осторожно взял кристалл из ее рук и положил на стол. Он приподнял уголок ее века. Затем сел рядом со мной.

– Мы должны подождать, пока она проснется. Думаю, это произойдет скоро.

Он оказался прав. На исходе пятой минуты сестра Мария-Анжелика зашевелилась. Ее глаза медленно открылись.

– Где я?

– Вы здесь – дома. Вы немного задремали. Вы видели сон, не так ли?

Она кивнула.

– Да, я видела сон.

– Вы видели во сне кристалл?

– Да.

– Расскажите нам об этом.

– Вы подумаете, что я сумасшедшая, доктор. Ибо, понимаете, в моем сне Кристалл был священным символом. Я даже нарисовала в своем воображении второго Христа – Кристального Учителя, кто умер за свою веру, его последователи были схвачены – их преследовали. Но вера все преодолела. Да, пятнадцать тысяч полных лун – значит, пятнадцать тысячелетий назад.

– Как долго длится полная луна?

– Тринадцать простых лун. Да, конечно, это было пятнадцать тысяч полных лун назад. Я была жрицей Пятого знака в Кристальном дворце. Это было в первые дни прихода Шестого знака…

Ее брови сошлись, будто какое-то страшное видение пронеслось перед ее глазами.

– Слишком рано, – прошептала она. – Слишком рано. Ошибка… Ах да, я помню! Шестой знак!

Она привстала, затем опустилась назад, провела рукой по лицу и пробормотала:

– Но что я говорю? Я брежу. Этих событий никогда не было.

– Не надо себя утомлять, – сказал доктор.

Она в растерянности смотрела на него.

– Доктор, я не понимаю, почему у меня такие сны, такие видения? Мне едва исполнилось шестнадцать, когда я стала монахиней. Я никогда не путешествовала. А мне снятся города, странные люди, странные обычаи. Почему? – Она сжала голову руками.

– Вас когда-нибудь гипнотизировали, сестра? Или, может, вам приходилось находиться в состоянии транса?

– Меня никогда не гипнотизировали, доктор. С другой стороны, во время молитвы в часовне мой дух часто отделялся от тела, и я в течение долгих часов была как мертвая. Это, безусловно, было блаженное состояние. Преподобная мать говорила: состояние благодати. Ах да. – У нее прервалось дыхание. – Я вспоминаю, мы тоже называли это состоянием благодати.

– Мне хотелось бы провести эксперимент, сестра, – проговорил Роуз сухим деловым тоном. – Это может развеять болезненные полувоспоминания. Я прошу вас еще раз всмотреться в кристалл. Я буду называть определенное слово. Вы мне будете произносить в ответ другое. Мы продолжим опыт, пока вы не устанете. Концентрируйте ваши мысли на кристалле, а не на словах.

Когда я еще раз развернул кристалл и дал его в руки сестре Марии-Анжелике, я заметил, с каким почтением она коснулась его. Завернутый прежде в черный бархат, он лежал теперь, прозрачный, чистый, на ее хрупких ладонях. Ее удивительные глубокие глаза всматривались в кристалл. После краткого молчания доктор произнес:

– Гончая.

Сестра Мария-Анжелика ответила немедленно:

– Смерть.

4

Я не собирался давать полный отчет об эксперименте. Доктор специально произносил много несущественных и не имеющих никакого смысла слов. Некоторые слова он повторял по нескольку раз, иногда получая на них один и тот же ответ, иногда ответы были различными.

Этим вечером в маленьком домике доктора над обрывом мы обсуждали результаты эксперимента.

Он откашлялся и пододвинул к себе записную книжку.

– Результаты очень интересны, очень любопытны. В ответ на слова «Шестой знак» мы получили различные ответы: «Разрушение», «Пурпур», «Гончая», «Сила», затем снова «Разрушение» и в конце «Сила». Позже, как вы могли заметить, я изменил методику и получил следующие результаты. В ответ на слово «Разрушение» получил «Гончая», на «Пурпур» – «Сила», на «Гончая»– опять «Смерть», и на «Сила» – «Гончая». Все пары держатся вместе, но при повторении слова «Разрушение» я получил «Море», слово это появилось явно не к месту. На слова «Пятый знак» я получил ответ – «Голубой», «Мысли», «Птица», снова «Голубой» и наконец фразу, заставляющую подумать: «Открытие сознания другому сознанию». Из этого факта, что на слова «Четвертый знак» получен ответ «Желтый», а позже «Свет», а на «Первый знак» – «Кровь», я сделал вывод, что каждому знаку соответствует определенный цвет и, возможно, особый символ, тогда для Пятого знака – это «Птица», а для Шестого – «Гончая». Однако я подозреваю, что Пятый знак представляет собой то, что обычно понимается как телепатия – открытие сознания сознанию. Шестой знак, вне всякого сомнения, символизирует Силу Разрушения.

– Что означает «Море»?

– Признаюсь, не могу объяснить. Я ввел это слово позже и получил тривиальный ответ «Лодка». Для Седьмого знака я получил сначала ответ «Жизнь», а второй раз – «Любовь». Для Восьмого знака ответом было «Ничто». Отсюда я заключил, что Семь – это сумма и число знаков.

– Но Седьмой знак не был достигнут, – вдруг осенило меня. – Поскольку с Шестым знаком пришло «Разрушение»!

– Ах! Вы так думаете? Но мы подошли к этим бессвязным сумасшедшим словам слишком серьезно. В действительности они представляют интерес лишь с медицинской точки зрения.

– Уверен, что они привлекут внимание исследователя психики.

Глаза доктора сощурились:

– Дорогой сэр, у меня нет намерения сделать их достоянием гласности.

– Но тогда чем объясняется ваш интерес?

– Он чисто личный. Разумеется, я сделаю записи об этом случае.

– Понимаю, – сказал я, но впервые почувствовал, что ничего не понимаю. Я поднялся.

– Ну, доктор, желаю вам доброй ночи. Завтра я возвращаюсь в город.

– А! – В этом восклицании я ощутил удовлетворение, может, даже облегчение.

– Я желаю вам успехов в ваших исследованиях, – продолжал я легко. – Не спускайте только на меня Гончую Смерти, когда мы встретимся в следующий раз!

Его рука была в моей, когда я произносил эти слова, и я почувствовал, что начало этому действию положено. Он быстро опомнился. Губы его приоткрылись, обнажая в улыбке длинные заостренные зубы.

– Как понимает власть человек, который любит власть? – воскликнул он. – Держать жизнь любого человеческого существа в своем кулаке!

И его улыбка стала еще шире.

5

Так закончилось мое непосредственное участие в описываемых событиях.

Позже ко мне попали записная книжка доктора и его дневник. Я воспроизвожу здесь несколько фрагментов из него, хотя, как вы поймете, до определенных пор он не являлся моей собственностью.

«5 августа. Установил, что под «Избранными» сестра М.-А. подразумевала тех, кто воспроизводил расу. Очевидно, они пользовались наивысшим почетом и возвышались над жреческим сословием. Контраст с ранними христианами.

7 августа. Убедил сестру М.-А. позволить мне загипнотизировать ее. В результате возник гипнотический сон и транс, но обратная связь не была достигнута.

9 августа. Существовали ли в прошлом цивилизации, не имеющие с нашей ничего общего? Интересно, что если это так, то я единственный человек, у которого есть ключ к этому…

12 августа. Сестра М.-А. совершенно не поддается внушению под гипнозом. Однако состояние транса достигается легко. Не могу этого понять.

13 августа. Сестра М.-А. сегодня упомянула, что в «состоянии благодати ворота должны быть закрыты, чтобы другой не мог командовать телом». Интересно – но сбивает с толку.

18 августа. Итак, Первый знак не что иное, как… (здесь слова стерты)… сколько столетий займет путь до Шестого знака? Ну а если сократить путь к силе…

20 августа. Организовал приход М.-А. сюда вместе с сестрой-сиделкой. Сказал ей, что это необходимо, чтобы держать пациентку под морфием. Сумасшедший ли я? Или стану Сверхчеловеком и буду держать Силу смерти в своих руках?»

На этом записи обрываются.

6

Было, я думаю, двадцать девятое августа, когда я получил письмо.

Оно было направлено мне через мою кузину и написано незнакомым косым почерком. Я открыл его с некоторым любопытством. Вот что я прочитал:

«Дорогой мсье, я видела вас лишь дважды, но почувствовала, что могу вам довериться. Являлись ли мои сны реальностью или нет, станет ясно позже… Но, мсье, при любых обстоятельствах одна вещь не является видением – Гончая Смерти… В те дни, о которых я вам рассказываю (были они реальностью или нет, я не знаю), Тот, Кто является Стражем Кристалла, открыл Шестой знак народу слишком скоро… Зло проникло в их сердца. Они обладали силой убивать по желанию, и они убивали без суда, во гневе. Они с вожделением испили Силу. Когда мы увидели это, мы, кто были еще чисты, мы знали, что, не завершив еще раз Круга, мы не придем к Знаку Вечной Жизни. Тот, кто должен был стать следующим Хранителем Кристалла, был призван действовать. Старый мог умереть, а другой после многих веков мог прийти снова, он спустил Гончую Смерти на море (не позаботившись завершить круг), и море поднялось и в форме Гончей поглотило сушу…

Однажды, прежде чем я вспомнила это, на ступенях алтаря в Бельгии…

Доктор Роуз, он из Братства. Он знает Первый знак и форму Второго, ибо его значение сокрыто от всех благодаря малому числу избранных. Он хотел бы узнать от меня Шестой знак. Я долго противостояла ему, но силы мои иссякли. Мсье, нехорошо, когда человек может обрести силу преждевременно. Многие столетия должны миновать, прежде чем мир будет готов вручить Силу смерти в его руки… Я умоляю вас, мсье, вас, кто любит добро и истину, помочь мне… пока не поздно.

Ваша сестра во Христе,

Мария-Анжелика».

Я опустил письмо. Земля под ногами показалась мне не такой твердой, как всегда. Я стал собираться в путь. Вера бедной женщины, такая искренняя, взволновала меня. Одно было ясно: доктор Роуз из-за исключительного интереса к этому случаю злоупотребил своим профессиональным положением. Я хотел было броситься к выходу и… вдруг на столе среди прочей корреспонденции заметил письмо от Китти. Я вскрыл его.

«Произошло нечто ужасное, – читал я. – Ты помнишь маленький коттедж доктора Роуза на скале? Он был унесен оползнем прошлой ночью, доктор и бедная монахиня, сестра Мария-Анжелика, погибли. Развалины на берегу ужасающи – все нагромождено в фантастическую груду – издалека она своими очертаниями очень похожа на огромного пса…»

Письмо выпало у меня из рук.

Другие факты могут быть совпадением. Мистер Роуз, который, как я обнаружил, находился в родственных отношениях с доктором Роузом, умер в ту самую ночь, пораженный молнией. Насколько было известно, никакой грозы поблизости не было, правда, один или два человека заявили, что слышали удар грома. На его теле обнаружили электрический ожог «странной формы». Все свое состояние он завещал племяннику – доктору Роузу.

Далее можно предположить, что доктору Роузу удалось выведать тайну Шестого знака у сестры Марии-Анжелики. Я всегда чувствовал, что он беспринципный человек – он бы не остановился перед тем, чтобы лишить своего дядю жизни, если бы был уверен, что его никто не уличит. Но одна фраза из письма Марии-Анжелики засела у меня в мозгу: «…не позаботившись завершить Круг…» Доктор Роуз не выполнил того, что был обязан делать – быть может, он даже не знал, как к этому подступиться, или даже не сознавал необходимости этого действия. Так что Силу он использовал повторно, завершая ее Круг…

Но, конечно же, все это бессмыслица! Все можно объяснить вполне естественными причинами. То, что доктор верил в видения сестры Марии-Анжелики, лишь подтверждало, что у него была расстроена психика.

Однако порой я представляю континент в глубинах моря, где некогда жили люди, достигшие высочайшего уровня цивилизации, далеко опередившей нашу…

Или же, наоборот, сестра Мария-Анжелика вспоминала – некоторые считают, что это возможно, – будущее, а не прошлое, и Город Кругов грядет?

Чепуха. Конечно же, все это лишь галлюцинация!

Красный сигнал

– Как это захватывающе! – воскликнула хорошенькая миссис Эверсли, широко раскрыв свои очаровательные, но немного бездумные глаза. – Говорят, будто женщины имеют шестое чувство. Как вы думаете, сэр Эйлингтон, это правда?

Знаменитый психиатр саркастически усмехнулся. Он глубоко презирал этот тип хорошеньких, но глуповатых женщин, к которому принадлежала его соседка за столом. Эйлингтон Уэст был выдающимся специалистом по психическим заболеваниям и вполне осознавал свое место и значение. Он был человеком слегка склонным к эффектам.

– Каких только глупостей люди не говорят, миссис Эверсли. А что этот термин означает – «шестое чувство»?

– Вы, ученые, всегда так строги. Но разве это в самом деле не удивительно, если иногда кто-то безошибочно угадывает то, что только должно случиться? То есть предвидит события, предчувствует их. По-моему, это настоящее чудо. Клер знает, что я имею в виду. Не так ли, Клер? – И миссис Эверсли выразительно посмотрела на хозяйку дома, чуть надув губы и пожав плечами.

Трент промолчала. На небольшом званом обеде, кроме нее и ее мужа Джека Трента, присутствовали Вайолет Эверсли, сэр Эйлингтон Уэст и его племянник Дермот Уэст – старый друг Джека Трента. Джек Трент, довольно крупный румяный человек с добродушной улыбкой и приятным ленивым смешком, подхватил нить разговора.



– Какой вздор, Вайолет! Если, например, близкий вам человек погибает в автомобильной катастрофе, вы непременно вспоминаете, что в прошлый вторник видели во сне черного кота – вот вам и чудо, ведь вы тогда же ощутили: что-то должно произойти.

– О нет, Джек, вы смешиваете предчувствие с интуицией. А вы, сэр Эйлингтон, как думаете: существует предчувствие или нет?

– Возможно, в какой-то мере, – осторожно согласился врач. – Но многое зависит от стечения обстоятельств, и, кроме того, всегда следует помнить, что о большинстве подобных случаев, как правило, рассказывают уже спустя некоторое время.

– Я не верю в предчувствия, – довольно решительно сказала Клер Трент. – Или в интуицию, или в шестое чувство, или вообще во что-то из того, о чем мы так оживленно толковали. Мы идем сквозь жизнь, как поезд сквозь тьму, к неизвестному месту назначения.

– Это вряд ли удачное сравнение, миссис Трент, – впервые поднял голову и присоединился к разговору Дермот Уэст. Странным блеском светились его ясные серые глаза, которые резко выделялись на его смуглом лице. – Дело в том, что вы забыли про сигналы.

– Сигналы?

– Да. Зеленый – все в порядке, красный – опасность!

– Красный – опасность! Как интересно! – воскликнула Вайолет Эверсли.

Дермот Уэст довольно раздраженно отвернулся от нее.

– Конечно, это лишь способ как-то обозначить такое явление. Внимание – впереди опасность! Красный Сигнал! Остерегайтесь!

Трент посмотрел на него заинтересованно.

– Ты говоришь так, словно имеешь опыт, старина.

– Да, имею, то есть имел.

– Расскажи нам.

– Могу привести один пример. Это случилось со мной в Месопотамии. Как-то вечером, вскоре после заключения перемирия, захожу я в палатку, и меня охватывает предчувствие: опасность! Берегись! Не имея ни малейшего представления, что бы это значило, я обошел лагерь, придираясь ко всему без причины, принял все необходимые меры предосторожности против нападения враждебно настроенных арабов. Затем возвратился в палатку. Вскоре предчувствие опасности охватило меня вновь, еще сильнее, чем прежде. Опасность! В конце концов я вынес одеяло из палатки, закутался в него и так спал всю ночь.

– А дальше?

– Первое, что я увидел на следующее утро, когда зашел в палатку, был огромный нож – почти в пол-ярда длиной, проткнувший койку как раз в том месте, где я должен был лежать. Вскоре мне стало известно, что это дело рук одного из слуг-арабов, сына которого расстреляли как шпиона. Что вы можете сказать об этом, дядя Эйлингтон? Разве не яркий пример того, что я называю Красным Сигналом?

Ученый улыбнулся без особого энтузиазма.

– Очень интересная история, мой дорогой Дермот.

– Но для вас недостаточно убедительная?

– В самом деле, недостаточно. Я не сомневаюсь, что тебя, как ты утверждаешь, охватило предчувствие опасности. Однако я ставлю под сомнение причину появления этого предчувствия. Из твоих слов следует, будто оно возникло извне, то есть было вызвано влиянием на твое сознание какого-то внешнего источника. Но сегодня мы знаем, что первопричина почти всех таких явлений приходит из подсознательного.

– Старое доброе подсознательное! – воскликнул Джек Трент. – В наши дни им можно объяснить что угодно.

Словно и не заметив, что его перебили, сэр Эйлингтон продолжал:

– Я думаю, что своим поведением или взглядом этот араб как-то выдал себя, хотя осознанно ты ничего не заметил и не запомнил, но в твоем подсознании все было по-другому. Подсознание никогда ничего не забывает. Мы допускаем также, что в подсознании идет рассудочный процесс и делаются выводы вполне независимо от высшего, то есть сознательного, желания. В твоем подсознании возникло подозрение о возможности покушения на твою жизнь, что пробудило в сознании защитную реакцию.

– Признаю: звучит весьма убедительно, – улыбнулся Дермот.

– Но не так интересно, – надула губы миссис Эверсли.

– Возможно также, что подсознательно ты почувствовал ненависть к себе со стороны того араба, – продолжал сэр Эйлингтон. – То, что в старину называли телепатией, конечно, существует, хотя условия, при которых она возникает, очень мало изучены.

– А еще какие-то происшествия с вами случались? – обратилась Клер к Дермоту.

– О да! Но больше ничего необычного, и, думаю, все они могут быть объяснены стечением обстоятельств. Один раз я отказался от приглашения в один загородный дом только потому, что зажегся Красный Сигнал. На той же неделе там произошел пожар. Кстати, дядя, а как сработало подсознание тут?

– Боюсь, что никак, – улыбнулся в ответ сэр Эйлингтон.

– Но вы, конечно, найдете этому объяснение. Говорите же. Вовсе не обязательно быть чрезмерно деликатным с близкими родственниками.

– В таком случае, племянник, я позволю себе допустить, что ты отказался от приглашения, ибо не имел большого желания туда ехать, а после пожара убедил себя, что предчувствовал опасность, и теперь безоговорочно этому веришь.

– С вами невозможно спорить, – засмеялся Дермот. – Вы всегда будете победителем.

– Не обращайте внимания, мистер Уэст! – воскликнула Вайолет Эверсли. – Я верю в ваш Красный Сигнал безоговорочно. А после Месопотамии он больше не появлялся?

– Нет… да…

– Что вы сказали?

– Да нет, ничего.

Дермот замолчал. Слова, которые чуть не слетели с его уст, были: «Нет, до сегодняшнего вечера». Они появились сами собой и выражали еще не до конца осознанную мысль, но – он это почувствовал сразу – в них была истина. В темноте мерцал Красный Сигнал. Опасность! Опасность рядом!

Но откуда? Какая мыслимая опасность может быть тут, в доме его друзей? Ну, в конце концов, своего рода опасность существовала. Он посмотрел на Клер Трент – бледное, с тонкими чертами лицо, изящный наклон золотистой головки. Но эта опасность возникла не сегодня и никак не могла быть такой острой. Ибо Джек Трент – его лучший друг. И даже больше, чем просто лучший друг. Джек спас ему жизнь во Фландрии и был за это представлен к Кресту Виктории. Джек – славный парень, один из наилучших людей, которые есть на свете. На свою беду, он полюбил жену Джека. Он надеялся, что со временем найдет в себе силы преодолеть это чувство. Страдать так, как сейчас, без конца невозможно. Он покончит с этим, он возьмет себя в руки. Вряд ли Клер догадалась, а если бы и догадалась, в его любви к ней опасности не было. Статуя, прекрасная статуя из золота, слоновой кости и бледно-розового коралла… игрушка для королей, а не живая женщина…

Клер… Даже мысленно произнося ее имя, он ощущал боль… Он должен с этим справиться. Он любил женщин и до нее. «Но совсем не так», как обычно говорится. «Совсем не так» – и в этом вся суть. Опасности здесь нет, сердечная боль – да, но не опасность. По крайней мере, не та опасность, о которой предостерегает Красный Сигнал. Это нечто совсем иное.

Он оглядел сидящих за столом, и только теперь его поразило, что тут собралось довольно необычное общество. Его дядя, например, редко обедал вне дома в таком узком неофициальном кругу. Не похоже было также, что Тренты – его старые друзья. До сегодняшнего вечера Дермоту и в голову не приходило, что он их вообще не знает. Конечно, повод был. После обеда должна прийти довольно известная женщина-медиум и провести сеанс. Сэр Эйлингтон как будто интересовался спиритизмом. Да, это, конечно же, был повод.

Это слово привлекло его внимание. Не был ли спиритический сеанс лишь поводом, вполне естественно объяснявшим присутствие психиатра на этом обеде? Если так, то какая же настоящая причина привела его сюда? Дермоту припомнилось множество подробностей – подробностей, ранее не замеченных, или, как сказал бы дядя, не замеченных сознанием.

Знаменитый психиатр несколько раз странно, очень странно посмотрел на Клер. Так, словно наблюдал за нею. Под его пристальным взглядом она беспокоилась и не знала, куда девать руки, дрожащие от волнения. Она волновалась, очень волновалась и как будто чего-то боялась. Почему она боялась?

Усилием воли он заставил себя прислушаться к разговору за столом. Миссис Эверсли уговорила великого врача рассказать кое-что о своей профессии.

– Мои милые дамы, – говорил тот, – что такое сумасшествие? Поверьте мне, чем больше мы это явление изучаем, тем труднее нам его так называть. Все мы в определенной мере склонны к самовозвеличиванию. Но когда кто-то из нас начинает думать, будто он русский царь, ему или затыкают рот, или сажают в дом сумасшедших. Но прежде чем дойти до такого, надо преодолеть длинный путь. И можно ли поставить на нем где-то столб и сказать: «По эту сторону – здравый смысл, на той – безумие». Конечно же нет. И если бы тот, кто страдает такой манией, держал язык за зубами, мы, возможно, никогда не смогли бы отличить его от нормального человека. Чрезвычайная рассудительность душевнобольного – очень интересный феномен.

Сэр Эйлингтон, смакуя, отпил вина и лучезарно улыбнулся обществу.

– Я слыхала, что они очень хитрые, – заметила миссис Эверсли. – Это я про сумасшедших.

– Так оно и есть. А подавление ими в себе этой мании часто приводит к губительным последствиям. Любое подавление опасно – так учит нас психоанализ. Человек, склонный к безвредной эксцентричности, редко переходит границу. Но мужчина… – он сделал паузу, – или женщина, которые кажутся вполне нормальными, на самом деле могут быть источниками большой опасности для общества.

Его пристальный взгляд мягко скользнул вдоль стола к Клер и обратно. И снова он глотнул вина.

Дермота охватил ужасный страх. Неужели то, про что он думал, правда? Невероятно, но…

– И все из-за подавления собственного «я», – вздохнула миссис Эверсли. – Теперь я вижу, что всегда следует целиком проявлять свою индивидуальность. Иначе – страшная опасность.

– Милая миссис Эверсли, – возразил врач, – вы неправильно меня поняли. Причина болезни в физическом состоянии мозга и часто зависит от какого-то внешнего фактора – например, от удара. А иногда, к сожалению, такая болезнь переходит по наследству.

– Наследственность – это так печально, – вздохнула рассеянно женщина. – Туберкулез и тому подобное.

– Туберкулез – болезнь не наследственная, – возразил холодно сэр Эйлингтон.

– Нет? А я всегда думала, что наследственная. А сумасшествие? Как ужасно! А еще что?

– Подагра, – ответил сэр Эйлингтон, улыбнувшись. – И дальтонизм. Тут мы встречаемся с очень интересным явлением. Дальтонизм передается мужчине, но у женщин он скрыт. Если среди мужчин дальтоников много, то женщина может стать дальтоником лишь тогда, когда был скрытый дальтонизм у матери и отец ее был дальтоником, – довольно редкое явление. Это то, что называют ограниченной половой наследственностью.

– Как интересно! Но с сумасшествием совсем по-другому, не так ли?

– Сумасшествие передается одинаково как мужчинам, так и женщинам, – серьезно сказал врач.

Клер вдруг поднялась, отодвинув стул так резко, что он опрокинулся и упал на пол. Она была очень бледна, пальцы ее заметно дрожали.

– Может… может, пора кончать этот разговор? – попросила она. – Через несколько минут придет миссис Томпсон.

– Еще бокал портвейна – и я к вашим услугам, – заявил сэр Эйлингтон. – Ведь я пришел сюда только ради того, чтоб посмотреть представление очаровательной миссис Томпсон, не так ли? Ха-ха! В иной приманке не нуждаюсь…

Клер поблагодарила вялой улыбкой и, положив руку на плечо миссис Эверсли, вышла из комнаты.

– Боюсь, что я заговорил на сугубо профессиональные темы, – сказал врач, садясь на свое место. – Извините, дорогой друг.

– Пустяки, – небрежно бросил Трент.

Он казался уставшим и озабоченным. Впервые Дермот почувствовал себя чужим в обществе своего друга. Между ними существует тайна, которую не имеет права знать даже старый друг. И все-таки это невероятно. Но что, собственно, произошло? Ничего, кроме нескольких взглядов и волнения жены.

Они посидели еще некоторое время, попивая вино, потом перешли в гостиную. Не успели они туда войти, как было объявлено о прибытии миссис Томпсон.

Медиум оказалась полной, среднего возраста женщиной с громким, довольно грубым голосом, без вкуса одетой в темно-красный бархат.

– Надеюсь, я не опоздала, миссис Трент? – сказала она бодро. – Вы приглашали меня к девяти, ведь так?

– Вы как раз вовремя, миссис Томпсон, – ответила Клер своим приятным, немного глуховатым голосом. – А это наше небольшое общество.

Дальнейших вступлений не последует, как стало очевидно присутствующим. Медиум обвела всех острым пронзительным взглядом.

– Надеюсь, у нас будут хорошие результаты. Не моту высказать, как мне не по себе, когда я, так сказать, оказываюсь неспособной удовлетворить публику. Это меня просто доводит до безумия. Думаю, Широмако (мой дух из Японии, как вы знаете) сможет добраться сюда сегодня без препятствий. Я чувствую себя не совсем хорошо и даже отказалась от гренок с сыром, хотя и очень их люблю.

Дермот слушал наполовину с интересом, наполовину с отвращением. Все так банально! И все же не слишком ли глупо так судить? В конце концов, все было вполне естественным – силы, вызываемые медиумом, были естественными силами, просто пока еще совершенно непонятными. У великого хирурга может быть расстройство желудка перед сложной операцией. Почему же такого не может произойти с миссис Томпсон?

Стулья поставили кругом, лампы – так, чтоб их удобно было поднять или опустить. Дермот обратил внимание на то, что не было никакой предварительной подготовки, а также никто не спрашивал, доволен ли сэр Эйлингтон условиями сеанса. Нет, вся эта затея с сеансами миссис Томпсон – это только ширма. Сэр Эйлингтон пришел сюда совсем с другой целью. Дермот вспомнил, что мать Клер умерла за границей. С ее смертью была связана какая-то тайна… Наследственность.

Усилием воли он принудил себя вернуться к действительности.

Когда присутствующие уселись, были потушены лампы, кроме одной, маленькой, которая стояла на отдаленном столике, затененная красным абажуром. Сначала слышно было лишь тихое ровное дыхание медиума. Постепенно оно становилось все более затрудненным. Вдруг где-то в дальнем углу комнаты раздался тихий стук. От неожиданности Дермот подскочил. Стук повторился в противоположном конце комнаты, а потом обрушилось настоящее крещендо стуков. Они стихли, и внезапный взрыв фальшивого смеха прокатился по комнате. Наступившую затем тишину разорвал высокий, звонкий голос, совсем непохожий на голос миссис Томпсон.

– Я тут, джентльмены, – сказал голос. – Да-а-а, я тут. Вы хотите задать мне вопросы?

– Вы кто? Широмако?

– Да-а-а, я Широмако. Я давно тут. Я работаю. Я очень счастлив.

Дальше шли подробности из жизни Широмако. Все было слишком затасканно и неинтересно. Дермот слыхал такое далеко не впервые. Все были счастливы, очень счастливы. Известия приходили от родственников, описанных столь общими фразами, что их можно было принять за чьих угодно родственников. Пожилая дама, мать одного из присутствующих, некоторое время высказывала прописные истины таким тоном, словно они только что родились на свет божий в результате ее раздумий.

– А сейчас еще одно сообщение, – объявил Широмако, – очень важное для одного из джентльменов.

Наступила пауза, после которой заговорил новый голос, предварив свои слова демоническим гоготом.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Лучше не ходите домой! Лучше не ходите домой! Послушайтесь моего совета!

– К кому вы обращаетесь? – спросил Трент.

– К одному из вас троих. На его месте я не пошел бы домой. Опасность! Кровь! Не очень много, но вполне достаточно. Не ходите домой! – Голос стал затихать. – Не ходи-и-те до-о-о-мой!

Голос замолчал. Дермот почувствовал, как стынет его кровь. Он был уверен, что предостережение предназначалось ему. Во всяком случае, какая-то опасность сегодня ночью была повсюду.

Послышался тяжелый вздох медиума, потом стон. Медиум приходила в себя. Включили свет. Она сидела выпрямившаяся, ее глаза немного блестели.

– Надеюсь, с вами все в порядке?

– Все было очень хорошо, спасибо вам, миссис Томпсон.

– То есть спасибо Широмако?

– Конечно, и всем другим.

Миссис Томпсон зевнула.

– Я смертельно устала и очень истощена, но честно заслужила вашу благодарность и довольна, что все прошло успешно. Я слегка побаивалась, не случилось бы чего-нибудь непредвиденного. В этой комнате сегодня какая-то тревожная атмосфера. – Она посмотрела через одно свое плечо, через другое, беспокойно пожала ими и продолжала дальше: – Мне это не нравится. Среди вас не было недавно внезапной смерти?

– Среди нас? Кого вы имеете в виду?

– Ну среди ваших близких родственников или друзей. Нет? Вот и хорошо. Если б я не боялась показаться мелодраматичной, то сказала б, что сегодня тут витает смерть. Ну, да это лишь моя фантазия. До свидания, миссис Трент. Я рада, что вы довольны.

Миссис Томпсон в своем темно-красном бархате вышла.

– Надеюсь, вам было интересно, сэр Эйлингтон? – тихо спросила Клер.

– Чрезвычайно интересный вечер, милая хозяйка. Искренне благодарю за это представление. Разрешите пожелать вам спокойной ночи. А вы ведь, кажется, едете на танцевальный вечер?

– Может, и вы поедете с нами?

– Нет, нет. Я взял себе за правило укладываться в кровать до половины двенадцатого. Спокойной ночи. Спокойной ночи, миссис Эверсли. Ага, Дермот! Я очень хотел бы поговорить с тобой. Может, поедем вместе? А потом ты присоединишься к другим в галерее Графтон.

– Конечно, дядя. Встретимся там, Джек.

Во время недолгого пути до Харли-стрит дядя и племянник почти не разговаривали. Сэр Эйлингтон лишь извинялся за то, что потянул Дермота с собой, и заверил, что отнимет у него лишь несколько минут, а когда они приехали, спросил:

– Оставить тебе машину, мой мальчик?

– О, не беспокойтесь, дядя, я возьму такси.

– Очень хорошо. Я не люблю задерживать Чарлсона дольше, чем это требуется. До свидания, Чарлсон. Куда, черт возьми, я подевал свой ключ?

Машина отъехала, а сэр Эйлингтон все еще стоял на ступенях, напрасно ощупывая свои карманы.

– Наверно, оставил в другом пальто, – сказал он наконец. – Позвони, пожалуйста. Я уверен, Джонсон еще не спит.

Невозмутимый Джонсон в самом деле открыл дверь меньше чем через минуту.

– Я где-то потерял свой ключ, Джонсон, – сказал сэр Эйлингтон. – Принеси, пожалуйста, в библиотеку два стакана виски с содовой.

– Слушаюсь, сэр Эйлингтон.

Включив в библиотеке свет, врач жестом пригласил Дермота войти и закрыть дверь.

– Не стану долго задерживать тебя, только хочу кое о чем спросить. Или это моя фантазия, или ты в самом деле чувствуешь, так сказать, нежность к миссис Трент?

Кровь бросилась в лицо Дермоту.

– Джек Трент – мой лучший друг.

– Извини, но это не ответ на мой вопрос. Ты, видимо, считаешь мои взгляды на развод слишком пуританскими. Но должен тебе напомнить: ты мой единственный близкий родственник и наследник.

– О разводе здесь нет речи, – сказал Дермот сердито.

– Конечно – нет. По причине, которая мне, возможно, известна лучше, чем тебе. Эту причину я тебе сейчас открыть не могу. Но должен предостеречь: Клер Трент – не для тебя.

Молодой человек стойко выдержал взгляд дяди.

– Я понимаю – и, позвольте мне сказать, наверное, лучше, чем вам кажется. Я знаю, почему вы были сегодня на обеде.

– Знаешь? – удивился врач. – Как ты можешь это знать?

– Считайте, что догадался, сэр. Наверно, я не ошибусь, если скажу, что вы были там как специалист. Разве не так?

Сэр Эйлингтон прошелся взад-вперед по комнате.

– Ты не ошибаешься, Дермот. Я, конечно, не мог тебе открыться, хотя, боюсь, скоро это перестанет быть тайной.

Сердце Дермота сжалось.

– Вы хотите сказать, что пришли к определенному выводу?

– Да. В семье сумасшествие со стороны матери. Печальный, очень печальный случай.

– Я не могу в это поверить, сэр.

– Естественно. Для непосвященных признаков мало, по сути, нет вообще.

– А для специалиста?

– Неоспоримый факт. Такого больного следует изолировать, и как можно скорее.

– Боже мой! – выдохнул Дермот. – Вы же не можете посадить человека под замок ни за что ни про что?

– Мой дорогой Дермот, больных изолируют только тогда, когда на свободе они представляют опасность для общества. В данном случае опасность очень серьезная. Вполне вероятно, что это особая форма мании убийства. Так было в случае с матерью.

Закрыв руками лицо, Дермот отвернулся и даже застонал. О Клер, о бело-золотистая Клер!..

– При таких обстоятельствах, – спокойно продолжал врач, – я считаю своей обязанностью предостеречь тебя.

– Клер, – простонал Дермот. – Бедная Клер!

– Да. Действительно, мы должны ее пожалеть.

Вдруг Дермот поднял голову.

– Я не верю в это.

– Что ты сказал?

– Сказал, что я не верю в это. Врачи иногда ошибаются. Это всем известно. Они слишком влюблены в свою профессию.

– Мой дорогой Дермот!.. – сердито воскликнул сэр Эйлингтон.

– Не верю я в это, и все! А если и так, мне все равно. Я люблю Клер. Если она поедет со мной, я заберу ее отсюда. Далеко. Туда, где ее не достанут назойливые доктора. Я буду оберегать ее, заботиться о ней, защищать ее своей любовью.

– Ничего подобного ты не сделаешь. Ты что, сошел с ума?

Дермот пренебрежительно усмехнулся.

– Это у вас профессиональное – считать всех людей сумасшедшими.

– Пойми меня, Дермот. – Лицо сэра Эйлингтона исказилось от гнева. – Если ты опозоришь себя таким поступком, это будет конец. Я лишу тебя содержания, какое ты получаешь от меня теперь, составлю новое завещание и все, что у меня есть, раздам разным больницам.

– Делайте с вашими проклятыми деньгами что хотите, – тихо проговорил Дермот. – А у меня будет женщина, которую я люблю.

– Женщина, которая…

– Скажете о ней плохое слово, и я, ей-богу, убью вас! – выкрикнул Дермот.

Тихий звон бокалов заставил их оглянуться. В разгар перепалки в комнату неслышно вошел Джонсон с подносом в руках. У него было неподвижное лицо воспитанного слуги, но Дермоту хотелось бы знать, что он успел подслушать.

– Хорошо, Джонсон, – резко сказал сэр Эйлингтон, – можете идти отдыхать.

– Спасибо, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Джонсон вышел. Сэр Эйлингтон и Дермот переглянулись. Внезапное появление Джонсона утихомирило бурю.

– Дядюшка, – заговорил Дермот, – я не должен был так разговаривать с вами. Я хорошо понимаю, что с вашей точки зрения вы совершенно правы. Но я давно уже люблю Клер. То, что Джек Трент – мой самый лучший друг, до сих пор не позволяло мне даже намекнуть ей о своей любви. Но при теперешних обстоятельствах это уже не имеет значения. Мысль, что денежные соображения могут остановить меня, просто абсурдна. Думаю, мы оба сказали все, что считали нужным сказать. Спокойной ночи…

– Дермот…

– В самом деле, спорить дальше ни к чему. Мне жаль, но это так. Спокойной ночи, дядюшка Эйлингтон!

Дермот быстро вышел из комнаты, хлопнув дверью. В холле было темно. Он пересек его, открыл парадную дверь и вышел на улицу; дверь с шумом захлопнулась за его спиной. Немного дальше по улице, у соседнего дома, как раз освободилось такси, и, взяв его, Дермот доехал до Графтона.

В дверях танцевального зала он на мгновение нерешительно остановился и осмотрелся. Пронзительные звуки джаза, улыбающиеся женщины – казалось, он попал в иной мир.

Может, ему все приснилось? Невероятно, чтобы этот резкий разговор с дядей состоялся на самом деле. Улыбнувшись, мимо проплыла Клер, похожая на лилию в своем белом с серебристыми блестками платье, плотно облегавшем ее тонкую грациозную фигурку. Лицо ее было спокойным. Наверное, тот невероятный разговор все-таки приснился ему.

Танец окончился. Тут же Клер, улыбаясь, подошла к нему. Словно во сне, он пригласил ее на следующий танец. Он держал ее в объятьях, звучала знакомая мелодия. Вдруг Дермот почувствовал, что Клер словно обмякла.

– Вы устали? Хотите отдохнуть?

– Если не возражаете. Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить. Мне нужно вам кое-что сказать.

Нет, это был не сон. Словно больно ударившись, Дермот возвратился в реальный мир. Как он мог подумать, что лицо у нее спокойно? На нем отражались тревога и страх. Неужели ей что-то известно?

Он нашел тихий уголок, и они сели рядом.

– Я вас слушаю, – сказал он беззаботным тоном, хотя на душе было тяжело. – Вы, кажется, хотели мне что-то сказать?

– Да. – Опустив глаза, она нервно теребила кисточку пояса на платье. – Я не знаю, как мне лучше выразиться…

– Говорите, Клер.

– Понимаете… Я хотела бы, чтобы вы… чтобы вы на какое-то время уехали.

Его удивлению не было границ. Он был готов услышать все, что угодно, но не это.

– Вы хотите, чтобы я уехал? Почему?

– Лучше быть откровенными, правда же? Я… я знаю, вы джентльмен и мой друг. Я хочу, чтобы вы уехали, потому что я… я позволила себе… полюбить вас.

– Клер!..

Услышав ее слова, он потерял дар речи.

– Не осуждайте меня, будьте добры, я не такая самоуверенная, чтобы надеяться на вашу взаимность. Просто я… не очень счастлива и… О! Я прошу вас скорее уехать.

– Клер, неужели вы не знаете, что я люблю вас, люблю страстно с тех пор, как мы встретились впервые?

Она испуганно посмотрела ему в глаза.

– Вы меня любите? Давно?

– С первого взгляда.

– О боже! – вскрикнула она. – Почему вы не признались мне раньше, когда я могла быть с вами? Почему сказали об этом только теперь – слишком поздно? Нет, я просто сошла с ума… Я не знаю, что говорю… Я никогда не могла быть с вами…

– Клер, что вы имели в виду, когда сказали: «Теперь – слишком поздно»? Это… Это из-за моего дяди? Из-за того, что он о вас знает? Из-за того, что он думает?

Она молча кивнула. По ее щекам текли слезы.

– Слушайте, Клер, вы не должны всему этому верить. Вы не должны думать об этом. Вы поедете со мной. Мы поедем в южные края – на острова, похожие на изумруды. Вы будете там счастливы. Я буду заботиться о вас, я буду всегда вас оберегать.

Дермот прижал ее к себе и почувствовал, что она вся дрожит. Внезапно она высвободилась из его объятий.

– О нет, будьте добры, не нужно! Разве вы не понимаете? Теперь я не смогла бы… Это было бы ужасно!.. Ужасно!.. Я ведь всегда старалась быть порядочной… А теперь… Это было бы ужасно, просто ужасно!

Ошеломленный ее словами, он не знал, как ему быть. А она смотрела на него умоляющим взглядом.

– Прошу вас, не нужно… Я хочу быть порядочной…

Ни слова не говоря, он поднялся и оставил ее. Ее слова растрогали его, и он сразу ничего не мог ей возразить. Он пошел за пальто и шляпой и там столкнулся с Трентом.

– А, Дермот, что-то ты сегодня рано собрался домой.

– Да нет настроения танцевать.

– Скверный вечер, – согласился Трент угрюмо. – А если бы тебе еще мои заботы…

Дермот испугался, что Трент намеревается доверить ему свои тайны. Только не это! Что угодно, но только не это!

– Ну, пока, – кивнул он торопливо. – Я домой.

– Гм, домой? А как же предостережение духов во время сеанса?

– Я рискну. Спокойной ночи, Джек.

Дермот жил недалеко и, чувствуя необходимость подышать прохладным ночным воздухом, чтобы остудить возбужденный мозг, пошел пешком. Открыв дверь, он зашел в квартиру, включил в спальне свет и сразу же, второй раз за вечер, почувствовал, что перед ним вспыхнул Красный Сигнал. Чувство угрозы было таким сильным, что вытеснило из его сознания даже Клер. Опасность! Он в опасности! Именно в эту минуту и в этой комнате.

Еще недавно Дермот пытался посмеяться над собой и забыть о страхе. Возможно, его попытки не были достаточно решительными. Но Красный Сигнал остерег его своевременно, и это давало ему возможность избежать беды. Все-таки немного посмеиваясь над своим суеверием, он осторожно обошел квартиру – не спрятался ли где злоумышленник, – но ничего не обнаружил. Его слуга Милсон уже ушел, и в квартире никого не было.

Вернувшись в спальню, Дермот медленно разделся. Чувство опасности оставалось таким же острым, как и раньше. Он подошел к комоду взять носовой платок и вдруг остановился как вкопанный. Посреди ящика поднимался покатый холмик – видимо, лежало что-то твердое. Дрожащими пальцами Дермот откинул носовые платки и достал то, что было под ними, – револьвер.

Вконец удивленный, Дермот внимательно осмотрел револьвер. Он был незнакомого ему образца, и из него недавно был сделан выстрел. Кроме этого, ничего установить Дермоту не удалось. Положили его в ящик только сегодня вечером. Он был уверен, что, когда одевался к обеду, револьвера там еще не было.

Только Дермот собрался положить оружие обратно в ящик, как прозвучал звонок в дверь, и все звонил и звонил – необычайно громко в тишине пустой квартиры. Кто мог прийти в такое время? На этот вопрос был только один, инстинктивный и неотступный ответ: «Опасность!.. Опасность!.. Опасность!..»

Ведомый инстинктом, который он никак не мог объяснить, Дермот выключил свет, накинул пальто, лежавшее на стуле, и открыл дверь.

Снаружи стояли двое мужчин, сзади них Дермот заметил третьего в голубой униформе. Полисмен!

– Мистер Уэст? – спросил стоявший ближе к нему.

Дермоту показалось, что прошла вечность, прежде чем он ответил. На самом деле промелькнуло только несколько секунд, и он, старательно копируя невыразительный голос своего слуги, проговорил:

– Мистер Уэст еще не пришел. Зачем он вам нужен в такое время?

– Он еще не пришел? Ну что ж, тогда, я думаю, нам лучше войти и подождать его.

– Нет, вы не сделаете этого.

– Слушайте, любезный, я инспектор Веролл из Скотленд-Ярда, и у меня ордер на арест вашего хозяина. Можете посмотреть, если хотите.

Дермот внимательно читал или делал вид, что читает поданную ему бумагу, потом ошеломленно спросил:

– За что? Что он такое совершил?

– Убийство. Сэра Эйлингтона Уэста на Харли-стрит.

В голове у Дермота закружилось. Он отступил перед грозными гостями в гостиную и включил свет. Следом за ним в комнату вошел инспектор.

– Все обыскать! – приказал он другому мужчине, затем повернулся к Дермоту: – Вы остаетесь здесь, дружище. И не пытайтесь выскользнуть, чтобы предупредить вашего хозяина. Кстати, как вас зовут?

– Милсон, сэр.

– Как вы думаете, когда ваш хозяин возвратится домой?

– Не знаю, сэр. Он, кажется, собирался на танцы. В галерею Графтон.

– Он уехал оттуда почти час назад. Вы уверены, что он сюда не приходил?

– Не думаю, сэр. Если бы приходил, я, наверно, услышал бы.

В эту минуту из соседней комнаты появился возбужденный второй мужчина. В его руке был зажат револьвер. Он с волнением протянул его инспектору. На лице инспектора промелькнуло чувство удовлетворения.

– Все понятно, – сказал инспектор. – Наверное, проскользнул и вышел так, что вы не слышали. Значит, он скрылся. Я лучше пойду, Каули, а вы оставайтесь тут на случай, если он вернется. И наблюдайте за этим парнем. Он может знать о своем хозяине больше, чем говорит.

Инспектор быстро вышел. Дермот сделал попытку выяснить у Каули подробности. Тот оказался разговорчивым.

– Абсолютно ясное дело, – сказал он снисходительно. – Убийство было обнаружено почти тотчас же. Джонсон, слуга, только собрался лечь спать, как ему показалось, будто прозвучал выстрел. Он спустился вниз и нашел сэра Эйлингтона мертвым. Пуля попала в сердце. Джонсон сразу же позвонил нам, мы приехали и выслушали его рассказ.

– Который и представил это дело абсолютно ясным? – осмелился спросить Дермот.

– Вот именно. Молодой Уэст приехал со своим дядей, и они ссорились, когда Джонсон принес виски. Старик угрожал составить новое завещание, а ваш хозяин заявил, что убьет его. Не прошло и пяти минут, как громыхнул выстрел. Вот так! Все яснее ясного. Круглый болван…

Значит, дело ясное. Сердце у Дермота оборвалось, когда он осознал неопровержимость доказательств против него. Опасность! Ужасная опасность! Единственный выход – бегство. Он напряженно обдумывал положение и вскоре предложил приготовить чай. Каули охотно согласился. Он делал в квартире обыск и знал, что черного хода нет.

Получив разрешение, Дермот пошел на кухню, поставил на огонь чайник и начал намеренно бренчать посудой, а потом быстро прокрался к окну и поднял раму. Квартира была на третьем этаже, и снаружи находился стальной трос с маленьким подъемником, которым пользовались развозчики товаров.

Дермот мгновенно оказался за окном и начал спускаться вниз. Трос до крови врезался в руки, но ему было не до того. Через несколько минут, осторожно свернув за угол, Дермот наткнулся на человека, который стоял на тротуаре. К своему превеликому удивлению, он узнал в нем Джека Трента. Тренту уже все было известно об опасности, которая нависла над другом.

– О боже! Ты, Дермот? Быстрее! Не будем терять времени!

Схватив приятеля за руку, Джек повел его переулком, потом другим, а когда они остановили такси, вскочил в него и назвал свой адрес.

– Это теперь самое безопасное место. Там мы поразмышляем, что делать дальше и как сбить этих дураков со следа. Я пришел в надежде предупредить тебя, прежде чем появится полиция, но опоздал.

– Но откуда тебе известно, Джек? Ты же не поверил…

– Конечно нет, дружище, ни на секунду. Я слишком хорошо знаю тебя. И все же твои дела скверные. Они приехали и начали расспрашивать, когда ты пришел в Графтон, когда ушел и так далее. Дермот, кто же мог убить старика?

– Не могу себе представить. Наверно, тот, кто положил револьвер в ящик моего комода. Нет сомнений, он достаточно внимательно следил за нами.

– Эта затея со спиритическим сеансом была очень подозрительной: «Не ходите домой!» Предостережение, выходит, касалось бедняги старого Уэста. Он пошел домой и был убит.

– Меня оно тоже касалось, – отозвался Дермот. – Я пошел домой и нашел подброшенный револьвер, а потом и полиция появилась.

– Ну, надеюсь, меня оно не касалось, – сказал Трент. – Мы приехали.

Он заплатил шоферу, открыл дверь, провел Дермота темной лестницей, толчком распахнул еще одну дверь и впустил его в свой кабинет – маленькую комнатку на втором этаже. Потом включил свет и вошел следом за ним.

– Пока тут совершенно безопасно. А теперь мы в две головы подумаем, как быть дальше.

– Я поставил себя в глупое положение, – вдруг сказал Дермот. – Мне нечего было бояться. Теперь я это ясно вижу. Тут очевидный заговор. Какого черта ты смеешься?

Трент откинулся на спинку стула, трясясь от неудержимого смеха. В его смехе было что-то жуткое, что-то жуткое было и в нем самом. В его глазах появился странный блеск.

– Необычайно хитрый заговор, – подтвердил он, задыхаясь от смеха. – Дермот, дружище, тебе конец.

Он пододвинул к себе телефон.

– Что ты собираешься делать? – спросил Дермот.

– Звонить в Скотленд-Ярд. Сказать им, что птичка здесь, в надежном месте, и под замком. Да, я запер дверь, когда вошел, а ключ положил в карман. Ты напрасно смотришь на ту дверь, что у меня за спиной. Она ведет в комнату Клер, а она всегда закрывает ее изнутри. Понимаешь, она боится меня. Давно боится и всегда знает, когда я начинаю думать о ноже – о длинном и остром ноже. Оставь, ничего у тебя не выйдет…

Дермот уже хотел прыгнуть на него, но Джек достал из кармана ужасного вида револьвер.

– Это второй, – довольно засмеялся он. – Первый я положил в ящик твоего комода, сразу же после того, как застрелил из него старого Уэста. На что ты там смотришь через мою голову? На ту дверь? Напрасно. Даже если бы Клер открыла ее, а для тебя она могла бы это сделать, я подстрелил бы тебя прежде, чем ты до нее добрался. Не в сердце. Чтобы не убить, а только ранить, чтобы ты не смог убежать. Я стреляю метко, ты знаешь. Когда-то я спас тебе жизнь. Дурак был. Нет, нет, я хочу, чтобы тебя повесили, именно повесили. А нож мне нужен не для тебя. Он для Клер, очаровательной Клер, такой белой и нежной. Старый Уэст об этом знал. Он для того и приходил сегодня, чтобы убедиться, сумасшедший я или нет. Он хотел запрятать меня за решетку, чтобы я не накинулся с ножом на Клер. Я был очень осторожным. Я взял его ключ и твой тоже, выскользнул из танцевального зала, только мы вошли туда. Поехал к его дому, зашел туда сразу после тебя, выстрелил и сразу вышел… Потом приехал к тебе, оставил револьвер, вернулся в Графтон почти одновременно с тобой, а когда мы с тобой прощались, положил ключ назад в карман твоего пальто. Я не боюсь тебе в этом признаться. Больше никто не слышит, а я хотел бы, чтобы ты, когда тебя будут вешать, знал: это сделал я… Боже, как мне смешно! О чем ты думаешь? Что ты, черт тебя побери, там видишь?

– Я думаю, что лучше бы тебе, Трент, не возвращаться домой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Оглянись.

Трент быстро оглянулся. В двери соседней комнаты стояли Клер и инспектор Веролл…

Трент отреагировал молниеносно. Прозвучал выстрел – и попал в цель. Он упал поперек стола. Инспектор подскочил к нему, а Дермот, словно во сне, смотрел на Клер. Целый рой мыслей, без видимой связи между собой, промелькнул у него в голове: дядя, ссора с ним, страшное недоразумение – английский закон о разводе никогда бы не освободил Клер от сумасшедшего мужа, – «всем нам, известное дело, жаль ее», договоренность между нею и сэром Эйлингтоном, которую хитрый Трент разгадал, ее слова: «Ужасно! Ужасно! Ужасно!» Да, но теперь…

Инспектор выпрямился.

– Мертв, – сказал он с досадой.

– Конечно, – услышал свой голос Дермот. – Он всегда метко стрелял…

Четвертый человек

Отдышавшись, каноник Парфитт обтер лицо и шею большим клетчатым платком. Да, в его возрасте бегать за поездами становилось трудно. С годами он погрузнел и начал страдать одышкой даже от быстрой ходьбы, не говоря уже о беге. Объясняя это новое для него явление, он всегда с достоинством повторял: «Сердечко пошаливает, знаете ли…»

Найдя свое купе в вагоне первого класса, каноник устроился в углу и с облегчением вздохнул. Блаженно вытянув ноги, он почувствовал, как тепло жарко натопленного вагона разливается по его изрядно закоченевшему телу. Теперь валивший снаружи снег был ему не страшен. «Удобное местечко, особенно для такой долгой ночной поездки, – подумал он. – Когда наконец они додумаются цеплять к поезду спальные вагоны?»

Три остальных угла купе были уже заняты. Оглядывая своих попутчиков, каноник Парфитт обнаружил, что человек в дальнем углу приветливо улыбается, явно желая показать, что узнал его. Это был гладко выбритый мужчина с живым насмешливым лицом и седеющими на висках темными волосами. По его виду можно было понять, что он принадлежит к юридическому сословию. И действительно, сэр Джордж Дюран был известным адвокатом.

– Вы здорово бегаете, Парфитт, – заметил он с добродушной улыбкой. – Наблюдал через окно ваш рывок.

– Иногда приходится, хотя это очень вредно для моего сердца, сэр Джордж, – ответил священник. – Какая удача, что мы едем в одном купе. Приятно иметь умного собеседника во время такого долгого пути. Далеко направляетесь?

– До Ньюкасла, – коротко ответил сэр Джордж. – Да, вы знакомы с доктором Кэмпбеллом Кларком?

Человек, сидевший в соседнем углу по одной стороне с каноником, любезно поклонился.

– Мы с ним столкнулись на платформе. Еще одна приятная случайность.

Каноник Парфитт с нескрываемым интересом посмотрел на доктора Кэмпбелла Кларка, имя которого было ему хорошо знакомо. Доктор Кларк был известным врачом-психиатром, его последняя книга «Проблемы подсознания» имела шумный успех и была у всех на устах.

Перед каноником Парфиттом предстал человек с квадратной челюстью, властными голубыми глазами и рыжеватыми редеющими волосами. Он производил впечатление человека с очень сильной волей.

По инерции священник перевел взгляд в противоположный угол, подсознательно надеясь и там встретить знакомую личность, но четвертый попутчик оказался совершенно незнакомым, к тому же, по всей видимости, иностранцем. Это был худощавый темноволосый человек довольно невзрачного вида. Казалось, он дремал, закутавшись в широкое пальто и надвинув на лоб шляпу.

– Каноник Парфитт из Брэдчестера? – спросил доктор Кэмпбелл Кларк приятным низким баритоном.

Каноник был польщен. Его последние «научные проповеди» произвели настоящий фурор, особенно после того, как их подхватила пресса. Да, он оказался прав. Теперь, как никогда, церковь нуждалась в отвечающей духу времени модернизации.

– Я с огромным интересом прочитал вашу последнюю книгу, доктор Кларк, – ответил он любезностью на любезность. – Хотя некоторые места мне показались сугубо научными, не совсем понятными для нас, простых смертных.

Тут в разговор вмешался Дюран:

– К чему вы склоняетесь больше, каноник, к беседе или ко сну? Должен вам сразу признаться, что у меня бессонница и я бы предпочел побеседовать.

– О, конечно! Непременно! – воскликнул каноник. – Мне очень редко удается заснуть во время ночных поездок, а книга, которую я захватил с собой, очень уж скучна.

– У нас здесь собрался довольно необычный триумвират: церковь, закон и медицина, – с улыбкой заметил доктор.

– Однако это ни в коей мере не мешает нам обменяться мнениями, – усмехнулся Дюран, – несмотря на то, что церковь, несомненно, будет придерживаться духовной точки зрения, я – обыденной, мирской, выраженной в юриспруденции, ну а у вас, доктор, самый широкий диапазон суждений – от строго научных до парапсихологических. Представляя такие профессии, мы можем говорить практически обо всех сторонах человеческого бытия и сознания.

– Положим, в этом вы не совсем правы, – осадил его доктор Кларк. – Существует еще одна очень важная точка зрения.

– Что вы имеете в виду? – спросил адвокат.

– Точку зрения человека с улицы.

– Разве она столь уж важна? Человек с улицы, как правило, пользуется понятиями и представлениями, которые ему навязываем мы.

– Почти, но не совсем! У него есть одно огромное преимущество перед всеми нами – личный жизненный опыт, всегда сугубо индивидуальный. В конечном итоге, никто не может освободиться от взаимных связей с другими людьми. Я часто с этим сталкиваюсь в моей профессии. На каждого действительно больного, обращающегося ко мне, приходится пять мнимых пациентов, единственной причиной неврозов у которых является их неспособность ужиться с окружающими, будь то дома, на службе или в обществе. В результате сеансов психоанализа я обнаруживал самые нелепейшие причины нервных расстройств – от аппетитной коленки служанки до замешанной на тщеславии графомании. Но всегда главная причина крылась в психической несовместимости, когда в результате столкновения различных образов мышления, мнений, восприятия жизни наружу вылезает дикая человеческая природа.

– Видно, вам пришлось повозиться с множеством людей с расшатанной нервной системой, – сочувственно проговорил каноник, у которого нервы были в полном порядке.

– Вот и вы говорите: «нервы, нервы», – взвился доктор Кларк. – Многие мои пациенты вот так же произносят это слово, а потом смеются, утверждая, что у них, наверное, просто расшалились нервы. Современная медицина лечит не причины, о которых мы знаем не больше, чем во времена королевы Елизаветы, а следствия нервных расстройств!

– Боже праведный! – пробормотал каноник Парфитт, несколько ошеломленный такой бурной реакцией доктора на его невинное замечание. – Неужели это правда?

– Да! И это мы еще выдаем за достижение цивилизации, – с горечью произнес доктор Кэмпбелл Кларк. – В недалеком прошлом человека считали просто устроенным, примитивным животным, некоей комбинацией тела души, причем «ученые мужи» полагали, что перегрузкам подвергается первое, а душа – так, витает беззаботной легкой птичкой.

– Человек включает в себя три субстанции – тело, душу и дух, – мягко проговорил священник.

– Дух? А это еще что такое? Ну, с душой еще более или менее все понятно, это психика, а что вы, священники, подразумеваете под духом? Вы и сами этого толком не знаете. Уже столько столетий вы бьетесь над точным определением духа, но до сих пор этот термин нельзя понять умом, так же как и пощупать душу руками.

Каноник уже откашлялся для того, чтобы произнести свою «научную речь», но, к немалому его огорчению, доктор не дал ему этого сделать. Он напористо продолжал:

– Уверены ли вы, что правильно выбрали само слово «дух»: может быть, «духи»?

– Духи? – спросил сэр Джордж Дюран, насмешливо вздернув вверх брови.

– Да! – перевел на него горящий взгляд Кэмпбелл Кларк. Он наклонился и легонько хлопнул адвоката по груди. – А вы уверены в том, что в этом бренном каркасе лишь один постоялец? Кто знает наверное… Через семь, десять или семьдесят лет разрушится это вместилище, и жилец соберет свои пожитки и улизнет, оставив его на съедение червям. Настоящий хозяин дома – вы, и только вы, но не приходило ли вам в голову, что могут быть другие – бесшумные, бессловесные, незаметные слуги, делающие свою работу, о которой вы и не подозреваете? А может быть, и не слуги, а друзья, определяющие настроение, овладевающие вами и делающие вас на время «другим человеком»? Да, на время вы – король этого замка, но не забывайте и о негодяе, который тут живет.

– Мой дорогой Кларк, – нараспев проговорил адвокат, – вы вселили в мою душу, или как вы там это называете, какой-то дискомфорт. Неужели действительно моя душа является полем брани двух враждующих сторон? Что, таковы последние данные науки?

Теперь настала очередь доктора пожать плечами.

– То, что им является ваше тело, могу сказать точно. Что же касается сознания, то… почему бы и нет?

– Очень интересно, – без особого энтузиазма произнес каноник Парфитт. – О да! Прекрасная наука психиатрия.

Про себя же он отметил: «Из всего этого можно сделать великолепную проповедь».

Но доктор Кэмпбелл Кларк замолчал, как бы внезапно выдохшись, и откинулся на своем сиденье.

– Дело в том, – продолжал он после паузы, – что в Ньюкасле меня как раз и ждет такой интересный случай – неврастеник, страдающий раздвоением личности.

– Раздвоение личности, – задумчиво повторил сэр Джордж Дюран. – Подобные случаи не столь уж редки. Наверное, к тому же и временная потеря памяти? Мне на ум приходит дело, которое несколько лет назад разбиралось в Верховном суде.

Доктор Кларк кивнул:

– Я помню классический случай Фелиции Болт. О нем еще много писали в газетах.

– Ну конечно! – подхватил каноник Парфитт. – Я с интересом следил за этим делом. Но это было довольно давно, лет семь назад.

Доктор Кларк вновь кивнул:

– Эта девушка вмиг стала самой большой знаменитостью. Понаблюдать за ней приезжали виднейшие ученые со всего мира. В ней уживались четыре совершенно разные личности. Их так и классифицировали: Фелиция Первая, Фелиция Вторая и так далее.

– И ни у кого не возникло сомнений на этот счет и подозрений, что их просто надувают? – бдительно спросил сэр Джордж.

– Вы правы. Фелицию Третью и Четвертую можно было заподозрить в неискренности. У врачей на их счет были кое-какие сомнения, – признал доктор. – Но основные факты опровергнуть не удалось. Фелиция Болт была простой крестьянской девушкой из народа, или с улицы, как вы изволили выразиться. Она была третьим ребенком в семье, в которой было пятеро детей, дочерью пьяницы отца и умственно ущербной матери. В конце концов во время одного из очередных запоев отец в порыве безудержной ярости задушил ее мать и был препровожден на пожизненное заключение в рудниках в Австралии. Фелиции в ту пору было пять лет. Ее взяла на попечение одна из благотворительных организаций. Фелицию воспитала и дала ей начальное образование добрая старая дева, содержавшая что-то вроде сиротского приюта. Однако ей не удалось вылепить из Фелиции что-либо путное. Она отзывалась о девочке как об удивительно глупом и медлительном ребенке с заторможенным развитием. С огромным трудом ей удалось научить Фелицию читать и писать. Девочка была неуклюжей, и у нее все валилось из рук. Ее попечительница, мисс Слейтер, пыталась пристроить свою воспитанницу служанкой в некоторые благопристойные дома, но она нигде не задерживалась долго по причине своей поразительной тупости и лени.

Доктор на минуту замолчал, и каноник воспользовался этой паузой для того, чтобы поменять положение и поплотнее укутаться в свой дорожный плед. Во время этой процедуры он неожиданно заметил, что дремавший напротив него человек едва заметно пошевелился. Он открыл глаза, и его насмешливо-иронический взгляд не укрылся от наблюдательного каноника. Казалось, что четвертый пассажир внимательно слушал и подсмеивался над всем, о чем здесь говорилось.

– В деле фигурировала фотография Фелиции Болт в семнадцать лет, – продолжал доктор. – Судя по ней, это была неотесанная крестьянская девушка крепкого телосложения. По этой фотографии никак нельзя предположить, что эта серая посредственность вскоре станет одной из самых известных личностей.

Спустя пять лет, когда ей было двадцать два, Фелиция перенесла тяжелое нервное заболевание, и по выздоровлении у нее начали проявляться очень странные симптомы, изучение которых произвело настоящую сенсацию в науке.

Личность, названная Фелиция Первая, была первым «я» Фелиции Болт, какой ее знали в последние годы. Она с ошибками и ужасным почерком писала по-английски, не знала никаких других языков и, уж конечно, с ее-то руками, не могла играть ни на одном музыкальном инструменте.

В отличие от нее Фелиция Вторая бегло говорила по-итальянски и довольно сносно по-немецки. Она прекрасно писала по-французски, разбиралась в политике и искусстве и страстно любила играть на пианино.

Фелиция Третья во многом была похожа на Фелицию Вторую. Это была умная и довольно хорошо образованная девушка, но что касается ее моральных качеств, то она была полной противоположностью Фелиции Второй. Это было в высшей степени развязное создание, усвоившее низкие нравы, но, что удивительно, не деревенской глубинки, а столичного полусвета. Эта до невозможности «расслабленная» девица говорила на таком отборном арго, что у исследовавших ее медиков уши сворачивались трубочкой. Она с ненавистью и презрением костерила религию и так называемых добропорядочных людей, называя представителей их мужской половины «скотами из скотов».

И, наконец, была еще Фелиция Четвертая – мечтательное, потустороннее существо, очень набожное, обладавшее наклонностями медиума. Но эта четвертая личность Фелиции Болт была какая-то более шаткая и иллюзорная, что наталкивало на мысль, что все это – проделки Фелиции Третьей, ее насмешливый протест против порядочной, доверчивой публики, искусная попытка одурачить ее. Что касается трех других личностей, то они были выражены очень отчетливо и проявлялись независимо друг от друга. Доминирующей, несомненно, была Фелиция Вторая, и ею Фелиция Болт, как правило, оставалась в течение двух недель, затем на день-два ей на смену приходила Фелиция Первая, а потом Третья или Четвертая, но последние господствовали не более нескольких часов. Каждое такое перевоплощение сопровождалось сильными головными болями, и за ними следовал продолжительный сон. После него девушка напрочь забывала о состоянии, в котором пребывала, и возвращалась к жизни в предшествующем состоянии точно с того момента, с которого происходил этот резкий переход. Она полностью утрачивала чувство времени и реальности.

– Поразительно! Просто поразительно, до чего мы мало знаем о чудесах Вселенной! – не удержался от восклицания священник.

– Зато прекрасно знаем, сколько в этом мире мошенников и шарлатанов, – охладил его пыл адвокат.

– Феномен Фелиции Болт изучался не только врачами и учеными, но и представителями вашей профессии, сэр Джордж, – быстро отреагировал доктор. – Если вы помните, мэтр Квимбельер провел самое тщательное исследование и полностью подтвердил точку зрения ученых. Да и чему тут особенно удивляться? Сплошь и рядом встречаются яйца с двумя желтками или бананы-двойняшки. Почему же не быть двойной душе или, как в данном случае, четырем душам в одном теле?

– Двойная душа? Ну это уж слишком! – запротестовал каноник.

Доктор Кэмпбелл вперил в него свои пронзительные голубые глаза.

– Ну а как это еще можно назвать? Ведь по религиозным понятиям именно душа определяет человеческую личность.

– Еще хорошо, что такие явления наблюдаются только у психически больных людей, – заметил сэр Джордж. – Представьте себе, что бы началось, если бы этот феномен распространился и на нас с вами.

– Конечно, случай был совершенно уникальный, – согласился доктор. – Жаль только, что более глубокие исследования прервала неожиданная смерть Фелиции.

– Ее смерть была не совсем обычной, насколько я помню, – медленно произнес адвокат.

Доктор Кэмпбелл молча кивнул:

– Даже совсем необычной. Однажды утром девушку обнаружили в постели мертвой. Несомненно, она была задушена. Но, ко всеобщему удивлению, следствие установило совершенно точно, что она задушилась. Следы на ее шее оказались отпечатками ее собственных пальцев. Согласитесь, несколько необычный способ самоубийства. Хотя физически он выполним, но требует неимоверного усилия и сверхъестественной силы воли. Что заставило Фелицию сделать это, остается загадкой. Конечно, состояние ее психики всегда вызывало опасения. Таковы факты. Все остальное покрыто мраком неизвестности.

В этот момент человек в дальнем углу издал легкий смешок.

Трое его спутников подскочили от неожиданности. Увлекшись беседой, они совсем забыли о его существовании. Видя их изумленные лица, четвертый человек поежился в своем широченном пальто и опять засмеялся.

– Ради бога, извините меня, джентльмены, – сказал он на безупречном английском языке, выдававшем, однако, в нем иностранца.

Он сел поудобнее, опустил воротник пальто и сдвинул шляпу на затылок, открыв бледное лицо с небольшими черными усиками.

– Да, еще раз прошу прощения, господа, – повторил он, отвесив насмешливый поклон. – Итак, вы утверждаете, что наука так и не сказала своего последнего слова?

– А вы что, что-то знаете о предмете нашего разговора? – осторожно осведомился доктор Кларк.

– Об этом деле? Нет, но я знаю девушку, о которой вы только что говорили.

– Фелицию Болт?

– Да, а также Аннет Равель. О ней вы, конечно, не слыхали? А ведь судьба одной тесно переплетена с судьбой другой. Смею утверждать, что вы ничего не знаете о Фелиции Болт, если вам неизвестна история Аннет Равель. – Он вытащил из кармана часы и взглянул на них. – До следующей остановки еще полчаса. Вполне хватит, чтобы рассказать вам о том, что мне известно, если вас это интересует.

– Конечно, мы с удовольствием вас послушаем, молодой человек, – с достоинством произнес доктор.

– С превеликим удовольствием и огромным интересом, – подхватил каноник.

Сэр Джордж лишь удобнее устроился на своем сиденье, весь внимание.

– Меня зовут Рауль Летардо, – начал свой рассказ странный незнакомец. – Вы только что говорили об одной английской леди, мисс Слейтер, которая занималась благотворительностью. Я родился в рыбацкой деревушке в Бретани, и, когда мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, мисс Слейтер пришла мне на выручку и спасла от французского эквивалента вашего работного дома, так прекрасно описанного Чарльзом Диккенсом. На попечении этой доброй женщины находилось около двадцати круглых сирот, мальчиков и девочек. Среди них были Фелиция Болт и Аннет Равель. Если я вам не объясню, что собой представляла последняя, то, боюсь, вы ничего не поймете. Аннет была дочерью одной, как мы их иногда называем, «птички певчей», которая, однако, была танцовщицей. Брошенная любовником, она вскоре умерла от туберкулеза, и малышка осталась совсем одна. Когда я ее впервые увидел, ей было лет одиннадцать. Это было живое, полное огня и задора, непоседливое создание с насмешливо-кокетливым взглядом. Больше всего на свете она любила танцевать и… подчинять себе своих сверстников. Я сразу же стал ее рабом. «Рауль, сделай то, Рауль, принеси это», – и я покорялся этому маленькому чертенку. Уже тогда я обожал ее, и она прекрасно знала это.

Мы вместе бегали на берег моря, все трое, так как Фелиция неизменно привязывалась к нам. Там Аннет сбрасывала башмачки, стягивала простые, грубые чулки и танцевала на песке. Вволю набесившись, мы садились на берегу, и она рассказывала о том, какой она однажды станет.

– Вот увидите, я стану знаменитой танцовщицей. Самой, самой известной. У меня будут сотни, нет, тысячи прекрасных шелковых чулок. Я буду жить в изысканном доме с прислугой. Все мои любовники будут красивые и молодые, не говоря уже о том, что они будут сказочно богаты. А зимой я танцевать не буду. Я буду уезжать на юг, к солнцу, к теплу. Там прекрасные виллы с апельсиновыми деревьями. Я куплю себе одну из них. Буду валяться на солнышке на розовых шелковых подушках и есть апельсины. Не хмурься, Рауль. Я никогда не забуду тебя, дурачок, какой бы знаменитой и богатой я ни стала. Я буду защищать тебя и следить за твоей успешной карьерой. А Фелиция будет моей служанкой… Хотя нет, у нее руки-крюки. Только посмотрите, какие они большие и грубые…

Слыша такие слова, Фелиция всегда страшно сердилась, а Аннет продолжала дразнить ее:

– Наша Фелиция – истинная леди, такая элегантная, такая утонченная. Она – принцесса на маскараде, переодетая Золушкой. Ха-ха-ха!

– Мои отец и мать были женаты. Не то что твои, – злобно огрызалась Фелиция.

– Совершенно верно, и твой любящий папочка придушил свою жену. Это, наверное, очень забавно – быть дочерью убийцы.

– А твой бросил свою возлюбленную гнить на больничной койке, – парировала Фелиция.

– Ну конечно… – Тут Аннет задумывалась. – Бедная мамочка… Человек должен быть сильным и здоровым.

– А я сильна и вынослива, как лошадь, – хвасталась Фелиция.

И в самом деле, такой она и была. Она была вдвое сильнее любой другой девочки нашего приюта и никогда не болела. Но она была глупа как пробка. Я часто спрашивал себя, почему она повсюду бродила за Аннет как привязанная, как… послушная собачонка. Иногда я был совершенно убежден в том, что она люто ненавидела Аннет, которая была необъяснимо злой по отношению к ней. Она постоянно высмеивала медлительность и лень Фелиции, выставляла ее круглой дурой перед другими. Я замечал, каким белым от гнева становилось лицо бедной девушки, и в такие минуты я всерьез опасался, что она схватит Аннет за горло своими железными пальцами и… И хотя Фелиции, с ее тяжело ворочавшимися мозгами, редко удавалось парировать едкие и колкие выпады Аннет, со временем она нащупала слабое место в броне своей мучительницы и не преминула им воспользоваться. Интуитивно она узнала то, что я давно знал, а именно, что Аннет страшно завидует ее физической силе и лошадиному здоровью. В критические моменты она называла Аннет «хилячкой» и демонстрировала свои физические данные. Однажды Аннет прибежала ко мне в крайнем возбуждении.

– Рауль, – сказала она, – сегодня мы посмеемся над этой глупой коровой.

– Что ты еще задумала?

– Приходи вечером на детскую площадку, и сам увидишь…

Оказалось, что в руки Аннет попала одна популярная книжка. Большую ее часть она, конечно, не поняла, но ухватила самую суть техники гипноза.

– Там пишут, надо взять блестящий предмет, – взахлеб рассказывала она. – Латунная бобышка с моей кровати прекрасно подходит. Вчера вечером я заставила Фелицию смотреть на нее не отрываясь. И потом я начала вращать эту штуку. О, Рауль, я так испугалась! Взгляд Фелиции затуманился и поплыл. «Фелиция, ты будешь делать то, что я прикажу», – сказала я, и она послушно ответила: «Да, я всегда буду делать то, что ты мне прикажешь». Тогда я сказала: «Завтра ты принесешь из комнаты восковую свечу… ровно в двенадцать часов. Принесешь свечу на детскую площадку и… начнешь ее есть. А если кто-нибудь спросит, что такое вкусное ты ешь, ответишь, что это – самое вкусное печенье в мире». И, ты только подумай, Рауль, она покорно согласилась.

– Она никогда не выполнит своего обещания! – воскликнул я.

– Но так написано в книге, – возразила Аннет. – Я и сама не верю этому, но если в книге написана правда, то представь себе, какая будет потеха.

Ее идея захватила меня. Мы позвали остальных ребят собраться на следующий день на детской площадке к двенадцати часам, и точно в это время, когда все с любопытством ждали, что же произойдет, из дома вышла Фелиция с огарком свечи в руке. Вы не поверите, мсье, но она начала с упоением грызть свечку. Все были в экстазе! Время от времени кто-либо из детей подбегал к ней и спрашивал, что она ест. И она торжественно отвечала: «Это самое вкусное печенье в мире», и все мы покатывались со смеху. Наконец наш хохот пробудил Фелицию от наваждения. Она медленно вышла из состояния транса и удивленно посмотрела сначала на нас, потом на огарок свечи в своих руках. Она провела рукой по лицу и спросила:

– Что это я здесь делала?

– Ела свечу, – сквозь смех ответили мы ей.

– Это я заставила тебя делать это. Это я, я, я! – кричала Аннет, танцуя вокруг ошеломленной Фелиции.

Та с ненавистью посмотрела на нее и сделала несколько шагов вперед.

– Так это ты выставила меня на посмешище? – угрожающе произнесла она. – Ну, я это тебе припомню. Я убью тебя, мерзавка.

Она проговорила это зловещим спокойным тоном, от которого даже у меня по спине пробежали мурашки, а испуганная Аннет бросилась в толпу ребят и спряталась у меня за спиной.

– Спаси меня, Рауль! Я ее боюсь, – заверещала она. – Это была только шутка, Фелиция, только шутка.

– Мне не нравятся подобные шутки, – произнесла Фелиция. – Ты поняла? Ненавижу тебя. Ненавижу вас всех.

Из ее глаз брызнули злые слезы, и она убежала.

Аннет была не рада своему первому успешному гипнотическому опыту и больше никогда не повторяла его, но начиная с того дня ее влияние на Фелицию еще более укрепилось.

Пожалуй, Фелиция всегда ненавидела Аннет, но ее тянуло к ней как магнитом. И после розыгрыша во дворе она бродила за ней как собачка.

Вскоре, мсье, для меня нашлась постоянная работа, и я возвращался домой, в частный пансионат мисс Слейтер, лишь изредка, во время отпусков. Мечта Аннет стать танцовщицей никем не воспринималась всерьез, но с течением времени у нее обнаружился хороший голос, и мисс Слейтер отдала ее учиться пению.

Аннет была не только честолюбива, но и обладала поразительным трудолюбием. Все, чем бы она ни занималась, она делала как одержимая. Обеспокоенной мисс Слейтер нередко приходилось сдерживать ее, так как она боялась за ее хрупкое здоровье. Однажды она призналась мне:

– Я знаю, с какой нежностью ты относишься к Аннет. Уговори ее не работать так много. В последнее время у нее появился странный кашель, который мне не нравится.

Но вскоре жизнь забросила меня далеко. От Аннет пришло одно или два письма, за которыми последовало долгое молчание. Пять лет я проработал за границей, не имея от нее никаких известий.

Потом, по возвращении, мое внимание неожиданно привлекла афиша, на которой я сразу же узнал мою маленькую Аннет, Аннет моего детства. В тот же вечер я отправился на представление в театр. Аннет пела на французском и на итальянском. Она была великолепна на сцене. В антракте я зашел к ней в уборную. Узнав меня, она бросилась мне на шею.

– О, Рауль! Мой Рауль! – всхлипывала она, размазывая грим. – Как прекрасно, что ты меня нашел. Где ты скрывался все эти годы?

Я начал было рассказывать ей о моих странствиях, но заметил, что она меня не слушает, и замолк.

– Видишь, Рауль, я достигла…

Она обвела рукой комнату, уставленную многочисленными букетами.

– Добрая мисс Слейтер может гордиться тобой.

– Старушка Слейтер? Она бы убила меня, если бы знала. Ты знаешь, она готовила меня для консерватории, для этих скучных концертов, похожих на богослужение. А я, я – артистка. Только здесь, на сцене варьете, я встречаю настоящее поклонение, чувствую, что живу, понимаешь, живу!

В этот момент в уборную вошел представительный красивый мужчина средних лет. Он косо посмотрел на меня, и Аннет защебетала:

– Познакомься, Витольд. Это – мой друг детства. Он здесь проездом. Увидел меня на афише…

Незнакомец сразу смягчился и любезно раскланялся со мной. Нисколько не стесняясь моего присутствия, он достал дорогой браслет, отделанный рубинами и бриллиантами, и, защелкнув его на запястье Аннет, поцеловал ее в шейку. Когда я собрался уходить, она торжествующе посмотрела на меня и, подойдя ко мне, радостно, как-то по-детски прошептала:

– Видишь, я достигла этого. Теперь весь мир передо мной.

Но когда я выходил, я слышал ее сухой лающий кашель. Я прекрасно понял, что он означает. Это было наследство ее чахоточной матери.

Еще раз я увидел Аннет спустя два года. Она искала спасения в доме мисс Слейтер. Ее карьера была кончена. Врачи были бессильны остановить ее скоротечную чахотку.

Боже! Я никогда не забуду ее одержимый взгляд, лихорадочный блеск ее глаз. Она лежала в беседке в саду, так как врачи предписали ей день и ночь находиться на свежем воздухе. Щеки ее впали, а сквозь бледную пергаментную кожу проступали яркие пятна.

Она приветствовала меня с отчаянием обреченной, но еще не веря в близкий конец:

– Как я рада снова видеть тебя, Рауль. Ты представляешь, они опасаются, что я не поправлюсь. Шепчутся за моей спиной, а в лицо говорят успокоительные глупости. Но это неправда, Рауль! Слышишь, неправда! Я не позволю себе умереть. Умирать сейчас, когда передо мной только раскрылись все прелести жизни? Главное, чтобы была воля к жизни. Об этом теперь пишут все медицинские светила. А я, ты знаешь, не из слабеньких, которые покорно опускают руки. Я не сдамся! Внутренне я уже чувствую себя лучше. Вот, послушай!

Она приподнялась на локте, лихорадочно ища подтверждения своих слов на моем лице, а потом бессильно откинулась на подушки, сраженная непреодолимым приступом кашля, сотрясавшим ее хрупкое тело.

– Кашель – это ничего, – проговорила она, отдышавшись. – И даже кровь не пугает меня. Я еще удивлю всех этих докторишек. Главное – воля. Лишь ее нужно принимать в расчет. Запомни, Рауль, я буду жить!

Вы понимаете, джентльмены, что это было потрясающее, жалкое зрелище. В этот момент из дома вышла Фелиция Болт. В ее руках был поднос, на котором стоял стакан горячего молока. Она протянула поднос Аннет и с затаенным злорадством и удовлетворением наблюдала за тем, с какой жадностью та пьет. Неожиданно Аннет перехватила ее взгляд и в ярости швырнула стакан о землю так, что он разлетелся на мелкие осколки.

– Нет, ты только посмотри, какое удовольствие доставляют этой корове мои страдания! Она будет рада, если я умру. Стерва, еще ухмыляется. Сама ни разу в жизни не болела, ни единого дня. Ну для чего эдакой ломовой лошади столько здоровья, когда она больше ничего не видит вокруг, кроме своего стойла!

Фелиция спокойно наклонилась и собрала осколки.

– Я не обижаюсь на ее слова, – нараспев произнесла она. – Пусть болтает. Я порядочная девушка, а вот ей скоро придется гореть в аду. Бог завещал терпение, сострадание к ближнему…

– Ты ненавидишь меня! – вне себя от гнева закричала Аннет. – Ты всю жизнь ненавидела меня. Но все равно моя власть над тобой беспредельна. Я и сейчас могу заставить тебя делать все, что я захочу. На колени, корова, ешь траву!

Фелиция испуганно попятилась, не сводя с нее немигающего взгляда.

– На колени, тварь, – неумолимо проговорила Аннет. – И жри траву. Я тебе приказываю!

К моему великому изумлению, Фелиция медленно опустилась на четвереньки и принялась жевать траву. Взгляд у нее был тупой и отсутствующий, как у животного.

Мне стало жутко. Аннет же откинула голову и заливисто рассмеялась:

– Ты только погляди на нее. Ну до чего глупая рожа! Ну, хватит, вставай и не зырься на меня. Запомни, я – твоя хозяйка, и ты всегда должна мне подчиняться.

Этот всплеск психической энергии исчерпал ее последние физические силы, и она вновь бессильно упала на подушки. Фелиция отряхнула платье, взяла поднос и медленно побрела в направлении дома. Пройдя несколько шагов, обернулась и взглянула на нас через плечо. Меня поразили ненависть и презрение, которые сквозили в ее глазах.

Аннет умерла спустя полгода. Я в это время был в отъезде и не видел ее конца. Могу представить, насколько это было ужасно. Она отчаянно цеплялась за жизнь, как безумная боролась со смертью до последней минуты. Мне рассказывали, что она не переставала вскрикивать: «Я не умру, вы слышите? Не умру. Жить хочу, хочу жи-и-ить!»

Когда я увидел мисс Слейтер, она участливо спросила меня:

– Мой бедный Рауль, ты любил ее, не так ли?

– Да, тетушка. Всегда, с тех самых пор, как впервые увидел. Но что я ей мог дать? Давайте лучше не будем больше говорить об этом…

Мисс Слейтер была очень деликатной женщиной. Мы говорили обо всем, кроме Аннет. Естественно, разговор зашел о Фелиции. Она ее очень беспокоила. После смерти Аннет с нею произошел очень длительный нервный припадок и в ее поведении стали отмечать поразительные странности.

– Знаешь, Рауль, она учится играть на пианино.

Я, конечно, этого не знал и был немало удивлен такой метаморфозе. Фелиция и пианино! Это были совершенно несопоставимые вещи. Ведь кроме того, что у нее были руки как у грузчика, ей еще и медведь на ухо наступил.

– Говорят, у нее вдруг прорезались музыкальные наклонности, – недоуменно продолжала мисс Слейтер. – У меня это не укладывается в голове. Ты же знаешь, сколько трудов мне стоило научить ее читать и писать.

Я кивнул, подтверждая ее слова.

Через некоторое время я вошел в зал, где мы обычно занимались. Фелиция играла на пианино! Ее манера напоминала выступление Аннет в Париже. Я был шокирован своим открытием. Услышав мои шаги, она перестала играть, повернулась ко мне и посмотрела на меня умным насмешливым взглядом, столь характерным для Аннет. Я буквально остолбенел и подумал… Нет, господа, я не скажу вам, какая неожиданная мысль пришла мне в голову.

– А, это вы, мсье Рауль, – легко произнесла она.

Я сразу уловил необычную интонацию в ее голосе. Аннет всегда называла меня просто Рауль. Но Фелиция неизменно обращалась ко мне «мсье Рауль» после того, как мы стали взрослыми. В данный момент это обычное «мсье» звучало в ее устах откровенной насмешкой.

– Привет, Фелиция. Сегодня ты выглядишь как-то по-другому.

– Неужели? – задумчиво сказала она. – Странно, странно. Что это у тебя так лицо вытянулось, Рауль? Нет, определенно, отныне я буду называть тебя просто Рауль. Ведь мы выросли вместе. Жизнь дана для того, чтобы смеяться и наслаждаться ею. Давай вспомним бедную Аннет. Умерла, так и не насладившись жизнью. Как ты думаешь, она сейчас в чистилище? – И она хитро прищурилась, прочитав мое недоумение.

Вдруг она запела песенку, изрядно фальшивя. Я отчетливо разобрал итальянские слова и, признаюсь, очень удивился.

– Фелиция! – воскликнул я. – Ты знаешь итальянский?

– А почему бы и нет, Рауль? Я не так глупа, как вы думаете. Вернее, как я вас заставила думать.

У меня, видно, был настолько ошарашенный вид, что она рассмеялась.

– Но я совершенно ничего не понимаю… – начал было я.

– А я тебе объясню. Я – прекрасная актриса, хотя вы и не подозревали этого. Я могу одновременно играть многие роли, и притом мастерски.

Она вновь рассмеялась и быстро выбежала из комнаты, прежде чем я успел ее остановить. Перед моим отъездом я снова увидел ее. Она спала в большом кресле, храпя как пьяный извозчик. Я стоял и наблюдал за ней, опасаясь новой мистификации. Вдруг она вздрогнула и открыла глаза. Они вновь были тупы и безжизненны.

– Мсье Рауль, – механически пробормотала она.

– Да, Фелиция. Я уезжаю. Не сыграешь ли мне на прощание?

– Я, сыграю? Вечно издеваетесь над бедной девушкой, мсье Рауль.

– Но ведь ты играла только вчера утром.

– Чтобы я играла? Как может такая грубая, неотесанная девушка, как я, играть на таком тонком инструменте!

Потом она помолчала, как будто что-то туго соображая, и сделала мне знак наклониться поближе.

– Мсье Рауль, в этом доме творятся странные вещи. Кто-то играет глупые шутки. Например, переводит часы. Да, да! Я знаю, что говорю. Это все ее проделки.

– Чьи? – изумленно воскликнул я.

– Аннет, конечно. Этой злючки-колючки. Когда она была жива, она постоянно мучила меня. И даже теперь, когда умерла, встает из могилы, чтобы издеваться надо мной.

Я уставился на нее, ничего не понимая. Она была явно чем-то страшно напугана. Все ее тело била дрожь, а глаза вылезали из орбит.

– Она злая, испорченная, говорю я вам. Она вынимает хлеб из вашего рта, снимает с вас одежду и… забирает душу. – Вдруг она судорожно схватила меня за руки: – Я боюсь ее! Я постоянно слышу ее голос. Он звенит у меня не в ушах, а прямо в мозгу. – Костяшками пальцев Фелиция постучала себя по лбу. – Она унесет меня, унесет куда-то далеко. И что тогда со мною будет?

Ее голос поднялся до крика, до леденящего душу визга. Сейчас она была похожа на раздираемую хищником жертву. Потом она вдруг улыбнулась, и в ее глазах появился коварный блеск. Я невольно поежился.

– Если до этого дойдет, мсье Рауль, то я знаю, в чем моя сила. В руках, вот в этих руках.

Я никогда не обращал особого внимания на ее руки. Но сейчас, когда она протянула их ко мне, сжимая и разжимая узловатые мускулистые пальцы-пружины, меня прошиб пот. К горлу подступила тошнота. Должно быть, именно такими руками ее отец когда-то задушил ее мать.

Это была моя последняя встреча с Фелицией Болт. Вскоре я вновь уехал на заработки. На этот раз в Южную Америку. И вернулся лишь через два года после ее смерти, об обстоятельствах которой кое-что прочитал в газетах. А о подробностях я услышал только что от вас. Фелиция Третья и Четвертая, говорите? Да, она была прекрасной актрисой!

Поезд начал постепенно замедлять ход. Четвертый человек выпрямился и застегнул пальто на все пуговицы.

– Ну, каков же ваш вывод, мсье Рауль? – спросил адвокат, порывисто наклоняясь к человеку, целиком завладевшему их вниманием.

Рауль Летардо решительно встал:

– Я продолжаю утверждать, джентльмены, что история Фелиции Болт – это история Аннет Равель.

Он взялся за ручку двери купе, готовый выйти, но вдруг неожиданно повернулся и, наклонившись, постучал согнутым указательным пальцем по мясистой груди каноника Парфитта.

– Главный исцелитель находится здесь, а все остальное… – он шутливо ткнул священника под ребро, – только вместилище, обитель, дом. Скажите мне, джентльмены, что бы вы сделали, если бы обнаружили в своем доме взломщика, так сказать, непрошеного гостя? Скорее всего, пристрелили бы.

– Нет! – воскликнул экспансивный каноник. – Мы живем в цивилизованной стране…

Но его последние слова были адресованы в пустоту. Дверь купе захлопнулась перед его носом.

Священник, адвокат и доктор остались одни. Четвертый угол купе был пуст.

Цыганка

Макферлейн не раз замечал у своего приятеля Дика Карпентера непонятную неприязнь к цыганам. Причины ее он никогда не знал. Но после того, как расстроилась помолвка Дика с Эстер Лоэс, отношения мужчин приобрели более откровенный характер.

Макферлейн сам уже около года был помолвлен с младшей сестрой Эстер – Рэчел. Он знал обеих девушек с детства. Медлительный и осмотрительный по натуре, он долго сам не мог признаться себе в том, что детское личико Рэчел и ее честные карие глаза все больше притягивают его. Не такая красавица, как Эстер, нет! Но зато куда более искренняя и нежная! Сближение между мужчинами началось, пожалуй, после помолвки Дика со старшей сестрой.

И вот теперь, через каких-то несколько недель, помолвка снова расстроилась, и Дик, простодушный Дик, тяжело переживал это. До сих пор его жизнь текла гладко. Он удачно выбрал профессию: ушел во флот. Любовь к морю была у него в крови. Обладая натурой, не склонной к глубоким размышлениям, очень простой и непосредственный, Дик чем-то напоминал викинга. Он принадлежал к тому типу молчаливых юных англичан, которым не по нраву проявление каких-либо эмоций и крайне трудно облекать свои мысли в слова.

Макферлейн – суровый шотландец, в сердце которого таилась мечтательность его кельтских предков, – молча курил, в то время как его друг беспомощно барахтался в потоке слов. Макферлейн понимал, что тому надо выговориться. Но он ожидал, что речь пойдет совсем о другом. Однако имя Эстер Лоэс поначалу даже не упоминалось. Скорее это был рассказ о детских страхах.

– Все началось с того сна, который я увидел в детстве. Вовсе не ночной кошмар. Понимаешь, она – эта цыганка – могла появиться в любом моем сне, даже хорошем, ну в тех, что дети называют хорошими: с весельем, сластями, игрушками. Я мог веселиться до упаду, а потом вдруг почувствовать, знать, что стоит мне поднять голову, и я увижу ее – как она стоит в обычной позе и глядит на меня… И знаешь, такими печальными глазами, будто знала обо мне что-то такое, мне самому еще неизвестное… Не могу объяснить, почему это меня так пугало, но пугало, да еще как! Каждый раз! Я просыпался с криком, и моя старая нянька обычно говаривала: «Ну вот! Нашему хозяину Дику опять приснилась цыганка!»

– А тебя никогда не пугали настоящие цыганки?

– Никогда и не видел их до одного случая. Вот тоже странно. Я разыскивал своего щенка. Он убежал. Я вышел через садовую калитку и направился по лесной тропинке. Знаешь, мы тогда жили в Новом лесу. Я оказался у опушки, где деревянный мостик над рекой. Около моста стояла цыганка! На голове красный платок – точь-в-точь как во сне. Тут я испугался! И знаешь, она смотрела на меня… Так, как будто знала обо мне что-то, чего не знал я, и поэтому жалела меня… Кивнув мне, она чуть слышно сказала: «Лучше бы тебе не ходить здесь». Не знаю почему, но я здорово струхнул. Я помчался мимо нее прямо на мостик. Наверное, он был непрочный. В общем, он обрушился, и я оказался в воде. Течение было таким сильным, что я чуть не утонул. Черт возьми, почти утонул! В жизни не забуду. И я чувствовал, что все это из-за цыганки…

– Возможно, хотя она ведь предупреждала тебя?

– Считай, что так. – Дик помолчал, затем продолжил: – Я рассказал тебе об этом сне не потому, что он связан с тем, что случилось, – я даже думаю, никак не связан, – а потому, что с него-то все и пошло. Теперь ты поймешь, что я подразумеваю под этим «цыганским наваждением». Начну с моего первого вечера у Лоэсов. Я тогда только вернулся с Западного побережья. Такое удивительное ощущение – я был снова в Англии! Лоэсы – старые приятели моей семьи. Их девочек я не видел с тех пор, как мне было семь лет, хотя их младший брат Артур стал моим закадычным другом, и после его смерти Эстер начала писать мне и высылать газеты. А какие веселые письма она писала! Они здорово ободряли меня. Мне всегда хотелось отвечать ей так же. Я ужасно радовался, что увижу ее. Даже странным казалось, что можно так хорошо узнать девушку только по письмам. Итак, я первым делом направился к Лоэсам. Когда я приехал, Эстер не было, ее ждали к вечеру. За ужином я сидел рядом с Рэчел, но всякий раз, когда я поднимал голову и глядел вдоль длинного стола, меня охватывало странное ощущение. Как будто кто-то наблюдал за мной, и это беспокоило меня. И тогда я увидел ее…

– Увидел кого?

– Миссис Хаворт – вот о ней-то я и рассказываю.

У Макферлейна чуть было не сорвалось: «Я-то думал, об Эстер Лоэс», но он сдержался, и Дик продолжал:

– Было в ней что-то непохожее на других. Она сидела рядом со старым Лоэсом, очень грустная, с опущенной головой. Вокруг ее шеи был повязан вроде как тюлевый шарф. И по-моему, надорванный сзади, потому что время от времени он взвивался у нее над головой как язычки пламени… Я спросил у Рэчел: «Кто эта женщина?… Та, темноволосая, с красным шарфом». – «Вы имеете в виду Элистер Хаворт? – сказала Рэчел. – У нее красный шарф. Но ведь она блондинка. Натуральная блондинка».

Знаешь, она действительно была блондинкой. С чудесными светлыми золотистыми волосами. Но в тот момент я готов был поклясться, что они темные… Странные штуки вытворяет иногда воображение. После ужина Рэчел представила нас, и мы бродили по саду. Мы говорили о переселении душ…

– Но это вовсе не в твоем духе, Дикки!

– Да, пожалуй. Помню, мы говорили о том, что, бывает, встречаешь человека впервые, а кажется, знаешь его давным-давно. Она еще сказала: «Вы имеете в виду влюбленных?…» Что-то странное было в том, как нежно и горячо произнесла она эти слова. Они напомнили мне о чем-то, но о чем именно, я не мог вспомнить. Разговор продолжался, но вскоре старый Лоэс окликнул нас с террасы и сказал, что приехала Эстер и хочет меня видеть. Миссис Хаворт положила ладонь на мою руку и спросила: «Вы идете туда?» – «Конечно, – ответил я. – Давайте пойдем». И тогда… тогда…

– Что?

– Это может показаться диким, но миссис Хаворт произнесла: «Лучше бы вам не ходить туда…» – Дик помолчал. – Она здорово напугала меня. Даже очень. Я ведь потому и рассказал тебе о своем сне… Потому что, понимаешь, произнесла она это так же тихо, как та, другая, будто знала что-то обо мне, чего не знал я. То не были слова хорошенькой женщины, которой хотелось бы остаться со мной в саду. Она сказала это просто, очень печальным и добрым голосом. Как будто знала о каких-то последствиях… Наверное, я поступил невежливо, но я повернулся и почти бегом бросился к дому. Как будто там ждало спасение. Тогда я понял, что с самого начала боялся ее. И как же я был рад увидеть старину Лоэса! И Эстер рядом с ним!.. – Дик с минуту помолчал, а потом торопливо пробормотал: – Как только я увидел ее, все стало ясно. Я влюбился.

Макферлейн мгновенно представил Эстер Лоэс. Однажды он слышал, как о ней сказали: «Шесть футов и дюйм библейских совершенств». – «Точно сказано», – подумал он, вспоминая ее необычный рост в сочетании со стройностью, мраморную белизну лица, изящный с горбинкой нос, черный блеск волос и глаз. Неудивительно, что Дикки, с его мальчишеским простодушием, был сражен. Сердце самого Макферлейна ни разу не зачастило при виде Эстер, хотя он и признавал все великолепие ее красоты.

– А затем, – продолжал Дик, – мы обручились.

– Как, сразу?

– Ну, примерно через неделю. И еще две недели понадобилось, чтобы она поняла, насколько ей все это не нужно… – Он горько усмехнулся. – Итак, наступил последний вечер перед моим возвращением на корабль. Я шел из деревни через лес и тут увидел ее, миссис Хаворт то есть. В красном шотландском берете – знаешь, я прямо-таки подпрыгнул! Я ведь рассказывал тебе о своем сне, так что ты поймешь… Некоторое время мы шли рядом. Мы не сказали ни слова, которого нельзя было бы повторить при Эстер, понимаешь?

– Да? – Макферлейн с интересом взглянул на друга. Странно, к чему люди рассказывают о вещах, в которых сами до конца не разобрались!

– И когда я направился обратно к дому Эстер, миссис Хаворт остановила меня. Она сказала: «Совсем скоро вы будете там. Лучше бы вам не спешить так…» Вот теперь я уже знал, что меня ждет нечто ужасное, и… как только я вошел, Эстер встретила меня и сказала, что она передумала, ей действительно все это ни к чему…

Макферлейн сочувственно хмыкнул.

– Ну и что же миссис Хаворт? – спросил он.

– Больше я ее не видел… До сегодняшнего вечера…

– Сегодняшнего?

– Да, на приеме в клинике. Они осматривали мою ногу, поврежденную во время несчастного случая с торпедой. Она немного беспокоила меня в последнее время. Старина доктор посоветовал мне сделать операцию – совсем пустяковую. А когда я выходил, то столкнулся с девушкой в красной кофточке поверх халата, которая сказала: «Лучше бы вам не соглашаться на операцию…» И тогда я увидел, что это миссис Хаворт. Она прошла так быстро, что я не успел остановить ее. Я расспрашивал о миссис Хаворт у другой сестры. Но она ответила, что с такой фамилией у них никто не работает… Странно…

– А ты уверен, что это была она?

– О да, понимаешь, она так красива… – Он помолчал и добавил: – Конечно, я пойду на операцию, но… но если я вдруг вытяну не ту карту…

– Что за ерунда!

– Конечно, чушь. Но все же я рад, что рассказал тебе обо всей этой цыганщине… Знаешь, есть в ней еще что-то, если бы я только мог вспомнить…


Макферлейн поднимался по крутой, заросшей вереском дороге. Он повернул к воротам дома, стоявшего почти на вершине холма. Крепко стиснув зубы, он нажал на кнопку звонка.

– Миссис Хаворт дома?

– Да, сэр, я доложу.

Служанка оставила его в длинной, узкой комнате, выходящей окнами на вересковую пустошь. Макферлейн слегка нахмурился. Не свалял ли он дурака, появившись здесь?

Тут он вздрогнул. Где-то над головой запел низкий женский голос:

Цыганка, цыганка

Живет на болоте…

Голос оборвался. Сердце Макферлейна учащенно забилось. Дверь отворилась.

Необычная, скандинавского типа красота миссис Хаворт поразила его. Несмотря на описание Дика, он представлял ее черноволосой цыганкой… Внезапно вспомнился тот особый тон Дика, когда он сказал: «Понимаешь, она так красива…»

Идеальная, безукоризненная красота – редкость, и именно такой бесспорной красотой обладала Элистер Хаворт. Стараясь взять себя в руки, он обратился к ней:

– Боюсь, вы меня совсем не знаете. Ваш адрес я взял у Лоэсов. Я – друг Дикки Карпентера.

Минуту-другую она пристально глядела на него. Затем сказала:

– Я собиралась прогуляться вверх к болоту. Не пройдетесь со мной?

Она отворила стеклянную дверь и вышла прямо на склон холма. Он последовал за ней. Здесь, в плетеном кресле, сидел, покуривая, неуклюжего и простоватого вида человек.

– Мой муж! Морис, мы хотим прогуляться к болоту. А потом мистер Макферлейн пообедает с нами. Вы не против, мистер Макферлейн?

– Благодарю вас.

Он поднимался вслед за ее легкой фигурой по холму и думал: «О боже, ну как она могла выйти замуж за такого?» Элистер направилась к груде камней.

– Давайте присядем. И вы расскажете мне все, что хотели.

– А вы знаете о чем?

– У меня предчувствие плохого. Это ведь что-то плохое, да? Что-нибудь о Дике?

– Он перенес небольшую операцию – в целом удачную. Но, видно, у него было слабое сердце. Он умер под наркозом.

Что он ожидал увидеть на ее лице, он и сам толком не знал, но только не этот взгляд, полный отчаянной бесконечной усталости. Он услышал, как она прошептала: «Опять ждать, долго, так долго…»

Она взглянула на него:

– Да, а что вы хотели сказать?

– Только это. Кто-то предостерегал его от операции, какая-то медсестра. Он думал, то были вы. Это правда?

Она покачала головой:

– Нет, то была не я. Но у меня кузина – медсестра. При плохом освещении нас даже можно спутать. Наверное, так все и было. – Она снова взглянула на него. – Но это совсем не важно, так ведь? – Вдруг глаза ее широко раскрылись. Она глубоко вздохнула. – Ах, – сказала она, – ах как странно! Вы не понимаете…

Макферлейн был озадачен. Она продолжала глядеть на него.

– Я думала, вы поняли… Вы должны были… И выглядите так, будто тоже обладаете этим…

– Чем – этим?

– Даром, проклятием… назовите как угодно. Я верю, что вы можете тоже… Посмотрите внимательно вот на это углубление в камне. Ни о чем не думайте, просто смотрите… Ага! – Она заметила, что он чуть вздрогнул. – Ну, видели что-нибудь?

– Должно быть, воображение. На миг мне показалось, что камень наполнился кровью.

Она кивнула:

– Я знала, что вы увидите. На этом самом месте в старину солнцепоклонники приносили жертвы. И я знала об этом до того, как мне рассказали. Временами я понимаю даже, что именно они тогда ощущали, так, как будто я там была сама… И подхожу я к этому месту с таким чувством, словно возвращаюсь в свой дом… В общем-то, вполне объяснимо, что я обладаю даром. Я из семейства Фергюссон. В нашей семье есть то, что называют ясновидением. И моя мать была медиумом, пока не вышла замуж. Ее звали Кристина. Она довольно известна.

– Под словом «дар» вы понимаете способность предвидеть?

– Ну да, видеть прошлое или будущее, все равно. Например, я поняла, что вы удивлены, почему я замужем за Морисом. О да, вы удивились! Но это просто: я всегда чувствовала, что над ним тяготеет злой рок. Мне хотелось спасти его… Это чувство присуще женщинам. С моим даром я могла бы предотвратить… если кто-то вообще может… Я не сумела помочь Дикки… Но Дикки и не смог бы понять… Он испугался. Он был слишком молод.

– Двадцать два.

– А мне тридцать. Но не в этом дело. Близкие души могут быть разделены многим – всеми тремя измерениями пространства… Но быть разделенными во времени – вот самое плохое… – Она замолчала, глубоко задумавшись.

Низкий звук гонга, доносившийся из дома, позвал их. За обедом Макферлейн наблюдал за Морисом Хавортом. Несомненно, тот безумно любил свою жену. В его глазах была безоговорочная собачья преданность. Макферлейн отметил и ее нежное, почти материнское отношение к мужу. После обеда он поднялся.

– Я думаю остановиться внизу, в гостинице, на денек-другой. Вы позволите мне еще раз навестить вас? Может быть, завтра?

– Да, конечно, только…

– Что?

Она быстро провела рукой по глазам:

– Я не знаю… Мне вдруг подумалось, что мы не встретимся больше… Вот и все… Прощайте.

Он медленно спускался по дороге. Вопреки собственному разуму, он чувствовал, будто холодная рука медленно сжимает его сердце. Конечно, в ее словах не было ничего такого… но все же…

Автомобиль выскочил из-за угла неожиданно. Макферлейн успел прижаться к изгороди… и очень вовремя. Внезапная бледность покрыла его лицо.

– О господи, мои нервы ни к черту! – пробормотал Макферлейн, проснувшись на следующее утро.

Он спокойно припомнил все происшествия минувшего вечера. Автомобиль, спуск к гостинице, неожиданный туман, из-за которого он чуть не потерял дорогу, сознавая, что опасное болото совсем рядом. Потом угольное ведерко, упавшее с окна, и тяжелый запах гари ночью от тлеющего на ковре уголька. Ничего особенного! Вовсе ничего особенного, если бы не ее слова и не эта глубокая непонятная внутренняя убежденность, что она знала…

С внезапной энергией он отбросил одеяло. Прежде всего ему надо пойти и увидеть ее! И он избавится от наваждения! Избавится… если… пойдет. Господи, ну что за глупость!

Он едва притронулся к завтраку. И в десять утра уже поднимался по дороге. В десять тридцать его рука нажимала кнопку звонка. Теперь, и только теперь, он позволил себе вздохнуть с облегчением.

– Миссис Хаворт дома?

Дверь ему открыла все та же пожилая женщина. Неузнаваемым было только ее лицо, изменившееся от горя лицо.

– Ах, сэр! Ах, сэр, вы разве не слышали?!

– Не слышал чего?

– Миссис Элистер, наша козочка… Это все тоник. Каждый раз на ночь она пила его. Бедный капитан вне себя от горя, он чуть не сошел с ума. Он перепутал бутылки на полке в темноте… Они послали за доктором, но было поздно…

И Макферлейн тут же вспомнил слова: «Я всегда чувствовала, что над ним тяготеет злой рок. Мне хотелось спасти его… если кто-то вообще может…» Да, но разве можно обмануть судьбу! Странная ирония – трагедия пришла оттуда, откуда, казалось, ждали спасения…

Старая служанка продолжала:

– Моя милая козочка! Такая добрая и ласковая, и вечно она за все переживала. Не могла спокойно видеть, что кто-то страдает. – Потом помолчала и добавила: – Вы подниметесь наверх взглянуть на нее, сэр? По тому, как она говорила, я поняла, что вы давно ее знаете… Она сказала, очень давно…

Макферлейн поднялся вслед за женщиной по лестнице и прошел через гостиную, где еще вчера раздавался поющий голос, в другую комнату с цветными верхними стеклами в окнах. Красный отсвет витража падал на голову лежащей… Цыганка с красным платком на голове… «Чушь какая, опять разыгрались нервы!» Он долго смотрел на Элистер Хаворт, в последний раз.


– Сэр, вас спрашивает какая-то леди.

– Что? – Макферлейн отрешенно взглянул на хозяйку гостиницы. – О, простите, миссис Роуз, мне почудились призраки.

– Только почудились, сэр? Я знаю, на болоте с наступлением сумерек можно увидеть диковинные вещи. Там и дама в белом, и чертов кузнец, и моряк с цыганкой…

– Как вы сказали? Моряк с цыганкой?

– Так говорят, сэр. Эту историю рассказывали еще в дни моей юности. Они любили друг друга много лет назад… Но уже давненько их здесь не видели.

– Не видели? Хотелось бы знать, появятся ли они вообще когда-нибудь теперь…

– О боже, о чем вы говорите, сэр! Да, а как же с молодой леди?

– Какой молодой леди?

– Да той, что ждет вас. Она в гостиной. Представилась как мисс Лоэс.

– О!

Рэчел! Его охватило странное чувство мгновенной смены пространства. Будто до этого он глядел в другой мир! Он забыл о Рэчел, Рэчел, принадлежавшей только этой жизни… И снова – эта удивительная смена пространства и возвращение в мир привычных трех измерений.

Он распахнул дверь гостиной. Рэчел с ее честными карими глазами! И внезапно, как это бывает у только что проснувшегося человека, его охватила теплая волна радости, радости реального мира. Он был жив, жив! «Вот она, эта настоящая жизнь! Только одна – эта», – подумал он.

– Рэчел! – произнес Макферлейн и, наклонившись, поцеловал ее в губы.

Лампа

Вне всяких сомнений, это был старый дом. Да и от всей площади, где он расположился, веяло атмосферой величественной старости, что столь присуще городам со своим кафедральным собором. А дом под номером 19 производил впечатление патриарха в окружении своих соседей: его холодная серая громада надменно возвышалась над остальными. Строгий и неприветливый, с отпечатком запустения, характерным для домов, в которых давно никто не жил, он царил над другими жилищами.

В любом другом городе его давно бы назвали заколдованным, но в Вейминстере недолюбливали призраков и с неохотой делали исключения лишь для графских семей. Так что дом 19 никогда не включался в реестр заколдованных домов, и тем не менее год за годом на нем висела табличка: «Сдается внаем или продается».

Миссис Ланкастер с одобрением оглядела дом, когда подъехала к нему с говорливым агентом по недвижимости, который в веселом настроении предвкушал, что наконец-то избавится от № 19 в своем списке. Он вставил ключ в замок, не переставая превозносить достоинства товара.

– Давно ли дом пустует? – довольно бесцеремонно прервала поток красноречия миссис Ланкастер.

Мистер Рэддиш (из фирмы «Рэддиш и Фоплоу») несколько сконфузился.

– Э… а… некоторое время, – пробормотал он смущенно.

– Я так и думала, – сухо проронила миссис Ланкастер.

Тускло освещенный холл встретил их зловещим холодом. Более впечатлительную женщину охватила бы дрожь, но только не ее, практичную и невозмутимую. Она была высокой, с темно-каштановыми волосами, едва тронутыми сединой, и с холодными голубыми глазами.

Она обошла весь дом, от чердака до подвала, время от времени задавая вполне уместные вопросы. Осмотрев весь дом, она вернулась в одну из комнат, расположенных в фасадной части, из которой хорошо просматривалась вся площадь, и без обиняков, пристально глядя на агента, спросила:

– Так что же все-таки с этим домом?

Мистер Рэддиш был застигнут врасплох.

– Разумеется, дом без мебели всегда выглядит несколько мрачновато, – промямлил он.

– Чепуха, – парировала миссис Ланкастер. – Арендная плата за такой особняк смехотворно низкая, почти никакая. Должна же быть какая-то причина для этого. Возможно, здесь обитают привидения?

Мистер Рэддиш нервно дернулся, но промолчал.

Миссис Ланкастер пытливо на него посмотрела и спустя некоторое время снова заговорила.

– Конечно, все это чепуха, я не верю в привидения или что-нибудь такого рода, и меня лично это не удержит от покупки дома; но слуги, к сожалению, легковерны и легко пугаются. И уж будьте добры сказать мне прямо: призрак какого существа предположительно появляется в этом доме.

– Я… э… и в самом деле не знаю, – заикаясь, пролепетал риелтор.

– А я уверена – вы знаете, – тихо проговорила леди. – Я не могу снимать дом, ничего о нем не зная. Что здесь произошло? Убийство?

– Нет, нет! – вскричал мистер Рэддиш, шокированный мыслью о столь чуждом этой респектабельной площади. – Это… это просто ребенок.

– Ребенок?

– Да. И я не слишком хорошо знаю эту историю, – продолжил он неохотно. – Разумеется, существуют различные версии, но я больше доверяю той, согласно которой лет тридцать назад дом арендовал некий человек по имени Уильямс. О нем ничего не известно; он не держал прислуги, у него не было друзей, он редко днем покидал дом. У него был ребенок, маленький мальчик. Примерно через два месяца он отправился в Лондон и едва унес оттуда ноги, поскольку оказалось, что его разыскивает полиция, за что именно – мне неизвестно. Однако, видимо, дело было серьезным, что он по дороге предпочел застрелиться, чем сдаться на милость властей. А между тем ребенок жил здесь, в доме, совсем один. У него было немного еды, и он день за днем ожидал возвращения отца. К несчастью, ему было внушено, что он ни при каких обстоятельствах не должен покидать дом или разговаривать с посторонними людьми. Он был слабым, болезненным, маленьким существом и даже помыслить не мог нарушить запрет. По ночам соседи, не знавшие, что отца нет в доме, часто слышали его рыдания, вызванные ужасным одиночеством и заброшенностью в пустом доме.

Мистер Рэддиш сделал паузу.

– И… э… ребенок умер от голода, – закончил он таким тоном, будто сообщил, что начинается дождь.

– И призрак ребенка появляется в доме? – спросила миссис Ланкастер.

– Из этого ничего не следует, – поспешил разуверить ее мистер Рэддиш. – Никто ничего не видел, но люди говорят, и это смешно, конечно, будто они слышали плач ребенка. Вот и все. Понимаете?

Миссис Ланкастер двинулась к выходу.

– Мне очень нравится этот дом, – проговорила она. – За такую цену я ничего лучшего не получу. Я должна все обдумать и потом вам сообщу.


– Он действительно выглядит очаровательным, правда, папа?

Миссис Ланкастер с явным удовольствием обозревала свои новые владения. Веселые коврики, хорошо отполированная мебель, множество безделушек совершенно преобразили еще недавно столь мрачные помещения дома № 19.

Она обращалась к худощавому слегка сутулому старику с покатыми плечами и утонченным, отрешенным лицом. Мистер Уинберн не походил на свою дочь; действительно, трудно было вообразить большую противоположность, чем ее твердый практицизм и его мечтательная отрешенность.

– Да, – ответил он с улыбкой, – никто бы и не предположил, что дом заколдован.

– Папа! Не говори чепухи. Для нашего первого дня достаточно.

Мистер Уинберн улыбнулся:

– Ладно, дорогая моя, договоримся с тобой, что привидений не существует.

– И, пожалуйста, – продолжила миссис Ланкастер, – ни слова об этом при Джеффе, он такой впечатлительный.

Речь шла о маленьком мальчике миссис Ланкастер. Их семейство состояло из мистера Уинберна, его овдовевшей дочери и Джеффри.

Начавшийся дождь застучал по стеклам: кап-кап, шлеп-шлеп.

– Послушай-ка, – проговорил мистер Уинберн, – не похоже ли это на топот маленьких ножек…

– Это больше похоже на дождь, – улыбнулась миссис Ланкастер.

– Но это… это шаги, – воскликнул отец, наклонившись, чтобы лучше слышать.

Миссис Ланкастер открыто расхохоталась.

Мистер Уинберн вынужденно рассмеялся тоже. Они пили чай в холле, и он сидел спиной к лестнице. Но теперь он развернул свой стул, чтобы быть к ней лицом.

Маленький Джеффри как раз спускался по лестнице, медленно и как-то печально, с детским благоговением перед этим странным местом. Ступеньки лестницы из полированного дуба не были покрыты ковром. Мальчик подошел и стал рядом с матерью. Мистер Уинберн сделал легкое движение. Когда ребенок пересекал холл, старик отчетливо услышал звук маленьких ножек на лестнице, как будто кто-то догонял Джеффри. При этом шел, как бы с трудом передвигая ноги. Мистер Уинберн недоверчиво передернул плечами. «Просто дождь, конечно же дождь», – подумал он.

– Я вижу бисквиты, – заметил Джефф восхищенно, принюхиваясь к аромату, исходившему от привлекшего его объекта.

Мать поспешила придвинуть к нему тарелочку.

– Ну, сыночек, как тебе нравится наш новый дом? – спросила она.

– Махина, – ответил Джеффри с набитым ртом. – Фунты, фунты и еще фунты. Всего много. – После последнего утверждения, которое, очевидно, было исполнено глубокого смысла, он погрузился в молчание, озабоченный лишь тем, чтобы поскорее умять кексы. Проглотив последний кусок, он вдруг разразился речью.

– Ой, мамочка, Джейн сказала, что здесь есть чердак. Можно мне туда забраться прямо сейчас и осмотреть его? Там может находиться потайная дверь, правда, Джейн говорит, что ее нет, но я думаю, что должна быть, и там должны быть трубы, трубы с водой (с лицом, полным экстаза), и можно я поиграю с ними, и еще – посмотрю бойлер?

Он произнес последнее слово так протяжно, с таким очевидным восторгом, что его дедушка почувствовал легкий стыд от того, что бесподобные, полные очарования детские впечатления воскресили в его памяти лишь картину труб с горячей водой, которая вовсе не была горячей, и бесчисленное количество счетов от водопроводчика.

– Мы осмотрим чердак завтра, дорогой, – сказала миссис Ланкастер. – А сейчас предлагаю сходить за кубиками и построить из них замечательный дом или паровоз.

– Не хочу строить ом.

– Дом.

– Ни дом, ни паровоз, ни что-нибудь еще.

– Построй бойлер, паровой котел, – поддалась мать.

Джеффри просиял:

– С трубами?

– Да, с множеством труб.

Счастливый Джеффри убежал за своими кубиками.

Дождь все еще шел. Мистер Уинберн вслушивался. Да, должно быть, это был всего лишь дождь, но звуки стучавших капель так походили на легкие шаги.

Странный сон приснился ему этой ночью.

Ему снилось, что он гулял по городу, большому городу, как ему показалось. Но это был город детей; ни одного взрослого на улицах, никого, кроме детей, толпы детей. Во сне они все бросились к нему со странным криком: «Ты привел его?» И он понял, что они имели в виду, и в ответ печально покачал головой. И когда дети увидели это, они с горькими рыданиями разбежались.

Город и дети постепенно рассеялись, он проснулся, ощутил себя в постели, но плач детей все еще звучал у него в ушах. Хотя он совсем стряхнул с себя сон, он все же продолжал слышать рыдания. Он вспомнил, что Джеффри спал этажом ниже, а детский плач доносился сверху. Он сел, чиркнул спичкой. И все звуки прекратились.


Мистер Уинберн не рассказывал дочери о своем сне и о том, что за ним последовало. Что это не было плодом его воображения, он был убежден. И действительно, вскоре, уже днем, он снова услышал плач. В камине завывал ветер, но это был совсем другой звук, ошибиться невозможно: жалобный, тонкий, разрывающий сердце детский плач.

Он обнаружил, что не он один слышал эти звуки. Случайно он подслушал, как горничная говорила кухарке: «Не ожидала я от няньки, что она может так обращаться с мистером Джеффри, что доведет его до слез. Этим утром я слышала, как он рыдал, даже сердце защемило». Джеффри явился к завтраку, а потом и к ланчу без признаков грусти: сияющий и счастливый; и мистер Уинберн теперь знал, что не Джефф, а другой ребенок плакал, и это его шаркающие шаги он слышал уже не один раз.

Лишь миссис Ланкастер ничего никогда не слышала. Ее уши не в состоянии были улавливать звуки из иного мира.

Однако она также испытала потрясение.

– Мамочка, – произнес Джефф жалобно. – Мне хочется, чтобы ты мне позволила играть с тем маленьким мальчиком.

Миссис Ланкастер оторвала глаза от своего письменного стола и улыбнулась:

– С каким маленьким мальчиком, дорогой?

– Я не знаю, как его зовут. Он был на чердаке, сидел на полу и плакал, и, когда меня увидел, убежал. По-моему, он застеснялся, – Джефф слегка усмехнулся, – совсем как маленький, и потом, когда я ушел в детскую, я увидел, что он стоит у двери и наблюдает, как я строю, и выглядел он ужасно одиноким и как будто очень хотел играть со мной. Я сказал: «Подходи, будем строить паровоз», но он ничего не ответил, только смотрел так, будто увидел целую кучу шоколадок, а мама не разрешила к ним прикасаться. – Джефф вздохнул, печальные личные воспоминания подобного рода, очевидно, всколыхнулись в нем. – Но когда я спросил Джейн, что это за мальчик, и сказал, что хочу с ним играть, она сказала, что в доме нет маленького мальчика и нечего рассказывать глупые сказки. Я больше не люблю Джейн.

Миссис Ланкастер поднялась.

– Джейн права. Здесь нет никакого маленького мальчика.

– Но я видел его. О, мамочка! Позволь мне играть с ним, он такой одинокий и несчастный. Я хочу помочь ему, сделать что-то, чтобы ему стало лучше.

Миссис Ланкастер собиралась что-то сказать, но ее отец покачал головой.

– Джефф, – произнес он очень мягко, – этот бедный мальчик одинок, и, может быть, ты способен что-то сделать для него, но ты должен сам придумать – что именно. Вот тебе вроде загадки. Понял?

– Потому что я уже большой мальчик и могу придумать самостоятельно?

– Да, потому что ты большой мальчик.

Как только сын вышел из комнаты, миссис Ланкастер нетерпеливо повернулась к своему отцу.

– Папа, это же абсурд. Поощрять мальчика верить в дикие россказни прислуги!

– Никто из слуг не рассказывал мальчику ничего подобного, – возразил мягко старик. – Он видел, что я слышал, а мог бы и увидеть, если бы был в его возрасте.

– Но это же такая чушь! Почему я не вижу и не слышу ничего такого?

Мистер Уинберн улыбнулся чуть загадочной усталой улыбкой и не ответил.

– Почему? – повторила дочь. – Почему ты заверил, что он может помочь этому… существу? Все это невообразимо, невозможно.

Старик бросил на нее задумчивый взгляд.

– Почему – нет? – проговорил он. – Помнишь ли ты эти слова:

Какая лампа дарит свет

Тем детям, что бредут во тьме?

«Слепая вера», – небеса в ответ.

У Джеффри есть он – слепая вера. Все дети наделены ею. Когда мы становимся старше, мы теряем ее – просто отбрасываем за ненадобностью. Порой, когда мы становимся довольно старыми, легкие отблески этой веры возвращаются к нам, но самым ярким светом лампа горит для нас в детстве. Вот почему, по-моему, Джеффри вполне может кому-то помочь.

– Ничего не понимаю, – растерянно пробормотала миссис Ланкастер.

– Я сам больше ничего не могу сделать. Тот… тот… ребенок в опасности и хочет, чтобы его освободили. Но как? Я не знаю, но ужасно думать об этом, и страдания этого ребенка разрывают сердце.


Спустя месяц после этого разговора Джеффри тяжело заболел. Восточный ветер был суровым, а мальчик не отличался крепким здоровьем. Доктор покачал головой и сообщил, что дело серьезное. С мистером Уинберном он был более откровенным и сказал, что дело совсем безнадежное. «Ребенок не поправится ни при каких обстоятельствах, – добавил он. – У него слишком запущенная болезнь легких».

Именно ухаживая за Джеффом, миссис Ланкастер обнаружила, что другой ребенок существовал. Сначала рыдания казались неотъемлемой частью ветра, но постепенно они начали выделяться, обрели определенность. Ошибиться было нельзя. Наконец она услышала их в момент полного затишья: ребенок рыдал – печально, безнадежно, разрывая сердце.

Джеффу становилось все хуже, и в бреду он снова и снова разговаривал с «маленьким мальчиком».

– Я хочу помочь ему освободиться, я сделаю это! – выкрикивал он.

Вслед за бредом наступила полная апатия, он забылся тяжелым сном. Джеффри лежал очень тихо, едва дыша, погруженный в забытье. Сделать ничего было нельзя, оставалось ждать и наблюдать.

Внезапно мальчик встрепенулся. Его глаза открылись. Он смотрел мимо матери на распахнутую дверь. Он попытался заговорить, и мать склонилась к его губам, чтобы слышать шелестящие слова.

– Все хорошо, я иду, – прошептал он и снова погрузился в забытье.

Внезапный ужас овладел матерью, она пересекла комнату, идя к отцу. Где-то неподалеку засмеялся другой мальчик. Радостно, звонко, ликующе, и серебристым эхом смех пронесся по комнате.

– Мне страшно, мне страшно, – стонала мать.

Старик покровительственно обнял ее за плечи. Внезапный порыв ветра заставил их вздрогнуть, и тут же снова, как прежде, наступила тишина.

Смех прекратился, но теперь они услышали новый звук, сначала еле уловимый, но постепенно все нарастающий, становящийся громким, так что они смогли различить его: шаги – легкие, мягкие шаги.

Топ-топ, шлеп-шлеп, топ-топ, шлеп-шлеп, они бежали – эти хорошо знакомые маленькие ножки. И тут – ошибиться невозможно – другие шаги присоединились к ним, быстрые и легкие.

Дружно они спешили к двери, туда, туда, за дверь, дружно, дружно, топ-топ, шлеп-шлеп, неслись невидимые ножки маленьких детей.

Миссис Ланкастер смотрела широко открытыми глазами на отца.

– Там их двое, двое!

Ее лицо стало серым от страха, она повернулась к кроватке в углу, но отец мягко ее придержал и усадил на место.

– Там, – сказал он просто.

Топ-топ, шлеп-шлеп – все легче и легче.

И потом – тишина.

Я приду за тобой, Мэри!

– Любой ценой избегайте волнений и неприятностей! – Доктор Мейнелл произнес эти слова спокойным и бодрым тоном.

Последняя фраза врача, вместо того чтобы успокоить госпожу Хартер, вызвала у нее еще большую тревогу.

– У вас слабое сердце, – добавил доктор скороговоркой, – но ничего серьезного, уверяю вас. Все же… неплохо было бы соорудить лифт. Как вы смотрите на это?

Лицо госпожи Хартер выразило беспокойство.

– Лифт, хм… – повторил доктор Мейнелл, безуспешно пытаясь придумать что-нибудь успокоительное. – Это даст вам возможность избежать лишнего напряжения. Обязательна ежедневная прогулка – при условии хорошей погоды, конечно, – но избегайте подъемов. И самое главное, побольше отвлекающих ваш ум занятий. Ни в коем случае не концентрируйте внимания на своем здоровье.

Племяннику старой дамы, Чарлзу Риджуэю, доктор дал более точные указания.

– Не поймите меня превратно, – сказал он, – ваша тетушка, возможно, проживет еще много лет, однако внезапное потрясение и перенапряжение могут свести ее в могилу. Она должна вести спокойный образ жизни, но вместе с тем и не скучать. Надо поддерживать в ней бодрое расположение духа и всячески отвлекать ее мысли от болезни.

Чарлз был одним из тех молодых людей, которые считали, что удача не приходит сама – надо ей помогать.

В тот же вечер он предложил тетушке установить радиоприемник. Госпожа Хартер, расстроенная необходимостью соорудить лифт, не поддержала его предложения. Чарлз настаивал.

– Я не большая поклонница всех этих новомодных затей, – сказала госпожа Хартер жалобным голосом. – Эти электрические волны… Они могут повредить мне.

Чарлз тоном превосходства, не лишенным, однако, добродушных ноток, попытался доказать ей всю несуразность этого предположения.

Госпожа Хартер, чьи познания в области радио были довольно смутными, но обладавшая чрезвычайным упорством в отстаивании своего мнения, была непреклонна.

– Ах это электричество… Ты можешь говорить что угодно, но на некоторых оно очень плохо действует… У меня всегда перед грозой ужасная головная боль.

Чарлз был покладистым молодым человеком, но и достаточно настойчивым.

– Дорогая тетя Мэри, разрешите мне объяснить вам все, что касается этого вопроса.

Будучи в какой-то степени специалистом в этой области, он произнес настоящую лекцию о радио. С большим воодушевлением он говорил об электронных лампах высокого напряжения и об электронных лампах низкого напряжения, о высокой частоте и о низкой частоте, об усилителях и конденсаторах…

Потонув в потоке слов, которых она не понимала, госпожа Хартер капитулировала.

– Ну конечно, Чарлз, если ты считаешь нужным…

– Дорогая тетя Мэри! – воскликнул Чарлз с энтузиазмом. – Это как раз то, что вам необходимо, – радио не даст вам скучать и думать о болезни.

Лифт, прописанный доктором Мейнеллом, вскоре был установлен. Но присутствие рабочих, монтировавших его, чуть не свело ее в могилу, так как у госпожи Хартер, как у многих старых женщин, было укоренившееся предубеждение против посторонних людей в доме. Она всех до одного подозревала в неблаговидных намерениях относительно ее столового серебра.

Вскоре после лифта был установлен радиоприемник, и госпожа Хартер осталась наедине с ненавистным ей предметом – большим неуклюжим ящиком, утыканным ручками и кнопками.

Чарлзу пришлось пустить в ход все свое вдохновение, чтобы примирить госпожу Хартер с приемником. Зато он был в своей стихии – бесконечно вертел ручки и красноречиво разглагольствовал.

Терпеливо и вежливо госпожа Хартер выслушивала своего племянника, но в глубине души оставалась при своем мнении, что все эти новомодные затеи – абсолютная чушь.

– Послушайте, тетя Мэри, это Берлин! Разве не великолепно?! Вы хорошо слышите голос диктора?

– Я ничего не слышу, кроме ужасного треска и гула.

Чарлз продолжал вертеть ручки.

– Брюссель! – восторженно объявлял он.

– Неужели? – В голосе госпожи Хартер прозвучал намек на пробудившийся интерес.

Чарлз снова повернул ручку. Раздался невероятный рев и свист.

– А сейчас мне кажется, что мы попали в приют, – промолвила госпожа Хартер, которая не была лишена чувства юмора.

– Ха-ха! А вы шутница, тетя Мэри! Очень удачная шутка!

Госпожа Хартер не могла удержаться от улыбки. Она любила Чарлза. В течение нескольких лет с ней жила ее племянница, Мириам Хартер. Она собиралась сделать девушку своей наследницей. Но Мириам не оправдала ее надежд. Она была нетерпелива, явно тяготилась обществом тетки и постоянно куда-то уходила – «где-то шлялась», по образному выражению госпожи Хартер. В конце концов Мириам познакомилась с одним молодым человеком, в отношении которого ее тетя была настроена резко отрицательно. Госпожа Хартер отослала Мириам к матери с краткой запиской, как будто она была товаром, взятым на пробу. Мириам вышла замуж за того молодого человека, а госпожа Хартер стала посылать ей коробочки для носовых платков и салфеточки под графины на рождественские праздники.

Увидев, что племянница не оправдывает ее чаяний, госпожа Хартер обратила свой взор на племянника. Чарлз с самого начала оказался явной удачей. Он был неизменно любезен и почтителен с тетей, выслушивал воспоминания о ее молодости с таким видом, будто никогда не слышал ничего более интересного. В этом отношении Чарлз нисколько не походил на Мириам, которой до смерти надоели эти рассказы, чего она и не скрывала. Чарлзу никогда ничего не приедалось, он был постоянно весел, в хорошем настроении и по нескольку раз в день заявлял своей тете, что она замечательная старушка.

Полностью удовлетворенная новым приобретением, госпожа Хартер сообщила своему поверенному о желании составить другое завещание. Завещание было составлено, прислано ей и подписано ею.

И теперь, даже в вопросе о радиоприемнике, Чарлз вскоре доказал, что заслуживает всяческих похвал.

Вначале враждебно настроенная, госпожа Хартер стала затем терпимо относиться к этому мероприятию, а под конец пришла от него в восторг. Особенно она наслаждалась приемником в те вечера, когда Чарлза не было дома. Удобно устроившись в кресле, она любила слушать передачи симфонического концерта или лекции. В эти минуты госпожа Хартер чувствовала себя довольной и счастливой.

Первое сверхъестественное событие произошло спустя три месяца. Чарлза не было дома. Он играл с друзьями в бридж.

В этот вечер исполнялся концерт, составленный из баллад. Во время концерта случилась странная вещь – музыка и пение внезапно прекратились, некоторое время продолжался шум и треск, затем все стихло. Наступило молчание, которое вскоре было нарушено едва уловимым жужжащим звуком. Вдруг совершенно отчетливо и ясно заговорил мужской голос с легким ирландским акцентом:

– Мэри… Ты слышишь меня, Мэри? Говорит Патрик… Я скоро приду за тобой. Ты будешь готова, не правда ли, Мэри?…

И снова, почти сразу, звуки музыки заполнили комнату.

Госпожа Хартер сидела неподвижно, крепко вцепившись руками в подлокотники кресла. Приснилось ей, что ли? Голос Патрика! К ней обращался Патрик! В этой самой комнате! Нет, это, вероятно, был сон, а может быть, и галлюцинация. Скорее всего, она просто заснула. Чего только не приснится! Голос покойного мужа разговаривал с ней по эфиру. Это ее немного испугало. Что он ей говорил?

«Я скоро приду за тобой… Ты будешь готова, не правда ли, Мэри?…»

«Это предупреждение, – подумала госпожа Хартер, медленно и с трудом поднимаясь со своего кресла. – Сколько денег потрачено зря на лифт!»

Она никому не рассказала об этом происшествии, но в последующие дни ходила озабоченная и задумчивая.

Через некоторое время это повторилось. Снова госпожа Хартер была одна в комнате. Радио, которое передавало оркестровые миниатюры, так же внезапно замерло. Наступила тишина, ощущение большого расстояния, и наконец голос Патрика. Он звучал не так, как при жизни: был какой-то далекий, со странным неземным тембром.

– Мэри, с тобой говорит Патрик… Я приду за тобой… Теперь уже очень скоро…

Затем послышался треск, гул и снова зазвучали оркестровые миниатюры.

Госпожа Хартер взглянула на часы. Нет, на этот раз она не спала. Она слышала голос Патрика наяву и была абсолютно уверена, что это не галлюцинация. Госпожа Хартер попыталась, довольно сумбурно, продумать все, что объяснял ей Чарлз по поводу теории радиоволн.

Возможно ли, чтобы Патрик действительно разговаривал с ней? Возможно ли, чтобы до нее, через огромное пространство, донесся подлинный голос Патрика? На приемнике не хватало длинных волн или чего-то в этом роде. Она вспомнила, что Чарлз говорил о каких-то «пробелах в шкале». Возможно, что именно из-за недостающих волн и происходят эти так называемые психологические явления? В этом предположении нет ничего абсурдного. Патрик воспользовался достижениями современной науки, чтобы предупредить ее о том, что скоро должно произойти.

Госпожа Хартер позвала свою горничную Элизабет – высокую, мрачную женщину лет шестидесяти.

– Элизабет, ты помнишь, что я тебе говорила? Левый верхний ящик моего бюро. Там все приготовлено.

– Для чего приготовлено, мадам?

– Для моих похорон, – фыркнула госпожа Хартер. – Ты очень хорошо понимаешь, что я хочу сказать. Ты сама помогала мне укладывать эти вещи.

Лицо Элизабет стало подергиваться.

– О мадам, – запричитала она, – не надо думать об этом. Я надеялась, что вам уже намного лучше!

– Раньше или позже мы все должны умереть. Мне уже за семьдесят, Элизабет. Ну, ну, перестань хныкать или, если тебе уж так хочется, плачь в другом месте.

Элизабет вышла, продолжая всхлипывать. Госпожа Хартер с большой любовью посмотрела ей вслед:

– Глупая старуха, но очень предана мне. Кстати, сколько я ей завещала? Сто фунтов или только пятьдесят? Надо оставить ей сто фунтов.

Этот вопрос так встревожил госпожу Хартер, что на следующий день она поручила своему адвокату прислать ей завещание. В тот же день за завтраком Чарлз поразил ее вопросом:

– Между прочим, тетя Мэри, кто этот забавный старый чудак там наверху, в угловой комнате? Я имею в виду фотографию над камином. Этот старый щеголь в шляпе, с бакенбардами?

Госпожа Хартер строго посмотрела на него:

– Это твой дядя Патрик.

– О, тетя Мэри, простите меня, ради бога. Я не хотел вас обидеть.

С достоинством кивнув, госпожа Хартер дала понять, что извинение принято.

Чарлз смущенно продолжал:

– Просто я удивился. Понимаете ли…

Госпожа Хартер резко спросила:

– Ну, что ты хотел сказать?

– Ничего, – поспешно ответил Чарлз. – Я хочу сказать, ничего заслуживающего внимания.

Госпожа Хартер прекратила разговор, но в тот же день, несколько позднее, когда они были вдвоем в комнате, она вернулась к этому вопросу:

– Я бы хотела, чтобы ты объяснил мне, Чарлз, почему ты заговорил о фотографии твоего дяди?

– Я же сказал вам, тетя Мэри, глупая фантазия – ничего больше. Абсолютно нелепая.

– Чарлз, – властно произнесла госпожа Хартер, – я настаиваю, чтобы ты мне все рассказал.

– Ну что ж, моя дорогая тетя, раз вы настаиваете… Мне показалось, что я видел его – человека с фотографии, – когда поднимался по аллее вчера вечером, он выглядывал из крайнего окна. Игра света и тени, надо полагать. Я еще подумал: кто бы это мог быть? Потом Элизабет сказала мне, что в доме не было никого постороннего, никаких гостей. Позже вечером я случайно зашел в угловую комнату и увидел фотографию над камином. Точь-в-точь человек, который выглядывал из окна! Это, конечно, легко объяснить – подсознательное явление! Я, должно быть, заметил эту фотографию раньше, а потом просто сообразил, что увидел это лицо в окне.

– В крайнем окне? – резко спросила госпожа Хартер.

– Да. А что?

– Ничего.

Этот разговор взволновал госпожу Хартер – когда-то там была комната ее мужа.

В тот же вечер Чарлз снова куда-то ушел. Госпожа Хартер сидела у себя в комнате и с лихорадочным нетерпением слушала радио. Если и в третий раз она услышит голос мужа, это, без всякого сомнения, подтвердит, что она действительно находится в контакте с потусторонним миром.

И хотя сердце ее билось учащенно, она нисколько не удивилась, когда передача оборвалась и после обычного интервала она услышала далекий голос с ирландским акцентом:

– Мэри… ты уже готова?… Я приду за тобой в пятницу… В пятницу в половине десятого… Не бойся, это будет совсем безболезненно… Будь готова…

И снова зазвучала музыка.

Несколько минут госпожа Хартер сидела совершенно неподвижно. Лицо ее побледнело, губы сжались и посинели.

Вскоре она поднялась с кресла и пересела к письменному столу. Дрожащей рукой она написала следующие строки:

«Сегодня в девять часов пятнадцать минут я отчетливо слышала голос моего покойного мужа. Он сказал мне, что придет за мной в пятницу в половине десятого. Если я умру в указанный день и час, я хочу, чтобы этот факт стал широко известен как бесспорное доказательство возможности общения с потусторонним миром.

Мэри Хартер».

Перечитав письмо, она вложила его в конверт и написала на нем адрес. Затем позвала Элизабет и отдала ей письмо.

– Элизабет, если я умру в пятницу вечером, отдай эту записку доктору Мейнеллу. Не спорь со мной, – сказала она, увидев, что Элизабет собирается ей возражать. – Ты часто говорила, что веришь в предчувствия. Сейчас у меня тоже предчувствие… Теперь вот что: я оставила тебе по завещанию пятьдесят фунтов. Мне хочется, чтобы ты получила сто фунтов. Если я перед смертью не буду в состоянии пойти сама в банк, об этом позаботится господин Чарлз.

Как и прежде, госпожа Хартер оборвала слезливые возражения своей служанки. Стремясь довести до конца выполнение своего желания, она на другое же утро поговорила с племянником.

– Запомни, Чарлз, если со мной что-нибудь случится, Элизабет должна получить еще пятьдесят фунтов.

– Вы что-то очень мрачны в последние дни, тетя Мэри, – веселым тоном сказал Чарлз. – Что может случиться с вами? По словам доктора Мейнелла, через двадцать пять лет с лишним мы будем праздновать ваше столетие!

Госпожа Хартер нежно улыбнулась племяннику, но ничего не ответила. После минутной паузы она спросила:

– Что ты собираешься делать в пятницу вечером, Чарлз?

Чарлз немного удивился:

– Я приглашен на бридж к Юингам в пятницу, но если вы хотите, чтобы я остался дома…

– Нет, – решительно ответила госпожа Хартер. – Ни в коем случае, Чарлз. Именно в этот вечер я хотела бы остаться одна.

Чарлз с любопытством посмотрел на нее, но госпожа Хартер не нашла нужным давать дополнительные объяснения. Она была женщиной мужественной и чувствовала, что должна одна, без посторонней помощи, справиться с предстоящим испытанием.

В пятницу вечером в доме было необычайно тихо. Госпожа Хартер, как всегда, сидела у камина в кресле. Все ее приготовления были закончены. Утром она пошла в банк, взяла пятьдесят фунтов и вручила их Элизабет, разобрала все свои личные вещи и составила список распоряжений для Чарлза.

Взяв в руки большой конверт, она вынула из него документ – завещание, посланное ей господином Хопкинсом по ее просьбе. Она уже раньше внимательно прочла его, а сейчас еще раз просмотрела, чтобы освежить в памяти. Это был краткий, четкий документ: в благодарность за верную службу она завещала пятьдесят фунтов Элизабет Маршалл, пятьсот фунтов сестре и столько же кузине, все остальное – ее любимому племяннику Чарлзу Риджуэю. Несколько раз во время чтения госпожа Хартер одобрительно кивнула. Чарлз будет очень богатым человеком после ее смерти! Ну что ж! Он заслужил это! Всегда относился к ней с любовью и добротой. Всегда был весел и старался угодить ей.

Госпожа Хартер посмотрела на часы. Три минуты до половины десятого. Нервы ее были напряжены до предела.

Половина десятого. Приемник включен. Что она услышит? Знакомый голос, объявляющий прогноз погоды, или голос мужа, умершего двадцать пять лет назад?

Но вместо этого она услышала возню у входной двери… Затем по комнате пронеслась струя холодного ветра. Госпожу Хартер охватил панический страх. В мозгу возникла мысль:

«Двадцать пять лет – очень большой срок. Патрик стал теперь чужим мне…»

Ее охватил ужас!

За дверью послышались мягкие шаги – мягкие нерешительные шаги… Затем дверь бесшумно распахнулась. Пошатываясь, госпожа Хартер поднялась с кресла. Она уставилась на открытую дверь. Листок бумаги выскользнул из ее рук и упал в камин. Из горла вырвался придушенный крик и тут же замер. В тусклом свете дверного проема стояла знакомая фигура с каштановой бородой и усами, в старомодном пиджаке времен королевы Виктории.

Патрик пришел за нею!

Сердце ее, объятое ужасом, сделало отчаянный рывок и остановилось. Госпожа Хартер упала на пол.

Часом позже ее нашла Элизабет.

Немедленно послали за доктором Мейнеллом. Чарлза Риджуэя поспешно вызвали из дома, где он играл в бридж. Но ни один человек уже не в силах был помочь госпоже Хартер.

Лишь два дня спустя Элизабет вспомнила о записке, которую получила от своей хозяйки. Доктор Мейнелл прочел ее с большим интересом и показал Чарлзу.

– Совершенно очевидно, что ваша тетушка страдала галлюцинациями. Ей мерещился голос ее покойного мужа. Она довела себя до такой степени возбуждения, что умерла от шока.

Чарлз понимающе кивнул.

Накануне ночью, когда все спали, он уничтожил провод, тянувшийся от задней стенки приемника к его спальне, расположенной этажом выше. Кроме того, так как вечер был довольно прохладный, он попросил Элизабет затопить камин в его комнате и сжег в нем каштановую бороду и усы. А одежду времен королевы Виктории, принадлежавшую его покойному дяде, положил обратно в пропахший нафталином сундук на чердаке.

Он считал себя вне подозрений.

Чарлз – нежный и внимательный молодой человек, любимец старых дам – улыбнулся про себя.

После ухода доктора Чарлз приступил к исполнению своих обязанностей. Следовало урегулировать некоторые обстоятельства, связанные с похоронами. Для родственников, приезжающих издалека, надо было выбрать подходящие поезда. Кое-кто из них останется ночевать. Чарлз занимался всем этим под аккомпанемент своих мыслей. Никто не знал, в каком бедственном положении он находился. Его деятельность, тщательно скрытая от всего света, завела его так далеко, что перед ним уже маячила тень тюрьмы. Если ему не удастся в сравнительно короткий срок достать довольно внушительную сумму денег, он очутится перед перспективой разоблачения и разорения.

Теперь все в порядке! Благодаря удачной шутке – да, это можно назвать шуткой – он спасен. Теперь он богат.

Как бы отвечая на эти мысли, в комнату заглянула Элизабет и сообщила, что пришел господин Хопкинс и хочет его видеть.

«Вовремя», – подумал Чарлз. Подавив желание засвистеть, он состроил подходящую к случаю серьезную мину и вошел в кабинет. Там его ждал аккуратный старый джентльмен, бывший более четверти века поверенным в делах покойной госпожи Хартер.

По приглашению Чарлза адвокат уселся в кресло и, откашлявшись, приступил к деловому разговору:

– Я не совсем понял ваше письмо, господин Риджуэй. Вы, очевидно, полагаете, что завещание покойной госпожи Хартер находится у нас на хранении.

Чарлз уставился на него в недоумении:

– Но… моя тетя говорила об этом…

– О, конечно. Оно было у нас на хранении.

– Было?

– Именно так. В прошлый вторник госпожа Хартер попросила нас прислать ей завещание.

Тревога охватила Чарлза.

– Оно, конечно, будет обнаружено среди ее бумаг, – продолжал поверенный спокойным тоном.

Чарлз ничего не ответил. Он уже просмотрел бумаги, и у него не оставалось никаких сомнений, что завещания среди них не было. Через минуту, однако, он взял себя в руки и сообщил об этом поверенному. Голос его звучал неестественно, и у него было такое ощущение, будто по его спине тонкой струйкой катится холодная вода.

– Кто-нибудь осматривал личные вещи покойной?

Чарлз ответил, что это сделала Элизабет. Позвали Элизабет. Да, она осмотрела всю одежду и все личные вещи покойной и абсолютно уверена, что среди них не было никаких официальных документов, похожих на завещание. Она знает, как выглядит завещание, – ее бедная хозяйка держала его в руках в день смерти.

– Вы уверены в этом? – резко спросил поверенный.

– Да, сэр. Она сама сказала мне. И заставила меня взять пятьдесят фунтов. Завещание было в большом голубом конверте.

– Совершенно верно, – подтвердил Хопкинс.

– Сейчас я вспоминаю, – продолжала Элизабет, – что на следующее утро видела этот конверт, но пустой. Я положила его на письменный стол.

– Я тоже видел его там, – сказал Чарлз.

Он встал и подошел к письменному столу. Через минуту вернулся с конвертом в руках и подал его господину Хопкинсу. Последний осмотрел его и кивнул:

– Это тот конверт, в котором в прошлый вторник я отправил завещание.

– Могу я еще чем-нибудь быть вам полезной? – с уважением спросила Элизабет.

– Сейчас нет. Благодарю вас.

Элизабет пошла к двери.

– Минуточку, – остановил ее поверенный. – Горел ли в тот вечер огонь в камине?

– Да, сэр. В нем постоянно горел огонь.

– Благодарю вас. Этого достаточно.

Элизабет вышла из комнаты.

Чарлз подался вперед, положив дрожащую руку на стол:

– Что вы предполагаете?

Господин Хопкинс покачал головой:

– Мы все же должны надеяться, что завещание будет обнаружено, если оно не…

– А что, если оно не будет обнаружено?

– Боюсь, что в данном случае напрашивается лишь один вывод: ваша тетушка послала за завещанием, чтобы уничтожить его. Не желая, чтобы Элизабет пострадала от этого, она выдала завещанную ей сумму наличными.

– Но почему? – в неистовстве воскликнул Чарлз. – Почему она это сделала?

Господин Хопкинс кашлянул:

– У вас не было каких-либо… недоразумений с вашей тетушкой, господин Риджуэй?

Чарлз открыл рот от изумления:

– О! Мы были в самых лучших, самых нежных отношениях – до последнего дня!

– А!.. – произнес господин Хопкинс, не глядя на него. Внезапно Чарлзу стало ясно, что адвокат не верит ему.

Какая ирония судьбы: когда он лгал – ему верили, теперь, когда он говорит правду, – ему не верят!

Его тетя не хотела уничтожить завещание, он не сомневался в этом! Внезапно его мысль как бы наткнулась на какое-то препятствие – в памяти возникла картина: старая женщина одной рукой держится за сердце… Из другой руки выскальзывает лист бумаги… и падает на раскаленные угли…

Лицо Чарлза стало мертвенно-бледным. Он услышал хриплый голос – свой собственный голос:

– А что, если это завещание не будет обнаружено?

– Существует прежнее завещание, датированное сентябрем 1920 года. По тому завещанию госпожа Хартер оставляет все свое имущество племяннице, Мириам Хартер, ныне Мириам Робинзон.

Вдруг резко зазвонил телефон. Чарлз снял трубку и услышал голос доктора – сердечный и добродушный:

– Это вы, Риджуэй? Я полагал, что вам будет интересно узнать результаты вскрытия. Причина смерти, как я уже говорил вам, – шок. Но болезнь сердца оказалась намного серьезнее, чем я предполагал. При всех предосторожностях она все равно не протянула бы больше двух месяцев. Я считаю, что это известие несколько утешит вас.

Свидетель обвинения

Невысокого роста, худощавый, элегантно, почти щегольски одетый – так выглядел мистер Мейхерн, поверенный по судебным делам. Он пользовался репутацией превосходного адвоката. Взгляд серых проницательных глаз, видевших, казалось, все и вся, ясно давал собеседнику понять, что тот имеет дело с весьма неглупым человеком. С клиентами адвокат разговаривал несколько суховато, однако в тоне его никогда не было недоброжелательности.

Нынешний подопечный Мейхерна обвинялся в преднамеренном убийстве.

– Моя обязанность еще раз напомнить вам, что положение ваше крайне серьезное и помочь себе вы можете лишь в том случае, если будете предельно откровенны.

Леонард Воул, молодой человек лет тридцати трех, к которому были обращены эти слова, сидел безучастный ко всему происходящему, уставившись невидящими глазами прямо перед собой, и прошло некоторое время, прежде чем он медленно перевел взгляд на мистера Мейхерна.

– Я знаю, – заговорил он глухим прерывающимся голосом. – Вы уже предупреждали меня. Но… никак не могу поверить, что обвиняюсь в убийстве. К тому же таком жестоком и подлом.

Мистер Мейхерн привык верить фактам, ему чужды были эмоции. Он снял пенсне, не спеша протер сначала одно, потом другое стеклышко.

– Ну что ж, мистер Воул, нам придется потрудиться, чтобы выпутать вас из этой истории. Думаю, все обойдется. Но я должен знать, насколько сильны улики против вас и какой способ защиты будет самым надежным.

Дело никак нельзя было назвать запутанным, и вина подозреваемого казалась настолько очевидной, что ни у кого не должна была бы вызвать сомнения. Ни у кого. Но как раз сейчас появилось сомнение у самого мистера Мейхерна.

– Вы думаете, что я виновен, – продолжал Леонард Воул. – Но, клянусь богом, это не так. Конечно, все против меня. Я словно сетью опутан, как ни повернись – не выбраться. Только я не убивал! Слышите – не убивал!

Вряд ли кто-нибудь в подобной ситуации не стал бы отрицать свою вину. Кому-кому, а мистеру Мейхерну это было хорошо известно. Но, боясь признаться самому себе, он уже не был уверен. В конце концов могло оказаться, что Воул действительно не убивал.

– Да, мистер Воул, против вас все улики. Тем не менее я вам верю. Но вернемся к фактам. Расскажите, как вы познакомились с мисс Эмили Френч.

– Это было на Оксфорд-стрит. Какая-то старая дама переходила улицу. Она несла множество свертков и как раз на середине дороги уронила их. Стала было собирать, едва не угодила под автобус и кое-как добралась до тротуара. Я подобрал свертки, как мог очистил от грязи. На одном из пакетов завязал лопнувшую тесьму и вернул растерявшейся женщине ее добро.

– Не было ли речи о том, что вы спасли ей жизнь?

– Конечно же нет, что вы! Обычное дело. Услуга из вежливости, не больше. Правда, она очень тепло поблагодарила, даже, кажется, похвально отозвалась о моих манерах, которые якобы такая редкость у современной молодежи. Что-то в этом роде, не помню точно. Потом я отправился своей дорогой. Мне и в голову не приходило, что мы с нею когда-нибудь увидимся. Но жизнь преподносит нам столько сюрпризов!.. В тот же день я встретил ее на ужине у одного моего приятеля. Она сразу вспомнила меня и попросила, чтобы я был ей представлен. Тогда-то я и узнал, что зовут ее Эмили Френч и что живет она в Криклвуде. Мы немного поговорили. Она, думаю, была из тех, кто быстро проникается симпатией к совершенно незнакомым людям. Ну вот, а потом она сказала, что я непременно должен навестить ее. Я, разумеется, ответил, что с удовольствием зайду как-нибудь, но она заставила назначить день. Мне не очень-то этого хотелось, но отказаться было неудобно, да и невежливо. Мы договорились на субботу, и вскоре она ушла. Приятели рассказывали о ней как о богатой и чрезвычайно эксцентричной особе. От них же я узнал, что живет она в большом доме, что у нее одна служанка и целых восемь кошек.

– А что, – спросил мистер Мейхерн, – о том, что она хорошо обеспечена, вам действительно стало известно лишь после ее ухода?

– Если вы думаете, что я специально выспрашивал… – горячо начал оправдываться Воул, но мистер Мейхерн не дал ему договорить:

– Я ничего не думаю. Я лишь пытаюсь представить, какие вопросы могут возникнуть у обвинения. Мисс Френч жила скромно, если не сказать – скудно, и сторонний наблюдатель никогда бы не предположил в ней состоятельную даму. А вы не помните, кто именно сказал вам, что у нее есть деньги?

– Мой приятель, Джордж Гарви.

– Он может это подтвердить?

– Не знаю. Прошло столько времени.

– Вот видите, мистер Воул. А ведь первой задачей обвинения будет доказать, что вы испытывали денежные затруднения, узнали о богатстве этой дамы и стали добиваться знакомства с нею.

– Но это не так!

– Очень многое зависит от памяти вашего приятеля. Помнит ли он о разговоре?

Леонард Воул некоторое время молчал, потом, покачав головой, сказал тихо, но твердо:

– Не думаю, мистер Мейхерн. К тому же нас слышали несколько человек, и кто-то еще пошутил, что я пытаюсь завоевать сердце богатой старушки.

– Жаль, очень жаль. – Адвокат не скрывал своего разочарования. – Но мне нравится ваша откровенность, мистер Воул. Итак, вы познакомились с мисс Френч. Знакомство не ограничилось одним визитом. Вы продолжали бывать в Криклвуде. Каковы причины? Почему вдруг вы, молодой симпатичный человек, заядлый спортсмен, имея столько друзей, уделяли так много внимания старой даме, с которой у вас вряд ли могло быть что-то общее?

Леонард Воул долго не мог найти нужных слов.

– А я, честно говоря, и сам толком не знаю. Когда я пришел туда в первый раз, она жаловалась на одиночество, просила не забывать ее и так явно выражала свою приязнь ко мне, что я, хотя и чувствовал себя неловко, вынужден был пообещать, что приду еще. Да и приятно было сознавать, что я кому-то нужен, что обо мне заботятся и относятся как к сыну.

Мистер Мейхерн в который раз принялся протирать стекла пенсне, что служило признаком глубокого раздумья.

– Я принимаю ваше объяснение, – проговорил он наконец. – Думаю, психологически это обоснованно. Впрочем, у обвинения может быть иное мнение. Пожалуйста, продолжайте. Когда впервые мисс Френч попросила вас помочь ей вести дела?

– Конечно, не в первый мой приход. При этом она сказала, что мало смыслит в составлении бумаг, беспокоилась о некоторых своих капиталовложениях.

Мистер Мейхерн бросил на Воула быстрый, цепкий взгляд:

– Служанка мисс Френч, Джанет Маккензи, утверждает, что хозяйка ее была женщиной очень разумной, прекрасно знала, как ведутся дела, и сама справлялась с ними. То же говорят и ее банкиры.

– Мне она говорила совсем другое.

Мистер Мейхерн снова взглянул на Воула. Сейчас он больше, чем прежде, верил ему. Он ясно представлял себе эту мисс Френч, чье сердце покорил интересный молодой человек; догадывался, каких усилий стоило ей найти причину, которая заставила бы его бывать в ее доме. Очень возможно, что она разыгрывала полнейшую неосведомленность в денежных делах, просила его помочь – чем не повод? И она наверняка отдавала себе отчет в том, что, подчеркивая таким образом его незаменимость, лишний раз – а для мужчины совсем не лишний – польстит ему. Она была еще достаточно женщиной, чтобы сообразить это. Вероятно, ей также хотелось, чтобы Леонард понял, как она богата. Ведь Эмили Френч, будучи особой с решительным характером и деловым подходом к любым вопросам, всегда платила за все настоящую цену.

Вот о чем успел подумать мистер Мейхерн, глядя на Воула, но ничто не отразилось на его бесстрастном лице.

– Значит, вы вели дела мисс Френч по ее личной просьбе?

– Да.

– Мистер Воул, – адвокат заговорил, голосом выделяя каждое свое слово, – теперь я задам очень серьезный вопрос, и мне необходимо получить абсолютно правдивый ответ. В финансовом отношении ваши дела обстояли неважно: вы, как говорится, были на мели. В то же время именно вы распоряжались всеми бумагами старой дамы, которая, по ее собственным словам, ничего в делах не смыслила. Хоть раз, каким угодно образом, вы использовали в корыстных целях ценные бумаги, находившиеся в ваших руках? Подумайте, прежде чем дадите ответ.

Но Леонард Воул не захотел думать ни минуты:

– Меня не в чем упрекнуть. Все было честно; более того, я всегда старался действовать в интересах мисс Френч.

– Я вижу, вы слишком умны, чтобы лгать в столь серьезном деле.

– Ну, разумеется! – воскликнул Воул. – У меня не было причин убивать ее! Даже если допустить, что я намеренно не прерывал знакомства, рассчитывая получить деньги, то смерть ее значила бы крушение всех моих надежд.

Адвокат вновь принялся протирать пенсне.

– Разве вам не известно, мистер Воул, что в оставленном завещании мисс Френч назначает вас единственным своим наследником?

– Что?!

Воул вскочил со стула и уставился на мистера Мейхерна в непритворном изумлении.

Мистер Мейхерн не счел нужным повторять свои слова и лишь кивнул в ответ.

– Вы хотите сказать, что ничего не знали о завещании?

– Говорю вам – нет. Это совершенная неожиданность для меня.

– А если я сообщу вам, что служанка мисс Френч утверждает обратное? Она также заявила, что хозяйка сама намекнула ей, что советовалась с вами по поводу своего намерения.

– Джанет лжет! Она подозрительная и к тому же чертовски ревнивая старуха. При мисс Френч она была чем-то вроде домашнего тирана. Меня она не очень-то жаловала.

– Вы думаете, она способна оклеветать вас?

– Да нет, зачем ей? – Воул выглядел искренне озадаченным.

– Этого я не знаю, – сказал мистер Мейхерн. – Но уж больно она на вас зла.

– Ужасно! Будут говорить, что я добился расположения мисс Френч и вынудил ее написать завещание в мою пользу, выбрал время, когда она была одна, и… А утром ее нашли мертвой. О боже, как это ужасно!

– Вы ошибаетесь, Воул, думая, что в доме никого не было, кроме убитой, – прервал его адвокат. – Джанет, как вы помните, ушла в тот вечер раньше обычного: у нее был выходной. Однако в половине десятого ей пришлось вернуться. Джанет вошла в дом с черного хода, поднялась наверх и услышала в гостиной голоса. Один из них принадлежал ее хозяйке, другой – какому-то мужчине.

– Но в половине десятого я… – От былого отчаяния Воула не осталось и следа. – В половине десятого!.. Так я спасен!!!

– Спасены? Что вы имеете в виду? – не понял мистер Мейхерн.

– В это время я был дома. Жена может подтвердить. Примерно без пяти девять я простился с мисс Френч, а уже двадцать минут десятого сел ужинать. Слава богу!

– Так кто же, по-вашему, убил мисс Френч?

– Вор-взломщик, разумеется. Если бы не дурацкая подозрительность Джанет да не ее неприязнь ко мне, полиция не тратила бы на меня время, не шла бы по ложному следу.

– Едва ли это так, – сказал адвокат. – Подумайте сами, мистер Воул. Вы говорите, что в половине десятого были дома, а служанка ясно слышала мужской голос. Вряд ли бы стала мисс Френч разговаривать с грабителем.

– Да, но… – Не найдя что возразить, Воул растерялся. Вскоре, однако, он сумел преодолеть свою слабость. – В любом случае я здесь ни при чем. У меня алиби. Вам непременно нужно увидеться с Ромейн. Она подтвердит мои слова.

– Обязательно, – согласился мистер Мейхерн. – Я хотел сразу же встретиться с вашей женой, но она куда-то уехала из Лондона. Насколько мне известно, миссис Воул возвращается сегодня, и я намерен отправиться к ней, как только мы закончим нашу беседу.

Воул удовлетворенно кивнул; видно было, что теперь он совершенно успокоился.

– Простите мой вопрос, мистер Воул. Вы очень любите жену?

– Конечно.

– А она вас?

– О, Ромейн очень предана мне. Ради меня она готова на все.

Чем больше воодушевлялся Воул, рассказывая о жене, тем неспокойнее становилось на душе у мистера Мейхерна. Можно ли вполне доверять показаниям бесконечно любящей женщины?…

– Кто-нибудь видел, как вы возвращались домой двадцать минут десятого? Служанка, может быть?

– У нас приходящая служанка, в семь часов она уже кончает работу.

– Не встретили ли вы кого-нибудь на улице?

– Из знакомых никого. Правда, часть пути я проехал на автобусе. Возможно, кондуктор вспомнит меня.

Мистер Мейхерн с сомнением покачал головой:

– Есть ли кто-нибудь, кто мог бы подтвердить свидетельство вашей жены?

– Нет. Но ведь это и не нужно, не так ли?

– Надеюсь, что в этом не будет необходимости.

Мистер Мейхерн поднялся, протянул Воулу руку:

– Несмотря ни на что, я верю в вашу невиновность и надеюсь, нам удастся доказать ее.

Леонард улыбнулся открытой улыбкой:

– Я тоже на это надеюсь. Ведь у меня верное алиби.

Мистер Мейхерн ничего не ответил и вышел из комнаты…

Воулы жили в маленьком неказистом домике недалеко от Пэддингтон-Грин. Туда и направился мистер Мейхерн.

Дверь ему открыла немолодая, грузная женщина, скорее всего, та самая приходящая служанка, о которой говорил Воул.

– Миссис Воул вернулась?

– Да, час назад. Но не знаю, сможет ли она вас принять.

– Думаю, сможет, если вы покажете ей вот это. – И мистер Мейхерн достал свою визитную карточку.

Женщина недоверчиво посмотрела на него, вытерла руки о передник и осторожно взяла карточку. Потом закрыла дверь перед самым носом адвоката и оставила его стоять на улице. Через несколько минут она вернулась; что-то едва заметно переменилось в ее отношении к мистеру Мейхерну.

– Входите, пожалуйста.

Вслед за женщиной адвокат прошел в небольшую уютную столовую. Ему навстречу шагнула высокая, стройная брюнетка.

– Мистер Мейхерн? Вы, кажется, занимаетесь делом моего мужа. Вы пришли от него? Прошу вас садиться.

Когда она заговорила, легкий акцент сразу выдал в ней иностранку. Приглядевшись повнимательнее, мистер Мейхерн отметил чуть широковатые скулы, пожалуй, излишнюю бледность, замечательные глаза, характерные движения рук. Во всем ее облике угадывалось что-то чужое, неанглийское.

– Дорогая миссис Воул, вы не должны предаваться отчаянию, – начал адвокат и осекся: было совершенно очевидно, что миссис Воул и не собиралась отчаиваться. Напротив, она держалась на удивление спокойно.

«Странная женщина. Такая невозмутимая, что начинаешь нервничать», – подумалось мистеру Мейхерну. С самой первой минуты встречи с этой женщиной он чувствовал себя неуверенно. Перед ним была загадка, которую ему, как он смутно сознавал, не под силу разгадать.

Мистер Мейхерн передал содержание разговора с Воулом. Она слушала очень внимательно, время от времени кивая.

– Значит, – сказала она, когда адвокат кончил свой рассказ, – он хочет, чтобы я подтвердила, что он пришел домой двадцать минут десятого?

– Но ведь он и пришел в это время!

– Не в этом дело. Я хочу знать, поверят ли моим словам? Кто-нибудь может их подтвердить?

Мистер Мейхерн растерялся. Настолько быстро ухватить самую суть! Нет, все-таки было в ней нечто, от чего он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Никто, – дал он неутешительный ответ.

Минуту или две Ромейн сидела молча, и с губ ее не сходила странная улыбка. Чему только могла она улыбаться? Чувство тревоги, не покидавшее мистера Мейхерна, усилилось.

– Миссис Воул, я знаю, как вы преданы своему мужу…

– Простите, как вы сказали?

Вопрос этот совсем озадачил беднягу адвоката, и уже с меньшей уверенностью он повторил:

– Вы так преданы своему мужу…

– Это он вам сказал? Ах, до чего же тупы бывают мужчины! – с досадой воскликнула она, резко поднимаясь со стула.

Гроза, которую предчувствовал мистер Мейхерн, разразилась.

– Ненавижу его! Слышите, вы?! Ненавижу! Хотела бы я посмотреть, как его повесят!

Мистер Мейхерн не мог выговорить ни слова. Она приблизилась к нему; голос, взгляд, вся поза ее дышали гневом.

– Что, если я скажу, что в тот вечер он вернулся не двадцать минут десятого, а двадцать минут одиннадцатого? Что он знал о завещании, потому и решил убить? И сам – сам! – признался мне во всем?! Что, если я все это скажу на суде?

Глаза ее, казалось, насквозь прожигали мистера Мейхерна. Адвокат с большим трудом справился с волнением и ответил как мог твердо:

– Вы не можете быть привлечены к даче показаний против мужа. Таков закон.

– Он мне не муж!

В первую минуту Мейхерн подумал, что ослышался.

– Не муж! – повторила она, и наступила долгая пауза… – Я была актрисой в Вене. Была замужем, и муж мой жив, но он… в сумасшедшем доме. Как видите, наш брак с Воулом не может быть признан действительным. И теперь я рада этому! – Она с вызовом посмотрела в глаза мистеру Мейхерну.

– Мне бы хотелось услышать от вас только одно. – Мистер Мейхерн вновь был адвокатом Мейхерном, человеком, чуждым эмоций. – Почему вы так настроены против… э… мистера Воула?

– Я не хочу говорить. Пусть это будет моей тайной.

Мистер Мейхерн откашлялся:

– Нет надобности продолжать этот разговор. Я дам вам знать, когда переговорю со своим клиентом.

Бывшая миссис Воул подошла вплотную к мистеру Мейхерну, и он опять совсем близко увидел ее чудесные глаза.

– Скажите откровенно, когда вы шли сюда, вы верили, что он не виновен?

– Да.

– Мне вас очень жаль. – И она снова улыбнулась своей странной улыбкой.

– Я и сейчас верю, – сказал мистер Мейхерн. – Прощайте.

Пока он шел по улице, перед глазами у него стояло лицо Ромейн. Удивительная женщина, непонятная. Опасная женщина!..

Предварительное следствие в полицейском участке шло быстро. Главными свидетелями обвинения были Джанет Маккензи, служанка убитой, и Ромейн Хейльгер, австрийская подданная, женщина, считавшаяся женой Леонарда Воула.

Дело Воула было назначено к судебному разбирательству. Накануне суда мистер Мейхерн получил с шестичасовой почтой письмо. Грязный конверт, дешевая бумага, безграмотные каракули. Прежде чем мистеру Мейхерну стал понятен смысл письма, ему пришлось дважды перечитать его. Если изъять все те выражения, которые делали это послание слишком уж выразительным, а оставшееся перевести на правильный английский, содержание письма свелось бы к следующему: «Дорогой мистер! Вы, кажется, занимаетесь делом этого бедняги. Если хотите узнать кое-что интересное о его иностранке, приходите сегодня в Степни. Там, в доме номер шестнадцать (дом мистера Шоу), спросите мисс Могсон. Захватите с собой двести фунтов».

Снова и снова перечитывал мистер Мейхерн загадочные строчки. Все это могло оказаться розыгрышем, но, поразмыслив, адвокат пришел к выводу, что с ним не шутят. Он также понял, что от него зависит, появится ли у Воула шанс спастись. Последний шанс, ибо только доказательство непорядочности Ромейн Хейльгер могло лишить ее доверия, а следовательно, поставить под сомнение правдивость ее показаний.

И мистер Мейхерн решился…

Долго пришлось ему пробираться по узким улочкам, грязным кварталам, вдыхая тяжкий дух нищеты, прежде чем он отыскал нужный дом – покосившуюся трехэтажную развалюху. Мистер Мейхерн постучал в обитую грязным тряпьем дверь. Никто не отвечал. Лишь после повторного стука послышались шаркающие шаги, дверь приоткрылась – чьи-то глаза осмотрели адвоката с головы до ног, – затем распахнулась, и на пороге появилась женщина.

– А, это ты, – проговорила она хриплым голосом. – Один? Тогда проходи.

Поколебавшись, мистер Мейхерн вошел в маленькую очень грязную комнату, освещенную тусклым светом газового рожка. В углу стояла неубранная постель, посредине – грубо сколоченный стол и два ветхих стула. Только немного привыкнув к полумраку, адвокат сумел рассмотреть хозяйку убогого жилища. Это была женщина средних лет, очень сутулая, неряшливо одетая. Неопределенного цвета, давно не чесанные волосы торчали в разные стороны. Лицо до самых глаз было укутано пестрым шарфом. Встретив откровенно любопытный взгляд мистера Мейхерна, женщина издала короткий смешок:

– Ну чего уставился? Удивляешься, почему лицо прячу? Что ж, погляди на мою красоту, коль не боишься, что соблазню.

С этими словами она размотала шарф, и адвокат невольно отшатнулся при виде безобразных алых рубцов на ее левой щеке. Мисс Могсон снова закрыла лицо.

– Как, хочешь поцеловать меня, милашка? Нет? Так я и думала! А ведь когда-то я была прехорошенькая… Знаешь, откуда у меня это украшение? От купороса, чтоб ему… – И она разразилась потоком отвратительной брани.

Наконец она замолчала, успокоилась, и недавнее волнение угадывалось лишь в судорожном движении ее рук.

– Довольно, – сердито нарушил молчание мистер Мейхерн. – Насколько я понимаю, вы хотите сообщить мне нечто важное по делу Леонарда Воула. Я жду.

Мисс Могсон хитро прищурила глаза.

– А деньги, дорогуша? – прохрипела она. – Двести, как было сказано, и у меня, возможно, кое-что для тебя найдется.

– Что именно?

– Ее письма! Ну что ты на это скажешь? Только, чур, не спрашивать, как они ко мне попали. Двести фунтов, и письма твои.

– Десять, и ни фунтом больше, если письма действительно могут мне понадобиться.

– Что?! Всего десять фунтов?! – Женщина снова перешла на крик.

– Двадцать, – ледяным тоном проговорил мистер Мейхерн. – Это мое последнее слово.

Адвокат достал из бумажника деньги:

– Хочешь – бери, хочешь – нет. Здесь все, что у меня с собой.

Он видел, что деньги неотразимо подействовали на нее и она не в силах побороть соблазн.

Пробормотав проклятия в адрес адвоката, мисс Могсон сдалась. Подошла к кровати, приподняла матрас.

– Забирай, черт с тобой! – Она швырнула на стол пачку писем. – Сверху то, которое тебе нужно.

Мистер Мейхерн развязал бечевку, методически перебрал все письма одно за другим. У него в руках находилась любовная переписка Ромейн Хейльгер, и писала она не Воулу.

Отдельные письма Мейхерн читал от начала до конца, иные бегло просматривал. Верхнее письмо он прочитал два раза; на нем стояла дата: день ареста Воула.

– Как эти письма попали к вам?

– Письма еще не все. Узнай, где была эта шлюха в тот вечер. Спроси в кинотеатре на Лайэн-роуд. Там должны ее помнить. Хороша, пропади она пропадом!

– Кому адресованы эти письма?

– Тому, кто оставил мне это. – Мисс Могсон поднесла руку к изуродованной щеке, пальцы ее при этом повторили уже знакомое мистеру Мейхерну движение. – Его рук дело. Много лет прошло, да я не забыла. Эта иностранка увела его от меня. Однажды я выследила их, и он в отместку плеснул мне в лицо какой-то дрянью. А она смеялась, будь она проклята! Долго же мне пришлось ждать, чтобы расквитаться с ней за все. По пятам за ней ходила. Теперь-то она у меня в руках, за все ответит. Правда, мистер?

– Возможно, ее приговорят к заключению за клятвопреступление.

– Только бы заткнуть ей глотку, мистер. Эй, куда же вы? А деньги?!

Мистер Мейхерн положил на стол два банкнота по десять фунтов и вышел. Оглянувшись у двери, он увидел склонившуюся над деньгами фигуру мисс Могсон.

Адвокат решил, не теряя времени, отправиться на Лайэн-роуд. Там по фотографии швейцар сразу вспомнил Ромейн Хейльгер. В тот вечер она появилась в кинотеатре после десяти. С ней был мужчина. Его, правда, швейцар не разглядел, но ее помнит очень хорошо. Она еще спрашивала, какой идет фильм. Сеанс кончился в двенадцатом часу; пара досидела до конца.

Мистер Мейхерн чувствовал себя вполне удовлетворенным.

Показания Ромейн Хейльгер оказались ложью. Ложью от первого и до последнего слова. А причиной всему – ее ненависть к Воулу. И чем он ей так досадил? Бедняга совсем упал духом, когда узнал, что говорит о нем та, кого он называл своей женой. Никак не хотел этому верить.

Впрочем, мистеру Мейхерну показалось, что после первых минут растерянности протесты Воула были уже не столь искренними. Несомненно, он все знал. Знал, но не хотел, чтобы узнали другие. Тайна двоих по-прежнему оставалась их тайной.

Узнает ли ее когда-нибудь мистер Мейхерн?…

Судебный процесс над Леонардом Воулом, обвиняемым в убийстве Эмили Френч, наделал много шума. Во-первых, обвиняемый был молод, хорош собой; во-вторых, уж в слишком жестоком убийстве подозревали этого привлекательного молодого человека; и, наконец, была третья причина столь горячего интереса к предстоящему судебному заседанию – Ромейн Хейльгер, главный свидетель обвинения. Многие газеты поместили ее фотографии, в печати появились также «достоверные» сведения о ее прошлом.

Поначалу все шло как обычно. Первыми читали свои заключения эксперты.

Затем вызвали Джанет Маккензи, и она слово в слово повторила то, что говорила следователю. При перекрестном допросе защитник сумел раз или два уличить ее в противоречивости показаний. Главный упор он делал на то, что, хотя она и слышала мужской голос, не было никаких доказательств, что голос этот принадлежал Воулу. Ему также удалось убедить присяжных, что в основе свидетельства служанки – неприязнь к обвиняемому, а не факты.

Вызвали главного свидетеля.

– Ваше имя Ромейн Хейльгер?

– Да.

– Вы австрийская подданная?

– Да.

– Последние три года вы жили с обвиняемым как его жена?

На миг Ромейн встретилась глазами с Леонардом:

– Да.

Допрос продолжался. Ромейн поведала суду ужасную правду: в ночь убийства обвиняемый ушел из дому, прихватив с собой ломик. Двадцать минут одиннадцатого он вернулся и признался в совершенном убийстве. Рубашку пришлось сжечь, так как рукава были черны от запекшейся крови. Угрозами Воул заставил ее молчать.

По мере того как вырисовывался страшный портрет обвиняемого, присяжные, настроенные поначалу доброжелательно, резко переменились. Но было заметно и другое. Отношение к Ромейн тоже изменилось, ибо ей не хватало беспристрастности, злоба сквозила в каждом ее слове.

Грозный и значительный, встал защитник. Он заявил, что все сказанное свидетельницей – злобный вымысел. В роковой вечер ее не было дома, и она, естественно, не может знать, когда вернулся Воул. Он также сообщил присяжным, что Ромейн Хейльгер состоит в любовной связи с другим мужчиной, ради него и чернит обвиняемого, обрекая его на смерть за преступление, которого он не совершал.

С поразительным хладнокровием Ромейн отвергала все предъявленные ей обвинения.

И тогда при полной тишине в затаившем дыхание зале было прочитано письмо Ромейн Хейльгер:

«Макс, любимый! Сама судьба отдает его в наши руки. Он арестован! Его обвиняют в убийстве какой-то старухи; его-то, который и мухи не обидит! Ах, наконец пришло время отмщения! Я скажу, что в ту ночь он пришел домой весь в крови и сам признался в содеянном. Его отправят на виселицу, и он узнает, что это я, Ромейн Хейльгер, послала его на смерть. Воула не будет, и тогда – счастье, мой дорогой! После стольких лет… Наше счастье, Макс!»

Эксперты готовы были тут же под присягой подтвердить подлинность почерка, но в этом не было необходимости. Ромейн Хейльгер призналась: Леонард Воул говорил правду; лгала она, главный свидетель обвинения.

Воул был допрошен вторично и ни разу не сбился, не запутался во время перекрестного допроса. И хотя не все факты говорили в его пользу, присяжные, почти не совещаясь, вынесли свой приговор: не виновен!

Мистер Мейхерн поспешил поздравить Воула с победой. К нему, однако, было не так-то просто пробраться, и адвокат решил подождать, пока разойдется народ. Судя по тому, как он принялся тереть стекла пенсне, он здорово переволновался. Про себя мистер Мейхерн отметил, что у него, пожалуй, вошло в привычку, чуть что, браться за пенсне. Вот и жена говорит то же самое. Ох уж эти привычки, прелюбопытнейшая вещь!

Да, все-таки чрезвычайно интересный случай. И эта женщина, Ромейн Хейльгер… Как ни старалась казаться спокойной, а сколько страсти обнаружила здесь, в суде!

Едва Мейхерн закрывал глаза, перед ним тотчас возникал образ высокой бледной женщины, охваченной порывом неистовой страсти. Любовь ли… ненависть ли… И это странное движение рук…

И ведь у кого-то наблюдал он точно такое. Но у кого? Совсем недавно…

Мистер Мейхерн вспомнил, и у него перехватило дыхание: мисс Могсон из Степни!

Не может быть! Неужели?!

Сейчас ему хотелось только одного: увидеть Ромейн Хейльгер.

Но встретиться им довелось много позже, а потому место встречи большого значения не имеет.

– Итак, вы догадались, – сказала она. – Как я изменила лицо? Это было не самое трудное; газовый свет мешал разглядеть грим, а остальное… Не забывайте, что я была актрисой.

– Но зачем?…

– Зачем я сделала это? – спросила она, улыбаясь одними губами. – Я должна была спасти его. Свидетельство любящей и безгранично преданной женщины – кто бы ему поверил? Вы сами дали мне это понять. Но я неплохо разбираюсь в людях. Вырвите у меня признание, уличите в чем-то постыдном; пусть я окажусь хуже, недостойнее того, против кого свидетельствую, и этот человек будет оправдан.

– А как же письма?

– Ненастоящим, или, как вы это называете, подложным, было только одно письмо, верхнее. Оно и решило все.

– А человек по имени Макс?

– Его нет и никогда не было.

– И все же, мне кажется, мы сумели бы выручить его и без этого спектакля, хотя и превосходно сыгранного.

– Я не могла рисковать. Понимаете, вы ведь думали, что он не виновен.

– Понимаю, миссис Воул. Мы думали, а вы знали, что он не виновен.

– Ничего-то вы не поняли, дорогой мистер Мейхерн. Да, я знала! Знала, что он… виновен!..

Тайна голубого кувшина

Нет, Джек Хартингтон был явно недоволен своим ударом. Стоя наготове с мячом, он оглянулся на метку, пытаясь определить расстояние до нее. На лице его застыло выражение полной неудовлетворенности самим собой. Вздохнув, он дважды со злостью резко взмахнул битой, срезав с земли одуванчик и пучок травы, – и лишь после этого снова приготовился к удару по мячу.

Конечно, когда человеку двадцать четыре года, а предел его мечтаний – улучшить свои результаты в гольфе, – не так-то просто выкроить время, чтобы поразмыслить, каким образом зарабатывать себе на жизнь. Пока же Джек с тоской думал о том, что пять с половиной дней из семи он вынужден торчать в этой красно-коричневой гробнице, именуемой городом. Зато с середины субботы и все воскресенье он добросовестно отдавался главному, по его мнению, делу своей жизни. Поэтому, стремясь как можно быстрее осуществить свое заветное желание, он и снял номер в небольшой гостинице, рядом с которой находились поля для игры в гольф, – «Стартон-Хит». Он вставал ежедневно в 6 часов утра, чтобы часок потренироваться, а в 8.46 ему уже надо было садиться на поезд и отправляться в город.

Единственной неудачей во всей этой затее было то, что он никак не мог добиться приличных результатов в утренние часы: довольно-таки часто «мазал» и вообще игра практически не клеилась.

Джек привычно вздохнул, крепко ухватил свою биту и в который раз повторил как заклятие: левую руку назад до отказа и не глядеть вверх.

Он уже размахнулся и вдруг буквально оцепенел, когда тишину летнего утра разорвал пронзительный крик:

– Убивают! Помогите, убивают!

Внезапно крик прервался каким-то придушенным булькающим вздохом.

Джек бросил биту на землю и ринулся на крик. Кричали где-то совсем рядом. Вообще, эта часть сельской местности была довольно дикой, и поблизости стояло всего несколько домов. Неподалеку находился небольшой довольно живописный коттедж, который давно привлекал внимание Джека своим утонченно-старомодным видом. К этому коттеджу он и бежал. Правда, дом был сейчас скрыт от него склоном холма, поросшим вереском, но он быстро обогнул его и уже через минуту остановился у маленькой, закрытой на задвижку калитки.

В саду Джек увидел девушку и тут же решил, что это именно она звала на помощь. Однако он, видимо, ошибся.

В руках у девушки была корзинка, наполненная до половины сорной травой. Она, видимо, только что разогнулась, пропалывая бурно разросшиеся анютины глазки. Странные у нее были глаза – будто эти самые анютины глазки, такие же бархатистые и темные, переливавшиеся мягкими огоньками скорее фиолетового, чем голубого цвета. Да и вся она, в этом строгом, отливающем пурпуром длинном льняном платье, походила на большой живой цветок.

Взгляд ее, обращенный на Джека, выражал нечто среднее между раздражением и удивлением.

– Прошу прощения, – произнес молодой человек. – Но это вы только что кричали?

– Кричала? Я? Нет, откуда вы это взяли?

Удивление было настолько искренним, что Джек смутился. Голос ее звучал мягко и приятно, хотя в нем чувствовался легкий акцент.

– Но вы, должно быть, тогда слышали этот крик? – воскликнул Джек. – Он донесся откуда-то отсюда.

Она с еще большим удивлением уставилась на него:

– Я совсем ничего не слышала.

Джек в свою очередь впился в нее взглядом. Не может быть, чтобы она не слышала отчаянный крик о помощи. И тем не менее спокойствие ее было естественным и не вызывало сомнений в ее правдивости.

– Но кричали где-то здесь, – настойчиво повторил он.

– А что кричали? – спросила девушка.

– «Убивают! Помогите, убивают!»

– «Убивают, помогите, убивают», – машинально повторила она. – Кто-то вас разыграл, мсье. Кого здесь могли убивать?

С чувством смущения он все-таки оглядывался вокруг, словно надеясь обнаружить мертвое тело на садовой дорожке. Он не сомневался, что какая-то женщина действительно кричала и это не плод его воображения. Он глянул на окна коттеджа: там царили спокойствие и тишина.

– Уж не хотите ли вы обыскать наш дом? – спросила девушка довольно сухо.

Джек окончательно смутился:

– Простите. – Он повернулся. – Наверное, кричали откуда-то повыше, из леса.

Он приподнял кепку и двинулся в сторону леса. Оглянувшись, он увидел, что девушка спокойно принялась за прерванную прополку.

Он немного углубился в лес, но не заметил ничего особенного. Наконец он оставил поиски и поспешил в гостиницу, где наскоро съел свой завтрак и едва не опоздал на поезд, уходящий ровно в 8.46. Уже в пути его начали мучить угрызения совести. Может быть, ему надо было немедленно сообщить об услышанном в полицию? Не сделал он этого лишь из-за этой девушки с «анютиными глазками», которая, видимо, посчитала, что он фантазирует. И он опасался, что так же об этом могут подумать и в полиции. Но абсолютно ли он уверен, что в самом деле слышал крик?

Сейчас, пытаясь восстановить первое, ускользающее из памяти впечатление, Джек уже не мог наверняка сказать, что же это было. А если это вскрикнула какая-нибудь птица и он из-за дальности расстояния принял звук за женский голос?

Но он тут же отбросил это предположение: голос, который он слышал, был, без сомнения, женский. Он вспомнил, что как раз перед этим посмотрел на часы. Крик раздался где-то в промежутке между пятью и двадцатью минутами восьмого. Для полиции этот факт, наверное, будет немаловажен, если… если они что-нибудь обнаружат.

Придя домой, он с жадностью набросился на свежие вечерние газеты, пытаясь найти в них упоминание о совершенном преступлении. Но ничего в них не обнаружил.

Следующее утро выдалось настолько промозглым, что даже у самых заядлых игроков отбило желание выходить на поле. Джек поднялся поздно, наскоро проглотил свой завтрак и поспешил на поезд. Сев в поезд, он снова лихорадочно углубился в газеты. Но опять не нашел никаких упоминаний о каком-либо преступлении.

«Странно, – подумал Джек про себя. – Но что было, то было. Скорее всего, это какие-нибудь ребятишки забавлялись в лесу».

На следующее утро он вышел рано. Проходя мимо коттеджа, он краем глаза заметил, что девушка снова занималась прополкой в саду. Видимо, это у нее вошло в привычку. Удар, который он нанес по мячу, был просто великолепен, и ему казалось, что она не могла не заметить этого. Когда Джек устанавливал мяч на следующую метку, он взглянул на часы.

«Как раз двадцать пять минут восьмого, – пробормотал он. – Интересно…»

Слова замерли у него на губах. Откуда-то сзади раздался тот самый крик, который так напугал его в первый раз. Женский голос, охваченный ужасом:

– Убивают! Помогите, убивают!

Джек рванулся назад. У знакомой калитки стояла девушка с «анютиными глазками». Она выглядела испуганной, и Джек, подбежав к ней, воскликнул торжествующе:

– Ну, на этот раз вы, конечно, слышали?

Она слегка отступила от него, когда он приблизился, оглянулась на дом, находившийся позади, словно собираясь бежать туда и спрятаться, потом качнула головой и пристально взглянула на него.

– Я ничего не слышала, – с удивлением произнесла она. – Совсем ничего.

Это было равносильно тому, как если бы она с размаху ударила его. В искренности ее слов он ни минуты не сомневался. И тем не менее не мог себе представить, что это так… не мог… не мог. До него донесся ее мягкий, почти сочувствующий голос:

– Скажите, вы, наверное, были контужены, да?

В мгновение ока он сообразил, что означал ее испуганный взгляд: наверняка подумала, что он страдает галлюцинациями.

И вдруг его словно окатили ушатом холодной воды – а что, если она права? Что, если это действительно галлюцинации? Охваченный ужасом, он повернулся и пошел прочь, даже не удостоив ее ответом. Девушка посмотрела ему вслед, вздохнула, покачала головой и снова нагнулась, возвращаясь к своему занятию.

Джек погрузился в глубокое раздумье. «В конце концов, если я снова в двадцать пять минут восьмого услышу этот проклятый голос, – решил он про себя, – тогда будет ясно, что у меня в самом деле галлюцинации. Но я надеюсь, что никакого голоса больше не услышу».

Весь день он провел в нервном напряжении и рано лег спать, полный решимости проверить себя на следующее утро, но полночи не мог сомкнуть глаз, а в результате проспал. Было уже двадцать минут восьмого, когда он выскочил из гостиницы и поспешил в сторону игрового поля. Он понимал, что не успеет попасть на злополучное место в двадцать пять минут восьмого, но если этот голос – чистейшая галлюцинация, то он услышит его где угодно. Джек побежал, на ходу поглядывая на стрелки своих часов.

Двадцать пять минут восьмого. Откуда-то издалека донеслось эхо женского голоса. И хотя слова невозможно было разобрать, похоже, звали на помощь. Но в чем он был твердо уверен, так это в том, что это был тот самый крик, который он слышал раньше, и исходил он из того же самого места, где-то неподалеку от коттеджа.

Как это ни странно, но то, что он услышал, даже успокоило его. Это, скорее всего, просто мистификация. А что, если девушка сама разыграла его? Он решительно расправил плечи и вытащил биту из спортивной сумки.

Девушка стояла в саду, как обычно. На этот раз, когда он приподнял кепку и поприветствовал ее, она произнесла «доброе утро» и в голосе ее прозвучала легкая застенчивость. «Сегодня она привлекательна, как никогда», – подумал он.

– Отличный денек выдался? – бодро произнес Джек, проклиная себя за то, что говорит такую банальность.

– Да, просто восхитительный, – живо откликнулась она.

– Для сада, наверное, это хорошо?

Девушка улыбнулась, и на щеках ее появились обворожительные ямочки.

– Увы, нет! Моим цветам нужен дождь. Посмотрите, они все высохли.

Жестом она пригласила его подойти поближе, и Джек вплотную приблизился к низкой изгороди, отделявшей сад от игрового поля, и посмотрел на цветы.

– Но они совсем свежие, – произнес он и почувствовал себя неловко; ему показалось, что он сказал что-то не то: девушка смерила его взглядом, в котором проскальзывало сожаление.

– Солнце светит слишком ярко, – сказала она. – Цветы приходится постоянно поливать. Но, как видно, на вас солнце влияет благотворно – вы выглядите сегодня значительно лучше.

Ободряющий тон девушки вызвал у Джека прилив раздражения. «Будь оно все трижды проклято! – закипал он тихой яростью. – По-моему, она пытается исцелить меня внушением».

– Я совершенно здоров, – произнес он, еще более раздражаясь.

– Ну вот и прекрасно, – с живостью откликнулась девушка.

Он еще немного поиграл и поспешил на завтрак.

Сидя за столом, Джек уже не в первый раз почувствовал на себе испытующий взгляд человека, расположившегося с ним рядом. Это был мужчина средних лет, с энергичными чертами лица. У него была черная бородка, проницательные серые глаза и те легкость и уверенность в поведении, которые выдавали в нем профессионала высокого класса. Джек уже узнал, что фамилия его Левингтон, и краем уха слышал, что в медицинских кругах он известен как прекрасный специалист. Но поскольку Джек не мог вспомнить, когда он сам посещал Харли-стрит, эта фамилия ему ни о чем не говорила.

Но сегодня утром он не мог не почувствовать, что за ним наблюдают, и это не на шутку взволновало его. «А может быть, у меня на лице написано нечто такое, что привлекает внимание окружающих?»

Что, если этот человек в силу своих профессиональных способностей заметил, что с ним, Джеком, происходит что-то неладное?

При одной этой мысли Джек содрогнулся от ужаса. Что, если так оно и есть? Не сходит ли он действительно с ума? И что все это такое – галлюцинация или чья-то злая шутка?

Вдруг его осенило: ведь определить, что это такое, очень просто. Он же всегда во время тренировки был один. Но если бы рядом с ним кто-нибудь находился, не важно кто, то он должен был бы тоже услышать этот голос.

Джек решил не откладывать дело в долгий ящик. Левингтон как раз подходил для этой цели. Они довольно легко разговорились: казалось, что доктор просто ждал этого случая. Ведь так или иначе, но Джек чем-то его заинтересовал. И поэтому как-то естественно они договорились встретиться на следующее утро, чтобы сыграть в гольф.

Они начали чуть раньше семи. День выдался прекрасный, спокойный и безоблачный, но не очень теплый. Доктор играл довольно прилично, а у Джека игра не клеилась. Все его внимание было сосредоточено на одном – когда же наступят эти роковые минуты. И он буквально не отрывал взгляда от своих часов. Когда они с доктором приблизились к метке, было около двадцати минут восьмого. Как раз в это время они находились между лункой и коттеджем.

Девушка, как обычно, работала в саду. Она даже не подняла головы.

Два мяча лежали на лужайке: мяч Джека около лунки, а докторский – чуть поодаль.

Левинггон наклонился, обдумывая, как ему нанести удар. Джек застыл на месте, впившись взглядом в стрелки своих часов. Было ровно двадцать пять минут восьмого.

Мяч устремился по траве прямо к лунке, на мгновение замер на ее краю, словно выжидая чего-то, и скатился вниз.

– Прекрасный удар! – похвалил Джек. Только голос у него был хриплый и совсем чужой. Наконец, облегченно вздохнув, он подтянул свои часы повыше от запястья. Итак, ничего не случилось. Дурное настроение как рукой сняло.

– Подождите немного, если не возражаете, – попросил он. – Я только возьму трубку.

Они чуть-чуть задержались на восьмой метке. Как ни старался Джек взять себя в руки, пальцы его слегка подрагивали, когда он набивал и раскуривал трубку. Ему казалось, что с его плеч свалился огромный груз.

– Боже мой, какой хороший денек выдался, – заметил он, с истинным удовлетворением вглядываясь в окружающий его пейзаж. – Давайте, Левингтон, ваш удар.

И тут одновременно с ударом доктора раздался этот крик. Высокий женский голос, полный мучительного отчаяния:

– Убивают! Помогите, убивают!

Трубка мгновенно выпала из обессилевшей руки Джека, когда он резко развернулся по направлению, откуда исходил крик, и, тут же опомнившись, в сильном замешательстве уставился на своего компаньона.

– Не очень удачно… – Левингтон проследил взглядом за мячом, прикрывая рукой глаза от солнца.

Он ничего не слышал.

Джеку показалось, что все вокруг него закружилось. Тяжело пошатываясь, он сделал шага два. Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит на дерне, а над ним склонился Левингтон.

– Ну, ну, успокойтесь.

– А что со мной произошло?

– Вы упали в обморок, молодой человек. Или, во всяком случае, пытались изо всех сил упасть.

– Боже мой! – простонал Джек.

– А в чем дело? Что это с вами?

– Сейчас я вам расскажу, но сначала мне хотелось кое о чем вас спросить.

Доктор раскурил свою трубку и сел на насыпи.

– Спрашивайте, я вас слушаю, – произнес он, усаживаясь поудобнее.

– По-моему, вы наблюдали за мной последние дня два? Можно узнать почему?

Левингтон взглянул на него:

– Вопрос несколько странный. Вы ведь знаете, кошка может смотреть на короля.[1]

– Извините, но шутки здесь неуместны. Я говорю это неспроста. Для меня это очень важно.

Лицо Левингтона посерьезнело.

– Ну хорошо. Отвечу откровенно. Наблюдая за вами, я определил, что вы находитесь в состоянии крайнего душевного напряжения, и меня просто заинтересовало: что же это могло быть.

– Скажу вам прямо, – резко выдохнул Джек. – Я схожу с ума. – Разволновавшись, он замолчал, но его слова, казалось, вовсе не произвели того впечатления, которое он ожидал, и потому он повторил: – Я говорю, что схожу с ума.

– Любопытно, – пробормотал Левингтон. – В самом деле очень любопытно.

Джек вскипел от возмущения:

– Так вам это показалось только любопытным? Доктора бывают так бессердечны!

– Ну, ну, мой юный друг, не принимайте все так близко к сердцу. Во-первых, хотя у меня и есть степень, я не занимаюсь медицинской практикой. Строго говоря, я вовсе не врач, то есть не доктор, излечивающий тело…

Джек взглянул на него с интересом:

– Не тело, а ум?

– Да, в некотором роде. Но если быть более точным – я сам называю себя доктором, излечивающим души.

– О!

– В вашем тоне чувствуется некоторое пренебрежение к тому, что я говорю. Но, несмотря на это, давайте условимся и подыщем определение для вполне реального явления, которое существует отдельно и независимо от тела. Вы должны примириться с существованием души, молодой человек. Учтите, это не просто некий религиозный термин, придуманный священнослужителями. Так мы называем разум или подсознательное «я», или подберите для этого любое другое подходящее выражение. Вот вы только что обиделись на меня, но, уверяю вас, меня поразило и показалось странным, что такой уравновешенный, абсолютно нормальный молодой человек вдруг страдает от галлюцинаций, начинает сходить с ума.

– Я не в своем уме, это точно. Совсем, кажется, спятил.

– Простите меня, но я в это ни капельки не верю.

– И все же я страдаю галлюцинациями.

– После обеда?

– Нет, утром.

– Да не может этого быть! – возразил доктор, раскуривая погасшую было трубку.

– А я уверяю, что слышу то, чего никто другой не слышит.

– Один человек из тысячи различает спутники Юпитера. Если остальные девятьсот девяносто девять их не видят, это еще не значит, что спутников Юпитера не существует, и не дает оснований называть этого человека сумасшедшим.

– Но спутники Юпитера – это доказанный научный факт.

– Вполне возможно, то, что мы сегодня называем галлюцинациями, в будущем станет достоверным научным фактом.

Вопреки ожиданиям, эти слова произвели на Джека большое впечатление. По всему было видно, что он приободрился. Доктор внимательно глядел на него минуты две, потом кивнул.

– Ну вот, так лучше, – поддержал он Джека. – Просто беда с этой молодежью! Вы настолько самоуверенны, что можете потерять голову, если случится нечто такое, что никак не укладывается в рамки вашей собственной философии. Так давайте послушаем ваши доводы, чтобы определить, отчего, как вам кажется, вы сходите с ума, и тогда уже решим, отправлять вас потом в сумасшедший дом или нет.

Насколько возможно точно, не упуская подробностей, Джек рассказал обо всех происшедших с ним случаях.

– Единственное, чего я не пойму, – заключил он, – так это почему сегодня утром крик раздался в половине восьмого – на пять минут позже.

Левингтон пребывал в задумчивости.

– А сколько сейчас на ваших часах? – поинтересовался он.

– Без пятнадцати восемь, – откликнулся Джек, глянув на часы.

– Так все очень просто. На моих – без двадцати восемь. Ваши часы спешат на пять минут. Для меня этот факт сам по себе очень интересный и важный. Да-да, это крайне важно.

– В каком смысле? – Джек начал проявлять живейший интерес.

– Ну что ж. Объяснить это можно так – в первое утро вы действительно услышали подобный крик, может, это была чья-то шутка, а может, и нет. В следующий раз вы просто внушили себе, что услышите его в то же самое время.

– Да ничего подобного!

– Конечно, это происходило помимо вашего сознания. Знаете, когда бессознательное включается в игру, и не такое может случиться. Во всяком случае, это объяснение нельзя сбрасывать со счетов. Итак, если это было самовнушение, то вы должны были услышать крик в двадцать пять минут восьмого по вашим часам – вы ведь ни разу не слышали крик позже.

– Так, а дальше?

– Ну, это же ясно. Этот призыв о помощи занимает строго определенное место во времени и пространстве. Место – это где-то поблизости от коттеджа, время – двадцать пять минут восьмого.

– Да, но почему крик слышал именно я? Я не верю во всякие там привидения, спиритизм и все такое прочее. Почему же я слышал всю эту чертовщину?

– А! Вот этого мы и не можем объяснить в настоящее время. Любопытно, однако, что многие выдающиеся медиумы являются в то же время убежденными скептиками. Это люди, которые вовсе не интересуются оккультными явлениями и не стремятся выставить свои способности напоказ. Некоторые люди видят и слышат то, что для других абсолютно невозможно, и мы не знаем, почему это так. Причем девять из десяти вовсе не хотят этого видеть или слышать и убеждены, так же как и вы, что страдают галлюцинациями. Это как электричество. Некоторые вещества – хорошие проводники, но долгое время было непонятно, почему же это так, и мы просто воспринимали явление как непреложный факт. Сейчас мы знаем, в чем тут дело. Вне всякого сомнения, когда-нибудь мы будем знать, почему то, что слышите вы, мы с девушкой совершенно не ощущаем. Вы же знаете, все вокруг нас подчинено законам природы и ничего сверхъестественного не бывает. Но вот открыть законы, которые управляют так называемыми психическими явлениями, – задача очень непростая.

– А что же мне делать? – спросил Джек.

Левингтон усмехнулся:

– От слов – к делу. Что ж, молодой человек, вам нужно плотно позавтракать, отправиться в город и не забивать голову тем, в чем вы не разбираетесь. Я, со своей стороны, постараюсь разузнать, насколько возможно, все об этом коттедже. Могу поклясться, что разгадка тайны именно в нем.

Джек стремительно поднялся:

– Вы правы, сэр. Я готов, но, послушайте…

– Да?

– Скажите, а с девушкой все в порядке? – пробормотал он, слегка краснея.

Левингтон развеселился:

– О, вы еще не сообщили мне, что она прелестная девушка. Ну, ну, не унывайте; наверняка все, что связано с этой тайной, началось до ее приезда сюда.

В тот вечер Джек вернулся в гостиницу, буквально сгорая от нетерпения. Теперь он полностью и слепо доверился Левингтону. Доктор воспринял происшедшее вполне естественно, не нашел в этом ничего таинственного, остался абсолютно невозмутимым, и это произвело на Джека сильное впечатление.

Когда он спустился вниз, то увидел в зале своего нового друга. Доктор предложил ему пообедать вместе.

– Есть какие-нибудь новости, сэр? – лихорадочно спросил Джек.

– Мне удалось узнать кое-что из истории коттеджа. Сначала его владельцами были старый садовник и его жена. Когда старик умер, вдова переехала к своей дочери. Потом дом перешел к одному строителю, который его весьма удачно реконструировал и продал одному горожанину, находившемуся здесь на отдыхе. С год назад он, в свою очередь, продал дом мистеру и миссис Тернер. Это, насколько мне удалось выяснить, была очень странная пара. Сам он – англичанин, а его жена – частично русского происхождения. Это была очень красивая женщина, весьма экзотичная. Жили они спокойной, размеренной жизнью, ни с кем не общались и почти не выходили за пределы своего сада. По слухам, они чего-то боялись, но мы не можем с достоверностью утверждать это.

Однажды они вдруг исчезли рано утром и больше не возвращались. Здешние агенты получили из Лондона письмо от мистера Тернера, в котором он просил продать коттедж как можно скорее. Мебель распродали, а сам дом достался мистеру Моливереру. Он прожил в нем всего две недели и дал объявление, что сдает его внаем. Сейчас в нем живет чахоточный французский профессор со своей дочерью. Они проживают в коттедже уже десять дней.

Джек молча обдумывал услышанное.

– Не вижу, чтобы это что-то нам давало, – промолвил он наконец. – А вы?

– Мне все-таки хотелось бы побольше узнать об этих Тернерах, – спокойно произнес Левингтон. – Как вы помните, они уехали рано утром. Насколько я понял, никто не заметил, как они уезжали. Мистера Тернера после этого видели, но я не смог найти хоть кого-нибудь, кто встречал бы миссис Тернер.

Джек побледнел.

– Этого не может быть! Вы хотите сказать, что…

– Не надо излишне волноваться, молодой человек. Дело в том, что на месте смерти, особенно насильственной, влияние погибшего на все окружающее проявляется очень сильно. Предположим, что все расположенное вокруг впитывает в себя эти «волны», словно губка, и затем передает их на чувствительный «приемник», в данном конкретном случае – на вас.

– Но почему на меня? – возмущенно пробормотал Джек.

– Да потому, что вы являетесь натурой разумной и цельной, а не воспринимающей все слепо и механически. Я сам не очень-то верю в духов, которые выбирают себе «место», где им объявиться. Но то, что мне неоднократно приходилось наблюдать, а я полагаю, что это не простое совпадение, приводит к мысли, что тут происходит игра каких-то неведомых нам тайных сил, которые «работают» хотя и вслепую, на ощупь, но тем не менее всегда приводят к нужному результату… – Он встряхнулся, словно сбрасывая с себя некую навязчивую идею, которая поглощала все его внимание, и, улыбаясь, повернулся к Джеку. – Но давайте отвлечемся от этого, по крайней мере, хотя бы на сегодня, – предложил он.

Джек охотно согласился, но оказалось не так-то просто выбросить все это из головы.

В течение недели он предпринимал попытки провести собственное расследование, но больше того, о чем разузнал доктор, ему выяснить не удалось. Во всяком случае, он решил, что надо временно прекратить играть в гольф перед завтраком.

Ну а затем события разыгрались самым неожиданным образом.

Однажды, когда Джек возвратился в гостиницу, ему сообщили, что его ожидает молодая леди. К его великому изумлению, это оказалась не кто иная, как девушка из сада напротив игрового поля – «цветочница», как он ее окрестил про себя. Она явно нервничала и чувствовала себя смущенной.

– Вы уж простите меня, мсье, что я вот так вас разыскала. Только я хочу вам кое-что рассказать… я…

Она рассеянно поглядела по сторонам.

– Заходите сюда, – сразу предложил Джек, приглашая ее в пустую пока женскую гостиную, мрачноватую комнату, отделанную красным плюшем. – Ну вот, присаживайтесь, мисс… мисс…

– Маршо, мсье. Фелиция Маршо.

– Садитесь, мадемуазель Маршо, я вас слушаю.

Фелиция послушно присела. Сегодня она была во всем темно-зеленом, и это, как никогда, еще более подчеркивало ее красоту и очарование. У Джека учащенно забилось сердце, когда он присел рядом с ней.

– В общем, так, – объяснила Фелиция. – Мы здесь живем немного и с первых дней наслышались, что в нашем коттедже, нашем маленьком прелестном доме, обитают привидения. Слуги не хотят работать здесь. Ну, это меня сильно не беспокоит, во всяком случае, я могу вести домашнее хозяйство и довольно сносно готовлю.

«Нет, она просто ангел, – подумал молодой человек, все больше влюбляясь в нее. – Она – сама прелесть». Всем своим видом он показывал, что внимательно слушает ее.

– Знаете, я думала, что эти разговоры о привидениях – глупость. Но вот четыре дня назад… Мсье, уже четыре ночи подряд я вижу один и тот же сон. Вижу женщину, как она стоит, высокая, белокурая, изумительно красивая. В руках у нее голубой фарфоровый кувшин. Она чем-то сильно огорчена, но тем не менее протягивает мне кувшин, как бы побуждая меня что-то с ним сделать. Но, увы! Она не может говорить, и я… я не знаю, о чем она спрашивает. Все это мне снилось первые две ночи, но в предпоследнюю ночь я увидела нечто другое, И женщина, и кувшин исчезли, а я внезапно услышала, как она вскрикнула; я знаю, это ее голос. О, мсье! Слова, которые у нее вырвались, как раз те, о которых вы мне говорили в то самое утро: «Убивают! Помогите, убивают!» Я проснулась в холодном поту. Это какой-то кошмар. Я подумала, что все это просто случайно. Но прошлой ночью мне опять приснился сон и снова все повторилось. Мсье, что же это такое? Вы же тоже это слышали! Что нам делать?

На лице у Фелиции застыло испуганное выражение. Она сильно стиснула свои маленькие руки и широко открытыми глазами смотрела на Джека, как бы ожидая поддержки. А он, хоть и был поражен ее рассказом, сделал вид, что совсем не взволнован.

– Ничего, мадемуазель Маршо, не надо волноваться. Я знаю, что вам следует сделать, если вы не возражаете. Повторите свой рассказ моему другу доктору Левингтону, который проживает здесь же.

Фелиция с готовностью приняла это предложение, и Джек тут же отправился на поиски Левингтона. Он вернулся вместе с ним через несколько минут.

Когда Джек предварительно ввел Левингтона в курс событий, доктор испытующе поглядел на девушку. Уже после нескольких фраз она немного успокоилась, и доктор внимательно выслушал ее рассказ.

– Очень любопытно, – произнес он, когда она закончила. – А вы рассказали об этом вашему отцу?

Фелиция покачала головой:

– Мне не хочется беспокоить его. Он все еще очень болен… – Ее глаза наполнились слезами. – Я стараюсь оберегать его от всего, что могло бы его разволновать.

– Понятно, – мягко произнес Левингтон. – Я рад, что вы пришли к нам, мадемуазель Маршо. Ведь с Хартингтоном там случилось нечто подобное. Теперь, мне кажется, мы напали на след. Больше вы ничего не хотите мне сказать?

Фелиция резко повернулась на стуле:

– Конечно! Какая же я глупая? В этом-то как раз «соль» всей истории. Взгляните, мсье, что я обнаружила за одним из шкафов.

Она протянула им несколько грязноватый лист рисовальной бумаги, на котором художник небрежно исполнил акварелью портрет молодой женщины. И хотя это были какие-то мазки, наброски, но сходство тем не менее было поразительным. С рисунка на них смотрела высокая белокурая женщина с утонченными неанглийскими чертами лица. Она опиралась о стол, на котором стоял голубой кувшин.

– Удивительно, – пробормотал Левингтон. – Ключ к разгадке тайны, наверное, в этом самом голубом сосуде. Сдается мне, он похож на китайский кувшин, причем, скорее всего, старинный. Кажется, на него нанесен непонятный рельефный узор.

– Да, это китайский фарфор, – уверенно заявил Джек. – Я видел почти такой же в коллекции моего дяди. Вы знаете, он большой знаток старины, собирает китайский фарфор, и я, помню, обратил внимание на этот кувшин.

– Китайский кувшин… – задумчиво разглядывал рисунок Левингтон. Минуты две он сидел молча, погрузившись в свои мысли, затем вдруг резко поднял голову, озорной огонек засверкал в его глазах. – Хартингтон, сколько времени этот кувшин находится у вашего дяди?

– Сколько времени? Да я точно не знаю.

– Вспомните, он купил его недавно?

– Не знаю. А вообще, дайте подумать. Я сам не очень-то интересуюсь фарфоровой посудой, но теперь припоминаю, как он показывал мне свои недавние приобретения, и этот кувшин, по-моему, был среди них.

– Не более чем два месяца назад?… Тернеры как раз уехали из коттеджа два месяца назад.

– Да, думаю, что это так.

– Скажите, ваш дядя бывает хоть изредка на сельских аукционах?

– Да, он постоянно ездит на распродажи.

– Значит, не будет ничего невероятного, если предположить, что он купил этот фарфор на аукционе по распродаже вещей Тернеров. Странное совпадение или, может быть, зов слепого провидения. Хартингтон, вам надо прямо сейчас узнать у вашего дяди, когда он купил кувшин.

Настроение у Джека упало.

– Боюсь, что это невозможно. Дядя Джордж далеко на континенте. Я даже не знаю, куда ему написать.

– А сколько он еще будет отсутствовать?

– Ну, по крайней мере не меньше трех недель.

Наступило тягостное молчание. Возбужденный взгляд Фелиции скользил с одного мужчины на другого.

– Но неужели ничего нельзя сделать? – с отчаянием произнесла она.

– Да нет, кое-что придумать можно, – откликнулся Левингтон, пытаясь сдержать волнение. – Может быть, вам это и покажется необычным, но, думаю, все поставит на свои места. Хартингтон, вам надо взять этот самый кувшин и принести его сюда. И если мадемуазель позволит нам, мы возьмем кувшин с собой и проведем ночь в коттедже.

Джек почувствовал, как мурашки поползли у него по спине.

– А что там может случиться? – с беспокойством спросил он.

– Не имею ни малейшего понятия, но уверен, что тайна будет раскрыта. Вполне возможно, что у кувшина есть двойное дно и внутри что-то спрятано. Если ничего необычного не случится, мы проработаем свои собственные варианты.

Фелиция всплеснула руками.

– Это же просто замечательно! – воскликнула она.

Глаза ее засветились. Но Джек вовсе не разделял ее восторга; затея эта вызывала у него некий испуг, но перед Фелицией он его не выказывал. Доктор же вел себя так, будто его предложение должны принять как само собой разумеющееся.

– Когда вы сможете взять кувшин? – спросила Фелиция, поворачиваясь к Джеку.

– Завтра, – ответил тот без особой охоты.

Да, с этим делом надо быстрее покончить, но только когда он вспоминал о безумном крике, взывавшем о помощи и преследовавшем его каждое утро, то понимал, что не сможет так легко бросить это дело и совсем не думать о случившемся. Поступить так было бы по меньшей мере жестоко.

На следующий день вечером Джек отправился в дом своего дяди и взял оттуда кувшин. Когда он снова взглянул на него, то сразу увидел, что он точь-в-точь похож на сосуд, изображенный на рисунке. Внимательно и скрупулезно осмотрев кувшин, он не обнаружил, однако, в нем никакого тайника.

Часы показывали одиннадцать, когда они вместе с Левингтоном прибыли в коттедж. Фелиция стояла у двери и открыла им раньше, чем они постучали.

– Заходите, – прошептала она. – Отец как раз спит наверху, как бы нам его не разбудить. Сейчас я вам приготовлю кофе.

Девушка провела их в маленькую уютную гостиную. Наклонившись над спиртовкой, стоявшей на каминной решетке, она заварила ароматнейший кофе.

Джек тем временем освободил кувшин от многочисленных оберток. Увидев его, Фелиция буквально открыла рот от изумления.

– Да, да! – разволновалась она. – Это он, я бы узнала его где угодно.

Левингтон занялся приготовлениями. Он убрал с маленького столика все лишнее и установил его в середине комнаты. Вокруг него он поставил три стула. Потом, приняв от Джека голубой кувшин, поставил его в самый центр стола.

– Ну вот, теперь все готово, – с удовлетворением произнес он. – Выключите свет, и давайте рассядемся вокруг стола в темноте.

Когда все расселись, из темноты опять прозвучал голос Левингтона:

– Ни о чем не думайте или думайте о… чем угодно. Не напрягайте свой ум. Не исключено, что один из нас обладает способностями медиума. Если это так, он может впасть в транс. Запомните: этого не надо бояться. Изгоните из себя весь страх, и поплыли… поплыли…

Голос его замер, и наступила тишина. Одна минута следовала за другой; казалось, сейчас в тишине что-то случится… Легко было Левинггону произнести: «Изгоните страх». Джек чувствовал в себе не страх – его охватила паника. Он был уверен, что Фелиция ощущает то же самое. Вдруг он услышал ее голос, низкий и сильно испуганный:

– Должно случиться что-то ужасное. Я это чувствую…

– Изгоните страх, – снова послышался голос Левингтона. – Не противьтесь, если что-то влияет на вас…

Темнота, казалось, все более сгущалась, стало совсем тихо. И все ближе и ближе надвигалось со всех сторон, проникало в самую душу чувство не поддающейся объяснению опасности.

Джек задыхался от волнения: нечто зловещее окутывало его…

А потом наступил момент, когда страх исчез… Он поплыл… поплыл вниз по течению… глаза его закрылись… тишина и спокойствие… темнота…


Джек с трудом пошевелился. Голова у него была тяжелая, словно налитая свинцом. Где это он был?

Солнце сияет… птицы… Он лежит, глядя в небо.

Он приподнялся, чувствуя в голове неприятный пульсирующий шум, и огляделся вокруг. Он лежал в небольшой рощице недалеко от коттеджа. Вокруг него никого не было. Он вынул часы. К его удивлению, они показывали половину первого.

Джек вскочил на ноги и изо всех сил помчался по направлению к коттеджу. Они, видимо, перепугались, что он не сможет выйти из транса, и поэтому вынесли его на открытый воздух.

Подойдя к коттеджу, он громко постучал в дверь. Но никто не ответил, и вокруг не наблюдалось никаких признаков жизни. Должно быть, они отправились за помощью или, может быть… Джек почувствовал, как необъяснимый страх снова окутывает его. Что же случилось прошлой ночью?

Он поспешил обратно в гостиницу. Когда он собирался навести справки в конторе, его вдруг кто-то ударил в подреберье, да так, что Джек едва удержался на ногах. Он повернулся, вскипая от негодования, и увидел перед собой хрипло посмеивающегося седоватого джентльмена.

– Не ожидал увидеть меня, мой мальчик? Ну, сознавайся, не ожидал? – выпалил человек.

– Как, дядя Джордж? А я думал, что вы совсем далеко, где-то в Италии.

– А! Но я там не был. Вчера вечером прибыл в Дувр. Решил заехать на автомашине в город и навестить тебя. И что же я обнаружил? Тебя не было всю ночь. Хорошенькие делишки у…

– Дядя Джордж, – прервал его Джек. – Я хочу вам рассказать совершенно необычайную историю. Боюсь, что вы можете не поверить.

И Джек поведал обо всем, что с ним произошло.

– И бог знает, что с ними стало, – закончил он.

Дядя выглядел так, будто сейчас его хватит удар.

– Кувшин, – наконец в отчаянии воскликнул он. – Голубой кувшин! Что с ним стало?

Джек уставился на него, ничего не соображая, но, когда целый поток, казалось бы, бессвязных слов обрушился на него, он начал кое-что понимать.

– Мин[2]… просто уникальный… украшение всей коллекции… стоит по меньшей мере десять тысяч фунтов стерлингов… предложение от Гугенхейма, американского миллионера… единственный в своем роде… Будь оно все проклято! Что вы сделали с моим голубым кувшином?

Джек рванулся в контору. Он должен найти Левингтона!

Молодая леди, сидевшая за столом, глянула на него довольно холодно:

– Доктор Левингтон уехал на автомашине вчера поздно вечером. Он оставил вам записку.

Джек разорвал конверт. Записка была короткой и ставила все на свои места.

«Мой дорогой юный друг!

Прекратились ли сверхъестественные явления? Не совсем, если рассматривать это в свете новых научных данных. Сердечный привет вам от Фелиции, ее больного отца и от меня. Мы отбываем в двенадцать. Вероятно, как раз вовремя.

Всегда Ваш, Эмброуз Левингтон,

Доктор, излечивающий Души».

Удивительное происшествие с сэром Артуром Кэрмайклом[3]

(Из записок покойного Эдварда Кэрстайрса, доктора медицины, знаменитого психолога)

Я вполне отдаю себе отчет, что странные и трагические события, о которых я здесь повествую, могут быть истолкованы с самых противоположных точек зрения. Однако мое собственное мнение никогда не менялось. Меня уговорили подробно описать эту историю, и я пришел к убеждению, что для науки и в самом деле очень важно, чтобы не канули в забвение эти странные и необъяснимые факты.

Мое знакомство с делом началось телеграммой от моего друга доктора Сэттла. Кроме упоминания имени Кэрмайкла, все остальное содержание телеграммы для меня было абсолютно туманным, но тем не менее я откликнулся на призыв друга и отправился поездом, отходящим в 12.20 с Паддингтонского вокзала, в Уолден в Хертфордшире.

Фамилия Кэрмайкл была мне знакома. Мне приходилось встречаться с ныне покойным сэром Уильямом Кэрмайклом Уолденским, хотя за последние одиннадцать лет я ничего о нем не слышал. У него, как я знал, был сын, ныне баронет, и сейчас ему, должно быть, исполнилось двадцать три года. Я смутно помнил ходившие тогда слухи о втором браке сэра Уильяма, но ничего определенного, кроме давнего неприятного впечатления, которое вызывала у меня новая леди Кэрмайкл, на память не приходило.

Сэттл встретил меня на станции.

– Спасибо, что приехали, – сказал он, пожимая мне руку.

– Полноте. Я понял, что-то здесь произошло по моей линии?

– И даже очень серьезное.

– Психическое расстройство? – предположил я. – С какими-то особенностями?

Тем временем мы забрали мой багаж, уселись в двухколесный экипаж и покатили к Уолдену, находившемуся в трех милях от станции. Несколько минут он молчал, так и не ответив на мои вопросы. Потом внезапно взорвался:

– Совершенно непостижимый случай! Молодой человек двадцати трех лет, вполне нормальный во всех отношениях. Весьма привлекательный юноша, без излишнего самомнения, может, не слишком блестяще образованный, в общем, типичный представитель молодого поколения английского высшего общества. Однажды вечером он лег спать в полном здравии, а на следующее утро его нашли вблизи деревни в полуидиотском состоянии, не узнающим своих родных и близких.

– О! – сказал я с воодушевлением. Случай обещал быть интересным. – Полная потеря памяти? И это произошло…

– Вчера утром. Девятого августа.

– И ничто этому не предшествовало? Я имею в виду – какое-нибудь потрясение, которое могло бы вызвать такое состояние?

– Абсолютно ничего не произошло.

У меня внезапно зародилось подозрение.

– А не скрываете ли вы чего-нибудь?

– Н-нет.

Его колебание усилило мои подозрения.

– Я должен знать все.

– Это никак не связано с самим Артуром. Вся суть в доме.

– В доме? – переспросил я с удивлением.

– Вам ведь приходилось иметь дело с подобными вещами, не так ли, Кэрстайрс? Вы обследовали так называемые заколдованные дома. Каково ваше мнение об этом?

– В девяти случаях из десяти – мошенничество, – ответил я. – Но десятый – реальность. Я обнаружил феномен, абсолютно необъяснимый с обычной материалистической точки зрения. Я убежденный оккультист.

Сэттл кивнул. Мы уже повернули к воротам парка. Он мне указал рукой на белый особняк у подножия холма.

– Вот этот дом, – сказал он. – И что-то в нем происходит сверхъестественно-ужасное. Мы все это ощущаем. Я совсем не суеверный человек.

– В какой форме это происходит? – спросил я.

Он смотрел прямо перед собой:

– Я думаю, лучше вам заранее ничего не знать. Вы понимаете, если вы приехали сюда настроенным беспристрастно, ничего не зная об этом, – вы ощутите это тоже… ну…

– Да, – согласился я, – пожалуй, так лучше. Но я был бы весьма признателен, если бы вы рассказали мне немного больше о самой семье.

– Сэр Уильям, – начал Сэттл, – был женат дважды. Артур – ребенок от его первой жены. Девять лет назад он вновь женился, и в нынешней леди Кэрмайкл есть что-то таинственное. Она лишь наполовину англичанка, и, я подозреваю, в ее жилах течет азиатская кровь.

Он остановился.

– Сэттл, – сказал я, – вам не нравится леди Кэрмайкл.

Он откровенно это подтвердил:

– Да, не нравится. Мне всегда казалось, что от нее исходит что-то зловещее. Ну, продолжим, от второй жены сэр Уильям имел другого ребенка, тоже мальчика, которому теперь восемь лет. Сэр Уильям умер три года назад, и Артур унаследовал его титул и поместье. Мачеха и его сводный брат продолжали жить с ним в Уолдене. Имение, должен вам сказать, сильно разорено. Почти весь доход сэра Артура уходит на его содержание. Весь свой ежегодный доход, какие-то несколько сот фунтов, сэр Уильям оставил своей жене, но, к счастью, Артур всегда превосходно ладил со своей мачехой и даже радовался, что они живут вместе. Теперь…

– Да?

– Два месяца назад Артур был помолвлен с очаровательной девушкой, мисс Филлис Паттерсон. – Понизив голос, Сэттл добавил с волнением: – Они должны были пожениться в следующем месяце. Она сейчас находится здесь… Вы можете себе представить ее горе…

Я молча склонил голову.

Мы подъехали к дому. По правую сторону от нас мягко распростерся зеленый луг. И вдруг я увидел очаровательную картину. Молодая девушка медленно шла по траве к особняку. Она была без шляпы, и солнечный свет усиливал сияние ее великолепных золотых волос. Она несла большую корзину роз, и красивый серый персидский кот влюбленно крутился вокруг ее ног.

Я вопросительно посмотрел на Сэттла.

– Это мисс Паттерсон, – пояснил он.

– Бедная девушка, – сказал я, – бедная девушка. Какую прелестную картину представляет она с розами и серым котом.

Я услышал неясный звук и быстро оглянулся на своего друга. Поводья выпали из его рук, лицо стало совершенно белым.

– Что случилось? – воскликнул я.

Он с трудом успокоился.

Через несколько мгновений мы вышли из экипажа, и я проследовал за Сэттлом в зеленую гостиную, где был накрыт чай.

Красивая женщина средних лет поднялась, когда мы вошли, и приблизилась к нам, протянув руку.

– Это мой друг, доктор Кэрстайрс, леди Кэрмайкл.

Я не могу объяснить инстинктивную волну антипатии, охватившую меня, когда я коснулся протянутой руки этой красивой статной женщины, двигавшейся с мрачной и томной грацией, которая подтверждала догадки Сэттла о восточной крови.

– Очень хорошо, что вы приехали, доктор Кэрстайрс, – сказала она низким мелодичным голосом, – и постарайтесь помочь нам в нашей большой беде.

Я пробормотал что-то тривиальное, и она подала мне чашку чаю.

Через несколько минут в комнату вошла девушка, которую я видел на газоне. Кота с ней не было, но она еще держала в руке корзину роз. Сэттл представил меня, и она импульсивно бросилась ко мне.

– О! Доктор Кэрстайрс, доктор Сэттл много рассказывал о вас. У меня такое чувство, что вы сможете что-нибудь сделать для бедного Артура.

Мисс Паттерсон оказалась действительно очень миловидной девушкой, хотя ее щеки были бледны, а глаза окаймлены темными кругами.

– Моя дорогая юная леди, – сказал я убежденно, – действительно, вы не должны отчаиваться. Случаи потери памяти или раздвоения личности зачастую весьма кратковременны. И в любую минуту пациент может вернуться к своему нормальному состоянию.

Она тряхнула головой

– Я не могу поверить в раздвоение личности, – сказала она. – Это вовсе не Артур. Это не его индивидуальность. Это не он. Я…

– Филлис, дорогая, – сказала леди Кэрмайкл мягким голосом, – вот ваш чай.

И что-то в выражении ее глаз, когда они остановились на девушке, сказало мне, что леди Кэрмайкл не очень-то любит свою будущую невестку.

Мисс Паттерсон отказалась от чая, и я сказал, чтобы сменить тему:

– А пушистый кот не отправился ли к блюдечку с молоком?

Она взглянула на меня удивленно:

– Пушистый кот?

– Да, ваш спутник там, в саду, несколько минут назад…

Раздавшийся треск не дал мне закончить. Леди Кэрмайкл опрокинула чашку, и горячий чай полился на пол. Я поставил чашку на место, а Филлис Паттерсон вопросительно взглянула на Сэттла. Он встал.

– Вы не хотели бы, доктор Кэрстайрс, осмотреть вашего пациента?

Я сразу же последовал за ним. Мисс Паттерсон пошла с нами. Мы поднялись по лестнице, и Сэттл вынул из кармана ключ.

– Иногда у него бывают приступы – он начинает бродить, – пояснил он. – Поэтому обычно я запираю дверь, уходя из дому.

Он повернул ключ в замке, и мы вошли.

Молодой человек сидел на подоконнике, освещенный золотистыми лучами заходящего солнца. Он сидел очень тихо, странно изогнувшись, с абсолютно расслабленными мускулами. Вначале я подумал, что он совсем не заметил нашего прихода, пока вдруг не увидел, что его глаза, полуприкрытые веками, внимательно следили за нами. Его глаза встретились с моими, и он моргнул. Но не двинулся с места.

– Поди сюда, Артур, – сказал Сэттл заботливо. – Мисс Паттерсон и мой друг пришли навестить тебя.

Но молодой человек на подоконнике только моргнул. Чуть позже я заметил, что он украдкой опять стал наблюдать за нами.

– Хочешь чаю? – спросил Сэттл громко и бодро, будто он говорил с ребенком.

Он поставил на стол чашку с молоком. Я с удивлением поднял брови, а Сэттл улыбнулся.

– Удивительная вещь, – заметил он, – единственное, что он пьет, – это молоко.

Через несколько секунд, без всякой спешки, сэр Артур распрямился, соскочил с подоконника и медленно подошел к столу. Я внезапно сообразил, что его движения были абсолютно неслышными, его ноги не производили никакого шума, когда он передвигался. Только приблизившись к столу, он сильно потянулся, выдвинул одну ногу вперед для равновесия, оставив другую сзади. Это продолжалось довольно долго, а затем он зевнул. Никогда я не видел ничего подобного! Казалось, все его лицо превратилось в огромную пасть.

Теперь все его внимание сосредоточилось на молоке, он наклонился над столом, его губы коснулись жидкости.

Сэттл ответил на мой вопрошающий взгляд:

– Он совсем не пользуется руками. Похоже, он вернулся к первобытному состоянию. Странно, не правда ли?

Филлис Паттерсон близко подошла ко мне, и я утешающе пожал ее руку.

Наконец с молоком было покончено, и Артур Кэрмайкл потянулся еще раз и затем, так же бесшумно двигаясь, возвратился к подоконнику, уселся на него, изогнувшись, как прежде, и стал, мигая, смотреть на нас.

Мисс Паттерсон увлекла нас в коридор. Она вся дрожала.

– О! Доктор Кэрстайрс, – воскликнула она. – Это не он, то существо, которое там, это не Артур! Я должна чувствовать… должна знать…

Я печально наклонил голову.

– Мозг может совершать невероятные трюки, мисс Паттерсон.

Признаюсь, данный случай меня озадачил. Здесь много необычного. Я никогда прежде не видел молодого Кэрмайкла, но его своеобразная манера двигаться, да и то, как он моргал, напоминало мне кого-то или что-то. Что именно, я не мог сразу сообразить.

Наш ужин этим вечером прошел обычно, тяжкая обязанность поддерживать беседу легла на леди Кэрмайкл и на меня. Когда дамы покинули комнату, Сэттл поинтересовался, какое впечатление произвела на меня хозяйка.

– Должен признаться, – сказал я, – без всякого повода и причины я определенно ее невзлюбил. Вы совершенно правы, она восточной крови и, следует отметить, обладает определенной оккультной силой. Она – женщина с экстраординарным магнетизмом.

Сэттл, казалось, собирался что-то сказать, но воздержался и только через минуту или две заметил:

– Она полностью поглощена заботой о своем маленьком сыне.

После ужина все сидели в зеленой гостиной. Мы только что покончили с кофе и вяло вели беседу о событиях прошедшего дня, когда послышалось жалобное мяуканье за дверью. Никто не произнес ни слова. Поскольку я люблю животных, тут же поднялся.

– Могу я впустить бедное создание? – спросил я леди Кэрмайкл.

Ее лицо стало совсем белым, но она сделала легкое движение головой, которое я воспринял как разрешение, подошел к двери и открыл ее. Коридор оказался абсолютно пустым.

– Странно, – сказал я, – готов поклясться, что слышал кошку.

Вернувшись к своему креслу, я заметил, что они все внимательно наблюдали за мной. Мне стало слегка неуютно.

Мы рано отправились спать. Сэттл проводил меня до моей комнаты.

– У вас есть все необходимое? – спросил он, оглядываясь вокруг.

– Да, спасибо.

Он еще помедлил некоторое время, как если бы хотел что-то сказать, но не мог решиться.

– Между прочим, – заметил я, – вы сказали, что в доме есть что-то таинственное. До сих пор он кажется вполне нормальным.

– Вы назовете его веселым домом?

– Едва ли, учитывая обстоятельства. Тень великой скорби падает на него. Но что касается какого-то сверхъестественного влияния… не думаю, я бы отнес его к вполне здоровым.

– Доброй ночи, – сказал Сэттл отрывисто. – И приятных сновидений.

Я, конечно, заснул. Серый кот мисс Паттерсон, видимо, произвел неизгладимое впечатление на мой мозг. Несчастное животное снилось мне в течение всей ночи.

Внезапно проснувшись, я вдруг осознал, что кот весьма основательно заполнил мои мысли. Животное настойчиво мяукало за моей дверью. Невозможно спать, когда слышишь непрестанно эти звуки. Я зажег свечу и подошел к двери. Но коридор за дверью был пуст, хотя мяуканье все еще продолжалось. У меня блеснула мысль, что несчастное животное куда-то забралось и не может выбраться. Слева, в конце коридора, расположена комната леди Кэрмайкл. Поэтому я свернул направо и сделал несколько шагов вперед. И снова позади меня раздался шум. Я резко повернулся, и звук вновь раздался, причем на этот раз совершенно отчетливо справа от меня.

От чего-то, возможно от сквозняка в коридоре, меня охватила дрожь, и я быстро возвратился в свою комнату. Теперь кругом стояла тишина, и я вскоре вновь заснул. Проснулся я, когда уже стоял чудесный летний день.

Одеваясь, я увидел из окна нарушителя моего ночного отдыха. Серый кот медленно крался по газону. Я подумал, что объектом его нападения является маленькая стайка птиц, занятых чисткой своих перышек.

И тогда произошла весьма любопытная вещь. Кот подошел вплотную к стайке и прошел прямо посреди птиц, его шерстка почти коснулась их – и птицы не разлетелись. Я не мог понять этого – все это показалось мне необъяснимым.

Меня столь сильно поразило увиденное, что я не смог не упомянуть об этом за завтраком.

– Вы знаете? – обратился я к леди Кэрмайкл. – У вас какой-то необычный кот.

Я услышал, как чашка заскрипела по блюдцу, и увидел Филлис Паттерсон: ее губы приоткрылись, и она быстро вздохнула, серьезно глядя на меня.

Наступило молчание, и тогда леди Кэрмайкл сказала с явным недовольством:

– Я думаю, что вы, должно быть, ошиблись. Здесь нет кота. Я никогда не видела кота.

Стало очевидно, что я вторгся в запретную зону, поэтому я поспешно изменил тему разговора.

Но такая реакция поставила меня в тупик. Почему леди Кэрмайкл заявила, что в доме нет кота? Быть может, он принадлежит мисс Паттерсон и его присутствие держится в тайне от хозяйки дома? Леди Кэрмайкл явно испытывала странную антипатию к котам, которая столь часто встречается сегодня. Едва ли достаточно правдоподобное объяснение, но я был вынужден хотя бы в этот момент довольствоваться им.

Наш пациент находился все в том же состоянии. На этот раз я произвел тщательный осмотр и имел возможность наблюдать его ближе, чем прошлым вечером. По моему предложению все было устроено так, чтобы он мог проводить как можно больше времени с семьей. Я надеялся не только получить лучшую возможность наблюдать за ним в обстановке, когда он будет менее настороженным, но и рассчитывал, что привычный для него распорядок дня в конце концов пробудит его сознание. Его поведение, однако, осталось прежним. Он был спокоен и послушен, похоже безучастен, но в то же время упорно и украдкой за всем наблюдал. Одна деталь определенно стала для меня сюрпризом, он выказывал повышенную привязанность к своей мачехе. Мисс Паттерсон он игнорировал полностью, зато всегда устраивался как можно ближе к леди Кэрмайкл, и я увидел, как он потерся головой о ее плечо, молчаливо выражая тем самым свою любовь.

Меня этот факт встревожил. Я почувствовал, что вот тут-то и находится ключ к разгадке всех событий, который пока ускользал от меня.

– Это весьма странный случай, – сказал я Сэттлу.

– Да, – согласился он, – это действительно заставляет пораскинуть мозгами.

Он глянул на меня, как мне показалось, украдкой.

– Скажите мне, – попросил он, – не напоминает ли он вам что-нибудь?

Его слова мне не понравились, пробудив впечатления предыдущего дня.

– Напоминает мне – о чем? – спросил я.

Он кивнул головой.

– Может, это моя фантазия, – пробормотал он. – Конечно же моя фантазия.

И он больше ничего не сказал.

Здесь явно крылась какая-то тайна. Меня беспокоило то обстоятельство, что ключ к тайне все еще не был найден. Даже незначительным событиям я не находил объяснения. Я имею в виду пустячную историю с серым котом. Так или иначе это действовало мне на нервы. Я видел во сне котов – я постоянно слышал их мяуканье. Время от времени я видел мельком издалека прекрасное животное. А то, что существовала какая-то тайна, связанная с ним, невыносимо терзало меня. По неосознанному побуждению я обратился за сведениями к дворецкому.

– Можете ли вы мне что-нибудь сказать о коте, которого я видел? – спросил я.

– Кот, сэр? – Он выглядел вежливо-удивленным.

– Был ли здесь и есть ли сейчас кот?

– У ее милости был кот, сэр. Большой любимец. Его убили. Большая жалость, это было прекрасное животное.

– Серый кот? – медленно спросил я.

– Да, сэр. Персидский.

– И вы сказали, что его убили?

– Да, сэр.

– Вы абсолютно в этом уверены?

– О да! Абсолютно уверен, сэр. Ее милость не захотела отослать его к ветеринару – сделала это сама. Чуть меньше недели тому назад. Он похоронен там, под медным буком, сэр.

И он вышел из комнаты, оставив меня с моими раздумьями.

Почему же леди Кэрмайкл утверждала столь настойчиво, что у нее никогда не было кота?

Я интуитивно почувствовал, что этот пустяковый случай с котом имеет важное значение. Я нашел Сэттла и отвел его в сторону.

– Сэттл, – сказал я, – хочу задать вам один вопрос: случалось ли вам здесь, в этом доме, видеть кота или слышать издаваемые им звуки?

Казалось, вопрос его не удивил. Создавалось впечатление, что он его ожидал.

– Я слышал мяуканье, – ответил он. – Но самого кота не видел.

– Ну а в первый день, – вскричал я. – На газоне вместе с мисс Паттерсон!

Он пристально посмотрел на меня.

– Я видел идущую по газону мисс Паттерсон. Ничего больше.

Я начал понимать.

– Значит, – начал я, – кот…

Он кивнул.

– Я хотел понять, если вы – будучи непредубежденным – услышали бы то, что все мы слышали…

– Значит, вы тогда все слышали?

Он кивнул снова.

– Странно, – пробормотал я задумчиво. – Я никогда прежде не слышал о кошачьих привидениях.

Я рассказал ему, что узнал от дворецкого, и он удивился.

– Это для меня новость. Я этого не знал.

– Но что это может означать? – спросил я беспомощно.

Он покачал головой.

– Одному Богу известно! Но, скажу вам, Кэрстайрс, мне страшно. Эти звуки означают угрозу.

– Угрозу, – спросил я быстро. – Кому?

Он развел руками.

– Не могу сказать.

Вскоре после ужина я понял значение его слов. Мы сидели в зеленой гостиной, как и в вечер моего приезда, когда послышалось громкое настойчивое мяуканье кота за дверью. Но на этот раз в нем совершенно ясно слышалась злоба. То был свирепый кошачий вой, долгий-долгий и угрожающий. И лишь только он прекратился, латунная ручка по ту сторону двери загремела, как если бы ее дергала кошачья лапа.

Сэттл поднялся.

– Клянусь, это не галлюцинация, – вскричал он. Он кинулся к двери и распахнул ее.

Там ничего не было.

Он вернулся, вытирая лоб. Филлис сидела бледная и дрожащая, лицо леди Кэрмайкл смертельно побелело. Только Артур, свернувшийся калачиком, как ребенок, и положивший голову на колени мачехи, был спокоен и безмятежен.

Мисс Паттерсон положила свою руку на мою, и мы пошли к лестнице.

– О! Доктор Кэрстайрс, – вскричала она. – Что это такое! Что все это означает?

– Мы еще не знаем, моя дорогая юная леди, – ответил я. – Но я собираюсь выяснить это. Вы не должны бояться. Убежден, что лично вам ничто не угрожает.

Она посмотрела на меня с сомнением:

– Вы так думаете?

– Я уверен, – ответил я утвердительно. Я вспомнил, как любовно серый кот вился вокруг ее ног, и у меня не было опасений. Опасность угрожала не ей.

Я несколько раз погружался в сон, но едва я впадал в тяжелую дремоту, как тут же пробуждался с каким-то неприятным чувством. Я слышал шипение, скрежет, такой шум, будто что-то отдирали или рвали. Я спрыгнул с постели и бросился в коридор. В тот же самый момент Сэттл открыл дверь напротив. Звук доносился слева.

– Вы слышите это, Кэрстайрс? – вскричал он. – Вы слышите это?

Мы быстро подошли к двери леди Кэрмайкл. Мы ничего не заметили, но шум прекратился. Наши свечи отражались на сверкающих панелях двери леди Кэрмайкл. Мы поглядели друг на друга.

– Вы знаете, что это было? – полушепотом спросил он.

Я кивнул.

– Кошачьи когти что-то раздирали.

Меня била легкая дрожь. Вдруг я вскрикнул и опустил свечу, которую держал в руке.

– Посмотрите сюда, Сэттл.

Сиденье кресла, стоявшего у стены, было разодрано на длинные полосы…

Мы внимательно осмотрели его и переглянулись. Я кивнул.

– Кошачьи когти, – сказал он, сдерживая дыхание.

– Ошибиться невозможно. – Он перевел глаза от кресла к закрытой двери. – Вот кому угрожает опасность. Леди Кэрмайкл!

В эту ночь я больше не заснул. События приблизились к критической точке, и следовало что-то предпринять. Насколько я знал, существовало только одно лицо, которое владело ключом к ситуации. Я подозревал, что леди Кэрмайкл знает больше, чем рассказала.

На следующее утро она спустилась к завтраку смертельно бледная и посуда на ее подносе подрагивала. Я был уверен, что только железная воля позволяла ей держать себя в руках. После завтрака я обменялся с ней несколькими словами и перешел к существу дела.

– Леди Кэрмайкл, – сказал я. – У меня есть основание предполагать, что вам угрожает серьезная опасность.

– В самом деле? – Она встретила это с удивительным безразличием.

– Она в вашем доме, – продолжал я. – Животное-привидение – весьма опасное для вас.

– Что за чепуха, – пробормотала она презрительно. – Так я и поверила этому вздору!

– Кресло в коридоре за вашей дверью, – заметил я сухо, – этой ночью было разодрано на ленты.

– Правда? – Поднятыми бровями она изобразила удивление, но я видел, что это ей хорошо известно. – По-моему, это какая-то глупая злая шутка.

– Ничего подобного, – ответил я с особым ударением. – И я хочу, чтобы вы мне рассказали – ради вашего собственного спасения… – Я остановился.

– О чем мне рассказать? – поинтересовалась она.

– Все, что могло бы пролить свет на эти события, – сказал я серьезно.

Она рассмеялась.

– Я ничего не знаю, – возразила она. – Абсолютно ничего.

Никакие предупреждения об опасности ее не волновали. Однако я был убежден, что она знала значительно больше, чем кто-либо из нас, и имела какое-то отношение к событиям, о которых мы ничего не ведали. И я видел, что совершенно невозможно заставить ее говорить.

Я решил все же предпринять некоторые предосторожности, ибо был убежден в том, что ей угрожает весьма реальная опасность. В ближайший вечер Сэттл и я внимательно осмотрели ее комнату, прежде чем она отправилась туда. Мы договорились, что будем по очереди дежурить в коридоре.

Я дежурил первым, никаких инцидентов не произошло, и в три часа ночи меня сменил Сэттл. Утомленный бессонницей еще в предыдущую ночь, я моментально отключился. И увидел любопытный сон.

Мне снилось, что серый кот сидит у меня в ногах и странный умоляющий его взгляд устремлен на меня. Потом, в полусне, я понял: животное хочет, чтобы я последовал за ним. Я сделал это, и оно повело меня вниз по большой лестнице прямо в противоположное крыло дома к комнате, которая служила, очевидно, библиотекой. Кот остановился там у одной из стен и поднял свои пушистые лапы, пока не дотянулся до одной из нижних полок с книгами, при этом смотрел на меня с еще более призывным выражением.

Затем и кот, и библиотека исчезли, и я проснулся, обнаружив, что уже наступило утро.

Дежурство Сэттла также прошло без происшествий, но он весьма заинтересовался рассказом о моем сне. По моей просьбе он повел меня в библиотеку, обстановка которой даже в мелочах совпадала с той, что я видел во сне. Я мог даже точно указать место, откуда кот в последний раз печально посмотрел на меня.

Мы оба постояли там в молчаливом смущении. Вдруг мне пришла в голову мысль, и я решил выяснить название книги, стоявшей на том самом месте. Но там зияла пустота!

– Какую-то книгу отсюда взяли! – сказал я Сэттлу. Он тоже подошел к полке.

– Ого! – воскликнул он. – Здесь торчит гвоздь в глубине, за который зацепился маленький клочок страницы из пропавшего тома.

Он осторожно вынул клочок бумаги. На кусочке бумаги не больше квадратного дюйма мы прочитали знаменательное слово «Кот…»

– Этот клочок вызывает у меня мурашки, – сказал Сэттл. – Просто неизъяснимый ужас.

– Мне необходимо знать, – сказал я, – что за книга исчезла отсюда. Как вы думаете, нельзя ли ее найти?

– Может быть, есть каталог библиотеки? Возможно, леди Кэрмайкл…

Я покачал головой:

– Леди Кэрмайкл ничего не захочет рассказать.

– Вы так думаете?

– Убежден в этом. В то время как мы гадаем и блуждаем в темноте, леди Кэрмайкл знает. И по известной ей причине не говорит ничего. Она предпочитает скорее идти на самый страшный риск, чем нарушить молчание.

День прошел без всяких инцидентов, что напоминало мне затишье перед бурей. Меня охватило странное предчувствие, что события близятся к развязке. Я бродил на ощупь во тьме, но скоро я увижу свет. Факты были все налицо, они лишь ожидали, чтобы вспышка огня высветила их, помогла увидеть их взаимосвязь и значение.

И свершилось! Самым неожиданным образом!

Это произошло, когда мы все вместе, как обычно, сидели в зеленой гостиной после ужина. Повисло тяжелое молчание. В комнате было так тихо, что откуда-то выскочила маленькая мышка и пробежала по полу – и в этот момент случилось следующее.

Длинным прыжком Артур Кэрмайкл вскочил со своего кресла. Его изогнутое тело с быстротой летящей стрелы оказалось на пути мышки. Она устремилась к деревянной стенной панели, и Артур притаился там в ожидании, его тело все дрожало от нетерпения.

Это было ужасно! Никогда в жизни мне не приходилось впадать в такое состояние полного паралича. Долго же я ломал голову над тем, кого напоминал мне Артур Кэрмайкл своими бесшумными шагами и полуприкрытыми следящими глазами! И вот теперь внезапная догадка, дикая, неправдоподобная, невероятная, пронеслась в моей голове. Я отбросил ее как невозможную, немыслимую! Но я не мог избавиться от нее.

Я смутно помню, что произошло дальше. Все события казались нереальными. Я помню, что кое-как мы поднялись по лестнице и быстро пожелали друг другу спокойной ночи, боясь встретиться глазами, чтобы не увидеть подтверждения собственного страха.

Сэттл остался у двери леди Кэрмайкл на первое дежурство, пообещав разбудить меня в три часа ночи. Я особенно не опасался за леди Кэрмайкл; я был слишком поглощен моей фантастической, невероятной теорией. Я говорил себе, что это невозможно, – но мое сознание все время возвращалось к ней, как околдованное.

Внезапно тишина ночи была расколота. Голос Сэттла, призывающего меня, перерос в вопль. Я выскочил в коридор.

Он изо всех своих сил колотил по двери леди Кэрмайкл.

– Черт бы побрал эту женщину! – кричал он. – Она заперлась!

– Но…

– Он там, старина! С ней! Вы не слышите его?

Из-за запертой двери раздался протяжный свирепый вой кота. А затем последовал ужасный визг и еще раз… Я узнал голос леди Кэрмайкл.

– Дверь! – завопил я. – Мы должны сломать ее. Через минуту будет слишком поздно.

Мы напряглись и надавили на дверь плечами изо всех сил. Раздался треск – и мы ввалились в комнату.

Леди Кэрмайкл лежала на кровати, плавая в крови. Я едва ли видел более ужасное зрелище. Ее сердце еще билось, но раны были страшными, кожа на шее была содрана и висела клочьями… Содрогнувшись, я прошептал: «Когти…» Трепет суеверного ужаса пробежал по моему телу.

Я перевязал и тщательно забинтовал раны и сказал Сэттлу, что истинную природу ран лучше держать в секрете, особенно от мисс Паттерсон. Я написал телеграмму госпитальной сестре, чтобы отправить ее, как только откроется телеграф.

Рассвет незаметно проник в окно. Я выглянул вниз на газон.

– Нужно одеться и спуститься вниз, – сказал я отрывисто Сэттлу. – Леди Кэрмайкл теперь чувствует себя нормально.

Он вскоре был готов, и мы вместе вышли в сад.

– Что вы собираетесь делать?

– Выкопать тело кота, – сказал я резко. – Я должен быть уверен…

Я нашел лопату среди инструментов, и мы начали копать у подножия большого медного бука. Наконец наше старание было вознаграждено. Зрелище было не из приятных. Животное умерло неделю назад. Но я увидел то, что хотел.

– Это кот, – сказал я. – Точно такого кота я видел в первый день, когда приехал сюда.

Сэттл присвистнул. Запах горького миндаля все еще был ощутим.

– Синильная кислота, – сказал он.

Я кивнул.

– Что вы думаете об этом? – спросил он с любопытством.

– Именно то, что и вы!

Моя догадка не была для него новостью – она также приходила ему в голову, я это видел.

– Это невозможно, – пробормотал он. – Невозможно! Это против всякой науки – против природы вещей… – Его голос оборвался от содрогания. – Та мышка последней ночью, – сказал он. – Но… О!.. этого не может быть!

– Леди Кэрмайкл, – сказал я, – очень странная женщина Она владеет оккультными силами – силами гипноза. Ее предки пришли с Востока. Можем ли мы знать, как применит она эти силы в отношении такого слабого милого существа, как Артур Кэрмайкл? И вспомните, Сэттл, если Артур Кэрмайкл останется безнадежным идиотом, преданным ей, все имущество практически достанется ей и ее сыну, которого, как вы мне рассказали, она обожает. А Артур собирался жениться!

– Но как мы поступим, Кэрстайрс?

– Ничего не надо делать, – сказал я. – Лучшее, что мы можем сделать, – это стать между леди Кэрмайкл и возмездием.

Леди Кэрмайкл медленно выздоравливала. Ее раны затягивались хорошо, как я и предполагал, но шрамы от этого страшного нападения, видимо, сохранятся до конца ее жизни.

Никогда я не чувствовал себя более беспомощным. Сила, которая одолела нас, хотя сейчас и не проявляла себя, все еще была на свободе, и мы не могли предвидеть, как она проявит себя в дальнейшем. Я был уверен в одном. Как только леди Кэрмайкл почувствует себя достаточно хорошо, чтобы передвигаться, она должна покинуть Уолден. Это был единственный для нее шанс уйти от возмездия. Так проходили дни.

Я наметил отъезд леди Кэрмайкл на восемнадцатое сентября. Утром четырнадцатого сентября наступил неожиданный кризис.

Я был в библиотеке, обсуждая с Сэттлом детали происшествия, когда в комнату ворвалась взволнованная горничная.

– О сэр! – вскрикнула она. – Побыстрее! Господин Артур – он упал в пруд. Он шагнул в лодку, и она перевернулась вместе с ним. Он потерял равновесие и упал в пруд! Я видела это из окна.

Мы с Сэттлом бросились из комнаты. Филлис была в саду и слышала рассказанное горничной. Она побежала с нами.

– Не волнуйтесь, – кричала она. – Артур – великолепный пловец.

Меня, однако, охватило неприятное предчувствие, и я побежал быстрее. Поверхность пруда была спокойна. Пустая лодка лениво покачивалась на воде, но о присутствии Артура ничто не говорило.

Сэттл скинул пиджак и ботинки.

– Я нырну, – сказал он. – А вы возьмите багор и пощупайте вокруг лодки. Здесь не так глубоко.

Казалось, прошло очень много времени в напрасных поисках. Минута бежала за минутой. И, уже потеряв надежду, мы наконец нашли и вытащили безжизненное тело Артура Кэрмайкла на берег.

Сколько буду жить, всегда буду помнить выражение безнадежности и отчаяния на лице Филлис.

– Нет, нет… – Ее губы отказывались произнести страшное слово.

– Нет, нет, моя дорогая, – закричал я. – Мы возвратим его к жизни, не нужно бояться!

Но сам я не очень-то этому верил. Артур находился под водой полчаса. Я послал Сэттла в дом за теплыми одеялами и всем необходимым и начал делать Артуру искусственное дыхание.

Мы энергично работали с Сэттлом более часа, но признаков жизни не появилось. Я уступил свое место Сэттлу и приблизился к Филлис.

– Боюсь, – сказал я мягко, – что дело плохо. Артуру уже не поможем.

Она мгновение оставалась недвижима и вдруг бросилась на безжизненное тело.

– Артур! – крикнула она в отчаянии. – Артур! Вернись ко мне! Артур, вернись, вернись!

Ее голос эхом раздавался в тишине. И тут я коснулся руки Сэттла.

– Посмотрите! – сказал я.

Легкая краска появилась на лице утопленника. Я почувствовал слабое биение его сердца.

– Продолжайте делать искусственное дыхание, – закричал я. – Он приходит в себя!

Время, казалось, теперь летело. Через считанные мгновения глаза Артура открылись.

Я сразу же ощутил разницу. Это был осмысленный взгляд человеческих глаз…

Они остановились на Филлис.

– Хэлло, Фил, – сказал Артур слабым голосом. – Это ты? Я думал, ты приедешь завтра.

Она не могла еще поверить в то, что он жив, была не в состоянии говорить и лишь улыбалась ему. Он огляделся с возрастающим смущением.

– Но где я? И как же отвратительно я себя чувствую. Что произошло со мной? Хэлло, доктор Сэттл!

– Вы едва не утонули – вот что произошло, – ответил ему Сэттл угрюмо.

Сэр Артур сделал гримасу.

– Я слышал много раз, что, после того как тебя откачают, чувствуешь себя отвратительно! Но как это случилось? Я бродил во сне?

Сэттл покачал головой.

– Мы должны отвести его домой, – сказал я, подходя к Артуру.

Артур посмотрел на меня, и Филлис представила:

– Этот человек – доктор Кэрстайрс.

Мы подняли его и повели к дому. По его лицу было видно, что чем-то он озадачен.

– Скажите, доктор, не двенадцатого ли я впал в такое состояние?

– Двенадцатого? – переспросил я медленно. – Вы имеете в виду двенадцатого августа?

– Да, прошлую пятницу.

– Сегодня четырнадцатое сентября, – сказал Сэттл отрывисто.

Замешательство Артура было очевидным.

– Но, но я думал, что это было восьмого августа… Я, должно быть, заболел тогда?

Филлис очень быстро ответила своим нежным голосом:

– Да, ты был очень болен.

Он нахмурился.

– Не могу понять этого. Я чувствовал себя превосходно, когда прошлой ночью отправился спать. Правда, оказывается, это была не прошлая ночь. Я помню, спал… – Его брови еще больше сошлись на переносице, когда он силился все вспомнить. – Что-то – что это было? – что-то ужасное – кто-то сделал это мне – и я стал злым, ужасным… И когда я спал, я был котом – да, котом! Странно, не так ли? Да, это был не веселый сон. Более того, ужасный! Но я не могу вспомнить. Все отодвигается куда-то, когда я пытаюсь восстановить в памяти события.

Я положил руку ему на плечо.

– Старайтесь не думать об этом, сэр Артур, – сказал я серьезно. – Будьте добры – забудьте.

Он пытливо посмотрел на меня и согласился, Я услышал, как Филлис облегченно вздохнула. Мы подошли к дому.

– Между прочим, – сказал вдруг сэр Артур, – где мама?

– Она больна, – ответила Филлис после короткой паузы.

– О! Бедная старая мать! – В его голосе прозвучала неподдельная тревога. – Где она? В своей комнате?

– Да, – сказал я, – но вы лучше ее не беспокойте…

Слова застыли на моих губах. Дверь гостиной открылась, и леди Кэрмайкл, одетая в халат, вошла в холл.

Ее глаза устремились на Артура, и если я когда-либо видел взгляд, исполненный ужаса, так это именно сейчас. Ее искаженное невероятным страхом лицо утратило прежние черты, рука потянулась к горлу.

Артур подошел к ней с мальчишеской непосредственностью.

– Хэлло, мама! Вы тоже не в себе? Признаться, я чертовски виноват.

Она отпрянула от него, глаза ее расширились. Затем внезапно с криком, идущим откуда-то из глубины истерзанной души, она рухнула навзничь.

Я бросился вперед и склонился над ней, потом подозвал Сэттла.

– Тише, – сказал я. – Поднимайтесь с Артуром спокойно наверх и потом возвращайтесь сюда. Леди Кэрмайкл мертва.

Через несколько минут он вернулся.

– Что же произошло? – спросил он. – Какова причина?

– Шок, – сказал я жестко. – Шок при виде Артура Кэрмайкла, настоящего Артура Кэрмайкла, возрожденного к жизни! Впрочем, вы можете назвать это, если предпочтете, – кара Божья.

– Вы думаете… – Он колебался.

Я посмотрел ему в глаза, и он понял.

– Жизнь за жизнь, – сказал я значительно. – Но…

– О, я знаю, что странный и непредвиденный случай позволил душе Артура Кэрмайкла возвратиться в его тело. Ведь Артур Кэрмайкл был убит.

Он посмотрел на меня полуиспуганно.

– При помощи синильной кислоты? – спросил он, понизив голос.

– Да, – ответил я. – При помощи синильной кислоты.


Мы с Сэттлом никогда не говорили о наших верованиях. В данном случае, вероятно, и не было ничего, во что следовало верить. Согласно официальной точке зрения, Артур Кэрмайкл страдал лишь потерей памяти, леди Кэрмайкл разодрала свое собственное горло во время маниакального припадка, а появление серого кота было лишь галлюцинацией.

Но существовало два факта, в которых, я считал, нельзя было ошибиться. Первый – разодранное кресло в коридоре. Другой – еще более значительный. Каталог библиотеки все-таки нашли, и после кропотливого поиска было обнаружено, что пропавший том – это старинный и любопытный труд о возможностях превращения человеческих существ в животных!

И еще одно обстоятельство. Я рад сообщить, что Артур ничего не знает. Филлис сохранила секрет страшных недель в своем сердце, и она никогда, я в этом уверен, не раскроет его мужу, которого так сильно любит и который пришел, перешагнув барьер смерти, на ее зов.

Зов крыльев

1

Впервые Сайлас Хэмер услышал об этом от Дика Борроу. Промозглым февральским вечером они возвращались со званого обеда у Бернарда Сэлдона, специалиста по нервным заболеваниям. Борроу был необычайно молчалив, и Хэмер даже спросил его, о чем это он так старательно размышляет. Ответ Борроу оказался неожиданным:

– Понимаете, я вдруг понял, что из всех сегодняшних гостей лишь двое могли бы назвать себя счастливцами. И эти двое, как ни странно, это вы и я.

Слово «странно» было вполне оправданным, ибо не существовало людей более несхожих, чем Ричард Борроу, приходской священник из Ист-Энда[4] усердно пекущийся о благе паствы, и Сайлас Хэмер, холеный самодовольный делец, миллионы которого служили основной темой пересудов у родственников.

– Понимаете, вы крайне нетипичный миллионер, – рассуждал священник, – я знаком со многими весьма состоятельными людьми, но вы единственный, кто абсолютно доволен собой и своей жизнью.

Хэмер некоторое время помолчал, а когда он заговорил, в его тоне уже не было никакой светской шутливости.

– Я был жалким разносчиком газет. Тогда я хотел – и я этого добился! – иметь кучу денег, чтобы жить в комфорте и роскоши, но – и только. Деньги требовались мне не для того, чтобы получить влияние и власть, а чтобы тратить их не считая – исключительно на самого себя. Как видите, я вполне откровенен. Говорят, на деньги всего не купишь. Истинная правда, но лично я могу купить все, что хочу, – и потому я вполне доволен жизнью. Я материалист, Борроу, материалист до мозга костей.

Яркий свет уличных фонарей подтверждал это признание, прозвучавшее почти как клятва. Плотное пальто, отороченное мехом, мягко облегало далеко не стройную фигуру Сайласа Хэмера, а темный мех еще больше подчеркивал наличие изрядного второго подбородка. У Дика Борроу, напротив, было очень худое лицо – лицо аскета, и сияющие фанатичным блеском глаза.

– А вот вас, – проговорил Хэмер с нажимом, – я понять никак не могу.

Борроу улыбнулся.

– Я живу в нищете, постоянной нужде и голоде – испытываю все невзгоды, уготованные нашей плоти. Но небесные видения поддерживают мои силы. Это трудно понять тем, кто не верит в их существование… Вы, я полагаю, не верите.

– Я не верю ни во что, – твердо сказал миллионер, – чего сам не могу увидеть, услышать и потрогать.

– Именно так. В этом-то и вся разница между нами. Ну, до свидания, теперь земля поглотит меня, – то ли шутливо, то ли серьезно сказал он, так как они подошли к входу в метро.

Хэмер продолжил свой путь в одиночестве. Он был доволен, что отослал шофера, решив пройтись пешком. Воздух был свеж, пощипывал щеки морозцем, и тем приятнее было ощущать нежащую теплоту роскошного плотного пальто.

Он остановился у бровки тротуара, собираясь перейти улицу, и посмотрел налево. Огромный автобус приближался к перекрестку. Если бы Хэмеру вздумалось перейти дорогу перед ним, то следовало поторопиться. Но Хэмер торопиться не любил, и к тому же ему не хотелось нарушать состояние приятной разнеженности.

И тут вдруг на дорогу нетвердой походкой вывалился какой-то пьяный оборванец. Хэмер услышал крик, скрежет тормозов резко вильнувшего в сторону автобуса, а затем – даже не осознав сразу весь ужас случившегося – увидел бесформенную кучу тряпья на середине улицы.

Как по волшебству тут же собралась толпа, в центре которой стояли двое полисменов и водитель автобуса. Хэмер же, как завороженный, никак не мог отвести взгляд от безжизненной кучи, которая только что была человеком – в сущности, таким же, как он! Он вздрогнул словно от какой-то зловещей угрозы.

– Не переживай, начальник, – подбодрил его стоявший рядом потрепанного вида субъект. – Ты бы ничего не смог поделать. Ему бы и так и так крышка.

Хэмер ошеломленно посмотрел на него. Мысль о том, что бедолагу можно было попытаться спасти, даже не пришла ему в голову. Конечно, если бы он по дурости вдруг бросился в тот момент… Ему не хотелось даже думать о подобной возможности, и он пошел прочь от толпы зевак, гонимый безотчетным неутолимым страхом. Он был вынужден признаться себе, что напуган, дико напуган. Смертью… смертью, которая мгновенно и беспощадно могла настичь каждого, не разбирая, богат он или беден.

Он ускорил шаги, но страх не отступал, все больше засасывая его в свою леденящую пучину. Он удивлялся самому себе, ибо никогда раньше не был трусом. Лет пять тому назад, размышлял он, этот страх не мог бы поразить его. Ибо тогда жизнь не была столь приятной. Так вот в чем дело… Любовь к жизни – вот причина этой постыдной трусости. Он только-только почувствовал вкус к жизни. А у жизни, однако, был враг – Смерть-разрушительница!

Он свернул с освещенной улицы в узкий проулок между высокими стенами, чтобы кратчайшим путем попасть на площадь, где был расположен его дом, известный своей роскошью и изысканными коллекциями.

Шум улицы за его спиной стал постепенно ослабевать, он слышал теперь лишь глухой стук собственных шагов.

И вдруг из мрака донесся другой звук. У стены сидел человек и играл на флейте. Не иначе как один из многочисленного племени уличных музыкантов, но почему он выбрал такое необычное место? Понятно, уже почти ночь, и полиция начеку… Внезапно размышления Хэмера были прерваны тем, что он обнаружил: этот человек – калека. Пара костылей была прислонена к стене. И еще Хэмер увидел, что играл он вовсе не на флейте, а на каком-то странном инструменте, звуки которого были значительно выше и чище, чем у флейты.

Человек продолжал играть, никак не реагируя на приближение Хэмера. Его голова была сильно запрокинута, глаза закрыты – он всецело отдавался музыке, а звуки лились и лились, чистые и радостные, взмывая все выше и выше…

Это была странная мелодия – строго говоря, это была вовсе не мелодия, а лишь одна музыкальная фраза, чем-то напоминающая медленное чередование звуков в партии скрипок из «Риенци».[5] Повторяемая вновь и вновь, переходящая от одной тональности к другой, от созвучия к созвучию, она делалась все полнее, достигая с каждым разом все большей свободы и раскованности.

Хэмер никогда не слышал ничего подобного. Было в этом что-то совершенно необычное – что-то вдохновенное и… возвышающее… да-да… Ему даже пришлось вцепиться обеими руками в выступ, торчавший в стене, иначе бы он просто не устоял на ногах…

Внезапно до него дошло, что музыка больше не звучит. Безногий человек потянулся за своими костылями. А он, Сайлас Хэмер, все еще цеплялся, как сумасшедший, за каменный выступ, потому что несколько секунд назад у него возникло крайне нелепое ощущение – абсурдное донельзя! – будто он отрывается от земли, будто музыка несет его вверх…

Он засмеялся. Что за дикая фантазия! Разумеется, его ноги ни на мгновенье не отрывались от плиты, на которой он стоял… Что и говорить, странная галлюцинация!

Легкое постукивание подсказало ему, что калека уходит, Хэмер обернулся и долго смотрел ему вслед, пока фигура музыканта не растворилась во мраке. Странная личность!

Хэмер медленным шагом отправился дальше, но все не мог забыть то блаженное, ни с чем не сравнимое ощущение, когда, казалось, земля уходила у него из-под ног…

Подчинившись внезапному импульсу, Сайлас Хэмер вдруг развернулся и поспешил назад. Тот чудак не мог уйти далеко – он скоро его догонит.

Различив впереди силуэт калеки, Хэмер крикнул:

– Эй! Подожди минуту!

Человек остановился, терпеливо поджидая Хэмера. Уличный фонарь горел как раз над его головой, и теперь Хэмер мог как следует разглядеть его лицо. Он буквально остолбенел… Незнакомец был невероятно красив, ни у кого еще Хэмер не видел столь совершенных черт, столь безупречной формы головы. Что же касается возраста… безусловно, далеко не юноша. И тем не менее от него так и веяло молодостью и энергией – и какой-то неистовой силой!

Хэмер испытывал странную робость, не решаясь начать разговор.

– Послушайте, – наконец произнес он. – Я хочу знать. Что это за вещь вы сейчас играли?

Человек улыбнулся… И его улыбка словно преобразила все вокруг, наполнив весь мир радостью…

– Это старинная мелодия. Ей, наверное, уже много веков.

Его речь была очень правильной и какой-то чересчур четкой. Было ясно, что он не англичанин, однако Хэмер затруднялся сказать, какой он национальности.

– Вы ведь не англичанин? Откуда вы приехали?

Опять широкая радостная улыбка.

– Из-за моря, сэр. Я приехал очень давно, много-много лет тому назад!

– С вами, вероятно, произошло несчастье? И… давно?

– Не то чтобы очень, сэр.

– Какая страшная судьба – лишиться обеих ног.

– Они того заслуживали, – абсолютно спокойно проговорил человек. – Они были плохими.

Хэмер сунул ему в руку шиллинг и пошел прочь, вконец сбитый с толку и встревоженный. «Они были плохими!» Какая странная фраза. Очевидно, перенес операцию из-за какой-то болезни. И все-таки как странно это прозвучало.

Хэмер вернулся домой в полном смятении. Напрасно он старался все это выбросить из головы. Лежа в постели, он уже почти засыпал, когда часы в гостиной пробили час. Один удар, затем тишина, но кратковременнейшая… ее нарушили знакомые звуки… Сна тут же как не бывало. Хэмер почувствовал, как быстро колотится его сердце. Он был где-то рядом, тот человек из переулка…

Звуки текли, приятно обволакивая, плавная размеренность чередовалась с радостным будоражащим всплеском – той самой упоительной музыкальной фразой… «Это непостижимо, – пробормотал Хэмер, – непостижимо. Словно выросли крылья…»

Яснее и яснее, выше и выше – каждая волна звуков поднималась выше предыдущей и увлекала его за собой… На этот раз он не сопротивлялся, он позволил себя увлечь… Вверх-вверх… Волны несказанной благодати несли его выше, выше… Ликующие и безудержные, они целиком поглотили его.

Выше и выше… Теперь они преодолели грани человеческих возможностей, но они все равно продолжали наслаивать это блаженство – поднимаясь, все еще поднимаясь… Достигнут ли они конечной цели, полной гармонии, головокружительной высоты?

Еще один подъем…

…Что-то потащило его вниз. Что-то громоздкое, тяжелое и неодолимое. Оно тянуло – безжалостно тянуло его назад, вниз… вниз…

Он лежал в постели, пристально смотря на окно. Затем, мучительно, тяжело дыша, приподнял руку. Это немудреное движение показалось ему невероятно трудным. Тесной вдруг стала мягкая постель, и тягостно было смотреть на тяжелые плотные занавески, преграждавшие путь свету и воздуху. Потолок, казалось, давил на него. Хэмер почувствовал, что задыхается… Он слегка шевельнулся под одеялом, и вес собственного тела показался ему просто чудовищным…

2

– Я хочу с вами посоветоваться, Сэлдон, как с врачом.

Сэлдон чуть отодвинул свое кресло от стола. Он давно уже ждал, когда Хэмер заговорит о том, ради чего пригласил его вместе отобедать. Он редко виделся с Хэмером в последнее время. И сегодня в глаза ему бросилась некая перемена в поведении друга.

– Так вот, – сказал миллионер, – меня беспокоит мое состояние.

Сэлдон улыбнулся.

– Вы выглядите очень даже неплохо.

– Это не так. – Хэмер помолчал, а затем произнес: – Боюсь, что я схожу с ума.

Сэлдон с внезапным любопытством посмотрел на него и неторопливо налил себе портвейна.

– Почему вы так решили?

– Со мной творится нечто невероятное. Такого просто не может быть. А значит… значит, я действительно схожу с ума.

– Не торопитесь, – сказал Сэлдон, – и расскажите, что именно вас беспокоит.

– Я никогда не верил россказням о каких-то там особых мирах, – начал Хэмер. – Но это ощущение… Ладно, я лучше расскажу все по порядку. Это началось однажды вечером прошлой зимой.

Он кратко поведал о встрече с калекой-музыкантом и о странных переменах в своем мироощущении, последовавших за этой встречей.

– Так все началось. Я не смогу вам объяснить, какое оно – ощущение, которое я имею в виду, – но оно изумительно! С того вечера это продолжается постоянно. Не каждую ночь, но довольно часто. Дивная музыка, ощущение подъема, парения в вышине… и затем невыносимо тяжкое возвращение на землю, и после этого боль, самая настоящая физическая боль при пробуждении. Это как резкий спуск с высокой горы – знаете эти болезненные ощущения в ушах при спуске? Примерно то же самое, но гораздо сильнее, и еще ужасное ощущение собственной тяжести – когда ты скован, подмят собственным телом…

Он прервался, и наступила пауза.

– Прислуга уже думает, что я окончательно спятил. Я не могу находиться в доме – вот, оборудовал себе жилище на крыше, под открытым небом, без мебели и ковров, без занавесок и пологов… Но теперь мне мешают окрестные дома. Мне не хватает простора, открытого пространства, где можно дышать полной грудью… – Он посмотрел на Сэлдона. – Ну, что вы скажете? Вы можете как-то это объяснить?

– Гм… Объяснений множество. Вас загипнотизировали. Или вы сами все это себе внушили. Сдали нервы. А возможно… возможно, все это вам только снится.

Хэмер покачал головой.

– Ни одно из этих объяснений не подходит.

– Имеются, впрочем, и другие, – медленно произнес Сэлдон, – но они не очень… популярны.

– А вы лично признаете их?

– В целом да! Существует много явлений, которые мы не в состоянии понять, их невозможно объяснить обычным способом. Нам предстоит еще многое узнать. И для этого нужно просто держать открытыми глаза и уши.

– Но что делать мне? – спросил Хэмер, немного помолчав. – Что посоветуете?

Сэлдон наклонился к нему:

– Уезжайте-ка из Лондона и подыщите себе подходящее открытое пространство. И эти ваши грезы… или галлюцинации, возможно, прекратятся.

– Нет-нет, – возразил Хэмер. – Только не это. Я не хочу, чтобы они прекращались.

– А-а… так я и думал. Есть еще одна возможность. Найдите этого калеку. Вы приписываете ему всякие сверхъестественные способности. Поговорите с ним. Развейте чары.

Хэмер вновь покачал головой.

– Но почему?

– Я боюсь, – честно ответил Хэмер.

Сэлдон нетерпеливо повел плечом.

– Ну как можно так слепо во все это верить?! Эта мелодия – этот своего рода… э… э… проводник, с которого все пошло-поехало… на что, кстати, она похожа?

Хэмер принялся напевать – Сэлдон сосредоточенно слушал.

– Очень напоминает увертюру из «Риенци». Действительно возникает ощущение легкости, кажется, вот-вот взлетишь. Но смотрите – я не отрываюсь от земли, и никакого намека на крылья… А кстати, эти ваши полеты, они всегда одинаковы?

– Нет, нет. – Хэмер стремительно наклонился вперед. – Я чувствую себя все увереннее во время парения. И с каждым разом чуть больше вижу. Это трудно объяснить. Понимаете, я как бы приближаюсь к определенной точке – музыка несет меня туда – не плавно, а толчками, на гребне невидимых волн, и каждая волна поднимает выше, чем предыдущая, до некой точки, откуда уже невозможно двигаться выше. Я останавливаюсь там, пока меня насильно не возвращают назад… Это не какое-то конкретное место, а целая страна. Да-да. Не сразу, а спустя некоторое время я начинаю ощущать, что рядом есть и другие существа и они ждут того момента, когда я буду способен воспринимать их. Вспомните котенка. У него есть глаза, но рождается он слепым и должен научиться видеть. Примерно то же происходит и со мной. Глаза и уши там уже не могут мне служить, но появляются – правда, совсем еще слабые – какие-то иные органы восприятия информации – не телесные. Мало-помалу все это нарастает… Возникает ощущение света… затем звука… затем цвета… Все очень туманно и смутно. Это скорее познание вещей, нежели просто их восприятие… Всякий раз я этим своим новым зрением сначала видел свет, свет, который становился все сильнее и ярче, потом – песок, огромную пустыню из красноватого песка, пересеченную длинными полосами воды, очень похоже на каналы…

Сэлдон резко выдохнул.

– Каналы? Как интересно… Продолжайте.

– Это еще что! Самое главное было потом – то, что я не мог видеть, но слышал. Слышал звуки, подобные взмаху крыльев… Сам не знаю почему, но это вызывало ощущение невероятного блаженства! Не-ве-ро-ятного. А затем вам даруют другое наслаждение… Я видел их! Крылья! Ох, Сэлдон, Крылья!

– Но что это такое? Люди? Ангелы? Птицы?

– Я не знаю. Я не могу понять – пока еще не могу. Но этот цвет! Цвет Крыла – в нашей реальности такого нет – это потрясающий цвет.

– Цвет крыла? На что это похоже?

Хэмер нетерпеливо махнул рукой.

– Как мне вам объяснить? Как объяснить слепцу, что такое голубой цвет! Вам его никогда не увидеть – цвет Крыла!

– Ну?

– Вот и все. Потом падение вниз. И с каждым разом все более мучительное. Спрашивается, почему? В тот странный мир я отправляюсь без телесной оболочки. Почему же тогда мое возвращение причиняет такую страшную боль?

Сэлдон сочувственно покивал головой.

– Это что-то ужасное. Невыносимая тяжесть, затем боль – в каждом суставе, в каждом нерве, а в ушах будто вот-вот лопнут перепонки. Я хочу света, воздуха, простора – главное, простора, чтобы не задыхаться. И я хочу полной свободы.

Вот это-то и есть самое страшное. Я, как и прежде, обожаю всякие земные радости, если не больше, чем прежде. И вся эта роскошь и удовольствия тянут меня прочь от Крыльев. В душе моей идет непрерывная борьба. И я сам не знаю, чем это закончится.

Сэлдон сидел безмолвно. История, которую он выслушал, была просто невероятной. Фантастика! Было ли это иллюзией, повторяющейся галлюцинацией? Или же… действительностью – при всей своей невероятности? И если так, почему именно на Хэмера пал выбор? Этот материалист, не признающий никаких духовных начал, был самым неподходящим человеком для подобных испытаний. И ведь именно ему приоткрылся другой мир…

Хэмер с тревогой смотрел на друга.

– Я полагаю, – задумчиво подытожил он, – что вам остается только ждать. И наблюдать за тем, что произойдет дальше.

– Но я не могу ждать, не могу! Вы так и не поняли… Меня будто раздирают надвое, эта вечная борьба, она убивает меня, эта затянувшаяся битва между, между… – Он запнулся.

– Между плотью и душой? – предположил Сэлдон.

Хэмер, немного подумав, сказал:

– В сущности, вы правы. Как бы то ни было, это непереносимо… Я не могу стать свободным…

Сэлдон снова покачал головой, не зная, что и сказать. Наконец он решился на совет:

– На вашем месте я бы все-таки попытался разыскать этого калеку.

И, уже вернувшись домой, доктор рассеянно пробормотал:

– Каналы… ну и ну…

3

На следующее утро Сайлас Хэмер отправился к тому проулку, решив последовать совету приятеля и найти того странного человека с костылями. Но в душе он был убежден, что поиски окажутся напрасными. Надо думать, загадочный незнакомец исчез навсегда, как будто его поглотила твердь земная.

Темные здания стояли вплотную, и оттого в проулке было мрачно и таинственно. Только в одном месте, на полпути к улице, был просвет между стенами, и сюда пробился пучок золотых лучей, выхвативший из мрака фигуру сидящего на земле человека. Это был он!

Его диковинная флейта была прислонена к стене рядом с костылями, а он цветными мелками рисовал на плитах. Два рисунка уже были закончены: пейзажи необыкновенной красоты и изящества – и деревья, и ручей казались просто живыми. И вновь, как и в первый раз, Хэмера одолели сомнения. Кто же он? Уличный музыкант, художник? Или… кто еще?…

Внезапно самообладание покинуло миллионера, и он с неистовой злобой прокричал:

– Кто ты?! Ради бога, кто ты?!

Человек поднял голову и молча улыбнулся.

– Почему ты не отвечаешь? Говори, говори же!

В ответ человек с невероятной скоростью стал что-то набрасывать на чистой каменной плите. Хэмер следил за каждым его движением… Несколько смелых штрихов, и на заднем плане возникли гигантские деревья, затем появился плоский валун, а на нем – человек, играющий на свирели. Человек с необыкновенно красивым лицом и… с козлиными ногами…

Рука калеки сделала быстрое движение, и у человека на валуне исчезли ноги. Художник снова взглянул на Хэмера.

– Они были плохими, – пояснил он.

Хэмер не мог отвести взгляда от его лица. Оно было совсем таким же, как на картинке, но более одухотворенным и невероятно прекрасным… На нем не было ни следа страстей или суетных наслаждений, только всепоглощающая радость жизни.

Хэмер повернулся и почти бегом бросился вниз, к залитой ярким солнечным светом улице, непрестанно повторяя про себя: «Это невозможно. Невозможно. Я сумасшедший – сны уже кажутся мне явью!» Но прекрасный лик преследовал его – лик Пана…[6]

Он вошел в парк и опустился на скамью. В эти часы здесь почти никого не было. Несколько нянек со своими питомцами прятались в тенечке, а на зеленых островках газонов темнели фигуры развалившихся на траве бродяг.

Слова «жалкий бродяга» были для Хэмера символом всех земных невзгод. Но сегодня он позавидовал этим бродягам. Они казались ему самыми свободными существами на свете. Под ними – земля, над ними – только небо, и в их распоряжении целый мир, они вольные странники, ничем не связанные и не обремененные.

И вдруг он осознал, что тяжкое бремя несет он сам – бремя богатства. Как он о нем мечтал, как стремился его заполучить, ибо считал это самой богатой силой, какая только может быть. И теперь, опутанный золотыми цепями роскоши, он понял, что так оно и есть. Деньги крепко держали его – он был их рабом.

Но, может быть, дело не в деньгах? А в любви к деньгам? Да, он сам создал эти путы, не богатство само по себе, а любовь к богатству стала его оковами.

Теперь он окончательно осмыслил то, что с ним происходит. Две силы борются в его душе: тяжкая, заволакивающая любовь ко всему материальному, которая тянет его вниз, и противостоящая ему любовь к духовному – Зов Крыльев, как он назвал ее.

И если первая сила сражалась за него, не желала выпускать его из своей власти, то другая не снисходила до борьбы. Она только звала – кротко, но настойчиво. Он слышал ее так ясно, будто она разговаривала с ним.

«Ты не сможешь договориться со мной, – казалось, говорила она. – Ибо я превыше всего сущего. Если ты последуешь моему зову, ты должен от всего отказаться и оборвать путы, которые удерживают тебя. Ибо только свободному открыта дорога, по которой я поведу…»

– Я не могу! – закричал Хэмер. – Не могу!..

Несколько человек обернулось на его крик, но он этого не заметил.

Итак, от него требовалась жертва, причем пожертвовать он должен был самым дорогим, тем, что было частью его самого.

Частью его самого – он вспомнил человека без ног…


– Какими судьбами вас занесло сюда? – спросил Борроу. Действительно, визит в Ист-Энд, отнюдь не респектабельный, никак не соотносился с характером Хэмера.

– Я слышал множество всяких проповедей, – сказал миллионер, – их смысл таков: «Помоги ближнему своему». Обычно ваши коллеги расписывают, как бы они осчастливили страждущих, будь у них деньги. Так вот: деньги у вас будут.

– Очень мило с вашей стороны, – ответил Борроу с некоторым удивлением. – И большая сумма, сэр?

Хэмер усмехнулся.

– Все, что у меня есть. До единого пенни.

– Не понял.

Хэмер четко и деловито изложил все детали. У Борроу пошла кругом голова.

– Вы… вы хотите передать все ваше богатство в пользу бедных в Ист-Энде? И сделать меня своим доверенным лицом?

– Вот именно.

– Но почему?… Почему?

– Я не могу объяснить, – проговорил медленно Хэмер. – Помните тот наш разговор о… видениях? Ну, считайте, что это видение мне посоветовало.

– Это замечательно. – Глаза Борроу засияли.

– Ничего в этом нет замечательного, – сказал мрачно Хэмер. – Мне, в сущности, нет дела до ваших бедных. Все, в чем они нуждаются, – это выдержка. Я тоже был беден, но я выбрался из нищеты. А теперь я хочу избавиться от денег, и побуждают меня к этому вовсе не дурацкие благотворительные общества. А вам я действительно могу доверять. Накормите на эти деньги голодных и их души – лучше первое. Я голодал и знаю, каково это, но вы действуйте так, как считаете нужным.

– До сих пор ни с чем подобным я не сталкивался, – запинаясь, произнес Борроу.

– Дело сделано, и покончим с этим, – продолжил Хэмер. – Юристы все оформили, я все подписал. Мне пришлось полмесяца возиться с бумажками. Избавиться от имущества почти так же трудно, как и приобрести его.

– Но вы… вы хоть что-то себе оставили?

– Ни пенни, – сказал Хэмер радостно. – Нет, соврал. У меня в кармане завалялась пара пенсов. – Он засмеялся.

Попрощавшись со своим совершенно озадаченным другом, он вышел из здания миссии на узкую, дурно пахнущую улицу. Сразу вспомнились слова, только что произнесенные им с такой радостью, но теперь он испытал горечь – горечь потери. «Ни пенни!» У него не осталось ничего от всего его богатства. Ему стало страшно – он боялся нищеты, голода и холода. Жертва не принесла ему удовлетворения.

Тем не менее он понимал, что избавился от гнета ненужных обременительных вещей, что ничто больше не связывает его с прежней суетной жизнью. Освобождение от цепей оказалось болезненным, но предвкушение свободы придавало ему силы. Но свалившееся на него чувство страха и дискомфорта могло только приглушить Зов, но не уничтожить его, ибо он знал: то, что бессмертно, не может умереть.

В воздухе уже чувствовалась осень, и ветер был резким и холодным. Хэмера пробрала дрожь, к тому же ему страшно хотелось есть – он забыл сегодня позавтракать. Его будущее слишком быстро на него надвигалось. Просто невероятно, что он отказался от всего, что имел: от покоя, комфорта, теплоты. Все его тело вопило от отчаяния и безнадежности… Но тут же он ощутил радость и возвышающее чувство свободы.

Проходя мимо станции метро, он замедлил шаг. У него в кармане было два пенса – можно было доехать до парка, где две недели тому назад он позавидовал лежащим на газонах бездельникам. Он доедет до парка, а дальше… что ему было делать дальше, он не знал… Теперь он окончательно уверился в том, что он ненормальный – человек в здравом уме не поступил бы так, как он. Однако если это так, то его сумасшествие было прекрасной и удивительной вещью.

Да, теперь надо отправиться именно в парк, с его просторными полянами – и именно на метро. Ибо метро для него было олицетворением всех ужасов заточенной в склепе жизни, могилой, в которую люди сами себя загнали. Из этого плена он поднимется на волю – к зеленой траве, к деревьям, за которыми не видно было давящих громад домов.

Эскалатор быстро и неумолимо нес его вниз. Воздух был тяжелым и безжизненным. Хэмер остановился у края платформы, в отдалении от остальных. Слева от него чернел туннель, из него, извиваясь, вот-вот выбежит поезд.

Он почувствовал, сам не зная почему, какую-то тревогу. Вблизи, на скамейке, сгорбившись сидел парень, казалось, погруженный в пьяное забытье.

Издали приближался смутный рокот. Парнишка поднялся и тоже подошел к краю платформы и, чуть наклонившись, стал вглядываться в туннель.

И вдруг – все произошло так быстро, что невозможно было это сразу осмыслить, – он потерял равновесие и упал на рельсы. Сотни мыслей разом пронеслись в мозгу Хэмера. Ему вспомнилась бесформенная куча под колесами автобуса и хриплый голос стоявшего рядом работяги:

«Не переживай, начальник. Ты бы ничего не смог поделать». Но этого парня он еще мог бы спасти, только он… Больше никого не было рядом, а поезд уже рокотал совсем близко. Все это в какую-то долю секунды пронеслось в его сознании. Мозг работал четко и спокойно.

Ему потребовалось буквально мгновение, чтобы принять решение, и он понял в этот момент, что от страха смерти он все же не смог избавиться. Уже не имея ничего, он все равно ужасно боялся.

Испуганным людям на другом конце платформы казалось, что между падением мальчика и прыжком мужчины вслед за ним не прошло и секунды – поезд уже вынырнул из туннеля и на всех парах мчался к платформе.

Хэмер схватил паренька. Он так и не испытал прилива храбрости – его дрожащая плоть повиновалась приказу невидимого духа, который звал к жертве. Последним усилием он бросил парня на платформу и – упал.

И тут внезапно умер Страх. Материальный мир больше не удерживал его. Упали последние оковы. На миг ему показалось, что он слышит ликующую мелодию Пана, его нежную свирель. Затем – все ближе и громче – затмевая и заглушая все, возник радостный наплыв бесчисленного множества крыльев… они подхватили его и понесли…

Последний спиритический сеанс[7]

Рауль Добрэй, напевая вполголоса незамысловатую мелодию, пересек Сену. Лицо этого тридцатидвухлетнего француза было приятным и свежим, на нем выделялись небольшие черные усики. По профессии он был инженер. Дойдя до улицы Кардоне, он свернул в нее и вошел в дом номер семнадцать. Консьержка коротко бросила ему из своего закутка: «Доброе утро», на что он бодро и приветливо ответил. Потом он поднялся в квартиру на четвертом этаже. Поджидая, пока на его звонок откроется дверь, он снова замурлыкал песенку. Сегодня он ощущал особенный прилив сил. Морщинистое лицо пожилой француженки, открывшей дверь, расплылось в улыбке, когда она увидела, кто пришел.

– Доброе утро, мсье.

– Доброе утро, Элиза, – сказал Рауль.

Он прошел в переднюю, на ходу, как всегда, снимая перчатки.

– Мадам меня ждет? – спросил он, обернувшись.

– О да, конечно, мсье.

Элиза закрыла дверь и повернулась к нему.

– Если мсье пройдет в маленькую гостиную, мадам через несколько минут выйдет к нему. Она сейчас отдыхает.

Рауль внимательно на нее посмотрел:

– Она нездорова?

– Здорова! – фыркнула Элиза, прошла вперед и открыла дверь в маленькую гостиную. Он вошел туда. Элиза последовала за ним.

– Здорова! – продолжала она. – Как быть здоровой бедной овечке? Спиритические сеансы, сеансы, все время одни сеансы! Это нехорошо, неестественно, разве для этого нас предназначил добрый наш Господь? По мне, скажу напрямик, – это самое настоящее общение с дьяволом.

Рауль успокаивающе похлопал ее по плечу.

– Ну, полно, полно, Элиза, – мягко сказал он, – не волнуйтесь и не старайтесь увидеть дьявола в том, чего вы просто не понимаете.

Элиза с сомнением покачала головой.

– Ну, ладно, – проворчала она тихо, – мсье может говорить что угодно, но мне все это не нравится. Вы только посмотрите на мадам – с каждым днем она становится все более худой и бледной, и эти головные боли!

Она воздела руки.

– Ах, как это нехорошо – общаться с душами. Тоже мне души. Все порядочные души находятся в раю, а остальные в чистилище.

– Вы до смешного упрощенно смотрите на загробную жизнь, Элиза, – сказал Рауль, опускаясь в кресло.

Старая женщина с гордостью произнесла:

– Я добрая католичка, мсье.

Она перекрестилась и направилась к двери. Здесь она помедлила, взявшись за ручку.

– После вашей женитьбы, мсье, – сказала она умоляющим голосом, – надеюсь, вы не станете все это продолжать?

Рауль дружелюбно ей улыбнулся:

– Вы глубоко верующее существо, Элиза, и так преданы своей хозяйке. Не бойтесь, сразу же, как только она станет моей женой, со всем этим «духовным бизнесом» будет покончено. Для мадам Добрэй спиритических сеансов больше не будет.

Элиза улыбнулась.

– Это правда? – спросила она страстно.

Рауль серьезно кивнул.

– Да, – сказал он скорее самому себе, чем ей. – Да, все это должно кончиться. Симона обладает чудесным даром, и она щедро им делилась, но теперь она свою миссию выполнила. И как вы только что справедливо заметили, с каждым днем она становится все бледнее, все больше худеет. Жизнь медиума отличается особенной напряженностью, приводит к нервному истощению. И вместе с тем, Элиза, ваша госпожа – самый замечательный медиум в Париже, более того – во Франции. К ней приезжают люди со всего мира, потому что знают – здесь нет никакого надувательства, никаких трюков.

Элиза оскорбленно фыркнула.

– Обман! О, конечно же нет. Мадам не могла бы обмануть и младенца, даже если бы и захотела.

– Она ангел, – подхватил молодой француз с жаром. – И я должен сделать все, что в моих силах, для ее счастья. Вы мне верите?

Элиза выпрямилась и заговорила с достоинством:

– Я служу у мадам много лет, мсье. И чистосердечно могу сказать: я люблю ее. Если бы я не верила, что вы ее обожаете, как она того заслуживает, – так вот, мсье, я бы вас растерзала на куски!

Рауль засмеялся.

– Браво, Элиза! Вы преданный друг, и вы должны одобрить мое решение сказать мадам, чтобы она рассталась с духами.

Он ожидал, что старая женщина воспримет его шутку со смехом, но, к его удивлению, она оставалась серьезной.

– А предположим, – проговорила она нерешительно, – духи ее не оставят?

– Я думал, вы не верите в духов.

– Больше не верю, – сказала Элиза упрямо. – Глупо в них верить. В то же время…

– Ну?

– Это трудно объяснить, мсье. Видите ли, я всегда считала, что медиумы, как они себя называют, это ловкие мошенники, которые обманывают бедных людей, потерявших своих близких. Но мадам вовсе на них не похожа. Мадам хорошая. Мадам честная и…

Она понизила голос и проговорила с благоговейным страхом:

– Такие вещи происходят. Это не трюк – происходящие явления. Вот почему я боюсь. По-моему, все это нехорошо, поскольку противоречит природе и доброму Богу, и кто-то должен за это расплачиваться.

Рауль поднялся из кресла, подошел к ней и похлопал по плечу.

– Успокойтесь, моя добрая Элиза, – сказал он с улыбкой. – Я хочу вам сообщить несколько приятных новостей. Сегодня состоится последний спиритический сеанс; их больше не будет.

– Значит, сегодня последний? – спросила старая женщина с недоверием.

– Последний, Элиза, последний.

Элиза мрачно покачала головой.

– Мадам не в состоянии… – начала она.

Фраза осталась неоконченной. Открылась дверь, и вошла высокая красивая женщина, стройная и грациозная, с лицом Мадонны Боттичелли. Лицо Рауля засияло радостью, и Элиза быстро и осторожно удалилась.

– Симона!

Он взял ее белые изящные руки в свои, поцеловал каждую. Она нежно прошептала:

– Рауль, дорогой мой…

Он еще и еще раз поцеловал ее руки и внимательно посмотрел ей в лицо.

– Симона, как ты бледна! Элиза сказала мне, что ты отдыхаешь, но ты не больна, моя радость?

– Нет, не больна… – Она явно колебалась.

Он подвел ее к дивану и сел рядом.

– Тогда скажи мне, в чем дело.

Женщина слабо улыбнулась.

– Ты сочтешь меня глупой, – прошептала она.

– Я? Сочту тебя глупой? Никогда!

Симона высвободила свою руку и сидела какое-то время, отрешенно уставившись в ковер под ногами. Потом она заговорила тихим, торопливым голосом:

– Я боюсь, Рауль.

Он ждал минуту-другую, что она продолжит, но она молчала, и тогда он сказал подбадривающе:

– Чего ты боишься?

– Просто боюсь – и все.

– Но…

Он посмотрел на нее с недоумением, и она быстро ответила на его вопрошающий взгляд.

– Да, абсурд это или нет, однако я чувствую страх. Боюсь – и все. Я не знаю – чего или почему, но меня все время точит мысль: что-то ужасное, ужасное должно со мной произойти…

Она невидящим взглядом уставилась перед собой. Рауль нежно обнял ее.

– Любимая моя, – проговорил он, – ты не должна поддаваться таким настроениям. Я знаю, что это такое. Это просто переутомление, Симона, переутомление, которое объясняется твоей жизнью медиума. Все, в чем ты нуждаешься, – отдых и покой.

Симона благодарно взглянула на него.

– Да, Рауль, конечно же ты прав. Все, что мне нужно, – это отдых и покой.

Она закрыла глаза и откинулась на обнимавшую ее руку.

– И счастье, – прошептал Рауль ей в ухо.

Он крепче прижал ее к себе. Симона, сидя все еще с закрытыми глазами, глубоко вздохнула.

– Да, – прошептала она, – да. Когда твои руки обнимают меня, я чувствую себя в безопасности. Я забываю о той ужасной жизни, какую веду, – жизни медиума. Ты очень много знаешь, Рауль, но даже тебе не дано понять, что это такое.

Он почувствовал, как ее тело замерло в его объятии. Ее глаза открылись, и она снова уставилась пристальным взглядом прямо перед собой.

– Находишься в кабинете, в темноте, поджидая, и темнота эта ужасна, Рауль, ибо это темнота пустоты, небытия. Умышленно растворяешься в этом небытии. И тогда ничего не знаешь, ничего не чувствуешь, но наконец наступает медленное мучительное возвращение, пробуждение от сна, но это так ужасно утомительно.

– Я знаю, – прошептал Рауль, – я знаю.

– Так утомительно, – снова прошептала Симона.

Ее тело, казалось, становилось все слабее и слабее с каждым произнесенным словом.

– Но ты изумительна, Симона.

Рауль взял ее руки в свои, стараясь вдохнуть в нее энтузиазм:

– Ты уникальна, ты – величайший медиум, какого когда-либо знал мир.

Она с легкой улыбкой покачала головой.

– Да, да, – настаивал Рауль.

Он вынул два письма из кармана.

– Взгляни-ка, вот от профессора Роше из Сальпетриер, а другое от доктора Жене из Нанси – и в обоих содержится просьба, чтобы ты хотя бы изредка продолжала с ними сотрудничество.

– О нет!

Симона неожиданно вскочила.

– Я не хочу! Не хочу! С этим все кончено, ты обещал мне, Рауль.

Рауль изумленно смотрел на нее. Она стояла, чуть пошатываясь, и походила на затравленного зверя. Он поднялся и взял ее за руку.

– Да, да, – сказал он. – Конечно же с этим будет закончено, само собой. Но я так горжусь тобой, Симона, вот почему я упомянул об этих письмах.

Она искоса с подозрением быстро глянула на него.

– И не захочешь, чтобы я продолжала сеансы?

– Нет, нет, – ответил Рауль, – если только у тебя самой не появится интерес, хотя бы изредка для этих старых друзей…

Она в возбуждении перебила его:

– Нет, нет. Никогда больше. Это опасно. Верь мне. Я чувствую ее, страшную опасность.

Она стиснула ладонями голову и пошла к окну.

– Обещай мне, что никогда больше этого не будет, – обернувшись, сказала она просительно чуть слышным голосом.

Рауль подошел к ней и обнял за плечи.

– Дорогая моя, – заговорил он с нежностью, – обещаю тебе, после сегодняшнего вечера ты больше никогда не будешь проводить сеансы.

Он почувствовал, как она вздрогнула.

– Сегодня, – прошептала она. – Ах да… Я забыла про мадам Экс.

Рауль взглянул на часы:

– Она придет с минуты на минуту, но, может быть, Симона, если тебе нездоровится…

Казалось, Симона едва его слушает, следя за ходом своих мыслей.

– Она странная женщина, Рауль, очень странная женщина. Ты знаешь, она вызывает у меня такое ощущение… почти ужас.

– Симона!

В его голосе был упрек, она сразу почувствовала.

– Да, да, Рауль, я знаю, ты как все французы. Для тебя любая мать – это святое, и с моей стороны нехорошо так говорить, когда она убивается из-за потери своего ребенка. Но мне трудно объяснить тебе, она такая огромная и страшная, и ее руки – ты когда-нибудь обращал внимание на ее руки, Рауль? Большие сильные руки, такие же сильные, как у мужчины. О!

По ее телу пробежала дрожь, и она закрыла глаза. Рауль убрал свои руки и проговорил почти холодно:

– Никак не могу понять тебя, Симона. По-моему, ты, женщина, не должна была бы испытывать ничего, кроме симпатии, к другой женщине, матери, недавно потерявшей своего единственного ребенка.

Симона сделала нетерпеливый жест.

– О, именно этого ты не можешь понять, мой друг! Никто не может помочь в этом. В первый же момент, как я ее увидела, я почувствовала…

Она взмахнула руками.

– Страх! Вспомни, сколько времени прошло, прежде чем я согласилась проводить для нее сеансы. Я чувствовала, что она принесет мне несчастье.

Рауль пожал плечами.

– А между тем она тебе принесла прямо противоположное, – проговорил он сухо. – Все сеансы прошли с успехом. Дух маленькой Амелии сразу же смог руководить тобой, и материализация была просто потрясающей. Профессору Роше следовало бы присутствовать на последнем сеансе.

– Материализации… – произнесла Симона, понизив голос. – Скажи мне, Рауль, – ведь ты знаешь, что я ничего не сознаю, пока нахожусь в трансе, – материализации на самом деле так поразительны?

Он восторженно кивнул.

– В начале нескольких сеансов фигура ребенка представала в виде туманной дымки, – пояснил он, – но во время последнего сеанса…

– Да?

Он старался говорить очень мягко.

– Симона, ребенок, который стоял перед нами, был по-настоящему живым, из плоти и крови. Я даже прикоснулся к девочке, но, видимо, это прикосновение причинило тебе боль, и я не позволил мадам Экс поступить так же. Я боялся, что она потеряет самоконтроль и в результате причинит тебе вред.

Симона опять повернулась к окну.

– Я была страшно измотана, когда пробудилась, – прошептала она. – Рауль, ты уверен, действительно уверен, что все это правильно? Ты знаешь, что добрая старая Элиза думает, будто я общаюсь с дьяволом?

Она натянуто засмеялась.

– Ты знаешь, что я думаю, – проговорил Рауль серьезно. – Прикосновение к неизведанному всегда таит опасность, но это благородное дело, ибо движет науку. В мире всегда были мученики науки, пионеры, приносившие жертву на ее алтарь во имя того, чтобы другие могли не страшась следовать по их стопам. Те десять лет, что ты работала для науки, стоили тебе ужасного нервного напряжения. Ты выполнила свою миссию, и отныне ты свободна, чтобы быть счастливой.

Она нежно ему улыбнулась, спокойствие вернулось к ней. И тут же бросила быстрый взгляд на часы.

– Мадам Экс опаздывает, – прошептала она. – Может, она не придет.

– Думаю, она будет, – возразил Рауль. – Твои часы, Симона, немного спешат.

Симона двинулась по комнате, там и сям поправляя безделушки.

– Интересно, кто она, эта мадам Экс? – проговорила она. – Откуда она появилась, кто ее родные? Странно, но мы ничего о ней не знаем.

Рауль пожал плечами.

– Большинство людей, приходящих к медиуму, стараются по возможности не давать о себе сведений, – заметил он. – Из элементарной предосторожности.

– Должно быть, так, – согласилась равнодушно Симона.

Небольшая китайская ваза, которую она держала, выскользнула из ее рук и разбилась вдребезги на каминных изразцах. Симона резко повернулась к Раулю.

– Ты видишь, – пробормотала она, – я не хотела этого. Рауль, ты не сочтешь меня малодушной, если я скажу мадам Экс, что не в состоянии проводить сегодня сеанс?

Его изумленно-обиженный взгляд заставил ее покраснеть.

– Ты же обещала, Симона… – начал он мягко.

Она прислонилась к стене.

– Мне бы не хотелось делать это. Мне бы очень не хотелось.

И опять его ласково-укоризненный взгляд заставил ее болезненно поморщиться.

– Ты же понимаешь, Симона, я прошу тебя не из-за денег, хотя тебе должно быть ясно, сколь огромные деньги предложила эта женщина за последний сеанс, невероятно огромные.

Она резко его перебила:

– Есть вещи, которые значат больше денег.

– Конечно же так, – согласился он с нежностью. – Я ведь именно об этом и говорю. Подумай: эта женщина – мать, мать, лишившаяся единственного ребенка. Если ты не больна на самом деле, если это всего лишь твоя прихоть – ты можешь отказать богатой женщине в капризе, но можешь ли ты отказать матери в последнем взгляде на своего ребенка?

Женщина-медиум в отчаянии вскинула руки перед собой.

– О, как ты терзаешь меня, – прошептала она. – И в то же время ты прав. Я исполню твою волю. Но я теперь поняла, что внушает мне ужас: это слово «мать».

– Симона!

– Существуют некие первобытные элементарные силы, Рауль. Многие из них были разрушены цивилизацией, но материнство осталось. Животные, люди – все едино. Любовь матери к ребенку не сравнима ни с чем в мире. Она не знает ни закона, ни жалости, она готова на любые поступки и сметает все на своем пути.

Она остановилась, слегка запыхавшись, и повернулась к нему с быстрой обезоруживающей улыбкой.

– Я глупая сегодня, Рауль. Я знаю.

Он взял ее за руку.

– Приляг на несколько минут, – попросил он настоятельно. – Отдохни до ее прихода.

– Хорошо, – улыбнулась ему Симона и вышла из комнаты.

Рауль оставался еще некоторое время в раздумье, затем шагнул к двери, открыл ее и прошел через небольшой холл. Он вошел в комнату на противоположной стороне холла. Комната, в которой проходили сеансы, очень походила на ту, которую он только что оставил, только в одном ее конце находился альков, где стояло большое кресло. Элиза занималась подготовкой комнаты. Она придвинула ближе к алькову два стула и маленький круглый стол. На столе лежал бубен и рог, несколько листов бумаги и карандаши.

– Последний раз, – бормотала Элиза с мрачным удовлетворением, – Ах, мосье, как мне хочется, чтобы с этим было покончено.

Раздался пронзительный звук электрического звонка.

– Это она, эта баба, – продолжала старая служанка. – Почему бы ей не пойти в церковь, и не помолиться смиренно за душу ее малышки, и не зажечь свечу нашей Благословенной Богоматери? Разве наш славный Господь не ведает, что для нас лучше?

– Отвори дверь, Элиза, – приказал Рауль.

Она бросила на него недовольный взгляд, но подчинилась. Через пару минут Элиза вернулась, вводя посетительницу.

– Я доложу моей хозяйке, что вы пришли, мадам.

Рауль пошел навстречу, чтобы пожать руку мадам Экс. Слова Симоны всплыли в его памяти: «Такая огромная и страшная».

Она была крупной женщиной, и тяжелое черное французское траурное одеяние, казалось, подчеркивало это. Она заговорила низким голосом:

– Боюсь, я немного опоздала, мсье.

– Всего на несколько минут, – улыбнулся Рауль. – Мадам Симона прилегла отдохнуть. К сожалению, она не очень хорошо себя чувствует, очень нервничает и переутомлена.

Ее рука, которую она только было хотела отнять, вдруг как тисками сжала его руку.

– Но она проведет сеанс? – требовательно спросила она.

– О да, мадам.

Мадам Экс облегченно вздохнула и опустилась на стул, обронив одну из своих черных вуалей.

– Ах, мсье, – тихо проговорила она, – вы не представляете, вы не можете понять то чудо, ту радость, которую приносят мне эти сеансы! Моя малышка! Моя Амелия! Видеть ее, слышать ее, даже, быть может, протянуть руку и коснуться ее.

Рауль заговорил быстро и твердо:

– Мадам Экс – как бы вам объяснить? – вы ни в коем случае не должны делать ничего, кроме того, что я вам укажу. Иначе ждет величайшая опасность.

– Опасность ждет меня?

– Нет, мадам, – сказал Рауль, – опасность подстерегает медиума. Вы должны понять, что происходящий феномен находит определенное научное истолкование. Приведу простой пример, не прибегая к специальным терминам. Дух, чтобы проявить себя, должен воспользоваться физическим телом медиума. Вы видели газообразное облачко, выходящее из губ медиума. Затем оно конденсируется и приобретает очертания физического тела того, чей дух вызывают. Но эта внешняя оболочка, по нашему убеждению, на самом деле является неотъемлемой частью субстанции медиума. Мы надеемся доказать это в самом ближайшем будущем после тщательного исследования феномена, и здесь перед нами огромная трудность – это опасность и боль, которую испытывает медиум при прикосновении к видимому нами феномену. Если грубо схватить полученное после материализации тело, тем самым можно вызвать смерть медиума.

Мадам Экс слушала его с неослабным вниманием.

– Это очень интересно, мсье. Скажите, пожалуйста, а не наступит ли время, когда материализации станут настолько совершенными, что смогут отделиться от своей родительницы, то есть от медиума?

– Это слишком фантастическое предположение, мадам.

Она настаивала:

– Но, на самом деле, неужели такое невозможно?

– Сегодня абсолютно невозможно.

– Но, может быть, в будущем?

Приход Симоны освободил его от необходимости отвечать. Она выглядела вялой и бледной, но видно было, что она овладела собой. Симона подошла к мадам Экс и пожала ей руку, и Рауль заметил, что в это мгновение по ее телу пробежала дрожь.

– Я с сожалением услышала, мадам, что вы нездоровы, – сказала мадам Экс.

– Ничего, – ответила Симона довольно резко. – Начнем?

Она прошла в альков и села в кресло. Внезапно Рауль ощутил, как его захлестывает волна страха.

– Ты недостаточно здорова, – воскликнул он. – Мы лучше отменим сеанс. Мадам Экс поймет.

– Мсье!

Мадам Экс негодующе поднялась.

– Да, да, так лучше, я уверен в этом.

– Мадам Симона обещала мне последний сеанс.

– Это так, – тихо согласилась Симона, – и я выполню свое обещание.

– Я жду от вас этого, мадам, – сказала женщина.

– Я не нарушу своего слова, – холодно сказала Симона. – Не бойся, Рауль, – добавила она мягко, – в конце концов, это последний раз – последний раз, слава богу.

По ее знаку Рауль задернул альков тяжелой черной занавесью. Он задернул шторы и на окне, так чтоб комната погрузилась в полутьму. Рауль указал на один из стульев мадам Экс и приготовился занять другой. Мадам Экс, однако, колебалась.

– Вы извините, мсье, но вы понимаете, что я абсолютно верю в вашу честность, как и в честность Симоны. В то же время мое свидетельство, возможно, более ценно, и я позволила себе кое-что принести с собой.

Из своей сумки она вынула кусок тонкой веревки.

– Мадам! – воскликнул Рауль. – Это оскорбление!

– Предусмотрительность.

– Я повторяю, это оскорбление.

– Я не понимаю вашего протеста, мсье, – холодно сказала мадам Экс. – Если нет обмана, то вам нечего опасаться.

Рауль презрительно засмеялся.

– Могу заверить вас, что мне нечего бояться. Я ничего не боюсь, мадам. Свяжите меня по рукам и ногам, если вам угодно.

Его речь не произвела того эффекта, на какой он рассчитывал, ибо мадам Экс просто прошептала бесстрастно:

– Благодарю вас, мсье. – И придвинулась к нему с мотком веревки.

Вдруг Симона из-за занавески издала крик:

– Нет, нет, Рауль, не разрешай ей делать этого.

Мадам Экс иронически засмеялась.

– Мадам боится, – заметила она саркастически.

– Да, я боюсь.

– Помни, что ты говоришь, Симона, – воскликнул Рауль. – Мадам Экс, очевидно, полагает, что мы шарлатаны.

– Я должна быть уверена, – сказала мадам Экс мрачно.

Она надежно привязала Рауля к стулу.

– Я должен поздравить вас с успехом, мадам, – заметил он иронически, когда она закончила свою работу. – Вы удовлетворены теперь?

Мадам Экс не ответила. Она обошла комнату, внимательно проверяя панельную обшивку стен. Затем заперла на замок дверь, ведущую в холл, и, вынув ключ, вернулась к своему стулу.

– Теперь, – сказала она не поддающимся описанию голосом, – я готова.

Прошли минуты. Из-за шторы слышалось дыхание Симоны, которое становилось все более тяжелым и затрудненным. Затем звук дыхания затих, сменившись стонами. Затем там воцарилось молчание, прервавшееся внезапным звуком тамбурина. Рог был сброшен со стола на пол. Доносился иронический смех. Занавес алькова, казалось, слегка раздвинулся, и в промежутке виднелась фигура медиума с головой, упавшей на грудь. Вдруг мадам Экс шумно вздохнула. Струйка тумана вытекала изо рта медиума. Он сгущался и начал постепенно принимать определенные очертания, очертания маленького ребенка.

– Амелия! Моя маленькая Амелия! – хриплым шепотом вскричала мадам Экс.

Туманная фигура продолжала конденсироваться. Рауль уставился на нее, не веря своим глазам. Никогда прежде не достигалась столь успешная материализация. Сейчас, несомненно, перед ними стоял реальный ребенок, настоящий ребенок из плоти я крови.

– Maman![8] – раздался нежный детский голосок.

– Мое дитя! – вскрикнула мадам Экс. – Мое дитя!

Она приподнялась со своего стула.

– Будьте осторожнее, мадам, – воскликнул Рауль предостерегающе.

Материализация нерешительно прошла сквозь штору. Это был ребенок. Девочка стояла перед ними, протянув вперед руки.

– Maman!

– О! – вскрикнула мадам Экс.

Опять она приподнялась со своего места.

– Мадам, – вскричал встревоженно Рауль, – медиум…

– Я должна коснуться ее, – закричала мадам Экс хрипло.

Она сделала шаг вперед.

– Ради бога, мадам, сдержите себя, – закричал Рауль.

Сейчас он был действительно напуган.

– Сядьте немедленно.

– Моя малышка, я должна коснуться ее.

– Мадам, я приказываю вам, сядьте!

Он отчаянно боролся с опутывавшими его веревками, но мадам Экс хорошо сделала свое дело, он был беспомощен. Ужасное ощущение надвигающейся беды охватило его.

– Именем Бога призываю, мадам, сядьте! – закричал он. – Помните о медиуме.

Мадам Экс не обращала на него внимания. Она стала совершенно другой. Она была в экстазе. Ее лицо сияло от восторга. Ее протянутая рука коснулась маленькой фигурки, которая стояла в просвете занавеса. Женщина-медиум издала ужасный стон.

– Боже мой! – вскричал Рауль. – Боже мой! Это ужасно. Медиум…

Мадам Экс повернулась к нему с грубым смехом.

– Какое мне дело до вашего медиума? – крикнула она. – Я хочу моего ребенка!

– Вы сумасшедшая!

– Мое дитя, говорю я вам. Мое! Мое собственное! Моя собственная плоть и кровь! Моя малышка вернулась ко мне с того света, живая, дышащая.

Рауль разжал губы, но слова не шли. Она была ужасна, эта женщина! Безжалостная, дикая, поглощенная своей страстью. Губы ребенка раскрылись, и в третий раз разнеслось эхом:

– Maman!

– Подойди ко мне, моя малышка, – кричала мадам Экс.

Резким движением она схватила девочку в свои объятия. Из-за занавеса шел непрекращающийся вопль.

– Симона! – кричал Рауль. – Симона!

Он смутно видел мадам Экс, стремительно пронесшуюся мимо него, отперевшую дверь, слышал удаляющиеся шаги вниз по ступеням.

Из-за шторы все еще доносился ужасный пронзительный вопль – такого стона, как этот, Рауль никогда не слышал. Затихая, он перешел в ужасное всхлипывание. Затем из алькова донесся звук упавшего тела…

Рауль, как безумный, старался освободить себя от пут. В неистовстве он совершил невозможное – разорвал веревку. Как только он с трудом встал на ноги, в комнату ворвалась Элиза с криком «Мадам!».

– Симона! – закричал Рауль.

Вместе они бросились к алькову и отдернули занавес.

Рауль отшатнулся.

– Боже мой! – прошептал он. – Красное, все красное…

Позади него раздался резкий, вздрагивающий голос Элизы:

– Мадам мертва. Все кончено. Но скажите мне, мсье, что случилось? Почему мадам так съежилась – почему ее тело вдвое уменьшилось? Что здесь произошло?

– Я не знаю, – сказал Рауль.

Его голос перешел в истошный вопль.

– Я не знаю! Я не знаю! Но чувствую – я схожу с ума… Симона! Симона!

SOS

1

Мистер Динсмид сделал шаг назад и с одобрением осмотрел круглый стол. Ножи, вилки и тарелки сверкали, отражая свет.

– Хорошо, – сказал он.

– Все готово? – задумчиво спросила миссис Динсмид. Она была невысокой женщиной с бесцветным лицом и редкими волосами, собранными сзади в пучок.

– Все готово, – отозвался ее муж, большой, широкоплечий человек с красным лицом. Его маленькие, часто моргающие глазки выглядывали из-под густых бровей.

– А лимонад? – почти шепотом спросила миссис Динсмид.

Но ее муж покачал головой

– Чай намного лучше. Посмотри на улицу – холод и дождь. Хорошая чашка горячего чая – вот что нужно в такой вечер. – Он опять осмотрел стол. – Я просил подать мне яйца, холодное мясо, хлеб и сыр. Сходи, мать, приготовь. Шарлотта уже на кухне.

Миссис Динсмид встала, заботливо сложила вязанье.

– Она выросла хорошей девушкой, – пробормотала она. – Я бы даже сказала, красивой.

– Копия своей матери, – заметил мистер Динсмид. – Иди, не трать времени.

Он с минуту прохаживался по комнате, что-то мурлыкая под нос.

Приблизившись к окну, он выглянул наружу.

– Жуткая погода, – пробормотал он. – Не много будет желающих зайти к нам в гости.

Он вышел из комнаты.

Через десять минут в дверях появилась миссис Динсмид с подносом в руках, на котором лежали яйца. Остальные блюда следом за ней несли две ее дочери. Замыкали шествие мистер Динсмид и его сын Джонни. Отец сел во главе стола.

– Интересно, кому пришло в голову построить дом так далеко от соседей. На мили вокруг нас никто не живет, – сказала его дочь Магдален. – Мы никогда никого не видим.

– Да, – согласился мистер Динсмид. – Ни одной души.

– Я не представляю, папа, зачем ты купил его? – воскликнула Шарлотта.

– Не представляешь? У меня были причины.

Его глаза тайком наблюдали за женой. Она нахмурилась.

– И кроме того, здесь есть привидения, – продолжала Шарлотта. – Я не могу здесь спать одна.

– Ерунда, – сказал ее отец. – Ты разве кого-нибудь видела?

– Я не видела, но…

– Что?

Шарлотта не ответила, но по ее телу пробежала дрожь. Шквал ветра с дождем обрушился на оконное стекло, миссис Динсмид уронила чайную ложечку на поднос.

– Что ты нервничаешь, мать? – сказал мистер Динсмид. – Просто ужасная ночь. Не беспокойся, здесь, возле огня, мы в безопасности. Никто нас не потревожит. Было бы чудом, если бы кому-то захотелось навестить нас. Нет, – добавил он с каким-то особенным удовольствием, – чудес не бывает.

Едва он замолчал, в дверь неожиданно постучали. Мистер Динсмид был ошарашен.

– Кто это? – пробормотал он. Его челюсть отвисла.

Миссис Динсмид приглушенно вскрикнула и плотнее закуталась в шаль. Краска бросилась в лицо Магдален, она наклонилась к окну и сказала:

– Чудеса бывают. Лучше пойди и посмотри, кто это.

2

Двадцатью минутами раньше Мортимер Кливленд стоял под дождем и хмуро смотрел на свой автомобиль. Ему сегодня страшно не везло. Два прокола в течение десяти минут в месте, где на мили вокруг не было ни одного селения, в середине голого Уилтшира, накануне надвигающейся ночи и без возможности укрыться от дождя. Черт его дернул поехать короткой дорогой!

Он озадаченно осмотрелся, и его глаза уловили слабый отсвет над краем холма. Через секунду дождь усилился, но, подождав немного, он поймал повторный луч света. После минутного раздумья он оставил автомобиль и начал подниматься по склону холма.

Вскоре сквозь пелену дождя он увидел освещенное окно небольшого дома. Здесь, по крайней мере, можно было найти укрытие. Мортимер Кливленд ускорил шаги, склонив голову навстречу бешеным порывам ветра и дождя, которые, казалось, хотели вернуть его назад.

Кливленд был знаменит в своей области, хотя большинство людей не имели представления о его имени и роде деятельности. Он был авторитетом в психологической науке и написал две отличные книги о подсознании. Он являлся также членом Психологического исследовательского общества и изучал оккультные науки в той степени, в какой они соответствовали его собственным умозаключениям и исследованиям.

Он по природе был человеком весьма восприимчивым и с помощью упорных тренировок улучшил природный дар. Когда он в конце концов подошел к коттеджу и постучал в дверь, то почувствовал внутреннее возбуждение.

Из дома еле слышно доносились голоса. Но после его стука наступила внезапная тишина. Затем раздался звук отодвигаемого кресла. Через несколько секунд дверь открыл мальчик лет пятнадцати. Кливленд через его плечо бросил взгляд в комнату.

Вокруг стола за ужином сидела семья, трепетали язычки пламени нескольких свечей. По одну сторону стола расположился большой мужчина, по другую – невысокая невзрачная женщина с испуганным лицом. При его появлении из-за стола поднялась девушка. Она смотрела ему прямо в глаза.

Кливленд сразу заметил, что девушка очень красива. У нее были необыкновенные серые глаза и рыжие волосы, а линии рта и подбородка напоминали итальянскую мадонну.

Несколько секунд царила напряженная тишина. Затем Кливленд вошел внутрь и объяснил причину своего позднего визита. Наконец глава семейства с видимым усилием произнес:

– Входите, сэр… мистер Кливленд, кажется?

– Да, это моя фамилия, – улыбаясь, сказал Мортимер.

– Ах да. Входите, мистер Кливленд. Собачья погода, не правда ли? Проходите к огню. Закрой дверь, Джонни. Ты что, собираешься полночи там стоять?

Кливленд прошел вперед и сел на деревянный стул у огня. Джонни закрыл дверь.

– Моя фамилия Динсмид, – сказал отец. – Это наша мать, а это две мои дочери – Шарлотта и Магдален.

Девушка, сидящая к нему спиной, повернулась, и Кливленд увидел ее лицо. Как и ее сестра, она тоже была очень красива. Темноволосая, с изящным античным носом и серьезным ртом. Это была какая-то неземная, застывшая красота. Ее взгляд, казалось, ощупывал душу.

– Не желаете чего-нибудь выпить, мистер Кливленд?

– Спасибо, – сказал Мортимер. – От чашечки чая не откажусь.

Динсмид помедлил, затем взял одну за другой пять чашек и вылил из них чай в миску с отходами.

– Чай остыл, – резко сказал он. – Мать, сделай нам еще.

Миссис Динсмид быстро встала и вышла из комнаты, прихватив с собой чайный поднос. Мортимеру показалось, что она обрадовалась возможности выйти.

Вскоре на столе стоял свежий чай.

Динсмид говорил без остановок. Он рассказал гостю все о себе. Еще недавно он работал в строительной промышленности. Но им с женой всегда нравился деревенский воздух, они никогда раньше не жили в деревне. Конечно, выбрали не самое удачное время – октябрь и ноябрь. Но им не хотелось ждать, поэтому купили этот коттедж. Правда, на восемь миль вокруг – ни одной живой души, но в девятнадцати милях находится ближайший городок. Нет, они не жалуются. Девушкам скучно, зато их мать наслаждается покоем.

Мортимер был почти загипнотизирован спокойным, монотонным потоком слов. Обычный дом, но все же он чувствовал что-то еще, какую-то напряженность, исходившую от этих людей. Какая глупость! Просто нервы не в порядке! Они взволнованы его неожиданным появлением, вот и все.

Он спросил, где можно поблизости переночевать.

– Оставайтесь у нас, мистер Кливленд, – сказал Динсмид, – мы выделим вам комнату. И хотя моя пижама будет вам немного великовата, это все же лучше, чем ничего. А вашу одежду мы до утра просушим.

– Вы очень добры.

– О, не стоит меня благодарить, – откликнулся мистер Динсмид. – Я уже говорил, что в такую погоду и собаку жалко выгнать на улицу. Магдален, Шарлотта, приготовьте гостю комнату.

Девушки вышли. Вскоре Мортимер услышал их шаги над головой.

– Я представляю, как двум привлекательным молодым девушкам скучно здесь, – сказал Кливленд.

– Хорошо выглядят, не правда ли? – с отцовской гордостью заявил мистер Динсмид. – Совершенно не похожи на мать с отцом. Но мы сильно привязаны друг к другу. Правда, Мэгги?

Миссис Динсмид смущенно улыбнулась и начала вязать. Деловито застучали спицы.

Наконец комната была готова, и Мортимер, поблагодарив еще раз хозяев, собрался идти наверх.

– Вы положили грелку в постель? – спросила миссис Динсмид дочерей.

– Да, мама, две.

– Хорошо. Проводите мистера Кливленда и посмотрите еще раз, все ли там есть.

Магдален со свечой в руках шла впереди, Шарлотта – сзади.

Комната оказалась очень милой, небольшой, с покатым потолком. Мебель была из красного дерева. В умывальнике стоял большой кувшин с горячей водой, в кресле лежала розовая пижама. Кровать была уже готова.

Магдален подошла к окну и проверила засовы, Шарлотта в последний раз бросила взгляд на умывальник. Затем девушки направились к двери.

– Спокойной ночи, мистер Кливленд. Надеюсь, мы все приготовили.

– Да, спасибо, мисс Магдален. Мне неудобно, что я причиняю вам столько беспокойства. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Девушки вышли и закрыли за собой дверь. Мортимер Кливленд остался один. Он медленно разделся, облачился в розовую пижаму мистера Динсмида, собрал свою мокрую одежду и по предложению хозяйки положил ее за дверь. Снизу доносился громогласный бас Динсмида.

Что-то странное было во всей этой семье. Или это просто его воображение?

Погруженный в раздумья, Мортимер стоял у кровати. Внезапно он вздрогнул…

Его взгляд упал на столик красного дерева, покрытый слоем пыли. В пыли ясно выделялись три буквы: «SOS».

Мортимер смотрел на них, не веря своим глазам. Подтверждались его неясные предположения и подозрения. Значит, он был прав, в доме что-то неладно.

«SOS». Крик о помощи. Но чей палец написал в пыли эти буквы? Магдален или Шарлотты? Он вспомнил, что они обе стояли здесь несколько секунд перед тем, как выйти из комнаты. Чья рука тайно опустилась на поверхность стола и вывела эти три буквы?

Перед ним возникли лица девушек. Смуглое и отрешенное – Магдален и испуганное, с широко раскрытыми глазами и каким-то странным выражением во взгляде – Шарлотты.

Он опять подошел к двери и открыл ее. Голоса мистера Динсмида уже слышно не было. Дом погрузился в тишину.

«Я ничего не могу сейчас сделать, – подумал он. – Завтра. Завтра разберемся».

3

Кливленд проснулся рано. Он прошел мимо гостиной в сад. После дождя утро было свежим и прекрасным. В глубине сада, у ограды, стояла Шарлотта и смотрела в низину. Приблизившись к ней, он почувствовал, как быстро застучало его сердце. Внутренне он был убежден, что буквы написала Шарлотта.

Она обернулась и пожелала ему доброго утра. Ее глаза были устремлены на него.

– Хорошее утро, – улыбаясь, сказал Мортимер. – Сегодня погода сильно отличается от вчерашнего вечера.

– Да.

Мортимер отломал от ближайшего дерева ветку и начал медленно писать на сырой песчаной дорожке. Он вывел букву «S» и внимательно посмотрел на девушку. Но Шарлотта никак не реагировала.

– Вы знаете, что обозначают эти буквы? – спросил он.

Шарлотта задумалась.

– Кажется, это сигнал о помощи, который посылают терпящие бедствие корабли, – ответила она.

Мортимер кивнул.

– Кто-то написал это вчера на столе около моей кровати, – спокойно сказал он. – Я думал, может быть, это сделали вы.

Она была сильно удивлена:

– Я? О нет.

Значит, он был не прав. Острое разочарование пронзило его. Он был так уверен! Не часто его обманывала интуиция.

– Вы уверены? – все же настаивал он.

– Да, конечно.

Они развернулись и медленно пошли к дому. Шарлотта была чем-то озабочена. Она невпопад отвечала на его замечания. Внезапно она торопливо произнесла низким голосом:

– Вы спрашивали об этих буквах «SOS». Конечно, я их не писала, но я могла это сделать.

Он остановился и внимательно посмотрел на девушку. Она быстро продолжала:

– Я знаю, это звучит глупо, но я испугана, очень испугана. И когда вы пришли вчера вечером, мне показалось…

– Чего вы боитесь? – спросил Кливленд.

– Я не знаю.

– Не знаете?

– Мне кажется… дома… С тех пор как мы приехали сюда, он становится все мрачнее и мрачнее. Все изменились. Папа, мама, Магдален – все сейчас другие.

Мортимер помолчал, и, когда хотел наконец ответить, Шарлотта продолжала:

– Знаете, возможно, что в этом доме водятся привидения.

– Что? – В Кливленде проснулся острый интерес.

– Несколько лет назад в этом доме муж убил свою жену. Мы обнаружили привидение сразу же, как только переселились сюда. Папа говорит, что все это ерунда, но… я не знаю.

Мортимер быстро обдумал ситуацию.

– Скажите, – безразличным голосом проговорил он, – убийство произошло в той комнате, где я ночевал?

– Я ничего не знаю об убийстве, – сказала Шарлотта.

– Интересно, – пробормотал Мортимер, – да, это может быть.

Шарлотта взглянула на него с непониманием.

– Мисс Динсмид, – мягко сказал Кливленд. – Вы когда-нибудь думали, что вы – медиум?

– Я?

– Я думаю, что именно вы написали вчера на столике «SOS», – тихо промолвил он. – Конечно, совершенно бессознательно. Так сказать, в воздухе висит преступление, в вас повторяются чувства и впечатления жертвы. Может быть, много лет назад она на столе написала «SOS», и вы вчера повторили ее действия.

Лицо Шарлотты прояснилось.

– Понимаю, – сказала она. – Вы думаете, это может служить объяснением?

Ее позвали из дома, и она ушла, оставив Мортимера на садовой дорожке. Был ли он удовлетворен своим собственным объяснением? Объясняло ли оно ту напряженность, которую он почувствовал, войдя в дом прошлым вечером?

Может быть. Но все же у него было странное чувство, что его неожиданное появление вызвало ощущение, граничащее с ужасом.

«Я не могу довольствоваться одним психологическим объяснением, – подумал он. – Мой приход сильно всех взволновал, всех, за исключением Джонни. В чем бы ни заключалось дело, Джонни ни при чем».

Он был уверен в этом.

Тем временем из дома вышел Джонни и приблизился к гостю.

– Завтрак готов, – застенчиво сказал он.

Мортимер заметил, что пальцы у парня были запачканы. Джонни перехватил его взгляд и улыбнулся.

– Я постоянно вожусь с химикалиями, – пояснил он. – Отец злится на меня. Он хочет, чтобы я стал строителем, но мне нравится проводить химические исследования.

В окне появился улыбающийся мистер Динсмид. При виде его Кливленд опять почувствовал недоверие и вражду. Миссис Динсмид уже сидела за столом. Она бесцветным голосом пожелала доброго утра, и Мортимер вновь подумал, что она по какой-то причине боится его.

Последней вошла Магдален. Она едва кивнула Кливленду и села напротив.

– Вы хорошо спали? – неожиданно спросила она. – Кровать была удобной?

Она смотрела на него серьезно, и, когда Мортимер ответил утвердительно, он заметил в ее лице проблеск разочарования. Что она ожидала от него услышать?

Он обратился к хозяину.

– Ваш сын интересуется химией? – спросил он.

Раздался грохот. Миссис Динсмид выронила из рук чашку.

– Мэгги, ну что же ты! – воскликнул ее муж.

Мортимеру показалось, что в его голосе было предостережение. Динсмид повернулся к нему и беззаботно начал говорить о преимуществах строительной специальности, о том, что детей нельзя предоставлять самим себе.

После завтрака Кливленд вышел в сад и закурил. Наступило время покинуть коттедж. Приют ему предоставили только на одну ночь, и он не мог найти причины, чтобы продлить свое присутствие здесь. Ему не хотелось уезжать.

Раздумывая над этим, Кливленд прогуливался по дорожке вокруг дома. Его обувь была на резиновой подошве и не издавала никакого шума. Он проходил под окнами кухни, когда неожиданно услышал слова Динсмида, тотчас привлекшие его внимание:

– Это хороший кусок.

Миссис Динсмид что-то ответила. Ее голос был слишком слабым, и Мортимер не смог разобрать слов, но Динсмид сказал:

– Адвокат говорит, около шестидесяти тысяч фунтов стерлингов.

Мортимер не собирался подслушивать, но упоминание о деньгах прояснило ситуацию. Он замедлил шаги. Из дома вышла Магдален, но голос отца позвал ее обратно. Вскоре Динсмид сам присоединился к своему гостю.

– Такое утро редко бывает, – дружелюбно сказал он. – Надеюсь, ваш автомобиль в порядке?

– Я тоже надеюсь, – тихо ответил Мортимер и поблагодарил хозяина за гостеприимство.

– Не стоит, – отозвался тот.

Из дома вышли Магдален и Шарлотта и рука об руку направились к скамейке. Темные волосы одной и золотые другой составляли приятный контраст, и Мортимер неожиданно воскликнул:

– Мистер Динсмид, ваши дочери совсем не похожи.

Динсмид, прикуривавший трубку, вздрогнул и выронил спичку.

– Вы так думаете? – спросил он. – Впрочем, да, они не похожи.

– Конечно же, одна из них не ваша дочь, – интуитивно предположил Кливленд.

Он увидел, как Динсмид бросил на него мрачный взгляд. Помолчав несколько секунд, хозяин произнес:

– Вы очень умны, сэр. Да, одна из них подкидыш, мы взяли ее ребенком и вырастили как собственную дочь. Она совершенно не подозревает об этом, но скоро узнает все.

Он вздохнул.

– Наследство? – предположил Мортимер.

Динсмид опять окинул его подозрительным взглядом, но в конце концов решился на откровенность. Его поведение стало агрессивным.

– Странно, что вы заговорили об этом, сэр.

– Телепатия, – сказал Мортимер и улыбнулся.

– Наверное, так. Несколько месяцев назад я увидел в газетах объявление, и мне показалось, что ребенок, о котором шла речь, – наша Магдален. Я встретился с адвокатами, мы обсудили это дело. Они, конечно же, сомневались, но сейчас все прояснилось. На следующей неделе мы с Магдален отправимся в Лондон. Пока же она ни о чем не подозревает. Ее отец был богатым евреем. Он узнал о ее существовании только несколько месяцев назад, перед своей смертью. Он нанял агентов, чтобы найти свою дочь, и оставил ей все свои деньги.

Мортимер слушал его с огромным интересом. Он не сомневался в правдивости рассказа мистера Динсмида. Это объясняло смуглость Магдален. Тем не менее что-то вызывало у Мортимера смутное чувство тревоги. Но Мортимер не собирался выставлять напоказ свои подозрения. Ему пора было отправляться своей дорогой и оставить их в покое.

– Очень интересная история, мистер Динсмид, – заметил он. – Я поздравляю мисс Магдален. С таким наследством и красотой у нее прекрасное будущее.

– Да, и, кроме того, она хорошая девушка, мистер Кливленд, – согласился Динсмид.

В его голосе чувствовалось тепло.

– Ну что же, – сказал Мортимер, – мне пора идти. Еще раз благодарю вас, мистер Динсмид, за гостеприимство.

В сопровождении хозяина он вошел в дом попрощаться с миссис Динсмид. Она стояла у окна спиной к двери и не слышала, как они вошли. От звука голоса мужа она нервно вздрогнула, обернулась и уронила на пол какую-то вещь, которую держала в руках. Мортимер поднял ее и передал хозяйке. Это была миниатюра двадцатилетней давности, на которой была изображена Шарлотта. Мортимер повторил благодарность за гостеприимство, которую только что высказал мистеру Динсмиду. Он вновь заметил ее взгляд, полный страха.

Девушек нигде не было видно, но со стороны Мортимера было бы невежливым выразить беспокойство по этому поводу. Кроме того, у него родилась идея, которую он вскоре мог проверить.

Он прошел с полмили, как вдруг с одной стороны тропинки раздвинулись заросли кустарника, и оттуда вышла Магдален.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она.

– Я ожидал вас, – улыбнулся Мортимер. – Это вы написали «SOS» на столе в моей комнате прошлым вечером, не так ли?

Магдален кивнула.

– Почему? – спросил Мортимер.

Девушка отвернулась и начала срывать с кустов листья.

– Я не знаю, – сказала она. – Честное слово, не знаю.

– Расскажите мне, что случилось.

Магдален перевела дыхание.

– Я практичный человек, – начала она. – Я никогда ничего не выдумываю. Вы, я знаю, верите в привидения и призраки, я – нет. Но в доме что-то ненормально. – Она указала на холм. – Я имею в виду что-то осязаемое, реальное, это не просто эхо прошлого. Все началось с того времени, когда мы приехали сюда. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Папа стал другим, мама стала другой, Шарлотта стала другой…

– Джонни тоже изменился? – прервал ее Мортимер.

Магдален подняла на него глаза.

– Нет, – сказала она. – Я только сейчас об этом подумала, Джонни не изменился. Он единственный, которого это не коснулось. Вчера вечером за чаем он был нормальным.

– А вы?

– Я боялась… ужасно боялась, как ребенок, даже не зная, чего именно. И отец был… странным. Он говорил о чудесах, и, когда я начала молиться, чтобы произошло чудо, вы постучали в дверь. – Она внезапно замолчала, внимательно глядя на него. – Наверное, я выгляжу сумасшедшей, – вызывающе заявила она.

– Нет, – возразил Мортимер, – наоборот, вы выглядите совершенно здоровой. Все здоровые люди чувствуют опасность, когда она рядом.

– Вы меня не поняли, – сказала Магдален. – Я боялась не за себя.

– Тогда за кого?

Но Магдален покачала головой:

– Я не знаю. – Она продолжала: – Я не знаю, почему написала «SOS». Мне показалось, что эти буквы дадут мне возможность поговорить с вами. Я не знаю, о чем хочу попросить вас. Сейчас не знаю.

– Я сделаю это для вас, – сказал Мортимер.

– Что вы можете сделать?

В ее взгляде выразилось сомнение.

– Да, – продолжал Мортимер. – Таким образом можно добиться многого, больше, чем вы себе представляете. Скажите, может быть, какое-нибудь слово или фраза привлекли ваше внимание накануне вчерашнего ужина?

Магдален нахмурилась.

– Кажется, нет, – откликнулась она. – Впрочем, я слышала, как отец сказал маме, что Шарлотта точная ее копия, и очень странно рассмеялся, но… в этом же нет ничего странного?

– Нет, – медленно проговорил Мортимер, – за исключением того, что Шарлотта не похожа на мать.

Он задумался на несколько секунд, затем обнаружил, что Магдален наблюдает за ним.

– Идите домой, – сказал он, – и не беспокойтесь. Доверьтесь мне.

Она послушно пошла по тропинке, ведущей к коттеджу. Мортимер опустился на траву. Он закрыл глаза и начал наблюдать за картинками, мелькавшими перед его мысленным взором.

Джонни! Он все время возвращался к Джонни. Джонни, совершенно невинный, свободный от всех подозрений, но тем не менее все вращалось вокруг него. Он вспомнил, как миссис Динсмид утром разбила чашку. Что ее испугало? Его случайное высказывание, что парень любит заниматься химией? В тот момент он не обратил внимания на мистера Динсмида, но сейчас вспомнил, как чашка с чаем при этих словах замерла у его губ.

Затем он вспомнил лицо Шарлотты, когда вчера вечером переступил порог дома, и торопливость мистера Динсмида, когда он со словами «чай совсем остыл» выливал чай из всех чашек.

Он вспомнил пар, который поднимался из них. Чай не был холодным.

В его мозгу начало что-то проясняться. С месяц назад он прочитал заметку в газете о том, как целая семья отравилась из-за небрежности мальчика. Пакет мышьяка, оставленный в шкафу, просыпался на хлеб. Вероятно, мистер Динсмид тоже читал об этом.

Все становилось на свои места…

Через полчаса Мортимер Кливленд вскочил на ноги.

4

На ужин, как обычно, были вареные яйца и консервированное мясо. В комнате появилась миссис Динсмид, держа поднос с чаем. Семья заняла свои места вокруг стола.

– Как отличается сегодня погода от вчерашней, – сказала миссис Динсмид, выглядывая в окно.

– Да, – согласился мистер Динсмид. – Так тихо, что можно услышать муху. Ну что же, мать, разливай.

Миссис Динсмид наполнила чашки и передала их. Затем поставила чайник, вскрикнула и прижала руки к сердцу. Мистер Динсмид резко повернулся в ту сторону, куда смотрела его жена. В дверях стоял Мортимер Кливленд.

Он подошел к столу.

– Боюсь, я испугал вас, – сказал он. – Мне пришлось вернуться.

– Пришлось вернуться! – воскликнул мистер Динсмид. Его лицо стало красным, вены на лбу набухли. – Зачем, хотел бы я узнать?

– За чаем, – ответил Мортимер.

Быстрым движением он что-то вытащил из кармана, взял со стола одну из чашек и отлил немного чая в пробирку, которую держал в левой руке.

– Что… что вы делаете? – с трудом проговорил мистер Динсмид. Его лицо превратилось в мертвенно-бледную маску, румянец, словно по волшебству, мгновенно исчез. Миссис Динсмид тонко взвизгнула.

– Вы читаете газеты, мистер Динсмид? Я уверен, что да. Как-то в газетах промелькнула заметка о том, как отравилась вся семья. Некоторые из них выздоровели, другие нет. В нашем случае не выздоровел бы ни один. Первым предположением было бы консервированное мясо, которое вы ели, но доктора – люди дотошные, их не обманешь испорченными консервами. В вашем шкафу лежит пакет с мышьяком, полкой ниже – пакет с чаем. В верхней полке есть подходящая дырка, так что вполне объяснимо, почему в чае может оказаться мышьяк. Случайно, конечно же. Вашего сына Джонни просто обвинили бы в небрежности.

– Я… я не знаю, о чем вы говорите, – прохрипел Динсмид.

– Знаете. – Мортимер взял вторую чашку и заполнил другую пробирку. Он приклеил красную этикетку на одну пробирку и голубую – на другую. – В одной, с красной этикеткой, находится чай вашей дочери Шарлотты, – сказал он, – в другой – чай Магдален. Я готов поклясться, что в первой мы обнаружим в четыре-пять раз больше мышьяка, чем во второй.

– Вы сошли с ума, – сказал Динсмид.

– О! Нет. Мистер Динсмид, вы мне сказали сегодня, что Магдален – не ваша дочь. Вы солгали мне, Магдален – ваша дочь. Вы удочерили Шарлотту, ребенка, который был так похож на свою мать, что я, когда держал в руках миниатюру матери Шарлотты, спутал ее с самой Шарлоттой. Ваша собственная дочь получила бы наследство, а так как невозможно было сохранить в тайне существование Шарлотты (кто-то, который знал ее мать, сразу догадался бы об обмане), вы решили насыпать в чашки мышьяка.

Миссис Динсмид издала гортанный звук, и у нее началась истерика.

– Чай! – кричала она. – Вот почему он сказал чай, не лимонад!

– Закрой рот! – угрожающе прорычал ее муж.

Мортимер заметил, что Шарлотта смотрела на него широко раскрытыми, полными удивления глазами. Затем он почувствовал на своей руке другую руку. Это была Магдален. Она показала на пробирки:

– Мистер Кливленд, вы не можете…

Мортимер положил руку ей на плечо.

– Дорогая, – сказал он. – Вы не верите в прошлое. А я верю. Я верю в атмосферу этого дома. Если бы вы не приехали сюда, ваш отец, может быть, – я говорю, может быть, – не задумал бы этот план. Я сохраню эти две пробирки, они уберегут Шарлотту от беды сейчас и в будущем. Но никаких других действий я предпринимать не стану в благодарность, если хотите, той руке, что написала «SOS».

Примечания

1

Английская пословица, означающая, что каждый волен делать то, что ему хочется.

2

Период царствования китайской династии Мин (1368–1644), характеризующийся расцветом искусств, живописи, художественных ремесел.

3

The Strange Case of Sir Arthur Carmichael. – The Hound of Death. – London: Collins, 1933.

4

Ист-Энд – большой промышленный и портовый район Лондона к востоку от Сити, населенный преимущественно беднотой.

5

«Риенци» (полное название «Кола Риенци, последний трибун») – опера немецкого композитора, дирижера, писателя Вильгельма Рихарда Вагнера (1813–1883) на сюжет романа английского писателя и политического деятеля Э. Булвер-Литгона (1803–1873).

6

Пан – в греческой мифологии – божество стад, садов и полей. Ему приписывают пристрастие к вину, веселью и прочим плотским наслаждениям. У него козлиные ноги, рога, тело покрыто шерстью. В данном рассказе Пан избавляется от «звериного» начала (у него нет бороды и его козлиных ног, у него облик «высокого» божества, а не «низкого»).

7

The Last Seance. – The Hound of Death. – London: Collins, 1933

8

Мама! (фр.)


Купить книгу "Гончая смерти (сборник)" Кристи Агата

home | my bookshelf | | Гончая смерти (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 21
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу