Book: Кабала



Кабала

Пэтти Дэвис

Кабала

Пролог

Бывает, что сворачиваем мы за угол – и все в жизни вдруг меняется. Там, за углом, стоит незнакомец, в тени или под ярким солнцем – неважно. Но ждет он именно нас. Это он незаметным движением передвигает шахматные фигуры в тот момент, когда отводим мы взгляд от доски, он утирает слезы, когда мы думаем, что смеемся, он дает нам ощутить их вкус, и тогда мы морщимся от горечи.

Такое случается и с теми, чья жизнь продумана и спланирована до мелочей и, казалось бы, максимально защищена от воздействия внешнего мира. Возводя многомильные зоны отчуждения и самости, они наивно полагают, что ни один охотник не проникнет на их территорию. Однако именно таким людям угрожает наибольшая опасность. Именно в заповедные уголки их жизни и устремляется охотник с началом сезона.

С течением времени это осознала и Сара, а осознав, захотела разобраться в собственной душе, в своих ощущениях, понять, какая ее часть еще жива, а какая стала мертвой. Что-то уже умерло, это она знала точно, но сколько же всего прошло, прежде чем она узнала это наверняка.

Есть вопросы, которые нужно ставить в один-единственный, правильно выбранный момент – иначе их вообще не стоит задавать. Это она уже тоже знала.

Так, она должна была задать Белинде целую кучу вопросов и разделить с ней еще больше проблем. Ведь они были подругами – лучшими, – и все же Сара проявила излишнюю сдержанность, обрывая своим молчанием струны, на которых держится дружба. Размышляя об этом теперь, она и вовсе не видит никаких струн – лишь концы, что бросают с борта упавшему в воду человеку. Их-то она и обрезала.

Временами, когда идет дождь, Саре кажется, что она слышит Белинду, ее шаги у себя за спиной – стук ковбойских сапожек по мокрому асфальту. Она оборачивается и, конечно же, видит другую – но в таких же сапожках под длинной юбкой, с такими же волосами, серебрящимися от крошечных капелек дождя; ноготки со знакомым изящным маникюром придерживают полу плаща, косметика на лице чуть размыта.

Тогда тоже шел дождь, в тот самый первый раз, когда Сара почти было решилась рассказать Белинде обо всем буквально обо всем, что с нею происходило. Готова была описать ей, как прошедшей ночью лежала на полу, широко раскинув ноги, вся мокрая – ей даже казалось, что от нее поднимается пар. Она приподняла голову, чтобы посмотреть на свои бедра и меж ними, где кожа все еще влажно поблескивала. Кисти рун помнили шепот стягивавшего их шелка, хотя Энтони давно развязал легкий шарф.

Это то же самое, хотела она сказать Белинде. Мы прошли с тобой через одно и то же, несмотря на то, что с первого взгляда все представляется таким непохожим.

Вопрос в том, как отдать себя другому без остатка. В том, что движет тобою страх или доверие, и имеет ли это какое-либо значение Вопрос в том, была ли ты когда-нибудь моложе или станешь ли старше – поскольку каждое мгновение твоей жизни заключено как бы в магический круг, за его пределами время течет подобно сну, который ты не в состоянии вспомнить. Это то же, что лечь в постель бок о бок с какой-то неведомой опасностью – и закрыть глаза. А раскрыв их, увидеть его над собой и уже не представлять, что возможно иное. Да было ли когда-нибудь, чтобы ты не сказала ему «да»?

Но она ничего не сказала Белинде. Между ними упал дождь, и Сара только смотрела вслед подруге, торопливо уходящей по мокрому тротуару.


Чаще всего именно сильные натуры, многие годы охраняя самые потаенные уголки своей души, сворачивают за угол и по собственной воле устремляются к стоящему там незнакомцу. Они полагают, что ждет он вовсе не их. До тех пор, пока не убеждаются в обратном. А он стоял там всегда, только понимают они это потом. Рано или поздно человек начинает всматриваться в свой внутренний мир и повсюду натыкается на отпечатки чужих пальцев. И даже самый сильный дождь уже не в состоянии их смыть.

То единственное, в чем Сара была убеждена, заключалось в следующем: уже никогда не вернется к ней чувство покоя и безопасности, которому она так верила.

1

Сара

1965 год. Саре одиннадцать лет. Это было время, когда Америка прощалась со своей невинностью – чистые, белоснежные, как облака, надежды рвались в клочья суровым холодным ветром, которого никто не ждал. Буря, собственно говоря, разразилась двумя годами раньше, начавшись с выстрела, прозвучавшего из окна хранилища школьных учебников или с вершины травянистого холма – в зависимости от того, какой версии вы склонны больше верить.[1] Прощалась со своей невинностью и Сара, хотя и не с такой стремительностью, как Америка.

Из радиоприемника безостановочно лились две сменявшие друг друга мелодии: «Даунтаун» Петьюлы Кларк и «Попалась, крошка» Сонни и Шер. Сара считала Шер более современной, чем Петьюлу Кларк, – равно как и брат Марк, старше нее на три года и бывший для нее безошибочным барометром во всем, что входило в понятие «современный».

Это был тот год, когда Мартин Лютер Кинг возглавил в Алабаме марш своих сторонников из Сельмы в Монтгомери, выступая против дискриминации чернокожих. Сара узнала об этом из разговоров родителей: их мир был куда больше того, в котором жила она. Знала она и о том, что тут и там в стране вспыхивают волнения – выплескивается наружу недовольство войной, в которой люди теряют своих сыновей, но ее мир ограничивался окрестностями долины Сан-Фернандо, где вот уже пятнадцать лет жили ее родители. Здесь раздолье, говорили они, и дома стоят дальше друг от друга, и садов фруктовых больше.

– Я прямо-таки влюбился в эти места, – обычно заявлял ее отец, усаживаясь за руль бежевого «кадиллака», спидометр которого отмотал уже столько миль, что мать как-то заметила:

– Господь, должно быть, неравнодушен к машинам, в противном случае наша уже давно бы отдала ему душу.

А еще отец частенько жаловался:

– Проклятые дороги и дома оставляют все меньше свободной земли!

Однако, несмотря на то что в словах его была доля истины, кое-что все же сохранилось. По соседству с их домом в посадках апельсиновых деревьев и авокадо еще оставалось место для ребячьих забав.

Это был тот самый год, когда Сара впервые увидела, на что похоже одиночество. В один из уик-эндов вся семья отправилась в Палм-Спрингс проведать деда и бабушку. Родители усадили Сару и Марка на заднее сиденье «кадиллака», обязанного своей долгой жизнью благосклонности автомобильного бога. По прошествии двух скучных, казавшихся бесконечными дней поздним воскресным вечером они тронулись в обратный путь. Шоссе разрезало пополам бескрайние просторы плоской равнины – узкая лента поперек миль пустоты. Свет фар пронизывал темноту, а лента все разматывалась и разматывалась. Вот таким Сара увидела одиночество: темная автострада, пересекающая монотонно ровное пространство.

Этот образ сохранился на долгие годы, как и память о рассекаемой фарами «кадиллака» тьме по дороге в Лос-Анджелес. Временами Сара даже себя представляла в виде этой дороги, а раскинувшиеся по обеим сторонам пустоши были жизнью человеческой, мрачной и однообразной, с бешеной скоростью проносящейся мимо окна.

Шестьдесят пятый был также годом, когда Сара начала свое образование в вопросах взаимоотношений полов. Случилось это в саду позади ее дома. Стоял май, апельсиновые деревья едва успели покрыться нежными цветками, и их тонкий аромат поздними сумерками вливался в окна домов, где семьи собирались за вечерним столом. Весной дни достаточно длинны для того, чтобы у детворы после ужина еще оставалось время поиграть на воздухе – до того момента, пока звезды не начнут прокалывать в темном небе дырочки, и матери, выйдя на заднее крыльцо, не примутся скликать своих чад домой.

Ее лучшими друзьями всегда были мальчишки, точнее трое соседских мальчишек, которые к тому же и учились с ней в одной школе. Сару нисколько не интересовали девчоночьи дела типа кукол, совместных чаепитий со сладостями или игр с маминой губной помадой. А вот мальчишек она понимала, во всяком случае, так считала она сама, и ей всегда удавалось постоять за себя в их обществе. Не хуже любого из них она умела ударить бейсбольной битой по мячу, так же быстро, если не быстрее, бегала, умела бороться, собирать майских жуков и плеваться. Вот только писать как мальчики Сара не могла; однажды, когда ей было пять лет, она попробовала – на газоне перед домом. До этого ей приходилось видеть, как Марк делал это в кустиках, так что газон перед парадным крыльцом показался ей вполне подходящим местом. Но мать тут же втащила ее в дом, отмыла и потребовала объяснить, с чего вдруг это взбрело ей в голову?

– Так делают мальчики, – ответила ей Сара.

– Но ты же не мальчик.

– Почему?

– Я и сама этому удивляюсь, – призналась мать. Она многое узнавала о мальчиках, вслушиваясь в разговоры Марка и его приятелей, – не подслушивая, а просто крутясь вокруг них, так что они в конце концов забывали о ее присутствии. Сара заглядывала им через плечо, когда они листали номера «Плейбоя», которые Марк прятал у себя под кроватью, запоминала обрывки разговоров, вспыхивавших при разглядывании фотографий обнаженных женщин.

– А вот на эту у меня бы встал, – заявил однажды кто-то из его друзей, не сводя глаз со снимка, запечатлевшего девушку с такими большими грудями, что Сара подумала: а как же она спит на животе?

– Что значит «встал»?

Вообще-то она старалась поменьше задавать вопросов, но иногда все-таки приходилось.

Марк и еще двое мальчишек захихикали.

– Видишь ли, – начал объяснять один из них, указывая пальцем себе между ног, – он должен встать, прежде чем им можно будет пользоваться.

Позже, когда они с братом остались одни, Марк дал ей более детальные пояснения, которые пролили некоторый свет на проблему, но одновременно с этим явились источником и какого-то смутного раздражения. Для чего это мальчикам нужно тело, которое может так меняться? А у нее вот никогда ничего не меняется. Хотя кто знает, а вдруг она просто не замечала? В один из дней Сара заперлась в ванной комнате, стащила с себя джинсы, уселась перед зеркалом и принялась терпеливо ждать, пока что-нибудь начнет происходить. Прошел час без каких бы то ни было перемен, в конце концов ей это надоело, и она пришла к выводу, что быть мальчишкой интереснее.

Язык, на котором говорили друзья ее брата, подчас совершенно сбивал с толку – и не только Сару, но и их самих. Как-то она услышала одного из приятелей, увлеченного рассказом о том, как он попытался «отбить» – это слово частенько мелькало в разговорах мальчишек. Парень отправился в гараж, подобрал там небольшую деревянную палочку и принялся хлестать ею себя по члену. Собравшаяся у Марка компания разразилась хохотом. Отсмеявшись, ребята выставили Сару за дверь, чтобы объяснить своему незадачливому приятелю его ошибку. Прижавшись ухом к двери, Сара подумала, что его заблуждение абсолютно понятно. Неужели они сразу не могли сказать ему, что тут имелось в виду?

Весенним вечером шестьдесят пятого года, когда солнце медленно скатывалось в ночь, Сара поняла, что ее знания мира мальчишек пока еще весьма ограниченны. Так многому еще нужно учиться!

– Вы должны были сосчитать до десяти! – на бегу крикнула она, и голосок ее терялся меж стволами апельсиновых деревьев, уходил в мягкую землю. За ней по пятам гнались Джером, Томми и Лэйн; это была их обычная игра, в которой Сара, как правило, побеждала: длинные ноги позволяли ей развивать скорость гораздо большую, чем у преследователей. Ей в общем-то и не требовалось, чтобы они сначала сосчитали до десяти, да они и наверняка и не досчитали бы до конца, но таково было неписаное правило игры. В этот вечер правило нарушили: топот ног раздался на счете «пять». И все же Сара опережала их, с шумом выдыхая воздух, ныряя между деревьями, стараясь не попасть ногой в гниющий апельсин. Преследователи постепенно приближались, она уже слышала за спиной их пыхтение. Но Сара была уверена в своей победе, хотя она замечала, что с каждой неделей мальчишки бегают все быстрее. Она уже почти достигла края сада – впереди светились окна домов, – и тут нога ее задела за торчавший из земли корень. Подняться Сара не успела, троица разом навалилась на нее.

– Вы что, с ума сошли? Убирайтесь к чертям! – заорала она из-под кучи тел.

Кое-как ей удалось перевернуться на спину, она принялась спихивать мальчишек с себя, однако Томми как-то ухитрился прижать ее руки к земле, а Лэйн уселся ей на ноги. Когда до Сары дошло, что это уже не игра, по телу ее пробежала дрожь… Не игра – но что же? Этого она не знала. Небо в вышине становилось все темнее, вот-вот на нем появятся крошечные блестки звезд. В ноздри явственно ударил аромат цветущих деревьев.

– Ну давай же, Джером, приступай! – закричал Лэйн, теперь уже руками давя на ее коленки.

– Подите к чертям! Отвалите! – горло ее вдруг пересохло, язык, казалось, распух.

Но она знала, что теперь их уже не остановить – у них был план. План, в центре которого стоял Джером – младший из троих, в очках с толстыми стеклами, беспрекословно подчинявшийся каждому слову Томми и Лэйна. Вот и сейчас, повинуясь их команде, Джером направился к Саре, к ее расставленным в стороны ногам – движения его были растянутыми и долгими, как при замедленной съемке. Ветер шумел в листве над ее головой, и, когда Джером расстегнул брюки и опустился на колени у ее ног, Сара почувствовала, как пальцы Лэйна скользнули вниз, к щиколоткам.

– Ничтожество, – прошипела Сара, – ничего у тебя не выйдет.

Влажные и трясущиеся руки Джерома вцепились в ее трусики, потянули вниз, он навалился на Сару, нервно закопошился. Однако маленький его пенис был мягким как воск.

– Давай, Джером, давай, воткни же в нее! – закричал Томми, царапая ногтями ее запястья.

– Ничего не получится, крысенок, – сквозь стиснутые зубы выдавила из себя Сара, – ты не сможешь.

Она ощутила вдруг на своем лице его дыхание – прерывистое, жаркое, с запахом лакрицы. Она знала, что победа останется за ней, – никогда Джерому этого не сделать. А он все пытался впихнуть себя в нее, пальцы его возились у нее между ног, но теперь вид у Джерома был испуганный. Лицом он почти утыкался ей в грудь, и тут Сара приподняла голову и плюнула. Плевок пришелся в очки, слюна медленно поползла вниз. Взгляд за мокрой дорожкой был затравленным, замороженным – как у загнанного животного под дулом ружья.

– Ну же, ну! – подбадривал его Лэйн. – Да что это с тобой, Джером, вонзи же ей!

– Не может он, понял ты, дерьмак! – выкрикнула в ответ Сара. – Ведь не можешь, а, Джером?

И она засмеялась, зная, что уже ничего не произойдет, – с облегчением, злым и резким смехом, от которого на глазах у нее выступили слезы.

Пораженные ее хохотом, Лэйн и Томми ослабили свою хватку. Джером поднялся, брюки его болтались у самой земли, а сморщенный, печальный пенис беспомощно покачивался, свидетельствуя о поражении. Лицо его скривилось, из глаз к уголкам рта устремились слезы; подтянув брюки, он бегом бросился прочь.

– Давай-давай! Дуй домой и поплачься мамочке! – насмешливо прокричала ему вслед Сара.

Она поправила трусики и поднялась; к спине прилипли комочки влажной земли. Мальчишки испугались, им стало не по себе от ее ярости – совершенно новая, непривычная, она накатывалась на них, подобно тяжелому грузовику, у которого вдруг отказали тормоза.

– А как с этим обстоит у вас двоих? Или тоже боитесь, что ничего не получится? Поэтому-то, наверное, вы и заставили Джерома попробовать первым? Ничего-то вы не сможете, шавки! – Сара оттолкнула Лэйна, гулко шлепнув его ладонью в грудь. – Сосунки!

Развернувшись, она зашагала к домам, а те двое так и остались стоять под деревьями в сгустившихся сумерках.

Издалека доносились крики матерей, зовущих своих детей спать.


Стоя на кухне у раковины, мать Сары промывала фасоль.

– Ты бы лучше занялась уроками, – проговорила она, не повернув головы на звук открывшейся двери. Сара постаралась не хлопнуть ею, не выдать своей злости, своей спешки. Ей вовсе не хотелось, чтобы мать, обернувшись, увидела ее в таком виде.

– Иду сейчас же, – ответила она как ни в чем не бывало.

Проходя через кухню, Сара внезапно осознала, что мать часто разговаривает с ней таким вот образом, не пытаясь даже повернуться к дочери лицом. Она вечно не разгибает спины – то стоя у раковины, то стеля постели. Сара знала, в чем тут дело: с годами спина у матери начинала побаливать, даже форма ее менялась, меж лопаток все заметнее становился какой-то бугор. «Вдовий сундук» прозвала его мать, как будто сутулая, сгорбленная фигура – это удел каждой женщины, перешагнувшей рубеж своей молодости.

Когда Сара думала об отце, перед глазами ее обычно вставали его руки – крупные, обветренные, с заусенцами вокруг ногтей. Он занимался установкой кондиционеров и обогревателей в жилых домах и постоянно возился то в подвалах, то на чердаках. Руки его всегда выглядели крепкими, но уставшими.



Сара любила родителей, но вот говорить с ними по душам почему-то не могла. Со всеми своими проблемами она обычно бежала к Марку, который, похоже, всегда знал, как сгладить те острые углы, что в данный момент мешали ей чувствовать себя счастливой. Однако сейчас требовалось незаметно прошмыгнуть мимо двери его спальни, двери с плакатом, где был изображен Мохаммед Али с поднятыми над головой руками в боксерских перчатках. Под плакатом висела бумажка с надписью от руки: «Не входить или…» Сара знала, что это предупреждение к ней не относится, тем не менее грозное уведомление вызывало в ней чувство уважения.

Но на этот раз дверь была распахнута настежь. Марк услышал шаги сестры еще тогда, когда та входила в дом.

– Эй, зайди-ка!

Голос брата застал ее врасплох, лишив возможности прокрасться в ванную.

Сара вошла и прикрыла за собой дверь. Садиться она не стала – не хотелось оставлять после себя грязных пятен.

– Что это, черт побери, с тобой приключилось?

– Они хотели заставить Джерома… проделать это со мной.

– Что «это»?

– Сам знаешь. ЭТО.

Марк сел на постель, не сводя с нее взгляда своих карих глаз. Левая рука прошлась по волосам, правая, лежавшая на бедре, медленно сжалась в кулак.

– Кто? – тяжелым голосом спросил он.

– Лэйн и Томми. Но Джером ничего мне не сделал. То есть он пытался, но у него не получилось.

Он поднялся, подошел к сестре, обнял ее за плечи, прижал к себе. Сара уловила аромат «Олд спайс» – этим лосьоном после бритья брат стал пользоваться недавно, и она еще не привыкла к новому запаху. Она еще не разбиралась во всех этих штучках, но уже понимала, что Марк чем-то выделяется среди друзей. Несколько раз ей приходилось видеть, как девушки – студентки колледжа, проезжавшие мимо в открытых автомобилях, специально сбрасывали скорость, чтобы повнимательнее рассмотреть его, ничуть не смущаясь его молодостью, а может, и привлеченные ею.

– Пойди вымойся и почисти одежду, – сказал Марк. – Поговорим завтра. И больше никому ни слова. О'кей?

– Да.


На следующий день небо затянули тучи: надвигалась весенняя гроза. Вечером вместе с Марком Сара отправилась в апельсиновую рощу; густой воздух был неподвижен, и только аромат цветущих деревьев накатывал – одна волна за другой.

– Может, они и вовсе не придут, – сказала Сара.

– Тогда мы их сами найдем.

Глядя на скрещенные на груди руки брата, она думала о том, сколько раз они дарили ей ощущение покоя и безопасности. Марк всегда оказывался рядом в нужный момент, чтобы спасти ее от этого мира – принять на свои плечи груз ее проблем и страхов. Как Атлант, не дающий небу упасть вниз.

Их голоса – Томми и Лэйна – они услышали одновременно. О присутствии Джерома можно было только догадываться, скорее всего, он молча крутился возле приятелей.

При виде двух тощих мальчишек – каждому по десять, но оба делают вид, что уже взрослые, – Марк даже несколько растерялся. Сара же чуть было вновь не расхохоталась.

– Эй, парни! – окликнул их Марк.

Увидев его, мальчишки замерли. Над землей взвилось чуть заметное облачко пыли – там, где их ноги споткнулись о невидимую стену страха и уже не могли сделать дальше ни шагу.

Марк направился прямо к ним, Сара последовала за братом.

– Ну, так чья же это была идея? – спросил он.

– Лэйна, – вырвалось у Томми.

– Ты, предатель, – огрызнулся Лэйн и, поворачиваясь к Марку с видом плевать-я-на-все-хотел, добавил: – Ну и что? Ей никто не сделал больно.

– Мне кажется, тут дело не совсем в этом, – заметил Марк, придвигаясь ближе. – Или в этом, а, Сара?

– Нет.

Одним быстрым движением Марк схватил Лэйна за руки, завел их мальчишке за спину. Личико Лэйна начало меняться: рот скривился, лоб наморщился, уменьшился в размерах.

– Ты можешь сделать с ним все, что захочешь, Сара. – Марк в упор глянул на сестру.

– А что это значит? – Она ждала команды, инструкций.

– То, что я сказал.

Она бросила взгляд на Лэйна, извивавшегося в крепких руках Марка, и мышцы ее сами приняли решение. Пальцы автоматически сжались в кулак, она шагнула к Лэйну почти вплотную и с размаху заехала ему кулаком в лицо. Костяшками пальцев Сара ощутила, что сломала переносицу, а опуская руку, заметила на ней кровь. Рот Лэйна открылся в крике, но вырвалось из него лишь сдавленное дыхание.

Когда же голос проложил наконец себе дорогу наружу, темный, напоенный запахом цветения воздух вздрогнул от вопля ярости и боли. Почувствовала ее и Сара. И тут все вдруг пришло в движение. Развернувшись, Томми со всех ног бросился бежать между деревьями, Марк разжал руки, и Лэйн скорчился на земле, приложив ладонь к носу, пытаясь остановить бегущий из него красный ручеек. В небе что-то с треском разорвалось, и на землю хлынули потоки воды, смывая кровь с ободранного кулачка Сары.

Когда брат с сестрой добрались до дома, уже совсем стемнело. Сара прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь, чтобы в одиночестве рассмотреть руку. Кожа на костяшках кулака оказалась содранной, по ней уже начала расплываться легкая синева, на одном из пальцев еще остались следы крови. Сара поняла, что навсегда запомнит то ощущение, когда она услышала хруст сломанной переносицы. Дождь так и не смыл его – не смоет и время. Но она не была уверена в том, что ощущение это ей понравилось.

Дождь между тем перешел в настоящий ливень. Сара распахнула окно и стояла, глядя в темноту, чувствуя на лице его брызги. Подобно тому, как героиня книжки Скарлетт О'Хара дала слово никогда в жизни не испытывать больше голода, Сара сказала себе, что никогда в жизни она не позволит мальчишкам одурачить себя. Она будет разбираться в них так, что никакие их уловки не застанут ее врасплох. Безусловно, для этого придется еще кое-чему научиться. Одну вещь она для себя уже выяснила: плачут мальчишки – мужчины не плачут. Мужчины НЕ УМЕЮТ плакать. Очевидно, когда мальчишки достигают определенного возраста, с ними происходит некое превращение, в результате которого их организм утрачивает способность вырабатывать слезы – слезные железы просто высыхают или выпадают, как молочные зубы у ребенка. Она не представляла, НАСКОЛЬКО ошибается в этом вопросе, – ну если только в возрасте? Марка она ни разу не видела плачущим, бесспорно, не умеет плакать и отец – нужно будет спросить Марка об этом.

Убеждена Сара была и в том, что снов мужчины тоже не видят, однако и это требовало проверки – ведь тут тоже можно запросто ошибиться. Так она подумала в тот день, когда впервые рассказала отцу о своем сне. Ночью она шла куда-то вдоль берега моря; волны серебрились под луной, свет ее был так ярок, что Сара отчетливо видела собственную тень на песке. А навстречу ей шел Христос, и в том, что он тоже оказался там, не было ничего необычного. Они сидели бок о бок на песке, смотрели на волны и разговаривали. Сара похвасталась, как после обеда десять раз подряд попала мячом в баскетбольную корзину, установленную на щите неподалеку от дороги; чтобы было интереснее, после каждого меткого броска она отступала от щита на один шаг. Затем рассказала о кролике в зоологическом магазине – ей так хотелось, чтобы он жил у нее! По правде говоря, Христос больше молчал и слушал, что она тоже нашла совершенно естественным. Ей всегда казалось: Господь не может не быть хорошим слушателем. Побеседовав таким образом, оба они поднялись и пошли – каждый в свою сторону. Луна так и не успела пересечь небосклон.

Когда Сара выложила все это отцу, она в ожидании подняла на него глаза, немало гордясь тем, что поделилась с ним этим тщательно оберегаемым от других секретом. А отец прищурился и произнес: «Да, вот уж непонятная штука». И все. Поэтому-то она и пришла к выводу, наименее для нее болезненному: мужчины не видят снов, это единственная причина, помешавшая отцу понять ее. Однако теперь этой уверенности Сара не испытывала. А может, все дело в том, что отец в своих снах видит такие вещи, о которых ему просто не хочется говорить? Может, только девчонки рассказывают друг дружке свои сны, а мужчины притворяются, что совсем их не видят.


На следующий день Лэйн в классе уселся позади Сары, глаза в синем окружье придавали ему вид грустного енота, белая повязка делила лицо пополам. Сара знала, что он никому ничего не сказал – ведь в противном случае пришлось бы объяснять, за что с ним обошлись так круто.

– Квиты, согласен? – шепнула она ему на перемене в коридоре.

Лэйн кивнул, глядя на Сару спрятавшимися в зеленовато-синих припухлостях бусинками глаз, и она поняла, что победа осталась за ней. Ничего не поделаешь, таковы правила – говорил ее взгляд. Око за око, если, конечно, в данном случае подходит это выражение.

А через два дня у нее пропал голос. Совершенно неожиданно, посреди ночи. Во сне она закашлялась так, что никак не могла остановиться, и, когда мать подошла к ее постели, Сара ничего не могла ей сказать. Получился чуть слышный шепот. Вызванный врач запретил ей даже шептать, отец купил Саре небольшой блокнот, который пришлось повесить на ниточке на шею, на такой же ниточке болтался карандаш. Но ни тем, ни другим Сара фактически не пользовалась, разве что за обеденным столом, составляя послания типа «положи мне бобов» или «Марк, не бери, пожалуйста, последний початок кукурузы».

Сара погрузилась в мир безмолвия. Восполняя временную потерю, все другие органы чувств обострились – теперь она слышала больше, видела больше, а значит, и постигала больше, что ей, собственно говоря, и было нужно. Это почти то же самое, что быть невидимой, – какое бы восхитительное было приключение! Ну хоть на день, на два! Невидимкой она стала бы первой шпионкой в мире!


Бывают такие моменты, когда человек четко ощущает некий сдвиг в своей жизни: что-то извне укореняется в душе, и все вокруг уже совсем не то, что было прежде. Как будто повернули рычаг коробки скоростей, установленной во времени, и темп жизни нарастает или замедляется – по чьему-то капризу. Утренний свет падает в окно под другим углом, ночь кажется чернее и безответнее. Уже совсем затухли голоса детства, смолк человечек, прятавшийся под твоей кроватью, дыхание его уже не разгоняет темноту в комнате, а проносящиеся мимо окна машины не напоминают о шуме морского прибоя.

Для Сары одним из таких моментов и стала эта ее одиннадцатая весна. И много лет спустя запах цветущих апельсиновых деревьев будил в ее памяти единственную картину: вот она лежит на земле, как распятая, пересохшие губы скривились от страха, а потом резкое движение кулака, хруст переносицы, сломавшейся неожиданно легко, как спичка.

Запечатлелось в мозгу и то, как предало ее собственное горло. Молчание познакомило ее с ощущением отстраненности, отодвинуло ее от окружающих. Они просто забывали о ее присутствии, но на самом-то деле она была рядом – слушая, наблюдая, делая выводы, набираясь опыта, чтобы уже никому в жизни не позволить себя обмануть. Голос вернется, но способность к отчуждению, к взгляду со стороны – это от нее не уйдет уже никогда.

Сара стала еще больше времени проводить в компании Марка и его друга Билла, все увереннее разбираясь в автомобилях и постигая язык мужчин. Родителям оставалось только поднимать брови при виде замызганной машинным маслом одежды дочери, однако Клэр и Роджер Нортоны помалкивали. Они больше доверяли чувству врожденной доброжелательности, нежели стремлению узнать секреты детей. Тем не менее временами Сара ловила встревоженный материнский взгляд: еще бы, единственная дочь у нее на глазах превращалась в мальчишку.

– Ты опять уходишь с Марком? – спрашивала она.

– Да, он ничего не имеет против.

– А почему бы тебе не пригласить к нам своих подруг по школе?

– Мне интереснее с Марком и его приятелями, – отвечала Сара, понимая, что эти ее слова смущают и беспокоят мать.

Когда Саре исполнилось четырнадцать, мать уже устала от мягких, но бесплодных попыток хоть как-то повлиять на дочь. Но перед тем как окончательно сдаться, она решила все же попробовать еще раз. Поводом послужила прическа Сары и ее гардероб, состоявший из потрепанных джинсов и спортивных маек, которые она донашивала после Марка.

– Вот о чем я думаю, – сказала как-то субботним утром мать. – Давай вместе отправимся к парикмахеру, я попрошу его сделать тебе перманент.

– Мне больше по вкусу что-нибудь временное, – ответила ей Сара, подобные заботы были для нее не более чем игра в слова.

– Но… видишь ли, потом мне хотелось пройти по магазинам, чтобы… э-э… купить тебе что-то понаряднее.

Сара посмотрела на колено, торчавшее из дыры в джинсах.

– Мама, мне нравится так. Так удобнее.

И она сдалась. Поздним вечером Сара случайно услышала, как, понизив голос, мать говорила отцу:

– Вот уж никогда не думала, что родная дочь будет походить на нечесаную мартышку.

Родители сидели в кухне, лампа над мойкой бросала слабый свет на протертый до блеска линолеум.

– Брось, Клэр, она же еще не выросла, – отвечал отец, одетый в голубой купальный халат и кожаные шлепанцы. – Просто она пытается подражать Марку. Это пройдет. Не дергай девочку.

– Но ее совершенно не интересует то, чем занимаются все девочки ее возраста. Она не хочет знать ничего, кроме починки автомашин, шляется из гаража в гараж. Мне никак не улыбается в итоге увидеть ее работающей на заправочной станции.

«А ты этого и не увидишь», – подумала Сара, сидя в укрытии в гостиной. Беседа родителей вовсе не предназначалась для ее ушей, но уж больно велик был соблазн.

Крутясь постоянно в компании парней, Сара осознавала, что начинает понимать их и их проблемы гораздо лучше, чем любая ее сверстница. Взять, к примеру, машины. Другие девчонки считают, что они нужны лишь для передвижения в пространстве или для занятий сексом на заднем сиденье. В то время как ей доподлинно известно, что именно они из себя представляют.

А уж если она сумела разобраться в машинах, то сможет разгадать и парней. Ведь автомобиль – это энциклопедия секса в их мужском понимании. И тут вовсе не обязателен навык в сборке или разборке карбюратора или, скажем, двигателя; куда важнее знать, что такое двигатель. Мотор в машине – это мощь, движение, звук. Для парней, что возятся с запасными частями, включив свои приемники на полную громкость, это символ секса – их секса – и той силы, которая в нем, по их мнению, заложена. Стоит понять, что такое двигатель, – и ты поймешь, что парень думает о своем члене, рассуждала про себя Сара. Спрашивается, ну какая прогулка по магазинам заменит приобретение этих, самых важных знаний?

Другой сферой, куда Саре тоже удалось проникнуть, был спорт. И здесь она ощущала себя разведчиком, шпионом. Сидя с Марком и его друзьями в гостиной, грызя арахис и запивая его кока-колой, она не отрывала глаз от разворачивавшихся на экране телевизора баталий. Неважно, был это футбол, баскетбол или бейсбол – Сара обучалась не искусству игрока, но искусству зрителя, болельщика, горевшего желанием превратиться в игрока и в глубине души считавшего себя таковым. Она постигала тайны счета, побед и поражений, стратегии и тактики в борьбе с противником.

О'кэй, сказала она себе однажды, все ясно. Вся суть в том, чтобы заранее просчитать игру, составить ее подробнейший план со всеми мыслимыми вариантами развития событий. Представить его в виде диаграммы или графика. И, конечно же, быть быстрее противника – Сара тех лет с уверенностью полагала, что это у нее получится и будет получаться на протяжении всей жизни.

2

Сара

Событие, от которого Сара ожидала, что оно перевернет всю ее жизнь, таковым не оказалось. Ей было семнадцать лет, когда она потеряла невинность, – а готовилась она к этому долгие годы, внимательно вслушиваясь в детализированные описания Марка, катаясь ночами по постели в обнимку с подушкой, примеряясь к тем позициям, о которых узнавала в разговорах с братом. Она открыла, что ее собственное колено очень хорошо подходит для тренировки поцелуев, и, невзирая на то что подушка являлась весьма отдаленной копией мужчины, она училась обнимать ее ногами или запихивала под себя. Сара представляла, что, когда это произойдет на самом деле, скорее всего, оно будет похоже на россыпь сияющих звездочек, остающихся в небе после фейерверка. И земля у нее под ногами будет уже иной, и сама она, Сара, вдруг преобразится. Не так, конечно, чтобы это сразу бросилось в глаза – нет, но все же заметно. Знакомые будут останавливаться и озадаченно задавать вопросы типа «Ты решила сменить прическу?» или «Ты, никак, сбросила вес?».

Она чувствовала, как это приближается, будто сама судьба наступает ей на пятки. И она уверилась в этом, когда однажды после обеда отправилась с Марком в Санта-Монику, где наткнулась на цыганку, которая посмотрела в хрустальный шар, разложила перед собой карты и известила Сару о том, что вот-вот в жизни ее наступят перемены. Сара заплатила ей пятнадцать долларов и вышла из темной будки под яркое солнце, где ее ждал Марк.



– Ну, что она тебе наговорила? – спросил брат, когда под крики чаек они пошли вдоль пирса, в бетонные опоры которого с шумом ударяли волны. Ветер с океана приносил мельчайшие солоноватые брызги и запах попкорна.

– Она сказала, что скоро меня ждут перемены.

– Какие?

– Не знаю. За детали, наверное, нужно платить дополнительно. Видимо, чтобы не жалеть о потраченных пятнадцати долларах, мне придется самой побеспокоиться об этих переменах.

Но цыганке Сара поверила, ей казалось, что она знает, чего ей ждать. В ту ночь она еще прилежнее отдалась тренировкам, используя пальцы в качестве зонда и погружая их в себя на всю имевшуюся в ее распоряжении длину. Исследование проводилось с помощью двух пальцев, поскольку, как она вычислила, их толщина ближе всего соответствовала диаметру члена, хотя, и Сара была в этом уверена, последнему полагается быть все же чуточку длиннее. Единственной информацией, которую до сих пор никак не удавалось получить ни от Марка, ни от его друзей, являлись усредненные параметры. Послушать их всех, так выходило, будто у каждого эта штука достигает таких размеров, что ее приходится складывать – для того, чтобы застегнуть брюки. Сара отдавала себе отчет в том, что это явное преувеличение, и все же, все же – очень может быть, что два пальца – явная недооценка реального предмета.

Уже перед самым началом летних каникул Сара внезапно поняла, кто это будет. Натан. Ошибиться здесь невозможно. Оба они аутсайдеры, за годы учебы так и не ставшие в школе своими. Подруги недолюбливали Сару за то, что она предпочитала им общество ребят, а мальчишки-сверстники – за то, что она без всякого труда определяла, кто из них чего стоит. Уж слишком умной и ловкой она была, а еще плевать всегда хотела на то, что о ней подумают. Так что свой обед Сара, как правило, съедала в одиночестве, листая последний номер журнала для автомобилистов «На дорогах и треках» или зачитанный томик «Постороннего» Альбера Камю.

На уроках истории Натан вечно усаживался за ней, и затылком Сара постоянно чувствовала его взгляд, скользящий от макушки вниз, вдоль спины. Изящного сложения, с интересной бледностью, почти блондин – если бы волосы его почаще бывали на солнце. Он выглядел так, будто в то время, когда все ребята болтаются где-нибудь на улице, его родители заставляют сына отрабатывать гаммы на пианино. Походка у него была довольно странной, раскачивающейся – словно нога его ступала не на твердь земную, а на пружинный матрас.

Сара отдавала себе отчет в том, что оценивает его, примеряет к себе, – хотя и не совсем понимала, почему именно его. Не желая размышлять на эту тему, она решила пойти на поводу у провидения – и рванулась вперед. Придя на вечеринку, которую устроил кто-то из одноклассников, пользуясь отъездом родителей, Сара сразу увидела Натана. Он сидел на кушетке и прихлебывал пиво, вежливо отвернувшись от соседствовавшей с ним парочки, готовой растаять в объятиях друг друга. Тут-то Сара и вспомнила о пророчестве цыганки. Она пересекла комнату и опустилась на колени у самой кушетки.

– Привет, Натан. Можно я глотну из твоей банки?

– Давай.

Он передал ей банку с пивом и, чуть повернув голову, уставился на то, как Сара будет пить.

Она кивнула на обнимающуюся парочку.

– Им стоит подняться наверх, во всяком случае, если они не хотят оскандалиться прямо здесь, а?

– Пожалуй. – Он неуверенно рассмеялся.

– Или это нужно сделать нам.

– Нам?

Сара поднялась, протянула ему руку.

– Пойдем.

Пока они поднимались по лестнице, в комнате звучала «Сатисфэкшн»[2] в исполнении «Роллинг Стоунз», и Сара от всей души надеялась, что так оно и будет.

– А мне и в голову не приходило, что я тебе нравлюсь, – признался Натан, когда они закрылись в одной из гостевых спален.

Вся штука заключалась в том, что Сара вовсе не была в этом уверена. Решение подняться с ним наверх родилось только что – вспыхнуло в мозгу картинкой, и чей-то голос произнес: «Сделай это сегодня же вечером, с ним». Но, может быть, ей следовало бы испытывать другие, более острые чувства – волноваться или нервничать? Собственное спокойствие пугало ее. Ощущение вины уже положило на плечо Саре свою руку, холодные пальцы скользнули к горлу, и, чтобы вырваться из этих объятий, она потянула Натана на кровать и стала целовать его. Ответные его поцелуи оказались страстными и влажными, он напоминал соскучившегося по ласке щенка, шея сзади покрылась бисеринками пота. Сара провела ладонями по его плечам – они тоже были мокрыми. Мелькнула мысль: нужно успеть закончить все это до того, как один из них утонет, однако она понимала, что он ждет ее согласия.

Опустив руки, Сара потянула за ремень, начала расстегивать пуговицы на его джинсах. Пальцы Натана тоже пришли в движение: он задрал вверх ее юбочку, принялся стаскивать с нее трусики. Сара же, положив руки ему на бедра, спихивала с него штаны до тех пор, пока, по ее мнению, Натан не оказался достаточно раздетым. Затем правая рука ее скользнула глубже, нашла его член и обхватила его – по своим размерам он оказался больше, чем два ее пальца, которыми она тренировалась. По-видимому, ей будет больно. Но ведь кроме боли будет что-то еще?

– Что это ты делаешь? – спросил ее Натан, отпрянув в сторону.

Только сейчас до Сары дошло, что пальцы ее ощупывают, изучают каждый сантиметр его плоти.

– Ничего, – ответила она, притягивая его к себе. Не могла же она сказать, что занималась измерениями!

На какое-то мгновение она мысленно сделала шаг назад, готовя себя к той боли, что вот-вот, она знала, придет. Слушая прерывистое, резкое дыхание Натана, Сара думала о том, какая это несправедливость, что в самый первый раз девушка должна испытывать боль, а ее напарник – нет. Значит, скорее всего, Бог – тоже мужчина.

В то время, когда Саре приходилось стискивать зубы, дыхание Натана сделалось еще быстрее, с губ его срывалось «Боже! О Боже!», что было абсолютно понятно, поскольку Господь был явно на его стороне. Но его заклинания и боль, которую он ей причинял, Сара еще могла вытерпеть. Звук же, который он издал в тот момент, когда кончил, пронзил ее, как током – словно ножом провели по стеклу. Натан сделал выдох, тихий и печальный, какой вырвался бы у человека, увидевшего через окно искалеченную кошку.

– С тобой все в порядке? – спросил Натан, как она и ожидала, зная, что все парни обязательно об этом спрашивают после первого раза. Господь предначертал им терпеть боль, а парням так хочется услышать, что никакой боли и вовсе не было.

– Угу. А с тобой?

– Да, да! Это что-то невозможное!

Ступени лестницы вернули Сару в шум и хаос вечеринки. Ощущение вины вновь навалилось на плечи. Ей казалось, что ее тяжелая поступь сотрясает весь дом. Значит, она все-таки сделала это – вовлекла себя в такое, откуда не так-то просто выбраться.

С банкой пива в руке Сара вышла на воздух и направилась к бассейну. Ей не хватало драматизма ситуации; она ждала, что вложенные в пророчество гадалки пятнадцать долларов обернутся вдруг бурей чувств – изменившим всю ее жизнь очистительным дождем, цена которому – миллионы. Ну ладно, что-то и в самом деле случилось – она потеряла невинность, – но в этом ощущении Сара не находила ничего особенного. Зато Натан теперь наверняка считает, что она будет носить его бейсбольную шапочку, или свитер, или какой-нибудь символ, обозначавший их принадлежность друг другу.

В темноте она молча смотрела в черную воду бассейна. Странное дело: придя в возбуждение, он показался ей совершенно иным; внезапно ей захотелось, чтобы ничего этого не было. Неужели теперь всегда будет так? Сбрасывая одежду, принцы станут превращаться в лягушек? Значит, секс окажется делом более трудным… в отличие от ее представлений.

Возвратившись в гостиную, Сара заметила, что Натан не сводит с нее взгляда, а лицо у него такое, будто он сочиняет поэму. В конце концов она подошла к телефону, позвонила Марку и попросила его забрать ее.

– В зависимости от того, как на это смотреть, – сказала она брату, усевшись в его «мустанг» 64-го года с замененным двигателем, – либо цыганка все наврала, либо потеря невинности вовсе не такое уж великое событие в жизни, как я ожидала.

Марк посмотрел на нее. Салон машины освещался желтоватым светом уличных фонарей.

– Ты разочарована? Испытываешь злость? Что?

– Я просто чувствую себя… ужасно. Боюсь, что буду вынуждена обидеть его. Или уже сделала это, о чем сам он еще не догадывается.

Натан стал тан часто звонить ей, что Сара уже подумывала, не попросить ли родителей сменить номер их телефона. Говорил он в трубку с такими предыханиями, как будто разговор застал его в момент оргазма.

– Тебя просит Натан! – нараспев кричал через весь дом Марк.

– Меня нет!

– Поздно! Я сказал, что ты сейчас подойдешь!

– Сукин ты сын!

– Сара, следи за своим языком, – внезапно возникал в воздухе голос матери, обычный в тех случаях, когда дети позволяют себе малейшее отступление от литературных норм.

– Марк, он сведет меня с ума, – заявила Сара через неделю.

Они сидели на крыше, единственном месте, откуда акустические колебания воздуха, вызванные их беседой, не достигали чутких ушей матери. Стояла теплая летняя ночь. Ветер нес с собой запахи океана, в ясном звездном небе висела половина луны. Там, в немереных далях, куда-то шагал Орион.

– Ну так скажи, что тебе просто захотелось попробовать, что не стоит ему видеть в этом ничего иного, – предложил Марк.

– Типично мужская психология.

– Другой у меня нет.

– Ты и в самом деле так холоден со своими девушками? То есть ты ложишься с ними в постель, а потом говоришь, что это ровным счетом ничего не значит?

– Между нами?

– Абсолютно.

– Нет, но своим друзьям я говорю, что это именно так.

Сара расхохоталась.

– Это как зарубки на прикладе ружья?

– Нечто вроде. Да.

Так Сара смогла вписать еще один параграф в день ото дня уточняющийся справочник по практическому поведению мужчин. Секреты – и не только от девушек, но и от своих же приятелей – все должно работать на создание и сохранение имиджа. Все – во имя игры.

В тридцати пять лет Сара могла вспомнить всего несколько переживаний, которые и в самом деле ломали привычное течение ее жизни, хотя она постоянно ждала и искала их. Это было ее больным местом в отношениях с мужчинами – чрезмерные надежды. С каждым из них, во всяком случае, в самом начале, ей казалось, что пучины морские вот-вот расступятся перед ней, что горы сдвинутся со своих мест. Но повторялось одно и то же: ужин становился все менее волнующим и все более молчаливым; секс, начинавшийся с марафонских дистанций и всех мыслимых позиций, да еще стимулировавшийся маслом для массажа и нежными словами команд, начинал походить на безнадежную и скучную стометровку. Флакон с маслом пылился под кроватью, а сам сеанс стал настолько кратким, что никому из партнеров и в голову не приходило проявить хоть какую-то изобретательность.

В своем стремлении раскусить мужчин Сара преуспела – ни одному уже не удавалось подарить ей ощущение чистой, ничем не замутненной радости. Она никогда не опускалась до различных уловок, к которым обычно прибегают женщины. Да взять хотя бы Белинду, ее лучшую подругу, – та даже удовольствие получает от этих хитростей. Сара несколько раз пыталась предупредить ее, но Белинда вечно отмахивалась:

– Ты же ничего не понимаешь. Он совсем другой. Он по-настоящему искренен.

Само собой разумеется, что «он», кем бы ни был, вовсе не стремился к искренности. К ней, насколько Сара могла судить, не стремился никто из мужчин.

Последним увлечением Белинды стал продюсер из Голливуда, женатый на довольно-таки способной актрисе и, по-видимому, уже не живущий с нею. Он сообщил Белинде, что после нескольких попыток примирения и последовавших за ними неурядиц он уже вполне созрел для развода.

– Теперь я в этом просто уверен. В эмоциональном плане мы с ней давно уже не муж и жена. Фактически нам осталось только оформить бумаги, – заявил он Белинде, а та по телефону рассказала об этом Саре сразу же после первого свидания, которое закончилось всего лишь холодной пиццей у него дома.

– Ради Бога, – ответила ей Сара, – скажи, пусть приходит к тебе тогда, когда закончит с разводом. Иначе ты можешь сойти с ума в ожидании.

– Но он сказал, что хочет быть со мной по-настоящему честным. Все мне рассказал о своем браке, да и о предыдущем тоже. Это чтобы я ничему не удивлялась.

– Вот как? Держу пари, что его жена все-таки удивится, поскольку она пока еще не бывшая его жена. А что он вообще МОГ БЫ тебе сказать, Белинда? Только то, что, по его расчетам, поможет уложить тебя пару раз в постель.

В этом Сара оказалась на удивление прозорливой. Роман с продюсером свелся к нескольким вечерам, когда они занимались любовью; спать вместе они не спали, в ресторанах и кинотеатрах не появлялись, и звонил-то он ей только изредка. А последний раз из своей машины – чтобы поставить ее в известность о том, что «в плане эмоциональном» он «еще не готов порвать со своей женой». Поэтому встречаться с Белиндой больше не может.

Белинда явилась к ней вся в слезах, и Саре пришлось одновременно успокаивать подругу и заниматься ее образованием.

– Знаешь, почему он никогда не появлялся с тобой в городе? – спросила она, пока Белинда опустошала картонку с бумажными носовыми платками. – Да он просто боялся, что об этом пойдут сплетни и жена устроит ему разнос. Вот какое понятие о совести у этого ничтожества. Ему не хотелось, чтобы тебя видели рядом с ним.

С самой Сарой такого не случалось. Она сразу же понимала, что этот – лжец, и вариант «почему бы нам не поесть пиццы у меня дома» никогда бы не сработал. Не бывало у нее и таких приступов тоски, как у Белинды, – у той слезы брызгали из глаз всякий раз, как только из автомобильного приемника раздавалось что-нибудь вроде знаменитого хита «Мост над бурными водами». Для Сары проблема состояла в том, что и взлетов у нее тоже не было – обезопасив свое сердце от посягательств со стороны мужчин, она лишила последних возможности даже приблизиться к нему.

Фантазия ее не знала пределов. Лежа ночью в постели, Сара позволяла воображению довести себя до такого оргазма, который не мог бы вызвать ни один мужчина в реальной жизни. Безусловно, они присутствовали в ее ночных видениях, как, впрочем, и женщины, хотя в действительности Сару не очень увлекала мысль заняться любовью с существом во всем себе подобным. Но тем и прекрасны были фантазии, что в них не существовало никаких запретов или ограничений.

При желании там можно было сменить все: сцену, действующих лиц, декорации. Две женщины и мужчина вдруг превращались в двух мужчин и женщину – если так было интереснее. Но чаще это все-таки были две женщины и мужчина, и Сара могла представить себя кем угодно – хоть мужчиной. В ночном мире это было совершенно естественным: иметь член и чувствовать, как он все глубже проникает в женское тело, которое становится все более влажным, которое напрягает все свои мускулы, чтобы выжать из него все до капли. Однако тут же Сара могла стать женщиной – любой из двух, собственно говоря. Той, что лежала на спине, раскрыв свои ноги навстречу мужчине и свой рот – навстречу женщине, что сидела на ней верхом. Она знала вкус женщины – густой и сладкий, она стремилась к нему, ей не терпелось ощутить его кончиком языка. Она слышала, как женщина, сидящая на ней верхом, просит ее войти еще глубже, до конца, до самого конца.

Но в реальной жизни Сара даже мимоходом не возвращалась к этим видениям. С повседневностью у ее фантазий не было ничего общего.

Естественно, время от времени игра ее воображения несколько заземлялась. И тогда в ночных сценах присутствовали лишь двое – он и она. И тогда она уже не металась между телами наподобие некоего беспокойного духа, способного вселяться в кого угодно. Тогда ей хотелось быть самой собой. В таких мечтаниях Сара была более ненасытна, нежели в обычной, непридуманной жизни. Она слышала его голос, шепчущий о том, как он истомился по ней; она чувствовала, как ладони его ласкают ее груди, как губы его скользят вниз и зубами он начинает покусывать ее соски. И сама она в ответ начинала шептать, что любит, что не может никак насытиться им.

На самом же деле ни одному мужчине Сара не говорила еще, что любит его. Однажды ей показалось, что она полюбила, но это прошло. А занимаясь любовью, она редко шептала что-то, не имеющее отношения к гениталиям.

Удовлетворение, которого она достигала ночными фантазиями, было куда глубже и острее ее переживаний с мужчинами. Низкий стон плыл по комнате, и Сара осознавала, что это ее голос, равно как и ощущения и, иногда, слезы. Ей так хотелось, чтобы все повторилось на самом деле, ей хотелось заблудиться, потеряться в настоящем мужчине, из плоти и крови. К сожалению, это были лишь сны, лишь героям видений удавалось проделывать с ней такое. Только все они были безлики.

Возможно, что эта безликость и упрощала все дело. Ни имени, ни глаз, в которых можно утонуть, ни полуулыбки – загадочной или обольстительной, ни легкой грусти, напоминавшей бы о прежнем любовнике, – один секс, обжигающе-жаркий секс морозным зимним утром в номере парижской гостиницы. Или в летней полдень в Центральном парке. В мире ее воображения секс существовал в виде безымянных языков пламени, неизвестно откуда взявшегося и не оставляющего после себя ничего. И не было ничего опасного в том, чтобы этот огонь поглотил тебя.

И все же бывали иные мгновения. Сара никому не говорила об этом – ни Белинде, ни Марку. Грусть просачивалась по утрам сквозь оконные рамы с неясным, серым рассветом, и ни разу ей не удалось застать Сару спящей. Но и в эту минуту сны еще не уходили безвозвратно, их следы влажно поблескивали на внутренней поверхности ее бедер, прикрытые рукой, как бы не желавшей их отпускать. Сквозь тяжелые, но не сомкнутые веки грусть проникала в самое сердце. А оно, сердце, хорошо знало Сару, оно-то и облекало ее одиночество в такую четкую форму, оно-то и придавало ему тяжесть. Именно собственное сердце подсказывало, что никто, никто в реальной жизни не сумеет преодолеть высоченные стены, перебраться через ров, чтобы спасти ее из этого страшного замка и пустыми, холодными ночами согревать ее тело всеми возможными способами, думая о которых она сходит с ума. Да, вряд ли что-то в повседневных буднях сможет подействовать на нее с такой же остротой… вот что говорил этот мрачный гость, покидавший ее тут же, как только на небо поднималось солнце.

А может, и наоборот? Может, настоящий мир, в котором Сара жила, со всем его безразличием, с его предательствами и не уходил из ее комнаты?

Известие о том, что Сара стала художником по костюмам на киностудии, удивило всех, кто ее знал. Родители привыкли хвастать сыном-юристом, тот же факт, что она захотела одевать актеров, создавать их гардероб, смущал и отца, и мать.

– Они что, сами одеваться не в состоянии? – спрашивала мать.

– Дело вовсе не в этом, – объяснила ей Сара. – Ведь нельзя же позволить каждому следовать собственным представлениям о моде.

– Клэр, – добавлял отец, – да тебе радоваться нужно, что она не пошла в механики.

Попытки Сары объяснить Марку, почему она тан поступила, чуть было не вылились в покаяние. Сара едва не проговорилась.

– Иллюзии, фантазия – вот что мне больше всего нравится. Я помогаю людям создать вокруг себя мир вымысла.

Это было почти то же самое, что признание.

Белинда творила прически для актеров, занятых в первом Сарином фильме. Тогда-то они и подружились. Позже им пришлось бок о бок поработать еще в нескольких картинах, но даже и не будь этого, каждодневные и неоднократные телефонные звонки стали для них нормой. Про себя Сара решила, что если когда-нибудь она все же позволит кому-то заглянуть ей в душу, то это будет Белинда. Пока же ничего такого не намечалось. По-прежнему она жила скрытой от чужих глаз жизнью, играя в прятки с собственным воображением, не пуская в свой мир никого.

3

Белинда

Белинду преследовала мысль об изменчивости и неожиданности жизни. Как замечательно начался день! Вместе с Сарой они решили прогуляться по Монтана-авеню в Санта-Монике и прошли от начала до конца всю улицу, заглядывая почти в каждый магазин. Никаких особых покупок и не предполагалось, к тому же они обнаружили, что вряд ли смогли бы себе позволить хоть что-то, даже если бы и очень хотели, – однако вели себя так, будто распоряжались деньгами всего мира.

В каком-то антикварном магазинчике продавец попытался привлечь внимание Сары. Выглядел он довольно привлекательно – лет тридцати, мускулистый, стройный, высокий.

– Нет ли у вас желания пойти со мной сегодня вечером на баскетбольный матч? – спросил он. – Играют «Клипперсы», билеты у меня уже есть.

– Нет.

– О, извините. Вас, наверное, будет ждать приятель. Похоже, он побольше меня?

– Не знаю, – отозвалась беспечно Сара. – А вы и вправду большой?

Рассмеявшись, подруги направились к выходу, оставив смущенного мужчину в уверенности, что смеялись над ним.

Когда они подружились и стали часто бывать вместе, Белинде хотелось походить на Сару в ее общении с мужчинами: быть такой же уверенной в себе, находчивой, вовсе не похожей на легкую добычу. От нее как бы исходила некая энергия, предупреждавшая встречного: «Ты мне не нужен». И это срабатывало. Если бы только Белинда могла овладеть подобным даром. Однажды кто-то из мужчин сказал, что ее «легко искусить», – и тут же доказал свою правоту.

На разглядывание витрин у них ушел почти весь день, тан что, когда далеко за полдень подруги вернулись к Саре, ноги их ныли от усталости, сил не оставалось даже на смех, и Белинда в очередной раз поймала себя на том, как ей хотелось походить на Сару.

Сара давала ей ощущение счастья, как будто для этого она и была предназначена. С другой стороны, Белинда считала смех предметом бартерной сделки – он шел как бы в уплату за те времена, когда смеяться было не над чем. И времена эти стояли с ней где-то совсем рядом. Она могла веселиться с Сарой, хохотать во все горло и одновременно слышать по соседству грозные звуки боевых барабанов. До сих пор, проходя мимо кладбищ, Белинда задерживала дыхание. Она знала о них слишком много. Сара же на ее месте, наверное, остановилась бы и вошла за ограду – чтобы бросить взгляд на зелень и почитать надгробные надписи.


Поздним вечером они сидели в саду возле снимаемого Сарой дома. Кусты жасмина уже покрылись цветами и при свете луны напоминали сугробы снега. Ни малейшего ветерка, сладкий, дурманящий аромат абсолютно неподвижен. Белинда устроилась рядом с Сарой в дубовом шезлонге, который та купила несколько лет назад за бешеные деньги – так отчаянно ей хотелось хоть иногда расслабиться вечером на свежем воздухе. Белинда знала, что лунный свет делал ее лицо бледнее обычного, что ей недостаточно притока крови, как будто сердце уже устало гнать ее по сосудам. Она придвинулась к Саре и положила голову ей на колени; они уже так давно и хорошо знали друг друга, так что в этом не было ничего необычного. К тому же Белинда предполагала, что сейчас Сара думает о том же, что и она.

Сама Белинда в этот момент видела кровавую массу в эмалированном тазу, которой предназначено было стать ее ребенком, если бы она проносила его в себе еще семь месяцев и только потом исторгла бы – как, собственно, и должно было быть. Сара легонько коснулась лба Белинды своей ладонью, глаза ее поднялись к звездам, к зареву, которым город обмывал небо, не давая возможности точно подсчитать, сколько же их, этих звезд, там.

– Может быть, это и к лучшему, Белинда, – сказала Сара осторожно. – Не знаю, как ты себе представляешь жизнь матери-одиночки. Думала ты об этом?

– Думала. Честно говоря, я во всем была тан уверена, – тоненьким голоском ответила Белинда; голосок дрожал, как дрожали бы лепестки жасмина, если бы в воздухе было хоть какое-нибудь движение. Она почувствовала это за секунду до того, как все случилось, – почувствовала, как что-то уходит от нее, – вот и все. Минуту назад в ней была жизнь, а теперь она убегает из нее красным ручейком. Что-то похожее происходило сейчас у нее в голове.

Поддерживая ее и все то, что она собиралась делать, Сара вовсе не приходила в восторг при мысли, что Белинде придется воспитывать ребенка одной. Тем более, что отцом являлся тот самый продюсер, чей брак походил на эмоционально заряженную вращающуюся дверь, а романтический вечер сводился к холодной пицце и воспоминаниям о бывших женах. Еще тогда Сара категорически заявила, что ни за что не согласится работать в его картинах, как бы она ни нуждалась в деньгах. В общем, когда Белинда сказала, что беременна и что собирается сохранить ребенка, Сару хватило только на то, чтобы спросить: «Ты шутишь?» Хотя она отлично знала, что Белинда говорила серьезно.

Белинда прикрыла глаза: лунный свет казался ей серебряной монеткой, лежащей на ее веках. Как хорошо, думала она, что вечер выдался безветренный; в том, что воздух отказывается двигаться, есть нечто скорбно-торжественное.

А ведь планы у нее были такими простыми – может, слишком простыми, – но, зародившись во мраке бессонных ночей, они не выглядели неосуществимыми. Она могла бы брать ребенка с собой на работу, в зависимости от того, кто был бы занят в съемках, потому что вдвоем они были одним целым – она и ее ребенок. Трижды пыталась она связаться с человеком, решившим поставить точку на их взаимоотношениях телефонным звонком из машины, но он так и не ответил ей.

– Я пыталась сообщить ему, что собираюсь родить его ребенка, – сказала Белинда Саре, – а он так и не позвонил. Поэтому не думаю, что теперь у меня есть какие-то обязательства перед ним, ничто не заставляет даже пускать его к нам, как ты считаешь?

– Абсолютно никаких обязательств. А потом, можешь представить себе все это следующим образом: ты уберегла своего ребенка от жестокой неизбежности узнать когда-нибудь о том, что его отец – мразь.

– Ты говоришь «его», – заметила Белинда. – Может, это и вправду будет мальчик, с его глазами. По-моему, я влюбилась именно в его глаза.

– Господи, Белинда! Да этот человек, найдись у него дела поважнее, бросил бы собственную мать. Как жаль, что на нем не было солнечных очков, – может, ты и не заметила бы его.

Белинда испытала какое-то щемящее удовольствие при мысли о том, что до ее любовника дойдут слухи о собственном сыне, которого он в глаза не видел. О мальчике, которого мать учила любить океан, слушать пение птиц, произносить первые слова, а в минуты ненастий укачивала в колыбельке. О сыне, которого он мог бы знать, если бы только у него хватило мужества ответить на ее телефонный звонок.

Белинде нравилась справедливость этих мыслей… но теперь уже все это неважно.

Когда это случилось и содержимое таза пошло в клозет, Белинда и Сара какое-то время стояли неподвижно, не в силах спустить воду. Обе знали: после этого похороны свершатся. Унитаз наполнится чистой водой, а все остальное отойдет в пучины памяти.

В конце концов Сара положила руку на рычаг, скосила взгляд на Белинду, которая кивнула, прошептав «прощай», и все было кончено.

Белинда чуть повернула голову, так что щека ее теперь покоилась на бедре Сары, а в ухо беззвучно вливался лунный свет, представляясь ей бледным, едва слышимым шепотом. Белинда не рассказала Саре о том, как несколько дней назад она отправилась прогуляться на пляж и ей показалось, что машина обогнала его, бегущего вдоль дороги трусцой, отца ее ребенка, о чем он даже не подозревал. Дыхание у нее тогда перехватило, но она решила, что ошиблась. Насторожил ее цвет волос – у бегуна, похоже, меньше седины. Однако уже через мгновение, когда Белинда бросила взгляд в зеркало заднего вида, она потеряла всякую уверенность. Развернув машину, она проехала назад, и только тогда до нее дошло, что это был ОН. Как же так, она считала, будто любит этого человека, а на самом деле не помнила даже цвета его волос?

Сара переменила положение ног и посмотрела вниз, на Белинду. Сверху падали полосы лунного серебра – отделяя их друг от друга, соединяя их.

– В доме есть бутылка отличного бургундского. Думаю, нам следует открыть ее, – проговорила Сара, приподнимая голову подруги.

– Да, теперь уже у меня нет причины воздерживаться от спиртного.

Бутылка опустела наполовину, прежде чем они заговорили вновь. Белинда почувствовала, как вино влилось в ее кровь, согрело щеки.

– Поскольку настроение чуточку поднялось, – обратилась к ней Сара, – я позволю себе поинтересоваться относительно твоего выбора будущих любовников.

– Слушаю тебя.

– Тебе не кажется, что в следующий раз стоит попробовать остановиться на мужчине, занимающем более высокую ступеньку на эволюционной лестнице? Если смотреть правде в глаза… нет, метафора будет лучше… ведь кое-кто из твоих приятелей упирался в землю копытами.

Белинда никак не предполагала, что в этот вечер она еще может смеяться, но в следующее мгновение они с Сарой едва переводили дыхание от хохота. Где-то в глубине Белинды родилось и окрепло ощущение того, что другая душа, жившая в ней столь непродолжительное время, тоже радуется этому смеху.

4

Сара

В конце апреля разразился ливень. Два дня Сара наблюдала за тем, как лужицы на газоне превращаются в маленькие озера, задрав голову, смотрела на тучи, то сталкивающиеся в небе, то расходящиеся в стороны и вновь бросающиеся друг на друга. Шла настоящая небесная война. Наведя порядок в доме, она устроилась у огня и читала под убаюкивающий стук дождевых капель.

Утренний свет был скучным и серым. Она дополнила его электрическим и уселась у покрытого рябью водяных брызг окна – пить кофе. На работу она не ходила уже целый месяц. Это был один из тех периодов затишья, когда ни от кого не поступает никаких предложений. На собственном опыте она знала, как расслабляет такое безделье. День лениво тянется за днем, время принадлежит только ей одной, безраздельно, а дождь возводит еще одну стену вокруг мира, в котором она живет. Уютного, спокойного мира, освещенного мягким светом лампы, куда достигает перезвон капель и – иногда – отдаленный удар грома. Никто не нарушал ее одиночества, и Сара понимала, сколь опасным может стать подобное затворничество.

Когда тучи наконец ушли куда-то на восток, а природа вновь заискрилась под лучами солнца, она уже вполне созрела для того, чтобы совершить вылазку в жизнь, и с радостью приняла предложение Белинды отправиться на вечеринку.

– А почему ее устраивают в художественной галерее? – поинтересовалась Сара, усаживаясь на переднее сиденье принадлежавшего подруге жука-»фольксвагена»

– Не знаю. Наверное, собираются чем-то похвастаться, живописью или еще чем.

– Значит, вечеринка по поводу?

– Да, но для нас с тобой единственный повод – сама вечеринка. – Глядя в зеркало заднего вида, Белинда поправила волосы. На этой неделе они были платиновые и слегка кудрявились.

Будучи мастером прически, Белинда имела блестящую возможность экспериментировать на себе, так что нельзя было предсказать, кто явится к Саре – брюнетка, блондинка, рыжая или вообще какой-нибудь мутант, о существовании которого не подозревал и сам Господь.

Сара потянула вниз козырек бейсболки и посмотрела на свободно падающие на плечи концы своих каштановых волос. Она походила на Трусливого Льва[3] во всем, что относилось к парикмахерской, – стоило заговорить о прическе, как Сара приходила в ужас. Белинда давно уже махнула на нее рукой.

Когда они приехали, в галерее было тесно от собравшихся гостей. В динамиках негромко напевал что-то Род Стюарт.

– Ты кого-нибудь здесь знаешь? – поинтересовалась Сара, пока они прокладывали себе путь к бару.

– Пока еще не выяснила – высматриваю.

В очереди у стойки Сара узнала мужчину, стоявшего перед ней. Им оказался один из режиссеров, о фильмах которого в последнее время много спорили. Он пользовался репутацией вечного скандалиста с бухгалтериями и борца за свободу вероисповедания и был не менее знаменит, чем актеры, снимавшиеся в его фильмах.

– Ты знаешь, кто это? – прошептала Белинда.

– Да. Энтони Коул. Ну и что?

Развернувшись, мужчина улыбнулся Саре, как бы угадав, что стал предметом разговора.

– Он бесподобен, – сказала Белинда.

– Он ничего, – ответила Сара, зная, что Белинда гораздо ближе к истине.

Режиссер был представительным мужчиной, чьи темно-каштановые волосы казались достаточной длины для того, чтобы Сара почувствовала искушение взлохматить их. Твердая линия нижней челюсти как бы говорила окружающим: «Я такой честный – изберите же меня кем-нибудь», а очки в тонкой стальной оправе делали его похожим на интеллектуала, с одинаковой легкостью читающего лекции по истории литературы в Гарварде, возглавляющего жюри на международном кинофестивале или командующего актерами на съемочной площадке.

Одним бокалом вина позже Белинда с головой ушла в беседу с какими-то своими приятелями, а к Саре неслышной походкой подошел сзади Энтони Коул. Она почувствовала его близость еще до того, как он успел произнести хотя бы слово, и повернулась к нему на долю секунды раньше, чем следовало бы.

– Привет! Меня зовут Энтони Коул. Она пожала протянутую руку.

– Сара Нортон. Рада познакомиться с вами.

– Еще один бокал вина?

– Да, пожалуйста.

Направляясь к бару, Сара думала о том, какую часть самоконтроля она принесет в жертву после второй порции спиртного. В игры играют даже мужчины с квадратными челюстями. Она сразу отметила в нем одну черту: внимательные глаза Энтони замечали все, однако выражение их было таково, будто увиденное для него ровным счетом ничего не значило. Почти так же он смотрел и на нее – как бы делая шаг назад, как бы откидывая голову, оценивая, взвешивая. Так, наверное, оценивают картину – подойдет ли она к моей гостиной? Впишется ли в интерьер?

– Значит, вы пришли со своей подругой? – спросил он, когда, взяв со стойки бокалы, они вновь вернулись в толпу гостей.

– Угу.

Глаза ее сузились, спрашивая, давно ли он следит за ней.

– Я заметил вас обеих, как только вы вошли, – ответил Энтони на этот невысказанный вопрос.

Затем он поинтересовался ее работой, стал рассказывать о своем новом фильме, о съемках. Тема, можно сказать, профессиональная для обоих, однако Сару не оставляло ощущение, что на самом деле они говорят о чем-то совершенно ином. Время для нее остановилось, она понятия не имела, сколько они уже стоят вот так и есть ли вокруг кто-то. Пришлось напрячь волю и вернуться на землю.

– А вы, похоже, здесь один, – сказала Сара после долгой паузы. – На снимках вы всегда в паре.

– Пары как таковой в общем-то нет. Так, дань светским условностям. Я предпочитаю проводить свободное время в одиночестве. Так же, как и вы, а?

– Откуда вам это известно? – Сара почувствовала, что он, видимо, знает о ней больше, чем она предполагала. Под его взглядом Сара ощущала себя абсолютно раздетой, стоящей на сцене, а во всем зале единственный зритель – он, и его глаза неотступно следуют за ней, открывая самые потаенные уголки.

– Готов держать пари, что вы наслаждались этими ненастными днями, – продолжал Энтони. – Какой прекрасный предлог остаться наедине с самим собой.

– Господи, откуда вам все это известно? И откуда взялись вы сами – из моей головы?

Он чуть наклонился, губы его оказались рядом с ее ухом.

– Точнее – из ваших фантазий.

Вино начало оказывать свое действие. Сара отступила на шаг, не в силах отвести глаза от его лица.

– Вы меня пугаете, – негромко проговорила она. Энтони положил ей руну на плечо и легонько сжал так, что Сара ощутила биение пульса, – только она не могла понять чьего: ее собственного или его.

– Пугаться тут нечего, – сказал он. – Иногда люди просто приходят друг к другу, временами они просто соединяются.

– Я хочу еще выпить.

Возможно, алкоголь поможет ей отъединиться, поскольку скорость их сближения вызывала в Саре страх.

Три бокала вина с лихвой перекрывали то, что она привыкла считать своей нормой. Сара моментально почувствовала, как в мозгу у нее застучали тысячи крошечных звонких молоточков.

Она потратила годы на то, чтобы постичь механизм мужских игр, но рядом с Энтони Сара самой себе показалась дочерью волчьей стаи, внезапно перенесенной из лесной чащи в кипение человеческой цивилизации. На нее натянули черное мини-платьице и отправили на чужое празднество. А ведь Марк предупреждал: проблема с играми заключается в том, что с течением времени, каким бы умелым игроком человек ни считал себя, он непременно столкнется с тем, чье мастерство окажется выше. Или с тем, кто знает еще и другие игры. Или играет по новым правилам. Или вообще не признает никаких правил, играя как ему вздумается. И человек обнаруживает, что затерялся в джунглях, и ему приходится опускаться на четвереньки, чтобы рассмотреть дорожку из хлебных крошек, по которой можно спастись.

Подошедший откуда-то сбоку мужчина заговорил с Энтони, и Сара попыталась было отодвинуться, скрыться, однако ладонь, лежавшая на ее плече, так и не разжалась. Потеряв возможность управлять своим телом, Сара задала работу голове. Она попробовала посмотреть на Энтони, как на человека совершенно незнакомого, стоящего не рядом с нею, а в противоположном конце галереи. Но с расстоянием у нее ничего не вышло – дистанция не укладывалась. От него исходила какая-то загадочная энергия, она как бы обволакивала Сару, опутывала ее прочными шелковыми нитями, лишая суставы подвижности. Бессознательным движением пальцами правой руки она сжала кисть левой – предчувствуя, по-видимому, что ждет ее в будущем. В глубине ее существа что-то менялось. Так разбегаются друг от друга континенты, освобождая место для нового океана… никогда в жизни Сара не испытывала еще такого страха.

До полуночи оставалось совсем немного, когда краем глаза она заметила Белинду.

– Похоже, моя подруга собирается уходить, – сказала Сара Энтони.

– А вы не позволите мне подвезти вас до дома?

– Право, я не знаю, – она решила поддразнить его, – а что у вас за машина?

– «Мерседес 280Е» – классическая модель. Он вас устроит? – Энтони улыбнулся.

– Да. Пожалуй, это будет получше, чем «жук».

Чуть позже, когда они уже катили по бульвару в сторону океана, туда, где был маленький домик Сары, надеявшейся, что их не ждет там чудовищный беспорядок, она сказала:

– Я знала, что у вас такая машина. У меня есть игра – по внешнему виду человека я пытаюсь угадать марку его машины. И почти не ошибаюсь. Хотела бы я сама сесть за руль автомобиля, для которого создана…

– А вы на чем ездите? – поинтересовался Энтони, приглушив льющуюся из стереоколонок музыку и подняв почти доверху стекло, так что осталась совсем небольшая щель. В воздухе по-прежнему пахло дождем.

– У меня «вольво». Но я бы предпочла джип с приводом на все четыре колеса. Черный, с широкими шинами. Вот что мне нужно – машина-самец, воплощение символа мужской доблести.

Хохот Энтони напомнил ей раскат грома – он рождался у него где-то в груди, в нем звучало искреннее чувство. Его смех ей понравился.

О Боже, думала Сара, вся моя защита ни к черту не годится. Хотя, возможно, здесь и нет никакой игры. Доверься инстинктам, велела она себе. Так ведь все говорят. Или только психи и экстрасенсы? Из тех, что, глядя на экран телевизора, превращаются в тибетских монахов четырнадцатого века, изучивших английский в ходе своих путешествий во времени?


Входная дверь не открывалась. Вот уже две недели, как в ней что-то заклинило, а после ливневых дождей стало еще хуже. То ли фундамент просел, то ли дерево разбухло от влаги – сказались некие загадочные строительные огрехи, выяснение причин и ликвидацию которых Сара бессознательно откладывала на потом.

– Черт.

Она налегла на дверь телом, подергала ручку – обычно этого хватало. Но после выпитого вина этих усилий оказывалось явно недостаточно.

Энтони стоял позади, она слышала его дыхание.

– Ну-ка.

Он нажал на ручку и повернул ключ – дверь распахнулась. Удерживая равновесие, Энтони чуть наклонился вперед и поцеловал ее в шею. Очутившись в доме, они повернулись друг к другу, губы их встретились. В полной темноте Сара протянула руку, чтобы повернуть выключатель, и неловким движением столкнула с полочки керамического зайца. Она была уверена, что именно зайца и что, скорее всего, от него осталась лишь горстка черепков.

– Что это было? – спросил Энтони, разочарованный прервавшимся поцелуем.

– Ничего. Я хотела включить свет и… а, чепуха, что-то из моей коллекции керамических зверюшек.

– Зачем тебе вдруг понадобился свет? – послышался из темноты мягкий, чуть хриплый голос Энтони. Голос, полный опасности, которую слышит любая часть тела за исключением уха.

– Мне кажется, мы недостаточно хорошо друг друга знаем для того, чтобы заниматься этим в полной тьме, – проговорила Сара.

– А по-моему, вполне. – Он вновь привлек ее к себе.

– Подожди. Минутку. – Ей удалось освободиться из его рук, спастись от его рта, от голоса, кравшегося по ее ногам все выше.

Сара пересекла гостиную и зажгла лампу – самую маломощную в доме. Но перед этим она успела обернуться, и на какую-то долю секунды Энтони показался ей тенью, призраком.

– Нам нужно поговорить, – сказала она, когда на пол упал блеклый круг света. – Прошу. – Жест рукой в сторону кушетки. – Без предварительной беседы нам не обойтись. Ты понимаешь и сам: презервативы, анализ на СПИД, половые связи, номер медицинской страховки, ближайшие родственники и так далее.

– Пожалуй, это можно ускорить.

Энтони вытащил из бумажника пластиковый прямоугольник. Протянув его Саре, откинулся на подушки.

– Что это?

Она поднесла карточку поближе к глазам и вдруг зашлась смехом. Прямоугольничек оказался сертификатом, удостоверяющим, что Энтони Коул прошел тест на СПИД. Реакция – отрицательная.

– Неужели теперь выдают и такие? Вроде водительских прав для занятий любовью? Предъявитель сего может обходиться без кондома, но обязан носить контактные линзы?

– Я получил ее в очень авторитетном учреждении, – защищаясь, пояснил Энтони.

– Здесь у меня нет и тени сомнений. Я… Я просто не знала, что есть и такие удостоверения. По-моему, это… ну, смешно, что ли.

Правая рука Энтони легла ей на шею сзади. На этот раз рот стал уже более требовательным. Дыхание их перемешивалось.

– Где твоя спальня?

– У тебя за спиной – по коридору.

Сара подняла на него взгляд. Глаза Энтони светились тайной, она звала, влекла за собой, и, поддавшись зову, по темному коридору Сара направилась в спальню.

– Зажги свечу, – сказал Энтони, и она подчинилась, даже не удивившись тому, откуда ему было знать о свече и спичках на столике.

Колеблющееся пламя чуть разбавило царившую в комнате темноту. Сара потянула через голову платье, черный бюстгальтер порхнул в угол, по бедрам скользнули руки Энтони. Никакой одежды на теле не осталось. От ощущения прохлады Сара повела плечами. Видимо, где-то открыто окно.

– Раздень меня, – приказал он.

Неотрывно глядя на его лицо, она выполнила команду.

Она не смогла бы вспомнить, в какой момент они очутились в постели. Просто они уже были там, тяжесть его тела вдавливала ее в простыни, ее губы впились в его плечо. Глаза ее замерли на зеркальной дверце шкафа, ловя каждое движение их тел. Вот он скользнул в нее, вот она обвила его ногами. Через несколько мгновений она почувствовала, что простыни под ее спиной стали мокрыми от пота. Он так глубоко вошел в ее лоно, что она испытала острое чувство боли, вызванной неосознанным сопротивлением тела, боли от страха перед тем, что было на оборотной ее стороне.

– Откройся мне, – прошептал он, глядя на Сару сверху вниз, и в глазах его висела все та же тайна. – Впусти меня.

И вновь она поддалась ему – внезапно этот барьер боли, которым она привыкла защищать себя от попыток мужчин проникнуть в самую ее суть, этот барьер остался позади. А оборотная сторона боли оказалась совсем не страшной – только мягкое содрогание и рвущийся к Энтони стон. Свеча догорела, откуда-то доносилось пение соловья и шум несущихся в ночь автомобилей.

– Тебе нравится, что он так глубоко? – спросил Энтони, нежно удерживая голову Сары в своих ладонях. – На такую глубину в тебя еще никто не забирался, а?

– Никто.

Она не узнала собственный голос, звонкий и совсем молодой, принадлежавший какой-то девочке, с которой она уже давно не виделась.

Ладони Энтони сжались.

– Пока я буду там, внутри, смотри только на меня.

И она смотрела, стараясь даже не мигать. Неожиданно что-то неуловимо изменилось. Глаза, которые она видела над собой, стали вдруг ничьими. Энтони исчез, покинул ее; она ощущала его на себе и в себе – но только тело, сам же Энтони был уже где-то далеко-далеко.

Она уткнулась носом ему в шею. Ее бил озноб, она чувствовала растерянность и была вся мокрая от пота; ноги все еще не хотели расслабиться, хотя она и сама не знала, кого пытается ими удержать.

Так прошло несколько минут.

– Выйду на улицу ненадолго – освежиться, – проговорил Энтони.

Звук его шагов отдавался странным эхом в доме, привыкшем к походке Сары. Она услышала, как открылась кухонная дверь, и поняла, что Энтони уже в саду. Однако с таким же успехом он мог быть и в другом городе, подумала она. Сара повернулась на бок – так, чтобы видеть в зеркале отражение своего тела, положила руку между ног и погрузила пальцы в его семя. Затем поднесла руку ко рту, абсолютно неуверенная в том, будет ли завтра помнить его вкус.

Когда она вышла из дома, Энтони стоял чуть в стороне, под деревьями; в прорезях листвы можно было видеть звезды; фигура его едва освещалась льющимся через ограду светом далеких уличных фонарей. Почувствовав, что этот смутный свет и ночная прохлада лишь подчеркивают ее наготу, Сара направилась к нему.

В этот момент до сознания ее дошло, что вновь все изменилось. Они уже не были здесь одни. Вокруг десятки духов свисали с ветвей, выглядывали из-за ограды, пытались проскользнуть между их телами, когда Сара обвила его руками. Ладони Энтони легли ей на бедра, но духи крепко держали его за запястья. Сара слышала их шепот, только никак не могла разобрать слов. То, о чем они говорили, не имело ни малейшего отношения к ней. Это были его духи – они пришли в ее спальню за ним.

– Хочешь уйти? – прошептала Сара ему в шею; от тел их поднимался терпкий запах любви.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что ты уже сделал это.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видела, как ты уходил. Ты был рядом, внутри меня, ты смотрел на меня, а потом получилось так, будто ты вдруг развернулся и бросился от меня со всех ног. Будто тобой овладело нечто иное, не имеющее со мной ничего общего. Тело твое оставалось со мной, а тебя – не было.

Он прижал ее к себе, и Сара почувствовала, что духи неохотно удаляются.

– Я рядом. И не хочу никуда уходить.

И все же ей было страшно заглянуть в его глаза – узнать, действительно ли он вернулся.

Ночью, когда они уже спали, ей казалось, что она растворяется в нем, вдыхает его в себя. Наполненная этим ощущением, она раскрыла глаза. Постель рядом была пуста. Но тут же послышались его шаги.

– Во сне я видела тебя совсем близко, – проговорила Сара неясным, сонным голосом, – а когда проснулась, тебя уже не было. Но ты вернулся.

– Я ходил в туалет, – прошептал он, ложась в постель, вжимаясь, вдавливая себя в Сару.

– Как тебе удалось проникнуть в мои видения? Ладонью Энтони убрал с ее лица прядь волос – завесу сна.

– Ты мне веришь, Сара?

– Да. – Она даже не заметила, как это слетело с ее губ.

– Доверяешь ли ты мне настолько, чтобы делать вещи, которых ты никогда в жизни не делала?

– Да.

Навалившийся на нее сон заглушил собою звуки его голоса.

Утром, стоя на пороге и глядя, как удаляется его машина, Сара думала: «Наверное, так это и бывает. Встречаешь человека, которого знала, кажется, всю жизнь. И единственное, что можешь сказать ему, это «да».

– Ты, похоже, совсем лишилась своего трахнутого ума, – сказала Белинда, когда Сара позвонила ей, устроив рядом с телефоном чашку кофе и две таблетки аспирина. – Ты только вчера с ним познакомилась. Я не хочу сказать, что тебе не стоило с ним спать, но как можно было ничем не пользоваться?

– С этим все в порядке, не беспокойся. Он показал мне такую карточку, медицинский сертификат, подтверждающий, что он прошел там все анализы и полностью здоров. К тому же, мы не просто трахались. А для меня это что-то да значит.

– И презерватив принизил бы эту значимость? Что это ты там болтала о сертификате?

– Это такая карточка. Ее носят в бумажнике, ну, он, по крайней мере, носит, – пояснила Сара. – Мне кажется, такую штуку не подделаешь.

– Наверное, нет, видимо, на черном рынке спрос на них пока еще невелик. Другое дело через пару лет, – не без сарказма заметила Белинда.

– Я верю своей интуиции, Белинда, о'кей? Все было так, как и должно было быть.

– А ты не помнишь, что однажды сказала мне по этому поводу? Ты сказала, что в таких случаях остается широкое поле для ошибок.


Двумя неделями позже Энтони заехал за ней на лимузине, чтобы поужинать где-нибудь вместе.

– Я подумал, что твой стиль требует несколько иной машины.

– А мне показалось, что твой «мерседес» в ремонте, – сдержанно ответила Сара, но при этом было заметно, что лимузин произвел на нее впечатление.

Ужинать они решили в Беверли-Хиллз, и Сара позаимствовала у Белинды платье – черное, до колена творение Бетси Джонсон, которое так облегало фигуру, что надеть под него хоть какое-то белье не представлялось возможным.

Нажав на кнопку, Энтони поднял стекло, отделявшее их от водителя, задернул шторки.

– Иди ко мне.

Коленями она уперлась в его бедра. Умные у меня ноги, подумала Сара, они знают, как удержать его рядом. Ее руки спутали, сбили его прическу, ее рот не давал ему возможности говорить. Наконец он откинулся на спинку сиденья.

– Возьми меня, Сара.

Она расстегнула его брюки, зная, что член его уже напряжен. И все же он стал еще тверже, когда она коснулась его пальцами.

– Мне очень нравится, что он у тебя такой быстрый, – прошептала Сара, устраиваясь у Энтони на коленях и впуская его в себя.

Она могла бы пойти до конца и увлечь его за собой – с легкостью – такое бывает, когда уже нет сил ждать. Однако сейчас ей как раз хотелось подождать. Она приподнялась и освободила его.

– Сара…

– Тсс. Я не желаю, чтобы ты тут и кончил. Ты сделаешь это, когда я скажу. Позволь мне подразнить тебя сегодня вечером, ладно? Дай мне поиграть. Пожалуйста, потерпи, а?

Энтони молчал; с приоткрытым ртом он наблюдал за тем, как Сара садится рядом, застегивая ему брюки. Ей показалось, она ощущает его дрожь.

Проходя по залу ресторана, она знала, что лицо ее пылает, она чувствовала себя как в лихорадке, и ей хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Но продолжалось это лишь до того, как принесли заказанную еду, и выражение лица Энтони изменилось. Став вдруг серьезным, опершись на локти, он чуть подался вперед и долгим взглядом принялся изучать ее лицо. Таким долгим, что она почувствовала себя неуютно.

– Хочу быть честным с тобой, Сара. Лихорадка тут же прекратилась, в горле похолодело.

– То есть до сих пор ты им не был?

В его тоне звучало нечто тревожное – как предупреждение о надвигающейся буре или посторонний шум в двигателе легкого самолета.

– Не думаю, что был с тобою нечестным, я просто не говорил тебе всего, Сара. Та женщина, с которой я был когда-то связан, – в плане чувств для меня все закончилось, но мы до сих пор видимся с нею.

– И спите?

– Да. КОГДА-НИБУДЬ и это закончится, но пока…

– А тебе не кажется, что гораздо честнее было бы рассказать мне об этом сразу же? До того, как мы легли в постель?

– Сара, не дави на свои права. Ты легла со мной в постель в тот же вечер, что мы встретились. Не мог же я тут же рассказать тебе всю свою жизнь.

– А, поняла. Правда приходит позже, после – чего? Двух встреч? Двух недель? Знаешь, мужчины вроде тебя должны носить на цепочке опознавательные знаки, что-нибудь типа «Я дерьмо. Не верь мне. Я просто хочу потрахаться». Вот это будет честно, да и для кармы твоей безопаснее.

Лицо Энтони смягчилось, и это сделало Сару более подозрительной.

– Мне не просто хочется потрахаться. Я хочу быть с тобой, Сара. И не собираюсь ничего скрывать.

Глаза его говорили еще больше. Они вбирали в себя ее злость, согревали, приносили облегчение. На мгновение она задумалась – а не испытывает ли он ее, выдумав такую историю, которая выведет ее из себя, а он будет сидеть и наблюдать со стороны? Но слишком диким ей это представлялось для того, чтобы поверить, – или слишком пугающим.

Сара отвела взгляд и сделала выдох, такой энергичный, что едва не задула свечу.

– Я верила тебе, – произнесла она скучным, беспощадным голосом. – Я верила, что, если мне захочется узнать о тебе что-нибудь, ты расскажешь мне об этом еще до того, как мы станем раздеваться. А подобные вещи неизбежно попадают в разряд тех, что я должна знать. Сукин ты сын. Может, у тебя еще что есть? Несколько жен, разбросанных по стране? Дюжина детей?

Склонившись над столом, Энтони положил свою руку поверх ее.

– Сара, остановись, в тебе говорит злость.

Вновь ее пронзило ощущение того, что вот-вот будет подведена черта, за которой она и получит то, что ей причитается.

– Злость? Нет, это еще не настоящая злость. Это младенческая злость. А я могу дойти до докторской степени.

Но уверенность оставила ее. В вечер их встречи она позволила себе пренебречь первым правилом любой игры: не допускать мысли, что твой противник – не игрок. Сделав глубокий вдох, Сара заставила себя перешагнуть через собственный гнев.

– Ну хорошо, – ровным голосом сказала она. – Вот что я могу предложить, располагая теперь полной информацией. Мы будем встречаться, будем заниматься любовью – но через предохранитель, поскольку я тебе больше не верю. И если в твоей конюшне появится новая кобыла, то тебе, наверное, следует поставить меня об этом в известность.

Лжец! – кричал ее мозг.

– Значит, мы заключаем нечто вроде соглашения? Довольно прозаично, не правда ли?

– Неужели? А тебе казалось, что заключать соглашения – это монополия мужчин?

Идя от ресторана к лимузину на стоянке, Сара больше всего хотела бы уехать домой в собственном автомобиле. Говоря точнее, в автомобиле своей мечты: привод на четыре колеса, огромные шины. Вот она забирается внутрь, включает зажигание и гонит отсюда прочь в машине, которая своим видом говорит: «Не пытайся меня трахнуть. Я – хозяин дороги».

А может, никакой особой разницы и не будет. Сара испытывала какое-то сосущее чувство, предупреждавшее ее: по какой дороге ты ни поедешь, она все равно приведет тебя к Энтони. Перед глазами ее вилась бесконечная темная лента шоссе, украшенная белыми полосами, и вела она в одном-единственном направлении – к нему. Вновь она будет вжиматься в него, вновь слышать его дыхание, вновь говорить «да», отвечая на вопрос, верит ли ему.

5

Сара

Она даже не позволила ему проводить себя до двери. Ступив в удобную зону злости, она знала, как играть. Пожелав доброй ночи, она выбралась из лимузина и громко хлопнула дверцей. Но за секунду до этого скользнула взглядом по лицу Энтони – он восхищался ее яростью. Этим он и удерживал ее при себе – удивлением, которое обезоруживало, питало ее интерес и заставляло возвращаться.

Почти целый час Сара расхаживала по темной гостиной, пытаясь выбросить его из головы. Ей хотелось очутиться где-нибудь в таком месте, где бы она не могла вспомнить черты его лица, не услышала бы его голоса. Подобное она проделывала много раз со многими мужчинами и сейчас удивлялась: почему вдруг это стало так трудно? Для себя она выработала даже простую формулу: мысленно отправляла мужчину по долгой-долгой дороге, уходившей в холмы, в соседнее графство, так что уже через несколько минут можно было без опасности спросить себя: «какого цвета его глаза?» или «как это он так улыбался?». И затем, убедившись в том, что и вправду ничего не помнит, Сара понимала, что обретала свободу. Но сейчас она забыла саму формулу, и, куда бы она ни поворачивалась, он повсюду оказывался впереди. И ее ЗАДЕВАЛА мысль о том, что часть своего времени он может проводить с кем-то еще. Она представила, как от него пахнет другой женщиной, как в нем появляется нечто, чего раньше не было. И она не знала, сможет ли это вынести.


В третий раз за ночь Сара проснулась и посмотрела на будильник. Стрелки показывали четыре тринадцать. Дело было не в том, что она боялась пропустить восход солнца, нет, просто сон нес с собой мучительные, какие-то рваные видения. Самих снов она не помнила, но оставалось нервное, взвинченное ощущение, оно подчиняло ее себе, проникая, казалось, в каждую клеточку тела.

Она закрыла глаза, рассчитывая по крайней мере еще на один час сна, каким бы беспокойным он ни оказался. Через пару часов ночь кончилась, серый утренний свет кистью мазнул ее по глазам. Сара уселась в постели, протянула руку к телефону. Уже набрав половину цифр его номера, она спросила себя, что это она делает, не прекращая нажимать кнопки.

– Да? – Голос звучал сонно, но еще до того, как произнести «это я», Сара поняла, что он уже знает.

– Привет, Сара.

Она старалась вслушаться в его интонации, найти в них какие-нибудь сигналы. Но уж слишком заспанным был его голос, она же, как назло, чувствовала себя недостаточно бодрой для того, чтобы хоть о чем-то судить.

– Можно мне зайти к тебе ненадолго? – спросила она. – Тебе нет нужды вставать. Только дверь открой.

– Давай.

В этом слове она тоже не услышала ничего, кроме самого слова. Ни воодушевления, ни предупреждения.

Дом, в котором жил Энтони, стоял еще ближе к океану, чем ее. Воздух здесь был еще более соленым, более влажным – он делал влажным все, с чем соприкасался. Детям запрещают оставлять свои велосипеды под открытым небом – они моментально ржавеют, выходят из строя и начинают фальшивить рояли, и невозможно до блеска надраить машину. Похоже, надвигалось новое ненастье: Калифорния решила, что еще не готова к весне, ей еще не надоели зимние игры.

Подойдя к входной двери, Сара заметила на коньке крыши голубя, внимательным зрачком уставившегося на гостью.

– Знаю, – прошептала она немигающему птичьему взгляду. – Я совсем сошла с ума.

На цыпочках она прокралась в дом и стала осматриваться там с куда большим интересом, чем в тот первый раз, когда Энтони привел ее к себе. В беззвучной неподвижности утра у нее была возможность увидеть его жилище как единое целое. Дом был чисто мужским – повсюду индейские коврики и предметы быта ковбоев, кожаные кушетки и сработанные из толстых досок столы.

Здесь никто не собирался просить прощения за приручение Запада, за добытые там трофеи. В доме пахло тан, будто за ночь до этого здесь был пожар. Почему-то Саре подумалось, что в то время, пока она мерила шагами свою гостиную, он сидел на приступке у камина со стаканом виски в руке. Неслышным шагом она поднялась по лестнице в его спальню. Энтони лежал на спине, глядя на нее из-под полуприкрытых век.

– Разденься, – сказал он и стал смотреть, как она вылезает из джинсов и легкого свитера.

Под его взглядом Сара почувствовала, что по коже ее бегут мурашки, соски твердеют, до ее сознания уже не доходило, что в комнате потемнело, что через тонкий потолок слышится барабанный перестук дождя. Где-то далеко-далеко в небе прозвучало отдаленное эхо грома, но в эту минуту Сара вновь оказалась наглухо запертой в мире, бравшем начало и кончавшемся в поле его зрения.

Она скользнула под одеяло, сразу же ощутив тепло его кожи. Спокойное ночное тепло рядом с дерганым утренним ознобом.

– Почему я никуда не могу скрыться от тебя? – спросила она. – Ты – повсюду. Мак будто ты следишь за мной даже тогда, когда тебя рядом нет.

– А тебе хочется скрыться, уйти от меня? – Энтони положил ее руку себе на грудь, медленно повел ее вниз, через живот, туда, где плоть его уже окончательно проснулась.

– Да. – Пальцы Сары сомкнулись вокруг его плоти. – Нет… Не знаю. Ты ведь по-прежнему видишься с той, другой. Вот что должно мне помочь уйти.

– Я никогда не рву своих отношений одним жестом. И не это тебя смущает, не это злит. Ты возвела вокруг себя замечательную клетку – но знаешь, что не смогла меня ею одурачить, Внутри – загнанная в угол одиночеством личность, пытающаяся убедить себя в том, что жизнь у нее – лучше не надо. Вот что тебя пугает, Сара, – то, что я вижу тебя насквозь.

Она почувствовала, как начинают дрожать губы, как слезы подступают к глазам; голова ее упала ему на грудь.

– Будь ты проклят. Я не плачу на глазах у других. Я просто не умею этого. Как тебе удалось довести меня до такого? Как у тебя получается, что с тобой я превращаюсь в плаксу?

Кулачком Сара ударила его по плечу, но Энтони даже не попытался уклониться.

– Не понимаешь, да? – спросил он. – Но вот-вот начнешь. Мне не нужно даже заставлять тебя что-либо делать. Идя по жизни, ты повернула за угол, а там стоял я, и язык, на котором ты говорила, в этой ситуации не сработал. Ты оказалась в другой стране, где иной климат, где незнакомый ландшафт, так что остается лишь одно – сдаться.

– Но сам-то ты не сдаешься – ты командуешь мной.

– Вот этого-то ты и не понимаешь. Это то же самое. Я сдаюсь, я уступаю тебе, я становлюсь на колени и делаю все, что ты захочешь.

Он выбрался из-под Сары, оставив ее лежать на постели, поднялся и устроил ее тан, что теперь она сидела, опираясь спиной на подушки и опустив ноги на пол. Затем Энтони опустился перед ней на колени, раздвинул ей бедра и, прежде чем нырнуть головой в ее бездну, поднял глаза. Ослепленная на мгновение их блеском, она опустила веки. Язык Энтони начал свою игру – он дразнил, выводя на ее коже узоры, неспешно проникая все глубже. Дыхание Сары сделалось прерывистым, она начала заваливаться назад, но рука Энтони удержала ее в прежнем положении. Он поднял голову, и она увидела, какими влажными стали его губы. Это была ее влага, выдававшая то, как страстно она хотела его.

– Не ложись. Держись прямо и смотри, – приказал он.

И вновь его язык оказался внутри нее, пальцы его забегали по ее телу, и вновь Сара тяжело задышала, сжимая ладонями его голову.

Через какое-то время глаза ее уже не могли больше оставаться открытыми. Для того, чтобы дать ощущениям и чувствам друг друга переплестись как можно теснее, требовалась темнота. Темнота, в которой разгоравшийся внутри нее огонь сделается еще ярче, еще горячее. В том единственном участке мозга, который сохранял способность функционировать, жило осознание того, что теперь уже ничто в ней не сможет остаться таким, каким было до этого. Сара очутилась в джунглях, откуда не было дороги назад.

Энтони убрал из-за ее спины подушки и толкнул Сару; позвоночник ее коснулся прохладных простыней. Он накрыл ее своим телом, и Сара раздвинула ноги, ожидая, что он войдет в нее, однако этого не последовало. Лежа на ней, он чуть приподнялся на локтях, неотрывно глядя в ее глаза.

– Скажи, чего ты хочешь.

– Бери же меня, – прошептала она.

Хриплый ее голос с трудом пробивал себе путь наружу. Ногами Сара обхватывала его бедра, стараясь нанизать себя на его плоть.

Да, сейчас она безусловно постигала нечто новое для себя, то, к примеру, как помешательство может превратиться в счастье, когда другой говорит «да». С этим коротким словом безумие исчезло.

– Подожди, – обратился к ней Энтони, поднимаясь. – Нужно кое-что взять.

Сара смотрела ему в спину, пока он шел к ванной комнате – на игру мускулов в тот момент, когда Энтони протянул руку, чтобы открыть дверь. В такие мгновения только слепой не заметил бы совершенной красоты человеческого тела. Чьим бы ни был Бог, сотворивший это чудо, у него в руках был резец скульптора.

Энтони вернулся, неся шелковый пояс от своего халата. В постели он опустился рядом с Сарой на колени. Она позволила ему поднять ее руки, так что теперь пальцы ее касались дубовой перекладины в изголовье. У нее не было и мысли сопротивляться – только едва слышимый шепоток страха где-то глубоко-глубоко.

– Ты веришь мне, Сара?

– Да.

Темно-зеленый шелк с шелестом перехватил ее запястья.

– Но я хочу, чтобы ты верила самой себе, – сказал Энтони. – Я хочу, чтобы ты знала, каково это – просто лежать и получать, и ничего не делать.

Поддаться такому не составляло никакого труда. Она уже была в плену. Зеленая лента, прихватившая ее запястья к дубовой доске, являлась всего лишь украшением.

Когда Энтони поцеловал ее, руки Сары попытались было обнять его, но шелк удержал их на месте. Он оказался прав: мысль о том, что она может лежать и ничего не делать, не принимать участия, была для нее абсолютно чужой. Его волосы падали ей на глаза, и, вдыхая в себя аромат его шампуня, Сара отказалась от попыток увидеть его или коснуться его руками Она прикрыла глаза, чувствуя, как его губы скользят по ее грудям, по животу. Двигать она могла лишь ногами, и их она расставила как можно шире – настойчивое приглашение, и не раскрыла глаз даже тогда, когда Энтони вновь оказался поверх нее и она ощутила его дыхание на своих щеках. Даже когда он вошел в нее, Сара предпочла пережить все свои ощущения в темноте… Так она и лежала – с закрытыми глазами, привязанными к спинке кровати руками и ногами настолько слабыми, что пошевелить ими казалось просто невозможным. В момент оргазма губы их соприкасались; стон, который он издал, царапал ей язык, и она знала, что ее собственные крики застревают у него в горле.


Сколько прошло времени, Сара не знала. Не знала, как долго пролежала вот так, не знала, когда была развязана шелковая лента. Время остановилось. Или, наоборот, ускорилось, или с ним приключилось еще что-то непонятное, благодаря чему оно проходило мимо ее сознания. Она плыла куда-то, пытаясь вспомнить, каким образом человек приводит свои суставы в движение. Дождь за окном стал слышнее – это было единственное, что она знала наверное.

Внезапно она почувствовала, как горячее полотенце коснулось ее лба, опустилось ниже, на груди, и еще ниже, к ногам. Раскрыв глаза, Сара увидела над собой лицо Энтони; сосредоточенность, с которой он обтирал ее, морщинками выступала вокруг крыльев его носа.

– Сейчас еще утро? – спросила она.

– Мм-да. Около десяти.

– Неплохое это занятие – делать картины. Или ты в пять утра уже в машине, или до полудня в постели.

– В общем-то у меня сейчас двухнедельный перерыв. Завтра можно отправиться куда-нибудь на побережье.

– А как же твоя приятельница? Ты уверен, что с ней тебе не будет лучше?

– Сара, прекрати это. Никакая она мне не приятельница, но иногда мы встречаемся. И вечно это продолжаться не будет, ты же знаешь.

Сара села в постели, обхватила руками подушку. Она вдруг почувствовала свою наготу, ей захотелось прикрыться.

– Откуда же?

– Ты знала бы это, если бы больше доверяла мне. Опять все возвращалось на круги своя. Доверие – от него-то она и старалась бежать всю свою жизнь.


Казалось, Энтони всегда жил в ней – только она не замечала этого. Она проходила мимо него, наводя порядок в комнатах, она чувствовала его запах, его присутствие в вечерних тенях – и не обращала на это внимания. Глаза ее были прикованы к двери, мысли где-то витали. Но как-то однажды он захлопнул эту дверь, поставил Сару прямо перед собой и заставил ее глаза смотреть на то, что сам он давно уже видел столь отчетливо.

Он снял с нее все покрывала, под которыми пряталась ее душа, и прятать стало больше нечего и негде. Нагую, ее сотрясала дрожь – хотя не было холода, она плакала – не испытывая печали. Перед ним она была ребенком и женщиной одновременно, опыт прожитых лет и невинность боролись в ней. То, что когда-то было спокойной, размеренной жизнью, ступило в зону риска. В каждом дуновении ветра Сара могла различить острый запах опасности. Но была не в силах уйти.

Потому что чем больше он ей себя подчинял, чем чаще становился на колени, тем большую власть над нею обретал. Вот почему это было одно и то же – подчиняться и подчинять. Боясь полностью оказаться в его власти, она лишала себя возможности управлять.

Вор совершает кражу, но часто оставляет после себя след: отпечаток пальца, запах чужого одеколона, сдвинутую с обычного места вещь. Таким вором в ее жизни стал Энтони. Но хороший вор осторожен. Требуется немало времени для того, чтобы понять, что украдено, а что еще осталось. Сара чувствовала, как что-то исчезает из ее жизни, но она не знала – что именно, не знала даже, представляла ли пропажа для нее хоть какую-то ценность. Иногда она оказывалась в тупике, уверенная в том, что произошли некие перемены. Что солнце шлет свои лучи на землю под другим углом, высвечивая то, чего раньше не существовало. Но что именно? Вещи вокруг нее кружились в каком-то танце, либо облик их менялся до неузнаваемости. Она не понимала, в чем тут дело, но твердо знала: все это связано с ним.


Было уже почти время обеда, когда Сара и Энтони вошли в ресторан «Малибу», украшенный множеством цветов и фикусами в керамических бочонках. Из окна открывался захватывающий вид на океан. Интерьер как бы говорил посетителю: «Назад, к природе!» или «Позабудь о смоге!». К завтраку они, по-видимому, безнадежно опоздали, слишком долго простояв в душе, лаская друг друга, позволяя воде затекать куда ей угодно – пока они сами целуются, постигая закономерности занятий любовью в ванной комнате.

Им предложили столик у окна, за которым волны выбрасывали на берег пригоршни пены, принесли обеденное меню. Что-то заставило Сару повернуть голову к противоположной стене, где сидела женщина, в которой она сразу же признала бывшую подругу Энтони, вернее, не совсем бывшую. Элен Уайлдер, актриса, регулярно появлявшаяся на экранах кино и в телевизионных сериалах. Сара вспомнила фотографии, на которых они были сняты вместе, Энтони и Элен: держась за руки, они входили в просмотровые залы или модные рестораны. Сейчас, однако, что-то переменилось. Из рыжей, какой она была тогда, Элен превратилась в блондинку, а груди ее с помощью имплантантов стали намного тяжелее, чем того требовала ее фигура.

– Там сидит некто, кого ты знаешь, – обратилась Сара к Энтони, погруженному в изучение меню.

Она кивнула в сторону столика Элен, и Энтони поднял голову, а глаза его – так показалось Саре – заставили Элен повернуться. Он помахал ей рукой и улыбнулся. Элен поднялась со стула.

Глядя, как она приближается к ним, Сара думала: «Я должна ненавидеть эту женщину, должна испытывать ревность». Она рассматривала ее выцветшие джинсы, в соответствии с модой зияющие прорехами на коленях, ее белую спортивную майку, которая сидела бы гораздо лучше, сохрани ее груди нормальные размеры, прямые светлые волосы, падавшие на высокие скулы. Но видела она за этим гораздо больше. За фасадом она видела те скрытые от глаз уголки, где бывал Энтони, те тайники ее души, которые для него уже перестали быть тайниками. Сара не могла ее ненавидеть – слишком много между ними двумя было общего.

– Познакомься, Сара, это Китаянка, – сказал Энтони.

– Китаянка? – переспросила Сара.

– Я переменила имя, – объяснила Элен-Китаянка, изучающе глядя на Сару.

– Как дела? – обратился к ней Энтони.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Элен ответила. За эти секунды между нею и им произошел безмолвный обмен информацией, один из тех молчаливых диалогов, в которых столь искусны те, кто любит. Сара ощутила себя в изгнании, ее как будто сослали на остров, откуда она с тоской всматривается в близкую, но недостижимую землю.

– Отлично, – ответила наконец Китаянка. – Рада встретить тебя. – Ее голубые глаза обратились на Сару. – Приятно познакомиться.

Она развернулась и направилась к своему столику. Сара не сводила взгляда с лица Энтони, ища в нем хотя бы малейшие перемены. Их не было.

– Так вот как ты действуешь на женщин? – спросила она. – Они надувают себе сиськи и меняют имена на названия стран третьего мира?

– Очень остроумно, Сара. Ей захотелось изменить внешность. Я не имею к этому никакого отношения.

Но ей это было лучше знать. Он относился к женщинам, как монархи к своим королевствам. В мире, который находился за зрачками Элен, Энтони продолжал жить и править. Мир этот полнился воспоминаниями – о ночах, когда ее тело тосковало в одиночестве, когда она могла сказать лишь одно: «да!». Об утренних часах, когда солнечные блики играли на его коже и она ждала, пока он проснется, чтобы сказать ему, что не видела никаких снов. Вот что бывает, когда он уходит, говорили глаза Элен Саре. Ты чувствуешь себя потерянной, заблудившейся, никто вокруг не понимает языка, на котором ты говоришь, в твоем кошельке не те деньги, и нет в природе карты той страны, где ты очутилась. Окружающая тебя девственная природа тоже может стать тюрьмой, говорила ее печальная улыбка. Ты бродишь там, и взгляд твой видит лишь запустение, лишь долгие мили суровой земли. А по ночам ты слышишь странные звуки, днем же солнце слишком медленно, нехотя движется по небосклону. И от того, что тебе это уже знакомо, ничуть не легче.

Неудивительно, что она поменяла имя, подумала Сара. Человеку нужны хоть какие-то географические ориентиры.

6

Белинда

Одну вещь Белинда хранила в секрете от Сары и, наверное, всегда будет хранить. Так, во всяком случае, сама она думала.

Она сидела на деревянной скамейке парка неподалеку от Беверли Глен и смотрела на детскую площадку с малышами. Те, что были поменьше, раскачивались на качелях, а няньки кричали им что-то по-испански. Вырастут, подумала Белинда, и наверняка будут говорить на обоих языках.

В миле от нее, на улице, уступами поднимавшейся по склону холма, располагался особняк «Плейбой» – туда хорошие девушки отправлялись для того, чтобы превратиться в плохих.

Так отец Белинды назвал ее, когда ей было шестнадцать – дрянная девчонка – хотя на самом деле таковой она не была. Она вовсе не собиралась забеременеть, это получилось как-то само собой из-за беспечности, избытка чувств и полного незнания тех природных циклов, по которым живет ее тело.

Любовью с Николасом она занималась всего трижды, с каждым разом становясь все более страстной. Первые два имели место на заднем сиденье его «мустанга», третий – на кладбище, под полной луной, рядом с могильным камнем, где было высечено: «Здесь лежит Бартон Пайкс, 1917–1928». В эту ли ночь все случилось или раньше, Белинда так и не узнала, но ей казалось, что именно в эту.

Бедненький Бартон – умереть в одиннадцать лет! – наверняка душа его не была готова покинуть этот мир. Белинда представляла себе, как дух его бродит вокруг могилы, она почти ощущала на щеке движение потревоженного воздуха. Душа ребенка, видимо, все еще не могла смириться с безвременной смертью, с вечным мраком, пришедшим тогда, когда маленький человек не успел даже узнать, что такое свет. И вдруг явилось спасение: двое потных подростков, решивших сыграть в русскую рулетку – каждый своим оружием, слишком смущенные для того, чтобы снять с себя одежду, освещенных луной, торопливо стремившихся воспользоваться преимуществами своей невинности. Так Бартон получил возможность совершить обратное путешествие в земную юдоль, по которой тан скучал. Вот как все это представлялось Белинде.

Ей следовало бы сохранить ребенка, назвать его Бартоном, если родится мальчик, хотя имя ей не слишком нравилось.

Через восемнадцать лет, сидя на парковой скамье и глядя на ребят, которые могли быть похожими на ее сына, если бы она когда-нибудь его видела, Белинда вспоминала тот вечер, когда во всем призналась родителям.

Гостиная с истертым зеленым ковром на полу, рисунок из листьев на обоях. Как умирающий лес.

– Папочка, – проговорила она, поскольку всегда предпочитала иметь дело с ним, а не с матерью. Отец в ее глазах был августейшим монархом, она – его принцессой, а дом – замком. – Я знаю, мне только шестнадцать, и я не уверена, что хочу выйти замуж за Николаса, но… я беременна и хочу ребенка. Я знаю, что слишком молода, но я смогу найти себе работу. Я и в самом деле справлюсь, мне только на первых порах может понадобиться какая-нибудь помощь…

Это был поток слов, и страх только прибавлял ему скорости. Она отдавала себе отчет в том, что говорит в присутствии своего повелителя, находясь в его полной власти, и все ее жалкие желания могли показаться ему абсолютно лишенными смысла. Скипетр, который он держал в своей руке, вознесся вдруг над ее головой. Она испытала ощущение приговоренного к казни на гильотине.

– Как ты могла пойти на это? – спросил отец. – Что сделало тебя такой?

– Какой «такой»? – робко подняла она на него взгляд.

– Дрянной девчонкой. – Отец посмотрел на мать, чье выражение лица нисколько не изменилось, может, только печаль мелькнула в глазах. – Ты никогда не станешь матерью-подростком, – продолжил он.

– Но…

– Нет. Ты родишь, хорошо. В моей семье и речи не может идти об абортах. Но мы позаботимся о том, чтобы найти ребенку приемных родителей. Я займусь этим немедленно.

Белинда перевела взгляд на мать, маленькую и тихую, лицо которой, в завитках седеющих волос, за долгие годы научилось ничего не выражать. Когда на нем можно было что-то прочитать, это оказывалось умиротворением или улыбкой – осторожной, неуверенной; в глазах навсегда застыла усталость. Они просто не хотели ничего видеть.


Роды вспоминались Белинде в виде белой лавины крика и боли. Ребенка, который прятался в ее животе, кто-то безжалостно вырывал наружу. Чьи-то спокойные голоса советовали ей тужиться, она отвечала им криками, в которых не узнавала собственного голоса. Ей хотелось удержать ребенка в себе, так как она знала: когда все закончится, то закончится навсегда. Отец не оставил никакой возможности для новых переговоров, ей было отказано даже в праве на слезы и мольбы. Его слово было законом, изменить который не в состоянии будет и целое море слез.

Ребенка у Белинды сразу же забрали, и молоко в ее груди высохло.

Но перед этим, когда груди еще были полны и ей приходилось носить специальный лифчик, для покупки которого потребовалась специальная поездка в «Трифти», она вместе с Николасом отправилась еще раз на кладбище.

Ночь стояла безлунная, со всех сторон их обступала темнота. Белинда знала, что дух Бартона их больше не потревожит – неподвижный воздух над могилой подсказывал ей это.

– Давай сядем на камень, – предложила она Николасу.

Теперь в ней поселилось чувство одиночества – кости лежат в земле, и нет даже ветерка, чтобы сказать им, что они не забыты.

Она оперлась спиной о могильную плиту, Николас уселся на землю лицом к ней. Подавшись вперед, он поцеловал ее, нежно и осторожно, как велело ему чувство, выросшее за то время, что они были вместе.

– Мне очень жаль, Белинда, мне жаль всего.

– Шшш…

Прошли годы, но и сейчас она удивлялась тому, что произошло дальше. Может, причиной тому была боль в груди, мягкая и тревожная, заставившая ее прижать голову Николаса к себе. Сначала ему показалось, будто она хочет, чтобы он поцеловал ее в шею, но, когда он коснулся губами кожи у мочки ее уха, Белинда потянула его ниже, торопливыми пальцами расстегивая блузку. Он расстегнул лифчик, и рот его понял, что было ей нужно. Губы сомкнулись вокруг соска, сжали его, и Белинда почувствовала, как молоко начало выходить из нее. Нервы ее ожили, одолела сонливость, как будто она уплывала в мир мечты. Но она не хотела закрывать глаза. Голова Николаса покоилась на ее груди, а ведь там могла быть головка ее ребенка. Молоко вытекало, белое, как луна, которая этой ночью так и не появилась на небе. Ни один луч света не падал на двух грустных подростков, слишком быстро превратившихся во взрослых, но так и не ставших родителями ребенка, которому они дали жизнь. Которого они никогда не увидят – его унесли прочь и отдали в руки другой женщины, у которой было все: годы, муж, финансовая стабильность – не было только молока в ее груди. Темнота оказалась кстати, даже свет луны показался бы сейчас слишком жестоким.

– Я тоже хочу его попробовать, – прошептала Белинда, просовывая ладонь под щеку Николаса, приподнимая лицо его вверх.

Губы Николаса отпустили сосок и тут же припали к другому. И вновь нервы Белинды дрогнули. Оторвавшись от ее груди, Николас прижал свои губы к ее, наполняя рот Белинды сладкой жидкостью, в которой ничего не было от вкуса молока, каким она его помнила.

Глядя на его лицо, едва освещенное отблеском желтоватого света далеких уличных фонарей, она спрашивала себя, будут ли у их ребенка глаза и губы его отца. Она знала только, что родила мальчика, ей не позволили даже посмотреть на него – взяли и унесли, пока она не успела вытереть безостановочно льющихся слез.

Губы Николаса были еще влажными от ее молока. У Белинды мелькнула мысль, не заняться ли им любовью, сейчас? Но слишком уж болело у нее все внутри.

– Мы должны поклясться, – сказала она. – Молоко, которое мы с тобой пили, это наше причастие, это мы просили прощения за то, что не решились сбежать куда-нибудь вместе с нашим ребенком. И мы никогда его не забудем. Обещай.

– Клянусь, – прошептал Николас, склоняя голову чтобы набрать еще молока и поделиться им с нею.


Белинда осталась верна клятве, хотя уже много лет не видела Николаса и не имела ни малейшего представления, сдержал ли свое обещание он. Она часто гуляла по паркам и смотрела на играющих детей. Сыну ее уже исполнилось восемнадцать, наверное, сейчас он просит у своих приемных родителей машину, наверное, сейчас у него куча проблем, по крайней мере, по чьим-то меркам. И уж сейчас ему явно нечего делать в детском парке. Но для Белинды время остановилось. Для нее сын навсегда остался малышом, больше всего ей хотелось бы посмотреть, на кого он стал похож. Ей не хватало этого все долгие годы. Иногда, глядя на какого-нибудь ребенка, она говорила себе: «Это он. Я вижу сходство, я уверена в этом»

Безусловно, еженедельные ее походы по городским паркам не имели никакого смысла. Но, с другой стороны, фантазии и не обязаны быть глубокомысленными. Хорошо уже то, что они обладают способностью смягчать жестокую реальность.

С реальностью она тоже пыталась совладать, в частности, именно с ее жестокостями. Она ухватилась за последнюю соломинку, которую протягивала ей калифорнийская действительность: группы психологической поддержки. «Какими бы ни были ваши проблемы, что бы вы о них ни думали – запишитесь в наш семинар». Она побывала во многих. У Сары не хватало терпения сопровождать подругу, но ведь фактически она и не знала, что толкало Белинду к этим занятиям. Как не знала о тех часах, что она проводила в парках, любуясь детьми, размышляя о том, как все могло бы быть, если бы ее не лишили ее мальчика.

– Белинда, по-моему, ты превращаешься в неврастеничку, – заметила как-то Сара – полушутя, как поступают люди, когда не хотят проявлять всей глубины своей тревоги или озабоченности. – Я же вижу, ты постоянно что-то ищешь. Это похоже на то, будто ты пытаешься кормить себя внутривенно, только вот никак не можешь попасть иглой в вену. За какой-то месяц ты из группы межличностной зависимости переметнулась в группу медитации, оттуда – в анонимный семинар по алкоголизму – но ведь ты же почти не прикасаешься к спиртному.

Белинда ничего не стала объяснять, только сказала:

– Ну, я хочу попробовать всего понемногу.

Это было то же самое, что ничего.

Потому что то, что она искала, не имело никакого отношения ни к венам, ни к питью. Проблема заключалась в том, что в душе ее зияла огромная дыра и нечем было ее ни наполнить, ни замазать. Дыра была темная и холодная, но Белинда возвращалась к ней в мыслях постоянно. Ее тянули туда воспоминания – туда, к тому пламени, что вспыхнуло в ней, когда она дала жизнь другому существу, к той боли, что она испытывала за малыша, – своего малыша, – ведь если его отнимут у нее, там, в душе ее, что-то умрет. И ребенка отняли, и что-то действительно умерло.

Она искала чуда, как ищут его в линиях ладони, – свершится нечто, и мука уйдет, и та часть ее души вновь возродится к жизни. Ничего этого она не могла рассказать Саре, да и любому человеку – это звучало безумием даже для нее самой.

Она не могла бы рассказать о том, как однажды на борту самолета горький, безостановочный детский плач откуда-то из задних рядов кресел буквально разрывал ей грудь. Слезы ребенка будто вновь наполнили ее молоком. Память неотступно жила в ее теле, в ее плоти, наверное, она уже никогда не уйдет. И протуберанцы ее время от времени прорывались наружу – вызванные плачем малыша или видом детской ручонки, лежащей поверх руки взрослого человека. Как-то раз, идя по шумной улице, она услышала позади себя торопливые шаги ребенка, почти бег. Повернувшись, Белинда раскинула в стороны руки, готовая поймать, ухватить его, и не сразу до нее дошло, что это совершенно незнакомый ей мальчуган, озорно и радостно смеющийся, как всякий убежавший от мамы проказник.

Интересно, думала Белинда, а кто бегал за моим мальчиком, когда он был маленьким? Та женщина, которая называла себя его матерью, смеялась ли она в эти мгновения, сама превращаясь в ребенка, или его игривость вызывала в ней только досаду?

Самую непереносимую боль, как правило, причиняют незначительные мелочи. Они подстерегают на любой улице, в любом кафе любого города. К ним нельзя приготовиться – Белинда уже знала это – и их удары всегда направлены в самое сердце.

Когда-то ей довелось услышать о девушке, покончившей жизнь самоубийством, она ударила себя кухонным ножом в грудь – в сердце – раз, другой, третий. История запомнилась. Белинда потом многократно спрашивала себя: наверное, ее преследовала та же боль – отчаянное стремление давать пищу, поддерживать другую жизнь. Ведь должен же быть рот, губы, тянущиеся к твоей груди. Но вместо них – пустота. Никого. Только темный ночной воздух, тяжелый и ничего не требующий от нее. Лишь холодное стальное лезвие способно принести забвение и покой. Долгие недели проходили для Белинды в размышлениях о той девушке, временами вспоминала она о ней и сейчас. Из всех способов умереть та предпочла разорвать собственное сердце. Она ударяла по нему с такой силой, которую сама в себе не подозревала. Она била в сердце, потому что именно оттуда шла боль.

Солнце уже снижалось, висящий в воздухе смог сделал небо оранжевым. Белинда набросила на плечи свитер и поднялась, чтобы идти, размышляя о том, что земля, скорее всего, конечно задохнется – но до чего же красивыми будут закаты. Еще раз оглянулась она на светловолосого мальчугана лет семи или восьми, карабкавшегося по деревянной лестнице. Она наконец решила для себя, по крайней мере, на сегодняшний день, как выглядел ее сын когда-то – десять лет назад.

Будь у Белинды шкатулка для драгоценностей, в ней лежала бы всего одна вещь – ее тайна, ее сын, где бы он ни был, в кого бы ни превратился. И если эту шкатулку открыть, позволить заглянуть в нее кому-то – даже Саре, – то что-то сломается, в этом она была полностью уверена. Она размокнет или покроется ржавчиной – словом, превратится для нее во что-то иное. Нет, единственную в ее жизни радостную и светлую вещь она таковой и сохранит – во что бы то ни стало.

7

Сара

К берегу шел прилив. Сара чувствовала это, она почти ощущала его вкус, хотя во рту ее еще сохранялся вкус Энтони. Солоноватый – такой же, как и у океана, подумала она.

Они прошли по пляжу, пересекли чье-то частное владение, миновали несколько дорогих особняков и вошли в пещеру, нуда можно было попасть только во время отлива. На стенах тут и там лепились раковины моллюсков, влажный воздух был пропитан запахом моря. Расстелив свои майки на дне пещеры вместо одеял, они стали заниматься любовью, как бы неохотно поначалу – обнаженные, они чувствовали себя не совсем уютно на открытом воздухе, перед безбрежной водной гладью и лентой песка, на которой в любую минуту мог кто-то появиться и увидеть их, увидеть ее ноги, обвивавшие его бедра.

Но неловкость быстро прошла. Когда дыхание их ускорилось, а движения стали безотчетно-отчаянными, мысли о том, что кому-то взбредет в голову идти сюда, оставили их. Сара слышала эхо собственного голоса, отражавшегося от камней, вновь и вновь повторявшего имя Энтони. Ей казалось, что она либо произносит это имя, либо говорит ему «да» – два эти спасательных конца были брошены ей на помощь в бурные воды любви.

Энтони согнул ноги в коленях, уперся ими в песок, осторожно сел на нее верхом. Извергнувшаяся сперма, когда она заполнила ее рот, показалась Саре одной из тех волн, что бились о берег; ритм дыхания моря и ритм движения их тел таинственно совпадали.

Удар волны и вспышка внутри нее, в той части ее сознания, которая еще никогда с такой силой не хотела принять кого-то в себя.

Расслабленно лежа на спине, Сара представляла, как океан, все приближаясь к пещере, загоняет их в ловушку, отрезает пути отступления. Это было вполне реально – она не знала, как долго они лежат здесь. После каждого удара волны водяная завеса становилась все гуще. Может, это не так уж и важно – если океан поглотит ее, ведь какая-то ее часть уже все равно утонула, еще неделю назад. Всякий раз, когда она раскрывала рот, чтобы сказать «да», что-то лишало ее дыхания: морской воздух, порыв ветра, его тело.

– Нам пора идти, – Энтони поднялся, чтобы собрать одежду. – Прилив все выше.

Сара протянула руку и коснулась его плоти, теперь мягкой, успокоенной и податливой. Такой она ее тоже любила. И ей тоже говорила «да» – только по-другому.

Океан подкрадывался дюйм за дюймом, он уже лизал ближайшие камни, готовый забрать ее с собой. Или это были его глаза, его взгляд, который увлекал, лишал желания сопротивляться?

– Пошли, пока волны нас не накрыли, – повторил Энтони.

Он подобрал ее майку, свитер, стряхнул с них песок и принялся натягивать их на Сару, направляя ее руки в рукава. Осторожным движением убрал волосы с ее лица. Может быть, именно в такие моменты, вовсе не опасные, она с наибольшей остротой ощущала себя его пленницей. Моменты, когда он был для нее и заботливым отцом и любовником сразу, а она превращалась в маленькую девочку, которой так нужны его защита и ласка – больше, чем всегда. Когда они уже шли вдоль пляжа, Сара сказала:

– У меня такое ощущение, что ты меня околдовал. Иногда это доставляет изрядные неудобства.

– Ты можешь уйти, – ответил Энтони, глядя мимо нее, на волны. – Если неприятно, зачем же оставаться? Об этом ты себя спрашивала?

– Всего лишь сотню раз в день.

– И?

– Ты как наркотик, хотя я и смогла бы отвыкнуть от тебя. Мне предлагают работу в картине, и я готова согласиться. Съемки будут во Флориде, так что есть реальная возможность оторваться от тебя. Думаю, у меня не будет времени, чтобы думать о тебе, – сам понимаешь, двенадцатичасовой рабочий день, проблемы с гардеробом, с актерами, уже не двенадцать часов, а четырнадцать.

Какое-то время Энтони молчал, взгляд его блуждал по песку.

– Это было бы совсем плохо, – сказал он наконец. – Я хотел попросить, чтобы ты встретила меня в Париже.

– В Париже?

– Это первое место съемок картины, которую я намерен делать. Мы пробудем там по крайней мере пару недель, жить придется в каком-нибудь отеле на Левом берегу.[4] Я был бы рад оказаться в Париже вместе с тобой, но если ты нашла себе работу…

– Мне нужно подумать, – ответила Сара, уже зная, какое решение примет.


– Думаю, что так я и сделаю, – сообщила она вечером Белинде по телефону. – Может быть, я сошла с ума, отказываясь от этой работы, но Париж…

– Временами нужно уметь быть непрактичной. Часто ли в жизни выпадают такие случаи? Я бы поехала. – Белинда была романтиком.

Женщина-агент Сары проявила нуда меньше энтузиазма.

– Ты отказываешься от предложения участвовать в съемках первой в твоей жизни художественной картины? Да что это, черт побери, с тобою случилось?

Сара наклонила голову подальше от трубки.

– Мириам, терпеть не могу, когда ты так вопишь. К тебе сразу же возвращается твой нью-йоркский акцент, впечатление, будто говоришь с таксистом. Я еду в Париж. Меня пригласили.

– О! Пригласили! Вряд ли это деловая поездка. И кто же он?

– Энтони Коул.

– Прости! В таком случае, почему же не деловая? Он снимает там фильм. Почему бы тебе не заняться там костюмами?

– Да, было бы неплохо, не правда ли?

– Такое случается на каждом шагу. Но позволь сказать тебе вот еще что. Общаясь с ему подобными, тебе имеет смысл забыть об эмоциях. В обществе дам он ведет себя как Генрих VIII со своими женами. Надеюсь, тебе хватит ума.

– Опять твой нью-йоркский цинизм!

– Это не цинизм, – ответила Мириам, – а всего лишь здравый смысл, который ты почему-то обходишь стороной. Мужчины его типа никогда не меняются. Таких, как он, за милю видно. У них у всех на лбу написано: «Опасно для вашего здоровья! Не для приема внутрь!» Так что же тебя так привлекло в его приглашении?

– Мириам… Я как-нибудь справлюсь… думаю.

На том конце линии послышался демонстративный вздох.

– Послушай, я знаю, что я – всего лишь твой агент, но я и в самом деле хочу тебе добра. Мужчины вроде Энтони Коула кормятся как раз теми женщинами, которые считают, что они «как-нибудь справятся». Чтобы доказать тебе это, могу лишь добавить: ты уже не справляешься, ты заваливаешь работу.

– Поговорим, когда я вернусь из Парижа, – сказала Сара.

Она знала, что в мозгу своем уже нарисовала картину их жизни в Париже, и теперь ей хотелось, чтобы действительность оправдала ее ожидания. Подобного полета воображения Сара еще не испытывала. Здесь ведь шла речь не о безликой фигуре из ее сновидений, здесь она имела дело с плотью и кровью такого мужчины, объятия которого оставляли синяки на ее коже.

Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что именно делает ее такой размягченной и податливой. Поездка в Париж – романтическое путешествие с человеком, которого она любит. Только у человека этого ладони были в мозолях от того, что слишком часто ему приходилось защищаться от наседавших на него поклонниц и поклонников. Сейчас он отталкивал от себя ее. Тут была ее твердыня, тут и думать нельзя было ни о какой мягкости.

Когда она пришла к Марку, чтобы попрощаться перед отъездом, тот бросил на сестру озадаченный взгляд.

– Почему мне так хочется спросить, не влюбилась ли ты? Может, потому, что ты отказалась от хорошего предложения, чтобы рвануть в Париж с Энтони? На тебя это не очень-то похоже.

– Иногда мне и самой кажется, что я влюблена, – ответила Сара, – иногда же я думаю, что это всего лишь временное помешательство.

Рассмеявшись, Марк обнял ее.

– Знаешь, я считаю, что любовь только тогда любовь, когда идешь в ней до конца.

– Да, в этом-то и проблема. Вот как я себе это представляю: неважно, насколько близок мне Энтони или насколько наши отношения интимны, – все равно у меня в тумбочке лежит револьвер. Пусть незаряженный, но он у меня есть. Я не могу позволить себе быть абсолютно безоружной. В повседневной жизни.

– Начинаю понимать, зачем тебе так понадобился Париж. Ведь перевозка оружия через границы запрещена, так?

– Наверное, – согласилась Сара. – Как обычно, ты до всего догадался раньше, чем я.

Белинда отвезла Сару в аэропорт и оставалась рядом с нею до объявления о посадке.

– Наслаждайся самым лучшим, самым романтическим временем в своей жизни, – напутствовала она Сару, не обращая внимания на проходящих мимо пассажиров. Затем, отступив на шаг, положила руки на плечи подруги. – Ведь это то, чего ты сама хочешь, не правда ли? Чего это я так смутилась?

– Потому что такое и в самом деле сбивает с толку. Я не в своем уме с того дня, как мы с ним встретились.


«В Париже хочется стать художником, – писала Сара Белинде на второй день после приезда. – Тут все дело в свете. Кто-то мне сказал, что это влажность воздуха или что-то такое в атмосфере, что делает свет в Париже совсем не таким, как в других городах. Теперь я понимаю, почему художников всегда так тянуло в Париж. После обеда по небу каждый день плывут облака, проходит маленький дождик, а после него небо опять меняется».

Об Энтони она ничего не писала.

Энтони и большинство занятых в съемках актеров остановились в «Лютеции», расположенной на Левом берегу. Съемки велись главным образом в заново отреставрированном замке, в тридцати минутах езды от города, так что почти каждый день Энтони покидал гостиницу чуть ли не на рассвете.

Картина представляла собой современный вариант романтической истории любви, по сюжету мало чем отличавшийся от классических романов, разве что за исключением того, что на актерах были джинсы и пиджаки от Армани. Богатый молодой человек влюбляется в бедную девушку, которая и одеться толком не умеет, не знает, какой вилкой что едят и зачем их вообще так много. Отец ее работает в зеленной лавке или нечто в этом роде, а родители молодого человека, жуткие снобы, угрожают выгнать его из семьи, оставить без средств и лишить наследства, если он посмеет остаться с ней. Выживет ли любовь? Но кого это на самом деле волнует? Все это уже столько раз было, что зрителя устроит любая концовка.

Сара, лежа вечером в ванне и читая сценарий, убаюканная теплой водой и банальностью замысла, подумала, что спасти фильм может только неожиданная развязка: к примеру, дочка зеленщика расстреливает из автоматического пистолета всех, кроме отца ее возлюбленного, и пускается со стариком в бега – чтобы жить за его счет жизнью состоятельной дамы, учить испанский для общения с прислугой и читать «Мили пост», где о столовых приборах написано все.

– Ну и как тебе? – спросил ее наутро Энтони, за минуту до того как Сара скрылась в ванной.

– О… это э-э… премиленькая вещица.

Она прекрасно понимала, что большинство занятых в съемках людей согласились на это главным образом потому, что их привлекала возможность вдоволь наиграться с оружием в сельской Франции. Ее саму это абсолютно не интересовало.

Не желая каждый день болтаться на съемочной площадке, она тратила время на прогулки по парижским улицам, вслушиваясь в музыку языка, который едва понимала. Она силилась вспомнить что-нибудь из школьного французского; затерявшись в незнакомом городе, что случалось по меньшей мере раз в день, бесстрашно обращалась к прохожим и вместе с ними смеялась своим ошибкам – их хватало. Она сидела за столиками кафе на тротуарах, делясь хлебными крошками с птицами, а по утрам бегала ради здоровья по Люксембургскому саду, находившемуся неподалеку от их отеля.

Такой образ жизни ее устраивал: днем она была предоставлена самой себе, а ночью к ней приходил Энтони. Однако ночи казались ей странными. Казался странным Энтони. Секс превращался в привычку – почти сознательную. Сара говорила себе: это потому, что он слишком много сил отдает работе. Ей хотелось убедить себя в этом, но уверенность не приходила. И все же их отношения давали ей ощущение стабильности, безопасности. Пока его не было рядом, он не мог в поисках чего-то лучшего бросить ее в неизвестности, он не мог причинить ей никакого урона. Урон существовал лишь в вероятностном измерении.


Был вечер; Сара только что вернулась в свой номер. Она сидела на балконе, сожалея о том, что отправилась сегодня на съемочную площадку. За неделю жизни в Париже она побывала там всего дважды, да и то на короткое время. Но не сегодня. Отправившись туда после обеда, она до вечера смотрела на то, как Энтони командует актерами, ругается со съемочной группой и расхаживает по площадке с видом безраздельного хозяина – от этого зрелища возникала какая-то тяжесть в животе. Чувство, которое трудно выразить словами и от которого невозможно избавиться.

Сумерки сгущались. С балкона Сара могла видеть Эйфелеву башню – стройный, подсвеченный прожекторами силуэт на фоне темного неба. А на противоположной стороне улицы над домами плыла желтая луна, похожая на брошенный в черную воду яркий воздушный шарик. Горевшие в номере свечи напоминали о сценах в фильме, и от этого веяло какой-то глупостью. Может, она и на самом деле дурочка, если сидит здесь нежной парижской ночью, провожая взглядом каждое подъезжавшее ко входу в отель такси, дожидаясь возвращения Энтони.

Перед мысленным ее взором проплывал день: те моменты, когда желудок сворачивался комочком, а кровь в жилах леденела. Те моменты, когда она доказывала себе, что все выдумывает. По правде говоря, нельзя было сказать, что Энтони флиртовал с исполнительницей главной роли прямо на глазах у Сары – нет, он просто объяснял ей, как и что она должна делать, он поддерживал ее и ободрял, как и любой другой режиссер на его месте. Но почему же тогда Саре опять показалось, что она тонет, что ее засасывает пучина? Что вот-вот ей не хватит воздуха?

Актрисе было лет двадцать с небольшим, белокурых волос, прикрывавших скулы, похоже, не касалась рука парикмахера. Во всем поведении девушки читалась спокойная уверенность. С гибкой мальчишеской фигурой, с прической, требовавшей всего лишь взмаха щетки, она обходилась без косметики даже перед камерой. Как будто знала, что красота ее не нуждается ни в каких дополнительных ухищрениях. Сара сразу же почувствовала себя разукрашенной; едва заметные тени грузом давили на веки. Пожевав губами, она слизнула с них помаду, пытаясь успокоить себя, вернуть то ощущение безмятежности, в которой пребывала когда-то – до Энтони. И при этом знала, что погружается все глубже, что воды вот-вот сомкнутся над ее головой.

– Эллисон, – обратился к девушке Энтони после одной из сцен. – Можно тебя на минуту? Хочу сказать пару слов.

Приблизившись, он положил ей руку на плечо и повел в сторону. Что-то в его позе, когда он стоял, обратившись к актрисе лицом, в его манере держать ее за руку, в том, как он склонялся к ее уху… Саре захотелось броситься оттуда со всех ног, но она не могла сдвинуться с места. Не могла отвести от них глаз; было в этом нечто искушающе-запретное, как если бы она подглядывала в окно чужой спальни. Затем руки ее пришли в движение, пальцы сжались, будто это она, а не Энтони касается сейчас той, другой. Она слышала аромат ее духов, кожей ловила ее дыхание. На какое-то мгновение она превратилась в Энтони: чувствовала его чувствами, испытывала его ощущения.


Упершись локтями в балконные перила, Сара то поднимала голову к катящейся по ночному небу луне, то пыталась высмотреть Энтони среди расплачивающихся с таксистами пассажиров. В ней крепло осознание того, что сейчас она поняла нечто очень важное. Я становлюсь им, думала она. Ей вспомнился вчерашний день, воскресенье, когда они сидели в кафе «Флора», в Сен-Жермене: мимо них прошла девушка, и Сара посмотрела на нее так же, как посмотрел бы Энтони. Она окинула взглядом ее бедра, оценила походку, линию губ, все это не своими, а его глазами. Представила себе девушку обнаженной, с раскинутыми в стороны ногами – и опять воображение было не ее, а Энтони. А затем она повернулась к нему, и оказалось, что Энтони следил не за девушкой – он не сводил глаз с нее, Сары. Он понял. Понял, что завоевал, подчинил ее себе, вложил в ее мозг собственные мысли.

Еще до того, как белое такси развернулось у подъезда отеля, она уже знала: это Энтони. Сара перегнулась через перила, чтобы увидеть, как, стоя на бровке тротуара, он помогает выбраться из машины Эллисон. Подобного она не ждала, хотя в том, что она видела, была своя логика – актриса тоже жила в «Лютеции». Часы показывали почти половину десятого. Энтони предупредил Сару, что вместе с Эллисон ему нужно будет отработать некоторые сцены фильма. Он ждал, как она на это будет реагировать. Однако Сара была достаточно опытна, чтобы сдержаться от проявления каких бы то ни было оценок. Прошло уже около двух с половиной часов. Интересно, почувствует ли она от него запах Эллисон? Никаких вопросов, никаких – именно потому, что он их ждет. Такую игру выигрывают по частям, малыми победами. Сейчас требовались только быстрота и ловкость, чтобы в самую критическую минуту отпрыгнуть от края бассейна, кишащего аллигаторами.

Луна уже куда-то скатилась с неба, когда в замочной скважине послышался звук его ключа. Но Сара так и осталась на балконе, подняв голову к звездам.

– Я попросил коридорного принести в номер бутылку вина. – Входя в комнату, Энтони бросил пиджак на кровать.

Из коридора до нее донеслось позвякивание бокалов.

– А стаканов будет два или три? – спросила она, тут же подосадовав, что не прикусила себе язык. Она и шагу не сделала к высоким балконным дверям. Что-то удерживало ее от того, чтобы подойти ближе.

– Я говорил о двух, – спокойно ответил Энтони. – А что? У тебя появились какие-нибудь идеи?

В этот момент Сара испытала острое чувство ненависти к нему. Но с не меньшей остротой она и желала его – и это делало ее ненависть еще более жгучей.

– Ты не сказал, что вернешься так поздно, – заметила она, чувствуя, как бездна поглощает ее. Черт побери, становлюсь настоящей сукой, подумалось ей.

– Сара, работа над фильмом в самом разгаре. Я приехал сюда не на каникулы и не обещал, что каждый вечер буду проводить с тобой, правда? Или я чем-то ввел тебя в заблуждение?

Она готова была расцеловать вошедшего в номер официанта, поскольку в мозгу никак не складывался достойный ответ на взвешенные, логичные, типа «пойди-и-засунь-свой-язык-в-зад-если-тебе-это-не-нравится» построения Энтони.

Казалось, официанту нужна вечность для того, чтобы откупорить бутылку, плеснуть немного в бокал и подать его Энтони на пробу, а потом разлить вино. Все это время Сара не двигалась, хотя ей страшно хотелось сесть. Колени подгибались от слабости. Интересно, «ноги моряка» – это когда ты стоишь неподвижно или когда тебя качает? Сара никак не могла вспомнить. Но не все ли равно, если пол предательски ходит волнами?

– Ты сердишься на меня? – спросил Энтони, выходя на балкон и протягивая Саре бокал.

– А есть за что?

– Я такой причины не вижу. Но наши точки зрения могут и не совпадать, так?

Сара прошла мимо него в комнату и уселась на краешек кровати.

– Может быть, это ты на меня сердишься, Энтони. Ты же столь изобретателен, когда требуется затрахать мне мозги.

Он присел рядом, бедром к бедру, забрал у нее из руки бокал с вином, поставил его вместе со своим на пол, наклонился к Саре, так что рот его оказался напротив нежной кожи ее горла.

– Так вот сюда-то я тебя трахаю, Сара?

Это был даже не вопрос, во всяком случае, теперь. Ответ стал известен обоим еще во время их первой встречи.

Сара испытывала какое-то смутное ощущение, что тело ее не принадлежит ей более, что оно уходит куда-то в пространство и внезапно захотелось оглянуться назад. Вместо этого она схватила Энтони за шею, привлекла к себе. Губы нашли губы, язык касался языка, его дыхание наполняло ее легкие. Толкнув Энтони на постель, Сара начала с такой поспешностью срывать с него одежду, что пуговицы рубашки посыпались на пол. Она с изумлением смотрела на собственные руки, ставшие вдруг такими сильными и яростными – утром они были совсем другими. Мгновенно раздевшись, она вскочила на него верхом.

– Сейчас я буду гнать тебя так, как ты еще ни разу не делал со мной, – проговорила Сара низким голосом, чуть приподнимаясь, чтобы впустить его в себя, и тут же всем телом опускаясь вниз, горя желанием причинить боль, пытаясь заставить его испытать страх. Склонив голову, посмотрела туда, где лоно ее вобрало в себя его плоть. Однажды кто-то из ее партнеров сказал, что для мужчины в каждом соитии есть элемент страха – страха перед кастрацией.

– Ты видишь, как тебя засасывает внутрь нее, – объяснял он, – и чей-то тихий, наверное, еще первобытный голос нашептывает тебе, что целиком твой приятель может наружу уже и не выйти.

Саре очень хотелось увидеть на лице Энтони хотя бы тень страха.

– Временами ты меня ненавидишь, ведь правда? – спросила она. – Ненавидишь за то, что любишь. Из-за этого ты приходишь в такую злость, что тебе не терпится причинить мне боль, да? Вот почему тебе так нужно, чтобы я ревновала и сходила с ума от беспокойства.

Она раскачивалась с таким неистовством, что дыхание ее срывалось, а тело изнутри уже горело сухим огнем. Боль лишь подстегивала ее страсть; еще шире раздвинув ноги, она обрушилась на него с новой энергией.

– Пытаешься сделать мне больно? – спросил Энтони. – Хочешь быть грубой со мной?

– Да. Такой же, как умеешь быть ты. А ты думал, что один на это способен?

Сара не узнавала своего голоса, как и руки, он не принадлежал ей. Когда-то Энтони говорил, что он подчиняется ей, сдается на ее милость, но сейчас она ощущала себя побежденной.

Энтони улыбался, однако улыбка его была несколько вымученной. Еще не сам страх, но уже близко. Видимо, ей все же удалось подняться над ситуацией, тем не менее Энтони не был готов обратиться в бегство. Положив руки ей на бедра, он старался упорядочить свое дыхание.

– Я не был с тобою груб, – с трудом проговорил он. – Если бы я этого захотел, то привел бы другую женщину и овладел бы ею прямо у тебя на глазах. При этом я привязал бы твои руки к спинке кровати, чтобы ты не смогла до себя дотронуться. И ты смотрела бы, как я ставлю ее на колени – я вошел бы в нее сзади, как ты и любишь. И ты исходила бы капля за каплей, и тебя душила бы ненависть. Даже саму себя обслужить ты бы не смогла, потому что руки привязаны.

Энтони ловко извернулся, и Сара оказалась вдруг под ним, по-прежнему ощущая в себе его плоть. Заломив ей руки за голову, он спросил:

– Как ты хочешь, чтобы я это сделал, Сара? Насколько грубым нужно мне быть?

– Твоя злость меня не пугает. Ты не сможешь причинить мне боль.

И все же ей было больно. Так, что показалось, будто меж ног у нее кровоточащая рана. Но это ничего не значило – ей хотелось большего. Чем безудержнее становился Энтони, тем крепче Сара оплетала его ногами.

– Если бы мне нужно было быть с тобой грубой, – сказала она, стиснув зубы и истекая потом, – то после того, как ты в конце концов развязал бы мне руки, я не легла бы с тобой. Я предпочла бы твою подругу, проигнорировав тебя так же, как ты меня сегодня.

Энтони расхохотался.

– Плохо же ты меня знаешь. Этим ты меня бы не обидела – я с удовольствием посмотрел бы на вашу парочку.

– Я связала бы тебе руки, чтобы ты не смог до себя дотронуться, на твоих глазах устроилась бы у нее между ног и поработала бы языком – до тех пор, пока ты не сошел бы с ума.

Пристально глядя на Сару, Энтони замер. Сара тут же поняла, что баланс сил нарушился, только она не знала, в чью пользу. На мгновение ей стало страшно, от краткого и все же бесконечного этого мига у нее перехватило дыхание – Энтони вышел из нее, отвалился на бок. Там, где он только что был, разверзлась мрачная, ревущая бездна ночи.

Подняв телефонную трубку, он набрал всего четыре цифры. Значит, это в гостинице.

– Эллисон, у тебя нет желания спуститься в 509-й?

Сара поняла, что, позволив себе удивиться, она проиграет. Эллисон, скорее всего, сидела у телефона в ожидании звонка. Энтони поднял с пола бокал, осушил его одним глотком. И он и она избегали смотреть друг на друга. Саре стало ясно: сценарий был написан заранее, дело теперь за актерами.

Не прошло и нескольких минут, как Эллисон уже входила в их номер – в белой спортивной майке и линялых джинсах. Если не считать приветствия Энтони: «Ну, как ты там», не было произнесено ни слова. Сара перевернулась на живот, отпечаток ее спины оставил на простыне влажное пятно. Она заставила себя встретиться взглядом с Эллисон – чтобы не выдать страха, готового выпрыгнуть наружу из ее глаз. Воды, в которые она погружалась, становились все более вязкими, они накрывали с головой, Сара видела, что поток несет ее к водопаду, где, низвергнувшись с огромной высоты, почти неминуемо разобьет ее о камни. Если, конечно, первым туда не последует Энтони. Ночь еще не кончилась.

Сара следила за тем, как Эллисон снимает майку с нежной, немыслимой двадцатидвухлетней груди. На лице ее было игривое выжидание. Предвкушает новое развлечение, подумала Сара. На нижней губе девушки она рассмотрела небольшой кровоподтек – Энтони неоднократно оставлял такие знаки и на ее собственных губах. Значит, сегодняшняя ночь должна стать для Эллисон ночью забав.

Энтони сидел на постели позади Сары, и та не смогла побороть искушения оглянуться на него. Однако в глазах его она не увидела никакого выражения, только пустоту. На память пришел разговор с Белиндой о каком-то парне, признавшемся, что больше прочих удовольствий он ценит возможность устроить в душе партнера эмоциональную бойню. Чей же это был парень – ее или Белинды? Наверное, Белинды, решила Сара, зарываясь поглубже в постель, в то время как Эллисон продолжала раздеваться. Потому что именно Белинда заговорила о его глазах.

– Они у него совсем как у акулы, – сказала она. – Знаешь этот взгляд? Молчаливый взгляд убийцы, не имеющий ничего общего с человеческими чувствами?

И вот теперь, в Париже, Энтони – в роли акулы, а вода вокруг Сары уже краснеет от ее крови.

Поднявшись с постели, она подошла к Эллисон, чувствуя, на мышцы Энтони сгибают и разгибают ее суставы, как сердце его гонит кровь по ее венам, глаза передают зрительные образы в ее мозг. И дело тут вовсе не в том, что они с Энтони поменялись местами, – нет, они перетекли друг в друга, смешались, стали единым целым. Игра началась. Игра в краски и кисточки. В этой игре он был художником, что же она сможет выставить против его опыта и мастерства?

Сара положила ладони на бедра Эллисон, привлекла ее к себе. Как это непривычно – ощущать своей грудью такую же мягкую грудь другой женщины, бархатистую кожу ее живота, внизу которого ничто агрессивно не выпирает наружу, видеть рисунок ее бедер, повторяющий твой собственный.

Она жадно впилась в губы Эллисон, в успевший уже побледнеть кровоподтек, и начала яростно сосать его, стараясь сделать темнее, темнее, чем получилось у Энтони. Эллисон положила руку ей между ног, и Сара вздрогнула от этого прикосновения. Почти неощутимое движение пальцев – мужчины, наверное, никогда этому не научатся. Но в планы Сары не входило сдаваться так быстро – в итоге – да, безусловно, но только не сейчас.

Оттолкнув от себя Эллисон, Сара повернулась, чтобы посмотреть на Энтони. Лежа на кровати, тот наблюдал за ними. Плоть его вызывающе вздымалась, руки покоились на бедрах. Вот тут, подумала Сара, победа будет за мной.

Она прошла в ванную, вытащила из белого купального халата пояс и вернулась в комнату. За исключением колеблемых ночным ветерком штор там царила полная неподвижность. Эллисон стояла не шелохнувшись, безвольно опустив руки вдоль бедер, на нижней губе у нее – яркий синяк. Сара поняла, что девушке еще не доводилось участвовать в подобном. На нас обеих лежит одно и то же заклятье, подумалось Саре.

Энтони не сопротивлялся, когда она связала кисти его рук поясом, перебросила их ему за голову и притянула к спинке кровати.

– Это чтобы ты не коснулся себя ненароком. Ты не кончишь до тех пор, пока я не разрешу тебе этого.

Увидев, что Сара направляется к ней, Эллисон чуть раздвинула ноги. Та развернула девушку таким образом, чтобы дать ей возможность видеть Энтони в зеркале – необходим зрительный контакт с образом. Затем стала на колени и еще шире расставила ее ноги. Не так уже это было незнакомо, как казалось Саре. Может, потому что это не ее, Сарин, язык играл, уходя все глубже, отчего молодая актриса начала постанывать и раскачиваться из стороны в сторону. Язык тоже принадлежал Энтони, в который уже раз вторгшемуся в ее душу, подменившему ее волю своей. Вкус у Эллисон был совсем другой, отличный от Энтони – куда более нежный и сладкий – вот и все ее удивление. Ведь она привыкла к его солоноватости. Она погружалась в Эллисон, и на поверхности ее голову удерживали только руки девушки, более молодые, чем ее собственные. Ладони Сары ласкали бедра партнерши. Сара закрыла глаза; сейчас она жила и чувствовала ртом. Но стоило Эллисон издать стон погромче, как Сара тут же отпрянула, позволяя ей увидеть в зеркале лежащего Энтони. Тот извивался на постели, глаза его изливали то ли страх, то ли злость – Сара не разобрала.

Язык заработал проворнее – она хотела побыстрее закончить с девушкой. Сара знала, что лучше бы потянуть время, но в данный момент ее не беспокоило, насколько умелой любовницей она окажется, все мысли ее были сосредоточены на Энтони, бьющемся в агонии на постели, отчего в зеркале ничего нельзя было рассмотреть.

Как только Сара поднялась с коленей и направилась к Энтони, Эллисон для нее растворилась в пространстве. Она остановилась у кровати. Догоравшие свечи бросили слабые блики на стены.

– Ну что, стоит мне снизойти до жалости? – хрипло спросила Сара. – Хочешь кончить все это?

– Нет.

Она не услышала в его ответе горечи поражения и не поняла, кто в эту минуту одерживает верх. Ситуация вроде бы под ее контролем, но что это за ситуация? Этого Сара не знала.

– Значит, наказание продолжить?

– Да.

На Сару он не смотрел, взгляд его был устремлен в потолок.

– Потому что ты его заслуживаешь? Ты заслуживаешь боли, Энтони?

Он кивнул.

Отступив на шаг, Сара ударила ладонью по его вздыбленной плоти – не очень сильно, но достаточно чувствительно для того, чтобы рот Энтони в судорожном рывке хватил воздух.

– Ты заставил меня испытать боль, Энтони. – И вновь она не знала, чей голос слышит. – Временами ты получаешь от этого наслаждение, разве не так?

– Да, – ответил он негромко, как бы через силу. Но какое-то неясное чувство подсказывало Саре, что ответил он это не ей. Он пребывал сейчас в ином мире. В бессознательной попытке защитить себя он пригнул колени к животу, но Сара тут же оттолкнула их и ударила еще раз. На долю секунды глаза мужчины и женщины встретились. Всего лишь вспышка – но и ее оказалось достаточно, чтобы Сара спросила себя: кто он?

Она отвела руку для нового удара, более сильного, чем предыдущие.

– Я хочу, чтобы тебе было больно, – сказала она скорее себе самой, нежели ему, утверждаясь в собственных глазах, отделяя свое «я» от его.

Рука ее беспомощно упала вниз. Она стояла и смотрела на Энтони, на его лицо, такое мягкое и молодое. Но в углах рта пролегли вдруг едва заметные жестокие складочки. Ей хотелось, чтобы он заплакал, подогнув колени, как ребенок. Она была очень зла на него, так зла, что его боль принесла бы ей радость. Но в это же время Саре хотелось и лечь рядом, прижать к своей груди его голову, чтобы оградить его от всех бед и несчастий. Она стояла неподвижно, терзаемая той борьбой, что шла внутри нее. Она ненавидела его – и была в него влюблена; добела раскаленная ярость уживалась в ней рядом с такой нежностью, с таким желанием любить, что по сравнению с ними блекли любые краски.

Сара совсем забыла, что в номере они с Энтони не одни. Из забытья этого ее вывели шаги Эллисон, приблизившейся к ней уже почти вплотную. Подойдя сзади, девушка обняла Сару, положив ладони ей на грудь.

Но новое выражение, мелькнувшее в лице Энтони, что-то нарушило в ее душе, и Сара резким движением вырвалась из объятий. Из глаз Энтони текли слезы, внутри него что-то происходило, только Сара не знала – что.

– Тебе придется уйти, Эллисон, – произнесла Сара, подбирая с пола и протягивая девушке ее одежду. – Мне очень жаль.

Хотя вряд ли тут было о чем жалеть.

Эллисон так удивилась, что ей не оставалось ничего иного, как подчиниться. Моментально одевшись, она вышла из номера – бессловесный солдат, отправленный в тыл с поля боя.

Сара развязала Энтони руки, вытерла поясом слезы, скопившиеся в уголках его глаз.

– Поговори со мной, – с тоской сказала она, ложась рядом.

Энтони и в самом деле свернулся клубком – как младенец под боком у матери.

– Просто на меня нахлынуло все сразу.

– Что? Что нахлынуло?

– Я увидел, как моя мать прошла мимо двери и заглянула сюда… но не остановилась. Может, это от Эллисон повеяло, когда она двигалась к тебе… Не знаю… – Он говорил скучным, монотонным голосом, как говорят люди, мучимые давно забытыми воспоминаниями.

Сара повернулась так, чтобы видеть лицо Энтони, коснулась его ладонью, вытирая остатки слез.

– А что увидела она, Энтони?

– Стоящего надо мной отца, – тан же невыразительно ответил он с закрытыми глазами. – Он был священником. Каждое утро он заставлял меня становиться на колени перед ним и читать молитву. И пока я ее читал, он возвышался надо мной, голый, и член его становился все больше и больше. Он никогда не прикасался ко мне, да и к себе тоже. Я привык закрывать глаза и не думать о том, что он стоит вот так надо мной. Но как-то раз я раскрыл глаза и увидел, что мимо комнаты, в которой мы находились, прошла мать. Она только заглянула в комнату, не останавливаясь. Не было сказано ни слова, ни тогда, ни позже. Вплоть до сегодняшнего дня никто из них ни разу не говорил об этом.

– Сколько тогда тебе было? Долго это продолжалось? – спросила Сара, боясь услышать ответ.

– Это началось, когда мне было семь лет, и продолжалось до двенадцати.

Энтони беззвучно заплакал, и Сара поняла, что после услышанного ей лучше всего промолчать. Она накрыла его своими руками – как будто была зима, как будто она должна защитить от нее своего ребенка.

То, что свечи уже погасли, едва дошло до ее сознания. В какое-то мгновение, когда она попыталась с закрытыми глазами представить себе его лицо, уткнувшееся в ее грудь, у нее ничего не вышло. Неужели за эти секунды образ Энтони совершенно стерся в ее мозгу? Ошибка компьютера, отключение электроэнергии, черная дыра? Что бы ни было тому причиной, видела она перед собой одно: молящегося на коленях семилетнего мальчика с накрепко закрытыми глазами.

Позже ночью Сара проснулась и прошла в ванную. Энтони так и лежал на боку, свернувшись, как ребенок, но дышал он уже нормально. Сон перенес его из бушующего моря в более спокойные воды. Она осторожно прикрыла за собой дверь ванной и только потом повернула выключатель. Посмотрев в зеркало, увидела кровоподтек на нижней губе – такой же, как у Эллисон, такой же, какой всегда появлялся после его поцелуев. Но когда она приблизилась к зеркалу, кровоподтек пропал. Хотя на короткий миг… Может, я опять все придумала, мелькнуло в ее мозгу. А может, он всегда был там, невидимый, и нужно лишь, чтобы свет упал под определенным углом или зрение обострилось, и тогда он вновь появится – как напоминание о том, что теперь она стала другой. Энтони оставил на ней свою мету – она впиталась, как чернила впитываются в дерево, ее уже ничем не отмыть.

8

Сара

Занимался рассвет; воздух в комнате стал бледным, бесцветным. Самое тревожное время. Сара почувствовала, как Энтони встал с постели, до сознания ее донеслись его медленные, сонные шаги, скрип двери. В «Лютеции», отеле старом, туалет и ванная были раздельными. Туалет Энтони называл по-европейски – ватерклозетом. Так до конца и не проснувшись, Сара выбралась из-под простыней и пошла на звук падающей в унитаз струи.

Если Энтони и удивился, когда она следом за ним скользнула в кабинку, то виду не подал. Хотя, возможно, Сара просто слишком устала, чтобы заметить его реакцию. Может быть, они оба слишком устали – как лунатики расхаживая ранним утром по номеру. Прижавшись к его спине, Сара обвила Энтони руками, положила ладони поверх его кистей, поддерживая, как будто для нее было самым обычным делом – стоять над унитазом. Щекой она потерлась о его лопатку.

– Почему у меня такое ощущение, будто я превращаюсь в тебя? – прошептала она в тот момент, когда рука Энтони выскользнула из-под ее руки, и теперь только она удерживала в пальцах ту часть его тела, что любила больше всего. – Мне кажется, я даже знаю, как писать вот так – стоя. Я начинаю забывать, кем я была до того, как встретила тебя.

Чуть подавшись вперед, Энтони нажал ручку бачка: шум устремившейся вниз воды на мгновение разбудил ее. Но когда Энтони за руку отвел ее в спальню и уложил в постель, она тут же провалилась в сон.

Как во сне она открыла глаза и чуть позже – когда Энтони поцеловал ее перед уходом. Потом Сара попыталась вспомнить, не говорил ли он что-нибудь при этом, но в памяти ничего не всплывало. В половине десятого, ожидая, пока ее соединят по телефону с Белиндой, встречающей в другом часовом поясе сумерки, она размышляла, не привиделось ли ей все это. Последние двадцать четыре часа… может, она находилась во власти долгой галлюцинации?

Об Эллисон говорить Белинде она ничего не стала, хотя и нажаловалась, что Энтони хочет заставить ее ревновать, флиртуя с другими женщинами. Умолчала и об истории с его отцом, истории, в которой семилетний мальчик поднимался с коленей лишь для того, чтобы понять, что часть его души прибита гвоздями к доскам пола. Не рассказала о привязанных к спинке кровати руках Энтони, о злости, об ударах ладонью и о своем желании сделать ему больно, о том, как хотелось ей причинить боль себе. Зато она поведала подруге о его глазах – какими безжизненными они умеют быть и каков из себя вкус страха. Призналась, что чувствует временами, как перевоплощается в мужчину, в него.

– Скорее, ты перевоплощаешься в меня, – ответила ей Белинда. – А он начинает походить на того приятеля, который превратил меня в развалину. Твой Энтони – полное ничтожество, скуки ради забавляющееся твоими чувствами, просто так, чтобы посмотреть, что ты будешь делать.

– Да, – протянула Сара в трубку, – нечто в твоем вкусе, не так ли? Кентавр с огромным членом и опасным темпераментом.

– Моя ахиллесова пята, – со вздохом согласилась Белинда. – Но я надеюсь исправиться. Теперь ты понимаешь, для чего я хожу на все эти семинары и лекции. Подыскиваю подходящую программу, чтобы выздороветь от подобных самцов.

Сара почувствовала, что сарказм борется в ней с воспоминаниями о слезах Энтони. Они еще не высохли на ее ладонях, а часть их, наверное, впиталась, и кровь у нее теперь солонее, чем вчера. Но и об этом Белинде лучше не знать. Груда тайн между подругами становилась все выше.

Их беседу прервал стук в дверь, и Сара попросила Белинду не вешать трубку. Она ожидала увидеть горничную с пылесосом в руке, готовым вобрать в свое чрево мельчайшие следы прошедшей ночи, однако за дверью оказался посыльный, вручивший ей записку.

– Это был срочный звонок, – пояснил он и заторопился по коридору прочь.

«Звонила Ваша мать, – говорилось в записке, – просила связаться с нею. Марк в больнице после автомобильной аварии». Ниже следовал номер телефона клиники.

Время для Сары тут же остановило свой бег. Она сообщила Белинде, что прекращает разговор, чтобы позвонить матери, – что-то случилось с Марком. Страх жег ее раскаленным железом. Сара чувствовала, как у нее краснеют щеки, повышается температура; проходивший сквозь высокие, от пола до потолка, окна солнечный свет резал глаза. Прошли годы, прежде чем телефонистка в клинике сказала, что соединит с палатой.

– Я же говорила ему, что терпеть не могу машин, – закричала в трубку Клэр Нортон, как только услышала в ней голос дочери. – Я это предчувствовала. Если ты юрист, то это вовсе не значит, что ты должен ездить на самых пижонских марках. А они там все помешались на этих спортивных… штучках.

– «Порше», – вставила Сара. – Мама, что произошло?

– Он слишком быстро сворачивал на бульваре Сан-сет. – Сара слышала, что мать на пределе. – Врезался в столб. У него сломана нога и порезы на лице, один – глубокий.

– Но с ним будет все в порядке? Нога срастется?

– Да. Сейчас он спит.

Сара улыбнулась воспоминанию детства. Когда они с братом были маленькими и болели – пусть даже серьезными болезнями, – стоило им только заснуть, как родители начинали считать, что дело пошло на поправку.

– На лице, возможно, останется шрам, – добавила мать. – На щеке.

Слезы уже позади, подумала Сара, мать их выплакала и сейчас недоумевает, почему стала похожа на высохший колодец. Ее собственные слезы еще не подступили к глазам, только поднимались, но до открытия шлюзов времени оставалось совсем немного.

– Я вылечу к вам сегодня же, – сказала она. – Когда Марк проснется, скажи ему, что я люблю его. И попроси его не бегать на танцы до моего приезда.

В аэропорту ей были бы рады пойти навстречу, но единственное свободное место на прямой рейс до Лос-Анджелеса в два часа было в первом классе, так что, протягивая в окошко кассы кредитную карточку, Сара подумала, что лимит ее уже исчерпан. Не складывая, она кое-как побросала свои вещи в сумку, застегнула «молнию» и только потом вспомнила, что нужно позвонить Энтони. Мысль о нем оказалась где-то на задворках – так, смутный образ мужчины, с которым была когда-то знакома. Перед глазами у нее было лицо Марка. Она вспомнила покупку «порше» – черного, с серым салоном. Они мчались по прибрежной автостраде в Малибу, и Марк рассказывал о своей мечте стать партнером в юридической фирме, где он к тому времени проработал уже два с половиной года.

– Лучше бы тебе им стать, – поддразнила брата Сара. – Иначе за машину не расплатиться.

Миновав пирс, они остановились и вышли на обочину полюбоваться серфингом – крошечные фигурки на досках с непередаваемым изяществом скользили по бирюзовым волнам.

– Мне всегда хотелось научиться серфингу, – вздохнула Сара.

– Вот как? Тогда тебе придется в оба глаза следить за акулами.

Она помнила, что при этом Марк выразительно подмигнул.

– Акул я не боюсь, – заявила тогда Сара. – Меня больше пугают молодые люди, разъезжающие в «порше». Особенно когда им вздумается на скорости перестроиться из одного ряда в другой – в прямом и переносном смысле.

Так что же, именно это и случилось? Слишком быстрый маневр? Или наоборот – не перестроился, когда должен был это сделать? В мыслях она мчалась по шоссе на бешеной скорости, срезая повороты, торопясь предотвратить то, что уже не изменишь, стереть с пленки звук удара, хруст бьющегося стекла.

Минут двадцать она просидела на постели с сумкой в ногах, прокручивая различные варианты аварии. Потом напомнила себе, что должна позвонить Энтони.

Ему потребовалось почти пять минут, чтобы дойти до телефона, хотя Сара и предупредила, что звонит по срочному делу. Когда она рассказала о случившемся, о том, что после обеда вылетает в Лос-Анджелес, то в ответных его словах ей послышалась отчужденность и прохлада.

– Позвони мне, когда доберешься, – сказал Энтони. – Дашь знать, как он себя чувствует.

Сара положила трубку. Сквозь тревогу и страхи за брата острой иглой пробилась мысль: неужели этой ночью на ее место в постели уляжется Эллисон?


Самолет летел сквозь бесконечный день, оставив ночь где-то далеко позади, в другом мире. Погружаясь в дрему, Сара каждый раз видела перед собой лицо Марка, но дотянуться до него не могла – оно парило на недосягаемой высоте. Сара тянула руки, пытаясь коснуться его, но оно растворялось в небесной голубизне, как мираж, когда к нему подходишь ближе. Приземлиться они должны ранним вечером; Сара погрузилась в расчеты, определяя, сколько времени потребуется на то, чтобы забросить домой вещи и добраться до клиники.

Воздух в Лос-Анджелесе был свежим, прохладным и бодрящим. Этот город умеет приветить своих жителей, возвращавшихся из дальних странствий, размышляла Сара, гоня к клинике, опустив в машине все стекла, радуясь тому, что она дома, вдалеке от Парижа и Энтони, повторяя как молитву одну фразу: с Марком будет все в порядке. Несмотря на путаницу в часовых поясах, на перепады высот, странное ощущение невесомости, которое они порождали, мыслила Сара четко и логично.

Было почти семь вечера, когда она вошла в палату, где лежал брат. Собственно, не лежал, а сидел, поедая ужин и глядя на телеэкран. В палате он был один, что являлось хорошим признаком: значит, Клэр и Роджер Нортоны не настолько беспокоились за здоровье сына, чтобы остаться с ним на ночь.

– Эй, – нежно позвала брата Сара, целуя его в свободную от бинтов щеку, – я же тебе говорила, что эти гонщики на «порше» – просто сумасшедшие.

– Вот уж нет. Это дороги у нас сумасшедшие. – Марк улыбнулся, но не глазами. – Ты могла бы и не приезжать, хотя я очень рад тебя видеть.

Сара села к нему на кровать. Гипс сковывал ногу Марка до самого бедра.

– Как ты? Нормально? – спросила она.

– Да, вообще-то в порядке, но в голове еще сумбур – как только начинаю засыпать, перед глазами сразу встает тот поворот. И знаешь, я не могу вспомнить ни одного звука. Такое впечатление, что весь мир вдруг онемел. Я и понятия не имел – ну, сразу после аварии, что и где у меня повреждено. Лицо все в крови, ничего не соображаю, успел лишь подумать: «Вот оно, сейчас-то ты и умрешь».

Сара поняла, что родителям Марк этого не рассказывал. Да и как можно сказать отцу и матери о том, что ты умирал, что тебя охватил холодный ужас и почудилось, будто смерть уже подошла вплотную? Есть какая-то черта, за которой разговоры на эту тему становятся исключительным правом родителей, и переступать эту черту просто не хочется.

В эти дни Роджер Нортон больше обычного стоял у окна, следя за плывущими по небу облаками. Походка у него изменилась, замедлилась, излюбленной темой разговора стало течение времени – когда он не вспоминал свой «кадиллак», по которому очень скучал. Клэр суетилась вокруг мужа, следила за тем, чтобы он не забывал позавтракать, готовила его любимые блюда и размышляла о том, как будут со стороны выглядеть ее и Роджера похороны. Сара с Марком в своих беседах старательно обходили эту тему, но мать знала, что у брата с сестрой одинаковое отношение к этим вопросам. Дети предпочитали ни с кем не делиться своими страхами; ни сын, ни дочь не согласились бы с утверждением, что судьбу не предугадаешь, что смерть может залететь в распахнутое окно, как порыв ветра.

– Что же на самом деле произошло? – Сара сосредоточенно смотрела на правую половину его лица и даже мысленно не хотела представить то, что было скрыто бинтами.

– У меня была слишком большая скорость – обычное искушение человека, сидящего за рулем «порше». Я не вписался в поворот. Так что ты ошиблась насчет того, что я не успел перестроиться. Все дело было в лишней скорости. Я ДОЛЖЕН был успеть. Тогда бы не оказался в больничной палате и по-прежнему оставался бы владельцем «порше».

Вот тут-то Сарины слезы прорвались наконец наружу.

– Да, – сказала она, – наверное, мне тоже нужно было перестроиться, перейти в другой ряд. Еще месяц назад. Господи, Марк, этого не должно было с тобой случиться. Ты же мой брат, мой защитник. Ты не должен страдать от боли – никогда!

Она упала ему на грудь, слезы, хлынув из глаз, скатывались на его больничный халат, пахший антисептикой.

– Сара, я в полном порядке. – Марк провел рукой по ее волосам.

– Я знаю. Это просто… все так сразу…

– Все, ха. То есть Энтони?

– Отчасти. Ну… главным образом, Но если тебе так… – конец фразы вылетел у нее из головы, плечи содрогались от рыданий.

– Эй, – Марк сжал ее лицо в ладонях, глядя Саре в глаза. – Мне всегда казалось, что ты в состоянии справиться с любым парнем. Вот уже не думал, что кому-то удастся одержать над тобой верх.

– Знаешь, я тоже считала, что у тебя не может быть проблем с машинами, что ты впишешься в любой поворот. Может, здесь и зарыта собака? Мы привыкли переоценивать свои силы.

Марк молчал. Голова сестры покоилась у него на груди. Сара слушала биение его сердца и возносила в душе беззвучную молитву, благодаря Бога за то, что он не дал ему смолкнуть в яростном всплеске металла и стекла.

– Сара, – начал он, – я зарабатываю на жизнь, пытаясь ставить под свой контроль различные жизненные ситуации, те проблемы, с которыми ко мне приходят люди, споры в суде, то, что я называю контролем. И это у меня получается. Тебе тоже всегда удавалось контролировать свои отношения с окружающими – ты никогда не сомневалась, что твоя рука сверху, что последнее слово за тобой. Опасность для нас с тобой заключается в том, что мы чересчур уверовали в себя, а в таком случае совершенно неизбежно случается что-то – для восстановления утерянного равновесия. Мы разбиваемся в машинах или подворачиваем ногу, попав ею в мышиную норку, мы обнаруживаем вдруг, что все вокруг изменило свои размеры, что жизнь теряет смысл. Так вот, когда я в машине налетаю на дорожный столб, я сталкиваюсь сам с собой, вот как я на это смотрю.

– А я? – спросила Сара. – Тоже разбилась о свое «я»?

– Не знаю. Это же ты провалилась в мышиную нору. Вот ты мне и скажи.

– Ну, я ловлю себя на том, что либо превращаюсь в какого-то постороннего, незнакомого мне человека, либо открываю в себе такие стороны, о которых никогда раньше и не подозревала.

Мягким жестом Марк убрал волосы с ее лба.

– Я не могу сказать тебе, как в таких случаях нужно поступать, – нежно проговорил он.

– Знаю. И знаю, что следует сделать, – купить машину побольше и ездить помедленнее. – Она поднялась, чтобы уйти. – Тебе надо поспать. Может, сегодня приснится что-нибудь хорошее. Я приду завтра.

– Но ты так и не рассказала мне о мышиной норе.

– Услышишь еще. Как только я буду знать, как оттуда выбраться.


Сара шла по коридору клиники, чувствуя себя разбитой из-за разницы во времени. Свет флуоресцентных ламп неприятно давил на глаза. Пара дверей в коридоре была распахнута настежь, и, подобно тому как водитель, приближаясь к перекрестку, где произошла авария, тормозит и поворачивает голову, Сара замедлила шаг и заглянула в одну из палат, где сестра, склонившись над больным, делала ему укол в руку. До слуха ее донеслось неразборчивое бормотание с чьей-то кровати.

Она сознавала, что ведет себя нескромно, – наверное, в клинике существовало неписаное правило, согласно которому посетителям следовало воздерживаться от праздных взглядов по сторонам, но поделать с собой Сара ничего не могла. Ее так и подмывало увидеть украдкой чужие мучения, тогда она не так остро переживала свои – связанные с Марком, со страхами родителей. Она должна была увидеть собственными глазами, что на самом деле все могло быть гораздо хуже.

Следующая раскрытая дверь – по соседству с лифтовым холлом – вела в полутемную палату, освещенную лишь ночником в изголовье кровати. Занавес от стены до стены делил палату пополам, отделяя Сару от чужих страданий. Однако то, что она могла видеть из коридора, заставило Сару подумать о том, что перелет оказал более разрушительное действие на ее психику, нежели ей это представлялось. Галлюцинация?

На кровати лежал мужчина лет тридцати, рядом сидел индеец. Сквозь повязку на голове мужчины проступала кровь, прозрачные трубки капельницы с разноцветными жидкостями подведены были к его венам. Индеец поднял голову.

– Заходи, – сказал он так просто, будто ждал Сару. Она решила, что последовать приглашению ее толкало любопытство. Или усталость с ее почти гипнотическим воздействием. Но в глубине души она знала, что притягивал ее к себе сам индеец – силой, природу которой распознать Сара была не в состоянии.

Его длинные волосы поддерживал на лбу кожаный ремешок, из которого над ухом торчало орлиное перо, на шее и запястьях индейца висели браслеты из бисера и черепашьего панциря. Сара дала бы ему лет пятьдесят, а то и шестьдесят: в волосах серебрилась седина, лицо бороздили глубокие морщины.

– Возьми себе стул, – произнес индеец негромко, почти шепотом.

Сара повиновалась и села рядом. Глаза индейца были настолько темными, что казались черными. В них отражалась вся его жизнь, Сара отчетливо видела это. Очень возможно, что ее глаза таили в себе ту же информацию, только ей совсем не хотелось, чтобы кто-то взялся за расшифровку истории ЕЕ жизни.

– Зря ты так бездумно относишься к собственной душе. Слишком многие пальцы оставили на ней свои отпечатки. – Индеец пристально глядел на Сару, читая ее, как раскрытую книгу, нимало не заботясь о том, нравится ей это или нет.

– Честно говоря, на теле у меня таких отпечатков куда больше, только это уже неинтересно.

Ей удалось сбросить с себя оцепеняющее действие его взгляда, от которого тело уже начинала бить дрожь, и посмотреть на мужчину с перевязанной головой. Тот дышал медленно, с трудом. Возвращая голову в прежнее положение, Сара почти ожидала, что индейца в палате не окажется, что он исчезнет, как видение, как некий дух, посланный к ней, чтобы подать знак. Однако индеец продолжал сидеть, глядя на нее так, будто они знакомы долгие годы. Окажись он обычным мужчиной в костюме, купленном в торговой фирме Сирса и Робека, она бы давно стояла в кабине лифта. Но в ушах у нее звучал собственный голос, которым завтра она скажет Марку: «Нет, клянусь, это был настоящий индеец».

– Кто это? – Она кивнула на лежащего мужчину.

– Мой сын. Ехал на мотоцикле и попал в аварию.

– Он поправится?

– Он уже не сможет быть таким, каким был, – мягко проговорил индеец. Голос его напомнил Саре шелест ветра.

– Как вас зовут? – спросила Сара после паузы.

– Локи. – Он опять уставился на нее. – Ты слышала о крадунах?

– Только то, что они крадут вещи.

– У тебя привычка шутить, когда ты нервничаешь, верно? Как твое имя?

– Сара. Да, вы правы. Кто-то грызет ногти, я шучу.

– Крадун – это дух, который не может передвигаться сам, который привязан к земле. И у него есть дела, которые он не успел завершить. Так вот, чтобы покончить с ними, крадун должен вселиться в того, кто находится среди людей. Он должен прокрасться в чье-то тело – проще всего в тело человека, не способного по какой-либо причине обезопасить себя от такого вторжения.

– Если вы хотите сказать, что во мне поселился дух, то, скорее всего, это должен быть гибрид Герберта Уэллса и Сильвии Плат.

Индеец строго посмотрел на нее. Его серьезный взгляд говорил: «Брось валять дурака».

– Хорошо, – сказала Сара. – Постараюсь воздержаться от шуток. Но для чего вы мне все это рассказываете? Считаете меня одержимой?

– Нет, я думаю, что ты какое-то время находилась в обществе крадуна. Среди твоих знакомых нет человека, который сначала тянул бы тебя к себе, а потом отталкивал, который умеет быстро и непостижимо изменяться? Который сбивает тебя с толку?

– Что заставляет вас так говорить?

– Ты выглядишь сбитой с толку, – ответил Локи.

Сара негромко рассмеялась.

– Ага, я поняла: тут все дело в логике, а не в мистике, да?

– Мистика да определенной степени всегда логична. В твоих глазах то же выражение, что очень долгое время было и у моего сына. Я пытался предостеречь его от тех, в чьей компании ему приходилось бывать. Не только потому, что я его отец, и не только из-за мотоцикла и выпивок. Дело в другом. Его накрывал мрак, сын тонул в нем – я это видел. И душа его несла на себе слишком много следов чужих пальцев, как и твоя. Но человек обязан защищать себя даже от таких вещей, которые кажутся ему невидимыми.

Сара слушала Локи, но в ушах ее звучали иные звуки, далекие и неясные, – свист ветра над широкой и плоской равниной, крик совы, глухие удары в барабан. Вот она, живая история, сидит перед ней – и что можно ей ответить? Это он, старик, имеет право называться действительным американцем, она же – пришелец, вторгшийся извне, ведущий свой род от воров и убийц, проливших реки крови за то, чтобы назвать себя именем жителей этой страны.

– Как же мне защитить себя? – спросила она.

– Ответ ты знаешь, нужно только решиться. Теперь иди, я хочу побыть один, помолиться. До утра сын не доживет.

– Это вам врачи сказали?

– Нет. Они не знают. Знаю я.

На прощание он протянул Саре руку. Она не хотела выпускать ее из своей. А выходя из палаты, оглянулась, почти уверенная, что никакого старика там нет, что он растворился, исчез в полумраке комнаты. Но индеец сидел на своем месте, на неудобном больничном стуле, и, закрыв глаза, молился.

Теперь уже Сара не чувствовала усталости. Теперь она понимала героиню детского мультфильма, которая спрашивает отца: «Мы все еще на Земле, папочка?» Идя к машине, Сара поймала себя на мысли, что ей не хочется ехать домой, в одиночество, нарушаемое лишь звуком собственных шагов. Она остановилась у телефонной будки, дожидаясь, пока мужчина, запертый в маленьком светящемся аквариуме, не закончит свой разговор. Белинда живет неподалеку, она может оказаться дома и спасти Сару от неизбежной участи ходить по квартире, сталкиваясь с самой собой.

Стеклянная кабинка телефона-автомата, подобно витрине магазина, выставляет на обозрение прохожих кусочки человеческой жизни. Сара не раз обращала на это внимание. Ей часто приходилось видеть в них мужей, что-то врущих своим женам, в то время как снаружи поджидает любовница, была она свидетелем наигранной беспечности, слез, злости, отчаяния в поисках работы или крыши над головой. Но сейчас ей было трудно судить – по одной лишь позе, – что привело незнакомца в будку. Рука с трубкой опирается на корпус телефона, локоть другой прижат к животу; мужчина чуть склонился вперед, будто его прихватил приступ аппендицита. Лет тридцати пяти, решила Сара, похож на брокера или агента по торговле недвижимостью, скорее всего, в клинике лежит кто-то из его знакомых или родственников либо же ему самому врачи предложили сбросить пар, иначе сердце не выдержит. Должно быть, курит, жует резинку, а при этом еще беспрерывно пьет кофе.

Человек нервно бросил трубку, выскочил из кабины и на ходу бросил Саре «извините». Она не поняла за что, видимо, он подумал, что заставил даму ждать не меньше часа.

– Белинда, это я.

– Ты где?

– В клинике. Виделась с Марком, у него все нормально. Мне так не хочется домой. Надоело одиночество. Можно к тебе?

– Давай, – ответила Белинда. – Останешься на ночь. К черту одиночество.

Белинда жила на тенистой улочке к востоку от Вествуд-вилидж в крошечном флигеле для гостей, который широким двором отделялся от внушительного особняка; к ее дверям через ухоженный газон вела узенькая, выложенная галькой тропинка. Всякий, кто попадал к ней в дом, оказывался в волшебном мире хрусталя, старинных кружев и эстампов Максфилда Пэрриша. На столах скатерти ручной работы, с оконных рам свисают хрустальные подвески, так что в любое время дня по полу и стенам мечутся причудливые разноцветные узоры. В курильницах вечно дымятся какие-нибудь благовония, а по ночам в доме горят по большей части свечи, а не лампы. Выбираясь пару раз с подругой на съемки в другие города, Сара знала, что примерно то же Белинда пыталась устраивать и в гостиничных номерах: покупала цветы, покрывала столы шалями, а кресла кружевами – это напоминало ей дом.

Дверь распахнулась еще до того, как Сара постучала. Гулкие шаги, доносящиеся с тропинки, заблаговременно предупреждали Белинду о посетителях. Стоя на пороге, освещенная падавшим из-за спины золотистым светом, она выглядела юной и хрупкой. Волосы ее, по-прежнему белокурые, не были ни взбиты, ни как-то уложены. Мягкие, они по-мальчишески падали на лоб. Пеньюар цвета слоновой кости опускался почти до пола; уже на пороге чувствовался аромат курений.

– С тобой все в порядке? – спросила Белинда, обнимая подругу.

– Да, только вымоталась что-то. Слишком уж много событий за последнее время.

Разговор не клеился, как будто обе понимали, что на какое-то время, пока они расхаживают по дому, пока Белинда показывает подруге свое новое платье, пока поджариваются тосты и заваривается чай, им хватит и молчания. Домик Белинды был крошечным; кушетка в гостиной оказалась коротковатой даже для Сары – спать на ней было невозможно. Оставалось только одно – обеим улечься в кровати. Настоящий разговор начался у них только после того, как подруги забрались под одеяло, и Белинда задула ароматизированную жасминовую свечу – единственный источник света в спальне.

– Мне нужно уйти от него, – сказала в темноте Сара, – но не думаю, что это у меня получится.

– Энтони?

– Угу. Такое ощущение, что жизнь расползается по швам.

– Это мне знакомо. – Белинда чуть приподнялась, опершись на локоть, до Сары донесся запах шампуня с кокосовым маслом. – Знаешь, все это так несправедливо, – продолжала Белинда. – Ну почему эти мужчины так тянут к себе? Почему так искушают и завораживают, просто разбойничают в твоей душе? А добрые, заботливые и понимающие не лягут с тобой в постель никогда.

– Никогда, – эхом отозвалась Сара.

– Вот именно. А если и лягут, то все будет закончено через пару минут и штука эта окажется такой маленькой, что не поймешь, вошла она в тебя или вышла.

– Нужно смотреть на их ноги, Белинда. Знаешь ведь: длинная ступня – длинный член?

– Прошлым вечером я ужинала в ресторане с подругой, которая была моим ассистентом в последнем фильме. Официант принес и поставил на стол бутылку вина, объяснив, что ее прислал восхищенный поклонник. Я окинула взглядом зал, заметила в углу какого-то ничтожного человечка и спросила: «Он»? Официант кивнул: «А как вы узнали?» Так вот всегда и бывает, правда? Им никак не мог оказаться загорелый парень с внешностью Арамиса.

Сара перевернулась на спину, устроив голову на подушке повыше.

– Белинда, а тебе не кажется, что еще в доисторические времена имел место некий вселенский заговор? И Господь сказал сам себе: «О'кей, сделаем так. Парни с крошечными членами, неспособные заниматься любовью, те, что начинают трястись при поцелуе и кончают в мгновение ока, эти парни будут взамен наделены такими качествами, как доброта, внимание и вообще порядочность. А в другую шеренгу я поставлю тех, у кого свисает до колена, которые знают, как заставить женщину кричать от наслаждения, умеют довести ее до оргазма несколько раз за ночь. Само собой разумеется, все они будут подонками, оставляющими позади себя вереницу разбитых сердец. Но ведь нельзя допустить, чтобы у человека было все сразу». Вопрос, Бел, собственно, заключается вот в чем: ты не думаешь, что в тот день, когда Господь сотворил человека, у Него было просто дурное настроение?

– Возможно – ответила Белинда. – Более логичного объяснения я, похоже, не найду. – Набрав полную грудь воздуха, она сделала медленный выдох. – А кто, интересно, выдвинул эту теорию о том, что длина пениса не имеет никакого значения?

– Какой-нибудь бедолага со своим недомерком.

– Из всех женщин, кого я знаю, ни одна бы так не сказала. Ну представь себе, ты ведь даже не знаешь, ТАМ он или нет. А потом еще испытываешь чувство вины, потому что не хочешь подать виду – в конце концов, не от него же это зависит. Что ты будешь тут делать? Спрашивать, вошел ли он? Так вроде грубо.

– Но и в слишком большом тоже нет ничего хорошего, – откликнулась Сара. – Был у меня один парень, я познакомилась с ним после окончания колледжа. Когда мы первый раз легли в постель и я поняла, что за штука у него меж ногами, я подумала: «Боже, да что мне с таким делать?» Клянусь, он был настолько огромным, что мне не оставалось ничего другого, как работать рунами.

– Видишь ли, проблема в том, что парни с идеальными концами наиболее опасны. Они трахают тебя до тех пор, пока ты не оказываешься в трансе. А когда выходишь из него и смотришь на себя, то остается только спросить: «Господи, что случилось с моим сердцем? Оно похоже на выжженную землю».

– Так где же решение? – спросила Сара. – Найти себе коротконогого малыша и вложить средства в покупку вибратора?

Белинда рассмеялась, и на некоторое время в спальне установилась тишина.

– Знаешь что? Мне в самом деле очень жаль, если Энтони заставил тебя страдать, но, по крайней мере, теперь ты в состоянии понять, через что прошла я. Мне всегда казалось, что ты вроде как бы выше этого. Что с тобой такого произойти вообще не может.

– Мне и самой так казалось. Похоже, начинаю прозревать. – Ее бедра касалась шелковая ткань ночной рубашки Белинды. Сара обняла подругу. – Я так люблю тебя.

– Как и я тебя, – ответила Белинда, опуская голову на подушку. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сара смотрела в потолок и слушала размеренное дыхание лежавшей рядом Белинды. Почему ей никакого труда не составляло заниматься любовью с Эллисон, которую она никогда раньше не знала и вряд ли еще раз увидит? А Белинда – несмотря на то, что она, Сара, любит ее и не задумываясь отдаст за нее жизнь – не вызывает никаких запретных желаний. Как это называла Эрика Джонг? Трахаться инкогнито? Может, именно анонимность партнеров ведет к безграничной свободе в любви? Может, барьер отделяет нас лишь от людей, которых мы знаем и с которыми общаемся много лет, и совсем другое дело – ночь с незнакомцем в гостиничном номере, в чужом городе, когда тебя ничто не связывает – идешь вперед, будто ветер толкает тебя в спину, а на ладони лежит пропуск со словами «Проход всюду».

Выпростав руку из-под одеяла, Сара нашла в темноте запястье Белинды. Пальцы скользнули меж пальцев, но Сара не была уверена в том, что Белинда проснулась; видимо, прикосновение подруги заставило ее мышцы непроизвольно сократиться – даже во сне. Белинда лежала на спине, и Сара пыталась уловить подрагивание ее век, свидетельствовавшее бы о том, что подруга не спит. Но уж слишком темно было в спальне. Другую руку Сара осторожно положила Белинде на ключицу, позволив пальцам плавно двинуться туда, куда их направляет инстинкт – от шеи к плечу, а затем ниже, к подмышке с ее нежной и мягкой кожей.

Не раскрывая глаз, Белинда медленно повернулась на бок, тело ее уступало, раскрывалось навстречу Саре. Но по-прежнему в тишине слышалось только их дыхание. Сара ткнулась лицом в шею Белинды, ощутив под губами дрожащую жилку пульса. Ноги их переплелись; только тончайший шелк ночной рубашки Белинды разделял два тела. На Сару пахнуло теплом. Ее руки легли на бедра Белинды, поднимая нижнюю кромку ночной рубашки все выше. И когда эта едва ощутимая преграда исчезла, когда кожа Белинды покрылась бисеринками пота, а сама она все теснее прижималась к подруге, что-то внутри Сары вдруг сломалось, как бы говоря «нет». Напряжение, сводившее судорогой ее ноги, спало; утихла и сотрясавшая Белинду дрожь.

– С человеком, которого любишь, у меня ничего не получается, – прошептала Сара, целуя Белинду в губы и отстраняясь.

Наверное, этот поцелуй не дал прозвучать словам, уже готовым сорваться с губ. Может быть, таким образом Сара хотела сказать «прости» или «пойми меня, пожалуйста». А возможно, поцелуй был единственным разумным выходом из сложившейся ситуации. Сара и сама не знала. Как бы то ни было, Белинда не проронила ни звука, она лишь вновь повернулась на спину, отчего постель сделалась даже шире. Сара крепко смежила веки, сожалея о том, что царившая в спальне темнота не была непроглядной.

Когда она провалилась в сон, перед глазами поплыли видения, настолько реальные и яркие, что даже по прошествии нескольких недель они не потеряли для Сары своей остроты. Как бы со стороны она видела себя сидящей у входа в небольшую пещеру. Внутри горел огромный костер, причем пламя его было таким жарким, что Саре приходилось отодвигаться все дальше и дальше от края пещеры, чтобы не сгореть. В пещере, несмотря на пылающий огонь, сидел Энтони, очевидно, совершенно невосприимчивый к испепеляющей жаре, расслабленный и довольный. В нескольких ярдах от Сары в ствол дерева вжималась Белинда, во весь голос проклиная Энтони, называя его подонком и негодяем, выкрикивая пропитанные ненавистью слова. Энтони повернул голову и посмотрел на Сару, отсветы пламени плясали в его волосах – и тут только Сара заметила рядом с ним Эллисон – она спокойно сидела в двух шагах от адского зарева. Сара удивилась в душе: почему же она не находит в себе сил противостоять этому пеклу, почему не приблизится ко входу? На ее глазах Эллисон приникла к Энтони, слилась с ним в поцелуе, а он заключил ее в объятия. Тут Сара не выдержала, и голос ее соединился с голосом Белинды.

– Прочь руки от того, что принадлежит мне! – прокричала она Энтони. – Убирайся трахать блондинок в другое место!

Вместе с Эллисон Энтони выбрался из пещеры, и оба они, отряхнув с себя золу костра, зашагали в лес. В тишине было слышно, как трещит дерево, объятое пламенем, да шумит ветер в лесу, поглотившем Эллисон и Энтони.

9

Сара

На следующее утро подруги ни слова не обронили о том, что было между ними ночью. Сара рассказала Белинде свой сон. Во дворике позади дома они рвали апельсины и отжимали из них сон, готовили тосты, пили кофе и читали вслух свои гороскопы, найденные на одной из страниц утренней газеты.

– Какие у тебя планы на вечер? – поинтересовалась Белинда, сидя напротив Сары за кухонным столом, сбивая в чашке масло со жженым сахаром до состояния однородной коричневатой массы, чтобы намазать на тосты.

– Иуда интереснее узнать, чем это ты занимаешься, – ответила Сара.

– А мне так больше нравится. Когда я была маленькой, то пользовалась просто сахаром, но потом переключилась на жженый – он полезнее.

– Белинда, да это то же самое, как если бы кто-нибудь стал рассуждать о том, что раньше, мол, он курил «Мальборо», но затем перешел на «Карлтон», поскольку это полезнее для легких. Сахар остается сахаром, как никотин – никотином. Что касается планов на вечер, то у меня их нет. Проведаю Марка, а позже, по-видимому, отправлюсь к родителям.

Вместе со стулом Белинда отодвинулась от стола.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вместе со мной ты пошла на лекцию, – сказала она.

– Осмелюсь спросить, для кого? Для тех, кого в детстве мама грудью не кормила?

– Видишь, вот вечно ты так. – Белинда положила готовый тост на тарелку. – Как только слышишь то, что не хотела бы слышать, тут же начинаешь острить и издеваться.

– Про это мне уже говорили, – маловразумительно буркнула под нос Сара.

– Что?

– Ничего. Хорошо, обещаю, что буду работать над своим кругозором. Шутки в сторону. О чем лекция?

– Ее прочтет известный спиритуал, Филлип.

– О да, слышала это имя. Кстати, а как его фамилия?

– Он просто Филлип. Рассказывает о том, как защитить собственную душу от посягательств. Он учит, что посторонний человек непременно украдет ее – если не быть достаточно бдительным.

– И что же нам предлагается в качестве оружия? – У Сары было такое ощущение, что Локи говорил об этом менее воинственно.

– Воля, – ответила Белинда, подавшись вперед и как бы делясь сокровенной тайной. – Филлип разъясняет, что твоя воля должна быть подобна железу. Он даже заставляет нас выполнять физические упражнения – для того, чтобы укрепить ее. – На лице Белинды появилось восторженное выражение, всегда раздражавшее Сару. Экзальтация никогда не придавала ей убедительности.

– Хорошо, я пойду с тобой, но если окажется, что эти упражнения сродни хождению по раскаленным углям – извини.

– Что ты, ничего общего. Встретимся здесь в шесть.


До клиники Сара добралась в начале одиннадцатого. Когда она вышла из лифта, ей почудился аромат духов ее матери. Шанель номер 5. От Клэр Нортон, сколько Сара помнит мать, всегда пахло только ими. Чтобы попасть в палату Марка, Сара должна была пройти мимо комнаты, в которой прошлым вечером она видела Локи. Может, он и сейчас там, может, сын его пришел в сознание – тогда она зайдет и расскажет о том, как познакомилась с его отцом, и они недолго поболтают. Сара тихонько постучала в дверь и, не услышав ни звука, медленно приоткрыла ее. Пустая больничная кровать сверкала белизной свежих простыней, уголки подушки были аккуратно расправлены.

«Он не доживет до утра», – сказал ей Локи.

– Вы кого-нибудь разыскиваете? – послышался за спиной Сары женский голос.

Она обернулась. Посреди коридора стояла сиделка с подносом, на котором белели маленькие бумажные стаканчики с таблетками.

– Человека, который лежал в этой палате. Что с ним?

– Мне очень жаль… Вы его друг? Или знакомая семьи?

– Нет. Просто я… Прошлым вечером я познакомилась с его отцом. Я хотела навестить его, и… он… умер?

– Очень сожалею… да. Сегодня, поздно ночью. – Сиделка отвернулась, неторопливо продолжив свой путь по коридору.

Они всегда, подумала Сара, уходят тихо и беззвучно, как будто не хотят оставлять после себя никаких воспоминаний.

Сара знала, что уже никогда больше не встретит Локи. Прислонившись к стене, она закрыла глаза, пытаясь представить, где в эту минуту он может находиться, в какой обстановке. Не удавалось увидеть его в Лос-Анджелесе или в другом городе – перед глазами стояла почему-то пелена снега, будто Локи мог существовать лишь как неотъемлемая часть зимы, как голые черные ветви деревьев, протянутые к небу. Только на их фоне всплывало из памяти его лицо. Сара даже слышала, как хрустит снег у него под ногами, эхом отдаваясь в морозном воздухе.

Было время, когда и Марка Сара представляла среди заснеженной белой равнины, в куртке, густо усыпанной снежинками. Пока он учился в юридической школе Колумбийского университета, его письма сестре были полны ярких образов: как долго, оказывается, может висеть в воздухе облачко вырвавшегося изо рта пара, какие высокие сугробы наметает у стен домов. Саре казалось, что в другое время года брат просто не впишется. И когда он приехал домой на летние каникулы, когда в мягком солнечном свете шагал по выложенной кирпичом дорожке к дверям родительского дома, Сара с трудом его узнала.

– С вами все в порядке?

Открыв глаза, Сара увидела перед собой молодого человека в белом халате.

– Да. Просто немного глаза устали… Или с духом собиралась, что-то вроде этого. Я пришла проведать брата.

Она заторопилась к палате, где лежал Марк, – а вдруг в клинике есть правило, запрещающее посетителям бесцельно торчать в коридоре? Может, этот тип решил, что она намерена украсть здесь стетоскоп или собрать подписи на какой-нибудь петиции. Она здесь на законном основании, сюда ее привела забота о больном родственнике.

– …не возникнет никаких проблем. Ты сможешь жить в своей старой комнате, – услышала она голос матери, когда вошла в палату.

– Его старая комната? Ты имеешь в виду ту, что нисколько не изменилась за двадцать лет, с того дня, когда Марк уехал на учебу? – спросила Сара, целуя мать в щеку. – Честно говоря, готова держать пари, что удастся разыскать даже твое одеяло, помнишь, с надписью «Одинокий охотник».

Припав к груди Марка, она обняла его и оставалась в этом положении чуть дольше, чем предполагала сначала. Брат был единственным в ее жизни человеком, к которому Сара могла прибежать в любую минуту и с любыми проблемами. Крепость его рук не вызывала у нее никаких сомнений.

– А где отец?

– Не захотел идти. – На лицо Клэр набежала какая-то тень, как бывает, когда скрытая тоска пробивается на поверхность.

– Он себя нормально чувствует? – спросила Сара. – Не заболел?

– Нет, милочка, дело в другом. Просто он очень расстраивается, когда приходит в больницу и видит Марка в бинтах…

– Он был здесь в самую первую ночь, – вставил Марк.

Но Сара лучше их понимала, в чем тут суть. Отец уже вплотную приблизился к тому возрасту, когда больница представляется неким зловещим знамением. Жизнь человеческая не должна заканчиваться в подобных местах – вот что, скорее всего, он про себя думает. Убедившись, что с Марком все будет хорошо, он целиком отдался страхам за самого себя.

Сара взглянула на мать, приложившую руку ко лбу Марка. Как будто он снова превратился в маленького мальчика, и она решает, пускать ли его в школу. На Клэр были темно-синие брюки, белая блузка и плоские, без каблуков, давно вышедшие из моды туфли со стоптанными задниками – из-за привычки, садясь, освобождать пятку.

Туфли огорчили Сару: слишком уж явно выдавали они возраст матери – ведь она даже не побеспокоилась надеть перед выходом из дома что-нибудь поприличнее. Что должен чувствовать человек, замечая в своих родителях подобные перемены? Не забудь вечером посмотреть в зеркало и спросить, куда же ушли прожитые годы, сказала себе Сара, смутно ощущая свою вину за то, что была не слишком внимательной дочерью.

– Все уже обговорено, – сказала Клэр сыну. – Дома ты быстро встанешь на ноги, я об этом позабочусь.

– Но не надолго, мама, – ответил Марк, – мне только поправиться.

– Хорошо, договорились. – Клэр поднялась, прижимая сумочку локтем. – Зайди потом к нам, – повернулась она к Саре. – Проведай отца.

– Обязательно. Пока, мама.

Сара села на кровать, скрестив по-индейски ноги. Так же вот она сидела на постели Марка, когда они были намного моложе и вели бесконечные серьезные разговоры о жизни.

– Знаешь, ты приносишь ей столько радости, – обратилась она к брату. – Она вновь чувствует себя матерью.

– Понимаю. Да и как я мог ей отказать? Ну? Что там с тобой происходит? По лицу вижу, что над тобой ходят грозовые тучи.

– Неужели и вправду заметно, а?

Повязку на голове Марка заменили на другую, поуже, на нее Саре было не так страшно смотреть. Она сделала глубокий медленный выдох.

– Такое ощущение, что теперь я не знаю, кто я такая. Кажется, даже лицо меняется, выворачивается наизнанку. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– По-моему, это называется кризис личности.

– Да, более или менее точно. Просто не знаю, что со мной творится, Марк. Я делаю вещи, которые ну никак не согласуются с моей натурой.

– Например?

– Эту ночь я провела в доме Белинды и чуть было не начала заниматься с нею любовью. Собственно говоря, мы начали, но тут же прекратили. И я не знаю, что меня огорчает больше – то, что начали, или то, что прекратили.

В Марке Саре особенно нравилась его невозмутимость. Он был одним из немногих, кому Сара без опасения могла сказать абсолютно все.

– Не думаю, что стоит огорчаться из-за этого, – ответил брат после едва заметной паузы. – Вы с нею давние друзья. А люди постоянно ищут новые способы выражения своей любви. Может, в тот момент наиболее подходящим вам обеим показался секс. Может, твое чувство к ней захватило тебя целиком, ты ощущала ее близость и тебе хотелось стать для нее еще более близкой. Не усложняй, на самом деле все гораздо проще.

– Но меня-то остановила именно любовь к ней… мне кажется. Черт, я совсем запуталась. Ненавижу такие ситуации – я привыкла раскладывать все по полочкам.

Сузив глаза, Марк не отрывал взгляда от лица сестры.

– Может, ты не все мне рассказала? Умолчала о чем-нибудь?

– Так вот почему из тебя получился такой хороший юрист, да?

– Мммм… Скорее, это инстинкт. Так что? Дашь мне недостающее звено?

Саре очень хотелось отвести глаза, но она не посмела.

– Я занималась любовью с женщиной, точнее, с девушкой моложе меня. Там, в Париже. Вместе с Энтони.

Марк пару раз медленно моргнул.

– То есть втроем?

– Не совсем. Энтони только смотрел. Большего он просто не мог. Я связала его.

Он расхохотался. Лицо покраснело, на глазах выступили слезы.

– Но перед тем, как вылететь в Лос-Анджелес, ты его освободила? – Он поднес руку к забинтованной щеке. – О-о! Ну и шутки у тебя – от них становится больно. – Но смех все еще разбирал его.

– Что здесь смешного? – спросила Сара и тоже рассмеялась, сама не зная чему.

– Понятия не имею. Судя по тому, о чем ты рассказываешь, темой нашей беседы является кармическое воздаяние.

Хохот душил обоих, Сара испугалась даже, что вот-вот войдет сестра с успокоительным для Марка.

– Тсс! А то меня вышвырнут отсюда за нарушение порядка, – еле выдавила из себя Сара.

– Хорошо, хорошо. – Марк сделал пару глубоких вдохов и взял себя в руки. – Теперь серьезный вопрос. И тебе это понравилось? Я имею в виду с девушкой?

– Не знаю. Сейчас мне все это кажется таким нереальным. Это было как во сне, я видела отвратительный, злой сон. Энтони на такое способен. У него есть какая-то власть надо мной.

– Сказать тебе, что я думаю?

– Скажи.

– Вряд ли ты к этому пристрастишься.

– Да, видимо, такая перемена блюд мне не по вкусу. Марк улыбнулся.

– Сдается мне, что Энтони – пока лучшее из того, что с тобою случалось.

– Прости?

– Помнишь тот день, когда мы отправились в апельсиновый сад и ты влепила Лэйну?

– Конечно. Я сломала ему нос.

– Так вот, после этого я не спускал с тебя глаз. И мне пришло в голову, что, хотя какая-то часть твоего «я» пришла в ужас от вида крови и хруста хрящей, другой части понравилось быть победителем и взыскивать положенную дань. За прошедшие годы я убедился, что ты отработала эту технику, – теперь кровоточат не твои суставы, а кулаки мужчин, пытающихся пробиться в крепость, которой ты себя окружила.

Марк смолк; в палате повисла хрупкая тишина, не нарушаемая даже их дыханием.

– Продолжай, – негромко попросила Сара.

– Тебя тянет к мужчинам в некотором роде опасным, но в конце концов ты превращаешь их в хныкающих мальчишек.

– Типа Лэйна.

– Совершенно точно. Кровь из носа, конечно, не хлещет, но в переносном смысле… ты снова оказалась в апельсиновом саду со сжатыми кулачками. Не знаю даже, уходила ли ты когда-нибудь вообще из этого сада. Здравый смысл подсказывает, что когда-то ты столкнешься с достойным противником. Единственным парнем, которому удалось хоть чуть-чуть размягчить тебя, задеть твою душу, был тот в колледже, на курс старше тебя. С серыми глазами.

– Дэниэл. Залетная птица из Нью-Йорка, он считал, что Калифорния – наиболее подходящее место для штаб-квартиры американской революции.

– И как только ты увидела, что он в состоянии пробить брешь в твоей обороне, ты тут же дала ему отставку. И, насколько я помню, абсолютно не переживала по этому поводу.

– Значит, на мне нужно ставить зарубки – по числу моих жертв, и для этого-то жизнь послала мне Энтони? Так, мудрый Сказитель?

– Похоже, что да. Он достаточно опасен, поддерживая к себе интерес, и ты не в состоянии одержать над ним верх, но это делает игру еще более увлекательной. Значит, в чем-то тебе придется уступить. У этого мужчины есть чему поучиться, сестренка. Он поможет тебе лучше узнать себя. Пара-тройка уроков. Так что готовься к ним.

– Не люблю, когда ты указываешь мне, кого слушать, а кого нет. – Сара сменила положение ног. – Тан вот, учти: в выборе мужчин я не слишком последовательна. Дэниэл привлекал меня вовсе не потому, что был опасен. Он вообще был удивительной личностью. К тому же эти его глаза – о чем бы он ни говорил, они горели желанием обладать. Трудно поверить, но даже когда он молчал, не издавал ни звука – все было ясно и так: либо в данную минуту он занимается любовью, либо готовится к этому, либо витает в облаках сексуальных фантазий.

– О'кей, готов согласиться с этим маленьким и не столь уж значительным уточнением. Подойди и обними меня, чтобы я знал, что ты на меня не обиделась.

Сара припала к груди брата, думая об одном: как хорошо было бы вновь превратиться в маленькую девочку, уверенную в том, что брат всегда защитит от любых напастей, подстерегающих ее за каждым углом.


Сара вышла из здания клиники в душный густой городской смог. Стояла такая жара, что даже деревья вдоль тротуара казались покрытыми потом. В подобные дни, видимо, целые семьи превращаются в шайки убийц, подумала Сара.

Но при этом тонкий ручеек ее мыслей устремился в Беркли, в университетский кампус, в октябрь – разговор с Марком даром не прошел. Вот она стоит рядом с Дэниэлом и смотрит в его темные серые глаза, напоминавшие море после бури. Он явился в этот мир, чтобы спасти его – от ядерного безумия, экологических катастроф и типично мужской одержимости ракетами, этими фаллическими божествами. Сара же приехала в Беркли всего лишь за степенью бакалавра искусств. Присутствие рядом с ней такого воителя-миротворца и в самом деле завораживало; тут Марк оказался прав. То были времена нового Иерихона – рушились казавшиеся вечными устои, что пугало, пугало до глубины души. В обществе Дэниэла Сара ощущала себя совершенно беззащитной, несгибаемая его убежденность повергала ее в священный ужас; когда Сара слушала Дэниэла, в ней как бы открывались некие каналы, по которым внутрь устремлялись необычные, удивительные впечатления. Сара не могла вырваться из плена его глаз, но не только они – все лицо Дэниэла тоже было выразительным, тревожно-штормовым, что ли, со скупыми, строгими чертами; длинные черные волосы обычно он стягивал сзади в пучок, хотя время от времени и распускал его, обретая сходство с мужественным индейцем, вышедшим на тропу войны, чтобы защитить свои прерии от белого человека. На самом деле Дэниэл был итальянцем, но когда волосы его свободно падали вниз… Пока Сара находилась рядом с ним, мысли ее кружились в вечном беспорядке, и это тоже пугало.

Когда же они занимались любовью, ей казалось, что она вплывает в него, что оба они находятся под водой и прилив вталкивает их друг в друга с силой куда большей, чем та, что таится в телах – его и ее. Она чувствовала себя заблудившейся, выбитой из привычного круга вещей – и явно неспособной к самоконтролю. Она попробовала настоять на том, чтобы во время их любовных игр Дэниэл находился под ней, но все равно прилив давил на нее, прижимал к нему все теснее, и это при том, что никогда в жизни ей не хотелось с такой остротой ощущать чью-то близость, даже близость мужчины с глазами коршуна, мировоззрением Махатмы Ганди и тембром голоса Роберта де Ниро. И насчет ее сдержанности Марк тоже не ошибся. Пришло время, и Сара просто спрыгнула с борта тонущего корабля, даже не поинтересовавшись, найдется ли для Дэниэла местечко в спасательной шлюпке. Она даже не сказала на прощание «мы же остаемся друзьями» – обычный утешительный приз, когда у отношений между двумя людьми уже нет будущего. Тут, скорее, подошла бы фраза типа «ничего не могу поделать, нужно уходить, не стоит набирать мой номер, потому что я все равно повешу трубку и не перезвоню». А он и вправду накручивал диск, и она вешала трубку, а когда он общался с автоответчиком, она ни разу не перезвонила. Иногда на нее наваливалось чувство вины, но оно было недостаточно тяжелым, чтобы заставить Сару пересмотреть свои поступки – выходки испорченного, капризного ребенка.

…Духота угнетала; асфальт под ногами, казалось, плавился от жары. Сара пожалела, что ей не дана власть над небом – собрать вместе самые тяжелые и черные тучи, разорвать их молнией и выплеснуть содержимое на землю. Дождь смыл бы настроение и краски дня, такого неприятного. Ей хотелось, чтобы потоки воды с ревом низверглись с крыш, чтобы ливень запрудил улицы, вогнал прохожих в жилища. Всех, кроме нее самой. Она стояла бы под струями дождя до тех пор, пока не промокла бы до костей. До тех пор, пока они не отмыли бы ее добела.

При свете дня дом Сары выглядел еще более пыльным, чем ночью. Посреди комнаты стояли нераспакованные дорожные сумки, на магнитофоне автоответчика помигивал индикатор. Сара остановилась на пороге, раздумывая, что делать – прослушать запись звонков, разбирать вещи или пройтись по комнатам с пылесосом. Она пошла к телефону.

«Mon chérie, – зазвучал из магнитофона голос Энтони с дурацким французским акцентом. – Мне хотелось бы поговорить с тобой, убедиться, что у тебя все в порядке. Надеюсь, с братом ничего серьезного. У нас сейчас около пяти, то есть примерно восемь утра по-вашему, и я удивляюсь, где это тебя носит. Сам я в отеле. Жду известий».

Сара почувствовала некоторое раздражение – в голосе высокомерие, да еще этот нелепый акцент.

– Уж попугайский говор он мог бы оставить своим актерам. Режиссер, вдруг возомнивший себя Жераром Депардье, – пробормотала Сара, стирая запись и испытывая какое-то удовлетворение от того, что нашла в себе силы отправить его голос в небытие. В то же время ее раздражало то, что этот самый голос будил желание сорвать с себя одежду, броситься на кровать и, прижав к телу подушку, погрузиться в пучины воображения. Покоя все равно не было.

Она приняла душ, затем решила отработать беззаботно-наплевательскую интонацию («Привет, Энтони, ты просил позвонить…»), что вышло довольно слабо и неубедительно. Одевалась и приводила в порядок волосы Сара сознательно медленно, как бы показывая находившемуся за тысячи миль Энтони, что она вовсе не намерена сломя голову бежать к телефону. Когда же наконец она уселась на постель и сняла трубку, в Париже было уже начало десятого. Телефонистка соединила ее с гостиничным номером Энтони – линия оказалась занята. Она попросила не разъединять пару минут, но, после того как истекла пятая, Сара положила трубку. Сколько же энергии вытекло у меня из кончиков пальцев за эти минуты, подумала Сара; он изнуряет меня даже тем, что я всего лишь не могу до него дозвониться. Всего лишь короткие гудки… Но перед глазами стояла четкая картина: телефонный шнур выдернут из розетки, а на Энтони верхом сидит Эллисон. Или парижская проститутка с влажным ртом и крепким тренированным телом.

Сара презирала себя за то, что начинает злиться, за то, что ее все еще трогают подобные сюжеты. Сделав глубокий вдох, вновь набрала номер. Тот же результат.

– Да пошел ты! – Она с треском бросила трубку.

В доме стояла полная тишина. Сара опустила взгляд на свои руки. Это и вправду ее руки? Грубая, обветренная кожа, болтающаяся складками на суставах, с проступающими венами. О Господи, да ведь она же стареет! А детей нет, и история взаимоотношений с окружающими напоминает, скорее, летопись военных действий. На полу в углу комнаты куча одежды, у окна стопками громоздятся книги – до всего этого просто не дошла очередь. Но кто видит этот беспорядок, кто способен своим присутствием усугубить его или, наоборот, подвигнуть Сару на уборку? Ведь есть же на свете женщины, которые даже не представляют, что это такое – жить в одиночестве, без мужчины. Сара знала нескольких таких женщин – им никогда не приходилось обитать в столь безмолвных домах, как ее, гадать, кому позвонить глубокой ночью. С ними рядом всегда кто-то был. Бессонными ночами Сара иногда задавала себе один и тот же вопрос: услышит ли хоть кто-нибудь ее крик, если… найдут ли ее, если… Она пыталась ставить заслоны мрачной игре фантазии, но это удавалось лишь отчасти.

Она много думала об одиночестве. Временами оно напоминало ей неприступную башню средневекового замка, где слышится звон вмурованных в стены цепей, и ты знаешь, что предназначены они именно тебе. Вот так же, наверное, Александер Грейам Белл изобрел свой телефон – сидя в пустом доме, с трубкой в зубах, чувствуя, как с каждым мгновением подступает край бездонной, черной пропасти одиночества. Если б можно было до кого-нибудь добраться, наверное, думал он, письма идут так долго, а на голубиную почту надежды совсем мало.

Потому что в такие минуты телефон означает не просто дополнительное удобство – он превращается в спасательный линь, веревку, что бросают упавшему за борт. Люди загружают себя таблетками снотворного, головы набивают сомнениями и страхами, а потом на цыпочках крадутся к телефону. И по проводам несутся слова «прощайте» или «пожалуйста, спасите меня» – что в принципе одно и то же. Он дает возможность сказать: «Пожалуйста, спасите меня от меня самой и, пожалуйста, поторопитесь».

Сара понимала, что ей необходимо кому-то позвонить. Но кому? В этом-то и весь ужас, когда знаешь, что эта пластмассовая штука и вообще весь процесс прохождения сигналов по проводам становятся для тебя более важными, нежели тот, кому ты звонишь. Когда ты даже не в состоянии решить, чей набрать номер. Когда, собственно говоря, это и значения не имеет. Сойдет кто угодно – лишь бы услышать человеческий голос, лишь бы знать, что на том конце живая душа. Это тот самый случай, когда глупая строчка «Протянешь руку и кого-нибудь коснешься» из чьего-то стихотворения оказывается истиной. В ней ведь не указывается, кого именно нужно коснуться, не говорится: протяни руку и коснись мамы, или сестры, или лучшего друга. Кого-нибудь. Кого угодно.

Непонятно почему Сара решила позвонить своему агенту, но подумала, что Мириам, возможно, все еще дуется на нее за то, что Сара отказалась поработать на съемках, укатив в Париж. Вообще-то сегодня суббота, значит, придется звонить ей домой – а Мириам в одиночку воспитывает четырнадцатилетнего сына. Дома она становится еще более раздраженной, чем в офисе.

Телефонистке в клинике потребовалось всего несколько секунд, чтобы соединить Сару с палатой Марка.

– Да?

– Марк, я боюсь. А что, если в конце концов я превращусь в одну из тех полоумных старух, которые до полудня расхаживают по дому в халате, а по ночам сидят перед телевизором и смотрят «Колесо фортуны», поедая что-нибудь бескалорийное, чтобы похудеть?

– Сара, с тобой что-нибудь случилось за то время, пока ты добиралась от меня до дома? С чего это взбрело тебе в голову?

– Такая уж у меня голова. Взбрело.

– Этого-то я и опасался.

– Я просто увидела себя через тридцать лет, в полном одиночестве, окруженную старыми подшивками «Нэшнл джиогрэфик», «Инкуайрер» и пятьюдесятью пятью кошками, шныряющими туда и сюда. Двор зарос сорняками, поскольку садовник решил, что я чокнулась, и в один из дней просто не пришел. А из дома я выбираюсь всего раз в неделю, по вторникам, когда старикам подают специальный автобус, который везет их в…

– Сара…

– Что?

– Что ты несешь?

На мгновение Сара задумалась, вновь посмотрела на руки, которые, в общем-то, выглядели вовсе не так уж плохо – может, не хватало маникюра.

– Честно говоря, не знаю. Увидела это все и закатила себе истерику.

– «Нэшнл джиогрэфик» и «Инкуайрер»? – переспросил Марк.

– Вполне возможно. Ну, для разнообразия, что ли.

– У меня предложение, Сара.

– Ну? Положить в чашку с утренним кофе дозу торазина?

– Нет. Отправляйся к родителям, как и собиралась, убирайся из дома прочь и не жди звонка Энтони.

– Он, собственно, уже звонил – пока я сидела у тебя. А потом я не могла до него дозвониться, потому что номер постоянно занят.

– И не жди, пока он освободится. Я ведь говорил, что тебе придется извлечь кое-какие уроки, а не превращаться в одержимую.

– В том-то вся штука – я ею уже стала, – мягко проговорила Сара. – Но ты прав, нужно передать от тебя привет твоей старой комнате, сказать ей, что ты скоро вернешься, а мне снова, наверное, удастся завернуться в твое одеяло, «Одинокий охотник».


Дом, в котором Сара росла, всегда был полон запахов, переносивших ее в детство – хотя бы на мгновение. И особенно – запах цветущих апельсиновых деревьев. В саду их осталось не тан уж много, но все же достаточно для того, чтобы в воздухе чувствовался их аромат.

Роджер Нортон сидел у окна гостиной, глядя на раскрывавшийся пейзаж, который, в общем-то, уже давно перестал быть таковым. Залитая асфальтом земля, дома и отдельные, разбросанные здесь и там, деревца. Но когда Сара, подтянув кресло поближе, уселась рядом с отцом, ей показалось, что в поле его зрения находится нечто совсем иное – облагороженное, смягченное воспоминаниями.

– Привет, папа, – негромко сказала она, боясь его потревожить.

В глазах Роджера мелькнула улыбка, их серая глубина стала более темной, как будто голубой оттенок растворился, уступив место бархатистой, теплой мягкости.

– Помнишь нашу старую машину? – спросил он. – «Кадиллак»?

– Да. Бессмертное создание.

– Лучший автомобиль из всех, что у меня были. Я скучаю по нему временами. – Он повернул голову к Саре и несколько раз мигнул, вглядываясь в нее.

– Я была сегодня у Марка, папа. У него дела идут на поправку. Скоро он выйдет из клиники и несколько дней собирается пожить здесь, мама, наверное, тебе говорила. Пока не окрепнет.

– Знаю, – ответил отец, – Меня напугала его больница. Когда доживешь до моих лет, порой совершенно явственно видишь, каким будет твой конец, вот тогда-то совершенно четко осознаешь, как не хочется уходить. Бывают такие места, в которых очень неуютно даже после того, как твои глаза закроются в последний раз.

– Папа, у тебя впереди еще долгая-долгая жизнь, – сказала Сара, беря отца за руку.

Но оба они прекрасно понимали, что это не так.

Роджер снова повернулся к окну, и Сара расслабленно затихла. Молча держа его руку, она просидела около часа. Самое главное – это то, что сейчас она рядом с ним – так говорили его глаза.

Остаток дня Сара помогала матери наводить порядок в комнате Марка.

– А помнишь, как я будила вас после обеда или по утрам? – спросила Клэр, разглаживая рукой морщинки на покрывале. – Помнишь, что я вам тогда говорила?

– Да. Ты говорила, что должна посмотреть, не блестят ли звездочки в наших глазах, чтобы узнать, побывали ли мы в стране снов.

Мать посмотрела на Сару с нежностью.

– У тебя у самой они всегда были, мама, – сказала Сара.

– Странно, но Марк рассказывал о своих снах больше, чем ты.

– Потому что я боялась их видеть, – негромко ответила Сара.

– Что, дорогая?

– Ничего. Разговариваю сама с собой.


И вновь лицо Белинды светилось восторженным светом, когда, ловко управляясь с рулем своего «фольксвагена», в который уже раз она говорила Саре, что не может пропустить хотя бы слово из лекции Филлипа.

– Куда мы едем? – спросила Сара. – Где свершится это чудо?

– В танцевальном зале «Холидэй Инн».

– А я и не знала, что в «Холидэй Инн» есть танцевальные залы. Как-то это легкомысленно.

– Перестань, Сара. Они есть во всех отелях. Может быть, подумала Сара, входя в зал, но далеко не везде в них жгут курительные свечи, а люди с закрытыми глазами раскачиваются в такт песни Элен Редди «Мы с тобой против всего мира».

– Белинда, – прошептала она, пока подруги стояли в очереди желавших расстаться с двадцатью долларами за право присутствовать, – если люди собрались, чтобы послушать последние хиты и следующим будет диск «Я – женщина», мне здесь делать нечего.

Полностью исключить такую возможность нельзя было, поскольку женщин в зале в самом деле оказалось гораздо больше, чем мужчин. На их лицах Сара видела тот же экстатический восторг, что и у Белинды. Массовый гипноз? Или действие благовоний? После того как деньги были уплачены, женщина у порога со словами «Добро пожаловать, я очень рада вас видеть» заключила их в свои объятия.

– Белинда! – с жаром шепнула Сара.

– Что?

– Здесь со всеми нужно обниматься? Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются посторонние.

– Сара, нужно быть более раскованной, поэтому-то я и привела тебя сюда.

Они отыскали себе свободные места, и тут же к Белинде с распростертыми объятиями устремились две ее знакомые. Сара сидела молча и неподвижно, глядя прямо перед собой – в надежде на то, что окружающие сочтут ее погрузившейся в медитацию и оставят в покое. Она и сама затруднилась бы сказать, в какой момент почувствовала, что ее бьет сильнейшая внутренняя дрожь. Источник этой дрожи, распространявшейся уже по всему телу, находился где-то в желудке. Сначала она решила, что это от лишней чашки кофе, но тут же вспомнила, что кофе она не пила с самого утра. В это мгновение в зале вдруг все стихло. Сара обернулась: по центральному проходу, провожаемый взглядами собравшихся, шел энергичный темноволосый человек. И чем ближе подходил он к ряду, где они сидели, тем сильнее била ее дрожь. Но как только он прошел мимо них, она пропала, сменившись ощущением леденящего душу ужаса, объяснения которому Сара найти была не в силах.

– Кто это? – спросила она Белинду, не вполне уверенная, что обращается по адресу. Скорее, вопрос следовало задать небесам, как в какой-нибудь греческой комедии: «О Боги, скажите, кто это?»

– Филлип, – шепотом ответила Белинда. – Я же тебе говорила.

– Да, знаю. Я другое имела в виду.

Белинда посмотрела на нее озадаченно и тут же повернула голову, чтобы видеть подошедшего к микрофону Филлипа. Когда следом за ней то же самое проделала и Сара, она вдруг осознала, что от невысокого мускулистого с зачесанными назад волосами человека в дорогом костюме шла в зал непонятная энергия, подчинявшая себе присутствовавших – сколько бы их ни было.

10

Белинда

Как глубоко в твою душу может проникнуть другой человек, размышляла Белинда. В какой момент это происходит? Каким образом чужая личность оказывается в темном лабиринте твоего «я», в таких его ответвлениях, куда на протяжении уже многих лет вход посторонним заказан? Случается ли это в момент первой встречи? Или сначала тебя взвешивают и измеряют, раскладывают по полочкам? А может, все проще – ты сама вручаешь человеку ключ?

Вот о чем думала Белинда в танцевальном зале «Холидэй Инн», причем мысли эти посещали ее уже не впервые. Филлип жил в ней – это было все, что она знала. Куда бы ни обращался ее внутренний взор, всюду был он, в молчаливом призыве протягивая навстречу руки. Он нес с собой покой и тревогу одновременно. Белинда ощущала себя как бы на гребне высокой волны в бушующем море и никак не могла разобраться, что являет собою Филлип – тихую гавань или новый порыв бури.

В разговоре с Сарой она умолчала о том, что с Филлипом у нее был и личный контакт. Это произошло, когда она в пятый раз явилась на его лекцию. К ней подошел один из его помощников и шепнул: «Филлип хотел бы с вами встретиться». Как послушная ученица, Белинда стояла в стороне и ждала, когда иссякнет длинная вереница тех, кто горел желанием засвидетельствовать личное почтение своему кумиру. Наконец в зале почти никого не осталось, и Филлип направился к ней – плавной походкой, предоставляя воздуху мягко и спокойно обтекать его ладную фигуру.

– Давайте пройдем в бар и побеседуем.

Белинда была рада царившему в баре полумраку. Она чувствовала, что щеки ее горят. Ей хотелось выпить чего-нибудь крепкого – чтобы подстегнуть себя, оттолкнуть подальше столбняк. Текилы с пивом, к примеру. Но Филлип не сводил с нее взгляда, безмятежно сложив на груди руки, как бы ожидая, пока Белинда своим заказом не раскроет ему еще один тайник своей души. Во всяком случае, сама она именно этого и боялась. Только дрянные девчонки заказывают текилу с пивом – те, что слишком много времени проводят в барах и почти наверняка имеют даже излюбленную марку мексиканской водки.

– Перье[5] с лимоном, – сказала она официанту.

– То же самое, – добавил Филлип.

Ей казалось, что взгляд его подобен уколу иглы, нащупывающей вену.

– Все то время, что я стоял у микрофона, я наблюдал за вами, – заговорил он наконец. – По-моему, нам есть что сказать друг другу. Пора.

– Пора?

– А разве вы этого не хотите? Белинда, я знаю тебя – в тебе есть нечто, что мне очень и очень знакомо. Время от времени в зале появляется такой человек, как ты, и мне хочется уделить ему чуть больше внимания. – Он придвинулся ближе, тень его на столике, казалось, заигрывала с ее тенью. Белинда же чувствовала, что это ее толкает к нему, хотя сидела она абсолютно неподвижно. – В твоих глазах, в манере держаться я вижу боль, Белинда, – продолжал Филлип, взглядом своим лишая ее всякой воли.

Белинда попыталась восстановить утраченный самоконтроль, заставляя себя анализировать то, что она успела заметить в нем. Высокие, резко очерченные скулы и темные глаза делали его лицо романтически-одухотворенным. Время уже успело наложить на это лицо свою печать в виде несимметричных, пока еще едва видимых мешочков под глазами, из них левый выглядел почему-то старше правого. Белинда обратила внимание и на щеки, покрытые густой, хотя и очень короткой щетиной, – по-видимому, бриться Филлипу приходилось дважды в день. На лбу у него нервно пульсировала тоненькая жилка. Ей было трудно решить, красив он или нет. Мозг продолжал свою работу, непрерывно оценивая поступавшую от глаз информацию. Ментальная гимнастика, атлетические упражнения разума – разве не тем же самым занимают себя заключенные, чтобы не сойти с ума в одиночках?

– Готова ли ты переменить свою жизнь, Белинда? Она кивнула, на мгновение лишившись дара речи, пораженная силой его внутреннего видения. Сколько раз она возносила небу молитвы, прося хоть о каких-нибудь переменах, сколько слез пролила из-за того, что они не торопятся, оставляя ее в душном однообразии жизни?

– Нам придется с тобой заняться хирургией твоих чувств, – сказал он, едва заметно улыбаясь уголками губ. – Без боли тут не обойтись, но, думаю, ты с ней справишься. По-моему, ты для этого уже созрела.

Она вновь кивнула, видя перед собой одного из тех, кого природа наделила способностью врачевать душу, – люди эти, казалось ей, погружали свои руки в человеческое тело и извлекали из него пригоршни кровавой слизи, не имевшей, на первый взгляд, ничего общего с оболочкой живого существа.

В какой-то момент их беседы Филлип коснулся ладонью ее щеки, и Белинда испытала странное ощущение: от пальцев Филлипа веяло холодом, они представлялись совершенно бескровными и – это было еще более загадочно – такими гладкими, что на подушечках их, скорее всего, просто не существовало никаких дактилоскопических линий. Такие пальцы могли проникнуть куда угодно, украсть что угодно – и не оставить ни малейших следов.

Новая их встреча состоялась у Филлипа в офисе во второй половине дня. Несмотря на то что на улице ярко светило солнце и шторы были подняты, Белинде показалось, что дневной свет не в состоянии проникнуть в помещение. Когда впоследствии она размышляла об этом, само воспоминание об их беседе было смутным, окутанным темной дымкой. Наверное, потому, что большую часть времени Белинда просидела не раскрывая глаз.

– Нам необходимо вернуться в прошлое, к тому моменту, когда мир для тебя раскололся на две половины. – Филлип встал из-за стола и подошел к ней.

Жестом он пригласил Белинду опуститься на кушетку, однако сам, против ее ожидания, не сел рядом, а устроился в кресле, и внезапно Белинда почувствовала себя брошенной и никому не нужной.

– Ведь такой момент был, не правда ли, – продолжил Филлип, – когда твоя вера лопнула и ты поняла, что уже не будешь той, что была прежде?

– Да.

Она вдруг вновь увидела себя в клинике – кто-то в белом уносил от нее ее ребенка. Навсегда.

– Ты должна довериться мне, Белинда, взять меня вместе с собой. Иначе я не смогу помочь тебе. – Голос Филлипа обещал облегчение. Покой.

И она доверилась. Она взяла его с собой в ту ужасающую пустоту – когда собственное тело представлялось ей всего лишь огромной, гулкой пещерой, хранилищем мертвого молчания. Она рассказала об оцепенении, в которое погрузилась после того, как дверь палаты закрылась и ее дитя простилось с нею навеки. Сморщенное красное личико ребенка на всю оставшуюся жизнь превратилось в незаживающую кровоточащую рану. До сих пор Белинда отчетливо помнила, как меж ее все еще широко расставленных ног медленно ходят потоки воздуха. Только что в этой палате она принесла в мир новое человеческое существо – и вот его уже нет рядом, а сама она почему-то продолжает лежать, и лоно ее отказывается признать то, что дитя, появившееся из него на свет, никогда уже не вернется.

– Не уходи, – голос Филлипа зазвучал совсем рядом. – Нужно пережить это воспоминание во всех деталях. Не пытайся уйти от этого.

– Я боюсь, – ответила Белинда. Собственный язык, казалось, царапал ей горло.

– Знаю. Поэтому-то я здесь, с тобой.

В тот день в палате слышались чьи-то голоса, они проносились мимо ее сознания, но сейчас, годы спустя, Белинда отчетливо услышала их.

«Она поправится, – сказал доктор. – Не пройдет и нескольких месяцев, как она обо всем забудет».

Как будто амнезия – это неотъемлемое свойство юности.

Путешествие по собственной памяти оказалось весьма болезненным. Белинде казалось, что она беспомощно барахтается на середине озера, захлебываясь водой, пытаясь сделать хотя бы глоток. У нее пропало всякое желание сидеть здесь с Филлипом, но тот не отпускал, убеждая, что она все равно не сможет убежать от самой себя. И Белинда понимала, что всплыть на поверхность и вдохнуть полной грудью она сможет лишь тогда, когда он решит, что время настало.

Через некоторое время Филлип и в самом деле позволил ей вернуться в реальность: она открыла глаза и увидела, что в кабинете все тот же сумрак, хотя в атмосфере и свершилась какая-то неуловимая перемена. Теперь Филлип был уже частью ее прошлого, рука об руку с ним Белинда совершила нелегкую прогулку по закоулкам своего сознания. Начиная с этого дня, когда бы мысли ее ни возвращались в больничную палату с кровью на простынях, с первым криком младенца, который ей не дано было даже запомнить, Филлип всегда, пусть незримо, но был рядом. Они слились в одно целое, учитель и его ученица – их соединило то мрачное звено Истории, что принадлежало раньше только Белинде. Она еще подумала тогда – наверное, нечто подобное ощущают и близнецы. Видимо, грудная клетка у них тоже вздымается и опускается в одном ритме? А мысли бок о бок мечутся в одной и той же черной пучине и в одно время пробиваются к свету?


Белинда бросила взгляд на Сару, пытаясь определить, какое впечатление произвел Филлип на подругу. Сара самым внимательным образом вслушивалась в его речь, однако лицо ее абсолютно ничего не выражало. Белинде так хотелось, чтобы Сара поняла природу ее преданности Филлипу, одобрила ее. Ей очень нужно было это одобрение.

– Если вы последуете за мной, я укажу вам дорогу на небеса, – растекался по залу голос Филлипа. – И неважно, что будет говорить вам мир.

Белинда сознавала, что готова следовать за ним куда угодно.


На память пришла другая встреча с Филлипом. Как-то утром позвонил его помощник и спросил, не сможет ли она прийти в офис к пяти часам пополудни.

– Да, – тут же согласилась Белинда, испугавшись, что малейшая задержка с ответом будет расценена как нежелание, как отказ.

На четыре часа у нее было назначено собеседование с возможным работодателем – готовились съемки фильма, не слишком престижного, но в ее положении выбирать не приходилось. Сначала она решила вообще отказаться от собеседования, но потом поняла, что не может позволить себе подобную беспечность, хотя важнее Филлипа для нее ничего не было.

Когда она вошла в офис, стрелки часов показывали начало шестого. Уходившее за горизонт солнце медленно скользило по стенам зданий, вспыхивая бесчисленными зайчиками в сотнях окон. Кабинет Филлипа находился на четырнадцатом этаже, и в лифте Белинда успела пару раз энергично провести щеткой по волосам, найти в сумочке губную помаду и положить новый ее слой взамен того, что она сжевала во время собеседования. Дурацкая привычка, от которой она не могла отказаться, даже зная, что предстоит разговор о ее будущем, прыгающем перед глазами наподобие шарика пинг-понга..

В приемной никого не оказалось, дверь же в его святилище была распахнута. Белинда представила, как он ждет ее там, внутри, не сводя глаз с циферблата золотых часов, стоящих на столе. Однако у двери она услышала нечто неожиданное: чьи-то голоса. В нее ударила волна разочарования, и Белинда даже смутилась – почему-то она была уверена, что их встреча пройдет наедине.

В кабинете находились четверо; Филлип сидел за столом. Зрелище напомнило ей классную комнату для занятий с особо одаренными: группа вундеркиндов, созванная для беседы с профессором.

– Входи, Белинда, мы ждем тебя.

Он не поднялся, чтобы приветствовать ее, лишь жестом руки предложив присоединиться к присутствующим:

– Не уверен, что ты знаешь здесь всех, – сказал Филлип. – Слева направо перед тобой Астрид, Мишелль, Кеннет и Дионна. К сожалению, нет мужа Дионны, который тоже собирался прийти. – Он укоризненно посмотрел на Дионну, хрупкую, застенчивую женщину. – Полагаю, нам нужно будет обсудить это, не так ли?

– Да, – ответила та, вбирая голову в плечи, как ребенок, ожидающий наказания.

– Да, – повторил за ней Филлип. – Выбирая себе спутника на всю жизнь, мы должны быть очень осторожны.

Белинда занервничала. Ей показалось, будто из рук у нее вырвали нечто ценное – его поддержку, его внимание лично к ней. И чем больше она нервничала, тем более необходимой становилась для нее его поддержка, его благосклонность.

– Я созвал вас сюда по одной весьма важной причине, – продолжил между тем Филлип. – И каждый из вас выбран не наугад. Мне необходимо знать, на кого я могу рассчитывать. Мне необходимо знать, что я могу на вас положиться как на своих учеников, потому что тьма скоро начнет сгущаться. Астрид и Мишелль уже давно пришли ко мне, и мы говорили с ними об этом раньше – о сгущении тьмы перед приходом света. Момент этот близится. И если кто-нибудь из вас не верит в то, что я послан на землю, чтобы принести свет, – я хочу, чтобы этот человек тотчас бы оставил нас. – Филлип выдержал драматическую паузу, во время которой глаза его медленно обвели присутствовавших. Никто не шевельнулся. – Отлично, – сказал он и опустил на мгновение веки, как бы прислушиваясь к звучавшему внутри него голосу. – Мир вступает в дурную фазу, по существу, она уже началась. Многим суждено будет сгинуть, но кто-то и выживет. Избранные. Но для того, чтобы попасть в их число, требуется заплатить определенную цену, поскольку силы тьмы не оставят попыток подчинить вас себе.

– Вы имеете в виду какую-то реальную опасность? – спросила Мишелль.

– Не перебивай меня, – ледяным голосом оборвал ее Филлип. – О твоей трусости, Мишелль, мы уже беседовали. Если ты не в силах побороть ее – тебе известно, в какую сторону открывается дверь.

Никто не повернул к Мишелль головы, Белинда знала, что каждый сейчас испытывает одно чувство. Если до этого дойдет, все они отвернутся – от нее или от кого угодно, лишь бы заслужить улыбку или одобрительный кивок Учителя. Да превратись Мишелль в это мгновение в старую эскимоску, оставленную умирать в снегу, – и тогда на нее никто бы не посмотрел.

– Простите меня, – проговорила Мишелль.

– Так-то будет лучше, – сказал Филлип уже совсем другим голосом, мягким и задушевным, прощая, разрешая вернуться. – В Библии, – продолжил он, – в Откровении говорится о призыве святых к вере и терпению. Я хочу, чтобы вы все поняли: на той дороге, что мы сами избрали, потребуется очень много терпения. Люди будут преследовать нас за наши убеждения и нашу веру. Кто-то из нас может повернуть назад и обратиться против нас же. Есть же такие, кто избирает для себя путь Иуды. Но я напомню вам, как говорится об этом в священной книге. – Протянув руку, Филлип взял со стола Библию и раскрыл ее на заложенной странице. – «Боязливых же, – читал он, и голос его повышался, устремляясь к облакам, – и неверных, и скверных и убийц, и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов – участь в озере, горящем огнем и серою; это – смерть вторая».[6]

Закрыв Библию, он положил ее на стол и сделал такую долгую паузу, что присутствовавшие поневоле затрепетали. Затем сказал:

– Если в вас достанет веры в мое духовное водительство, я предложу вам новую – обновленную – жизнь. Вы должны с готовностью терпеть за меня, руку должны положить в огонь, если будет нужда. Потому что в противном случае я не смогу выполнить свою миссию на земле. – Здесь голос Филлипа дрогнул, и Белинде показалось, что он вот-вот заплачет. – Я явился в этот мир, чтобы вести за собой людей. Но мне необходима ваша помощь. Необходима поддержка, в вашей вере я стану черпать свои силы. В Библии говорится, что Армагеддон наступит – я же сообщаю вам – он уже пришел. И выжить удастся далеко не каждому. Избранных будет мало, а моя задача на земле в это время – провести этих немногих сквозь геенну огненную.

Когда Белинда вышла из здания, стоял уже поздний вечер. Она присоединилась к остальным; желающих говорить не находилось.

Я – избранная, я – избранная, крутилось у нее в мозгу. Я вошла в узкий круг, одна из тех немногих, кто облечен доверием, одна из его учениц. Безусловно, все мои печали на этом кончаются, думала Белинда. Покой разума и умиротворение духа – вот награда за преданность. Прошлое кануло в Лету, ушло навсегда, все грехи обратились в прах, грядет новое рождение, в котором будет счастье.

Свет в зале был приглушенным – так всегда делали к концу лекции. Белинде хотелось посмотреть на Сару, прочесть хоть что-то в ее лице, но она не могла оторвать взгляда от Филлипа. Она ждала, что между ними вот-вот протянется ниточка связи, что он скользнет по ее глазам своим взором, даст понять, что заметил в этом скоплении людском. Такое случалось прежде, и тогда Белинда парила, словно в вальсе, видя по сторонам круговорот лиц. Пузырьками шампанского ее переполняло острое ощущение того, что мир вокруг перестал существовать, есть только она и танец. Другого ей было не нужно.

Но вместо того чтобы послать свой взгляд, Филлип наклонил голову, давая знак погрузиться в медитацию.

– Много лет назад первые пилигримы последовали за своими учителями через Атлантический океан – в неведомое, – говорил он голосом, полным такого тепла и страсти, что их хватило бы на то, чтобы растопить вечные льды. – Они были вынуждены позабыть о страхе. Об этом же прошу я и вас. Следуйте за мной туда, куда я вас поведу, даже если путь покажется вам темным и опасным и вы захотите повернуть назад. Вас послало ко мне Провидение. И, обещаю вам, в самом конце все ваши мечты осуществятся. А теперь я хочу, чтобы мы, каждый из нас, помолчали, размышляя над услышанным, – до тех пор, пока я не прикажу вам открыть глаза.

В зале слышно было лишь сдерживаемое дыхание, отдельные глухие всхлипы и шум вентиляционной системы. Тишина оглушала. Минут через пять Филлип сказал мягко:

– Ну вот и все, можете раскрыть глаза.

Он шел по центральному проходу, и Белинде казалось, что зал медленно пробуждается от глубокого сна. Люди тянулись к Филлипу со своих мест, сгибались в поклонах. Так тянутся к солнцу молодые зеленые ростки. Белинда все ждала, что Сара скажет хоть слово, готовила себя к какой-нибудь остроумной реплике, но на лице у подруги было отсутствующее выражение. В молчании обе вышли из зала в ночь, навевавшую почему-то мысли об осени.

– Ну, так что ты думаешь? – поинтересовалась наконец Белинда, открывая дверцу машины.

– Пока не знаю. Мне он показался интересным. Хотя можно было бы обойтись без объятий и благовоний. Уж больно все напоминало нечто вроде библейской церемонии, не хватало только пальмовых ветвей.

– Ты не считаешь, что он заслуживает такого пиетета? – Белинде необходимо было услышать ответ на этот вопрос, но, может быть, не от Сары.

Не знаю, – ответила та, глядя прямо перед собой на ленту автострады. – Наверное, не мне об этом судить.

11

Сара

Той ночью Сара вышла из танцевального зала с ощущением, что на шее ее лежат чьи-то пальцы, которые мешают ей говорить, и не понять, кому они принадлежат, и не понять, душат ли они или ласкают. Что-то там, в зале, произошло, и это что-то не давало покоя, и причиной тому – Филлип. Было в его лекции нечто загадочное, завораживающее, наполнявшее душу страхом. Сара видела, как ловко он использовал авторитет Библии и ее пугающие предсказания для того, чтобы подчинить своей воле слушателей, заставить их поверить в то, что он приведет их к свету. У нее сложилось впечатление, что Филлип видит себя союзником Господа в развязываемой обоими Священной войне, а всю человеческую расу они поделили на две враждующие армии. Эта воинственная точка зрения и раздражала, и привлекала ее к себе. Если достижение просветления может быть замыслено и стратегически разработано, подобно схеме боя, то ценою каких усилий и жертв оно будет осуществляться?

Когда она сказала Белинде, что не ей судить о Филлипе, она и в самом деле так думала. Слишком уж беспорядочными были ее мысли, для того чтобы судить хоть о чем-либо. Даже если он, Филлип, не сделал ничего другого, по крайней мере, ему удалось проникнуть в ее думы, смешать их все в бесформенную груду, превратить в хаос.

Машина остановилась у дома Белинды. Выбравшись из нее, Сара застыла в нерешительности. Ей хотелось войти и одновременно она боялась этого.

– Ну ладно, – проговорила она, постукивая носком туфли по бордюру тротуара, – спасибо, что позвала меня с собой. Я что-то здорово устала, отправлюсь, пожалуй, домой.

– Давай, – ответила Белинда.

Они стояли, как двое подростков при первом свидании, застигнутые врасплох необходимостью пожелать друг другу спокойной ночи. Мы же друзья, говорила себе Сара, мы же можем прикоснуться друг к другу как друзья, хотя прошлой ночью были любовниками.

Она осторожно обняла Белинду, и вновь на нее нахлынули пережитые ощущения. Ей вспомнилось, как она лежала рядом с подругой, как приникла к ней, раздвигая ее бедра своими. Однако возникшей картине не хватало целостности – она лепилась из разрозненных кусочков. Сара видела губы, свои и Белинды, жадные и испуганные, но в это мгновение ее охватила паника, и наваждение отступило.

Белинда позволила Саре обнять себя; тела подруг одновременно ощутили волну тепла – возможно, именно это вызвало в мозгу Сары новый образ. Она представила, как в ослеплении расстегивает, а затем стягивает с Белинды ее блузку, раздевается сама, и вот они полуобнаженные стоят в ночи, под светом фонарей, в шуме проносящихся мимо машин. Ослепление толкало Сару к попытке воплотить этот сценарий в жизнь, хотя, безусловно, вряд ли бы попытка увенчалась успехом. Зато ослепление снимало с Сары всякую ответственность. Неспособность видеть окружающее делала ее наивно-невинной. Зрение не передало бы в мозг сигнала опасности, светофор вспыхнул бы где-нибудь на соседней улице, и когда еще только восприятие действительности вернулось бы к ней.

Белинда мягко отстранилась – слишком уж долго длилось их объятие. Сара почувствовала, что подруга начинает нервничать.

– Поговорим завтра, – предложила Белинда. – Отправляйся спать, только дай мне знать, если позвонит Энтони.

Усевшись за руль своей машины, Сара включила двигатель. Энтони… С губ ее чуть было не сорвался вопрос: «Кто?» Она заставила себя вспомнить его лицо, внимательно всмотреться в каждую черточку. Но на самом деле не очень-то ей этого хотелось. Энтони стал в ее жизни чем-то вроде острого каменистого гребня, и теперь она испытывала желание зарыться головой во что-нибудь – в кого-нибудь – помягче. Поэтому-то прошлой ночью между нею и Белиндой и произошло то, что произошло, и лишь глубина ее любви к подруге остановила Сару. Пока еще она даже не представляла, как подступиться к анализу случившегося, она знала только, что события последней ночи были правдой. Мысленно она вновь вернулась в Париж, опять почувствовав на своих губах поцелуй Эллисон – ей хотелось быть с женщиной. Только не спрашивай почему, твердила себе Сара, – ответ может повергнуть тебя в ужас. Свернув на дорогу, ведущую в Голливуд, она через некоторое время остановила машину у бара, где собирались геи, – об этом месте ей рассказала как-то знакомая актриса.

Помещение было залито мягким красноватым светом; очутившись внутри, Сара поняла, что попала в какой-то иной мир, теплый и уютный, как лоно, – здесь было дозволено все, и это был мир женщины. Звучала негромкая музыка – Паула Абдул, как показалось Саре, но она не была в этом уверена. У самого входа одиноко кружилась в танце высокая негритянка в крошечных трусиках и с едва прикрытой грудью. Бар был полон женщин, и посетительницы все прибывали.

Саре потребовалось всего несколько минут для того, чтобы признаться себе в том, что в парах, сидящих у стойки, она не видит ничего неестественного: изящные пальцы с аккуратным маникюром ласкают нежные белые плечи, тронутые помадой губы зарываются в шелковистые локоны соседки, шепча что-то.

За стойкой управлялись две девушки. Сара привлекла внимание одной из них, блондинки с пышной, настоящей львиной гривой, почти открытой грудью, на которой металлически поблескивало массивное ожерелье.

– Водки со льдом, – сказала ей Сара.

За прошедшие годы она почти забыла вкус этого напитка, но сейчас о традициях можно было и не вспоминать.

Разговаривая с двумя посетительницами, девушка с коротко стриженными темными волосами время от времени поглядывала на Сару, и всякий раз ей казалось, что взгляд девушки несет с собой тепло, согревает. Саре даже не пришлось поворачивать голову, для того чтобы понять, что стриженая придвигается все ближе.

– Привет, я – Памела. – Сара. Привет.

– Пьешь в одиночестве?

В том, как она держалась, говорила, было что-то такое невозмутимое, прозрачно-откровенное, что Сара даже не смутилась, даже не попыталась отвести глаза. Это было неожиданно для нее самой, и внезапно она поняла, в чем тут дело: когда тем же приемом пользовался мужчина, Сара каменела, приходила в ярость, готовясь и к нападению, и к защите. Но рядом с этой девушкой она не ощущала ничего подобного. Только приятную полную расслабленность.

– Я жду одного человека, – ответила Сара.

Ответ не совсем правдивый, но и ложью его не назовешь. Она действительно ждала человека – только не знала кого.

К танцевавшей у двери негритянке прибавились пары и одиночки – похоже, что на это никто не обращал внимания. Памела направилась туда же, и у Сары мелькнула мысль, что некоторые посетительницы наверняка были школьными учительницами – затянутые в костюмчики с кружевами, строгие и исполнительные в течение дня, рассказывавшие своим ученикам о Чосере и Американской революции, – они с нетерпением ожидали вечера, когда вместе с подругой можно будет нырнуть в этот теплый розовый мир, в котором так легко оставаться самой собой.

Должно быть, эта посетительница вошла в бар в тот момент, когда Сара разговаривала с Памелой, иначе почему же, подняв голову, чтобы еще раз посмотреть по сторонам, Сара сразу же заметила новенькую? Ее прямые длинные волосы, подобранные на затылке, были выкрашены в густой каштановый цвет. Одежда состояла из черной кожаной куртки, какие носят мотоциклисты, белой майки и джинсов.

Не испытывая ни малейшей неловкости, Сара пристально смотрела на ее губы, так похожие на губы Белинды, и глаза, в которых поблескивал знакомый озорной вызов.

– Меня вечно неправильно понимают, – как-то раз сказала она Саре, – я смотрю на парня, а ему кажется, будто я хочу соблазнить его.

– А что, разве не так? – поддела ее Сара.

– Иногда – да. Но у меня все время такой взгляд, даже когда передо мной не парень, а слизняк какой-то.

– Избыток половых гормонов, – поставила диагноз Сара. – Они поднимаются из глубин и прыгают у тебя в глазах.

Вот и сейчас, глядя в глаза незнакомки, Сара размышляла, всегда ли им присуще такое выражение или же оно появляется только в какие-то особые моменты? Она прекрасно знала, какой бы ответ ее устроил. Видимо, знала это и вновь пришедшая девушка, приближавшаяся, лавируя меж высоких табуретов у стойки, к Саре. Она ждала, отметив, что на это уходит много времени. И вот девушка рядом стоит, опираясь на стойку, втиснув себя между Сарой и сидящей на соседнем табурете девушкой; до Сары донесся аромат ее друхов – «Ральф Лорен».

Она протянула Саре руку – ногти у нее были длинные и изящно обточенные, покрытые тонким слоем красного лака. На другой же руке, упиравшейся локтем в стойку бара, они оказались коротко обрезанными, а маникюр напоминал капли крови. Одной рукой, подумала Сара, вампир держит жертву, другой подманивает ее к себе.

– Меня зовут Лэйси.

– Сара. Приятно познакомиться. – Она на мгновение отвела взгляд в сторону лишь для того, чтобы сделать глоток из стакана. – Ты чем-то похожа на мою подругу Белинду. Вы могли бы быть сестрами.

– Вот как? А где же она? Вы поссорились?

– О, она мне подруга, но немножко в другом смысле, – несколько волнуясь, объяснила Сара. – Это мой друг.

Лэйси улыбнулась.

– Но тебе бы хотелось большего, не правда ли?

– Не знаю.

Лэйси следила за ней взглядом незнакомки, ее губы – губы Белинды – улыбались.

– А я знаю. До этого тебе не приходилось бывать в подобных местах, так?

Сара сделала большой глоток.

– Так. А что, это очень заметно?

– Как ты сама думаешь?

– С чего это мне вдруг ощущать себя так, будто меня уже вычислили?

Лэйси рассмеялась. Смех у нее был другой, не такой, как у Белинды: более свободный, в нем слышалось множество различных оттенков.

– Дело совсем не в этом. Тебе позволили остаться. У нас тут нет вступительных экзаменов. Так что у тебя за история, Сара? У тебя есть твоя подруга, тан? А кто еще? Мужчина?

– Да… мужчина. – Сара сделала девушке за стойкой знак вновь наполнить стакан. – Мужчина, который временами меня пугает. В общем, наши отношения стали довольно напряженными.

– Так пошли его к черту и успокойся с подругой, – посоветовала Лэйси.

– Этого я боюсь еще больше. Я люблю ее, но не думаю, что смогу стать ее любовницей. У меня такое ощущение, будто я превратилась в воздушный шарик, который медленно поднимается в небеса и постепенно исчезает из вида.

Пристальным взглядом Сара уставилась на свой стакан. Подняв наконец голову, она ожидала увидеть на лице Лэйси озадаченность, недоумение. Ничего подобного. Возможно, Лэйси привыкла уже к откровениям сидящих в баре незнакомок.

– А для чего ты здесь, Сара? – спросила она.

– Захотелось посмотреть, на что это может быть похоже.

– Гей-бар?

– Все.

– Ты в этом уверена?

Сара заколебалась. Была ли она в этом уверена? Если в ней говорит обычное любопытство, то почему его не удовлетворила Эллисон? Или Белинда? Хотя тогда они и остановились – до занятий любовью дело фактически не дошло – кожа Сары еще хранила тепло их объятий. Сейчас же все по-другому, сказала она себе. Энтони уже не командует мною, и к любви это не имеет никакого отношения. Энтони – за океаном, любовь – на противоположном конце города.

– Да, уверена.

И опять Лэйси улыбнулась. Рука вампира потянулась к Саре, длинные ногти впились в ее ладони. Поднявшись, обе сквозь группку танцующих женщин прошли к двери.

Мрак теплой ночи разгоняли уличные фонари и половинка луны. Они свернули за угол и направились вдоль узенькой улочки; Лэйси, отпустив ладонь Сары, положила ей руку на плечо так, чтобы пальцы касались груди. Улочка пропахла запахом мусора и прокисшего пива. Проходя между контейнеров для мусора, Сара в полутьме обо что-то споткнулась; шум, доносившийся с центральных улиц, становился все слабее. Поперек тротуара прошмыгнула кошка, замерев на мгновение, чтобы сверкнуть на них яркими желтыми зрачками. Где-то посредине улочки Лэйси подтолкнула Сару к кирпичному зданию, развернув при этом за плечи так, что спина ее оказалась прижатой к стене.

– Тебе и не нужно знать, чего ты хочешь, – прошептала Лэйси, касаясь губами губ Сары. – Хватит того, что это знаю я.

Сара почувствовала, как обмякло тело, когда Лэйси, тесно прижавшись, впилась губами в ее рот. С Эллисон Саре удавалось сохранять контроль, даже направлять ее, подавая беззвучные команды, ведя в танце, который был незнаком им обеим. И все же тогда инициатором являлась она, Сара, она взяла на себя роль хореографа. Сейчас же все переменилось. Она стала послушной, покорной, тело ее отвечало каждому движению тела Лэйси, но не более. Длинные ногти впились ей сзади в шею, другая рука Лэйси расстегнула на Саре джинсы и скользнула внутрь, точно зная, что нужно делать.

– Ты никогда не носишь трусики? – спросила Лэйси, и на этот раз ухо Сары уловило удивление в ее голосе.

– Почему же. Обычно я их надеваю. А сегодня вечером… почему-то…

– Угу.

Язык Лэйси заставил Сару смолкнуть, а пальцы ее уже включились в работу, причем большой палец показал такое мастерство, которое встречается у редкого мужчины. Сара издала стон, дыхание с трудом проходило сквозь зубы – их пришлось стиснуть, чтобы не закричать, не привлечь ненароком внимания случайного прохожего. В горле у Сары застряло чье-то имя, и она боялась выпустить его наружу – боялась услышать его. За ней неотрывно следили глаза Лэйси, губы Белинды ласкали ее грудь. Зубы – чьи? – стиснули сосок именно с такой силой, которая поставила Сару на грань между болью и экстазом. Лэйси опустилась на колени, стягивая с Сары джинсы, зарываясь в нее лицом, будто хотела вдохнуть ее в себя всю, вобрать в себя ее дикий, звериный запах.

Сара помнила, как вот так же она стояла на коленях перед Эллисон, зная наверняка, что в подобном положении вся полнота власти безраздельно принадлежит ей одной. Сейчас же ей не нужна была никакая власть, ей приносила удовлетворение роль пленницы. Она погрузила пальцы в волосы Лэйси, ей было всего мало, ей хотелось почувствовать себя принадлежащей другому, выпитой, опустошенной, обессиленной до того состояния, когда ноги уже не в силах выносить вес тела. Ей хотелось потерять сознание. Ничто ее не пугало – вот оно, желанное ослепление, здесь, на темной, зловонной улочке, с незнакомкой, чьей фамилии она не знает и вряд ли когда-нибудь будет знать. Ее поглотила безымянность. И сама она была сейчас не Сарой. Она была одной из тех людей ночи, кто занимается любовью на улицах, а с приходом утра надевает на себя новые одежды. Лэйси подняла к ней голову.

– Не борись с собой, Сара. Дай мне сделать тан, чтобы ты кончила.

Сара смежила веки, сначала слабо, затем, по мере того как язык Лэйси все глубже проникал в нее, давая то, в чем она так нуждалась, – все плотнее и плотнее. Руки Лэйси поддерживали Сару за колени, будто понимая, что они вот-вот подогнутся. Короткая передышка, ровно настолько, чтобы дать Саре почувствовать, что еще немного – и она сойдет с ума, и вновь рот Лэйси с жадностью приник к находившемуся в его власти телу, и до последней капли впитал в себя все, что это тело смогло ему отдать. Сару била дрожь, она с такой силой закусила нижнюю губу, что готова была поклясться, что теперь ей знаком вкус крови.

Еще несколько минут Лэйси простояла на коленях, уткнувшись в Сару лицом, не в состоянии освободить свою пленницу. Когда она наконец поднялась, то сама натянула Саре на бедра джинсы, застегнула на них молнию, пряча за ней улику. Отпечаток ее губ останется там навсегда, даже после того, как будут смыты следы губной помады.

– Хочешь вернуться в бар? – спросила Лэйси, приблизив свое лицо к лицу Сары.

– Нет. Наверное, будет лучше, если я пойду домой. – В горле Сары что-то скрипело, будто туда невесть каким образом набились мельчайшие частички асфальта.

– Мне тоже почему-то думается, что у тебя нет желания болтаться по улицам, – заметила Лэйси.

Что она этим хотела сказать, Сара так и не поняла. В них прозвучало то ли разочарование, то ли просто констатация факта. С незнакомыми людьми всегда так, решила про себя Сара, трудно разобраться в том, что же они в конце концов имеют в виду. Поразмышляв об этом минуту-другую ты все равно махнешь рукой, сядешь за руль и тронешь машину с места – в любом случае услышанное не имеет к тебе никакого отношения.

12

Сара

Сара вошла в дом, неся в руке полный пакет продуктов, ключ она оставила в двери и проследовала прямо к телефону. Ее бесила мысль, что она превратилась в рабыню этого чертова аппарата, но, поскольку по ее просьбе на стойке у дежурного в парижском отеле Энтони ждало ее послание, не оставалось ничего иного, как запастись терпением, – а ведь она всегда клялась себе в том, что ни один мужчина не сможет заставить ее ждать его звонка. Она попыталась связаться с ним сейчас, поздней ночью – ночью для нее, для него уже наступило утро, так что, вполне возможно, к этому времени он уже отправился на съемочную площадку. Номер Сара набирала, даже не убрав с внутренней стороны бедер следов губной помады Лэйси. Узнав, что телефон Энтони не отвечает, она испытала странное облегчение; они не разговаривали друг с другом с того момента, как Сара вернулась домой, теперь она уже просто не доверяла самой себе. Прошло всего несколько дней, ей же казалось, что минула вечность.

Автоответчик записал три звонка. Сара поставила пакет с продуктами на пол, страстно желая, чтобы хотя бы один из них оказался от Энтони, и нажала кнопку.

«Был рад получить от тебя весточку, – раздался с пленки его голос с оттенком легкого упрека. – У нас здесь сейчас почти девять вечера. Захочешь позвонить – я буду у себя в номере, с удовольствием услышал бы тебя. Я часто думаю о тебе».

Сара нажала на «стоп» – две другие записи могут подождать.

– Когда же он избавится от своей спеси, – вслух громко произнесла она.

Вытаскивая из пакета продукты, Сара обдумывала варианты беседы.

– Да? – проговорил в трубку Энтони, и это заставило ее гадать: чьего же звонка он в самом деле ждал?

– Это Сара.

– Как дела? – в голосе Энтони не было никаких эмоций. Его умение сохранять невозмутимость часто бесило Сару.

– Все нормально, – ответила она. – Марк идет на поправку. У него перелом ноги, так что придется какое-то время пожить у родителей – они его ждут.

– Ага, ну что ж, я рад, что обошлось без осложнений. А как ты? Чем занималась?

– Честно говоря, тем, что пыталась выбросить тебя из головы.

Сара знала, что делала, – ей хотелось вынудить Энтони хоть как-то прореагировать на ее слова, как угодно. Она терпеть не могла такой его сдержанности. Неважно что – лишь бы не эта холодная отчужденность.

– В самом деле? – спросил он. Ни тени чувства. – И каким же это образом?

– Отправившись в бар, где встречаются лесбиянки, и подцепив там свою вторую по счету собеседницу.

Господи, пронеслось у нее в голове, да неужели же это я говорю? Она и вправду желала расшевелить Энтони, но подобное было уже чересчур.

– Вы занимались любовью? – поинтересовался Энтони.

Сара осознала: она добилась только того, что заинтриговала Энтони. Франкенштейн[7] мог бы гордиться своим созданием.

– Да, – ответила она, понимая, что зашла слишком далеко, чтобы отступать.

– Гммм. Что ж, с нетерпением жду детального рассказа при встрече. В Париже я надолго не задержусь, от силы еще на неделю.

– Энтони, и тебя нисколько не волнует то, что я была с кем-то другим?

Последовала долгая пауза – слишком долгая.

– Мне не нравится, когда ты пытаешься заставить меня ревновать, Сара, – ровным голосом ответил он. – Не кажется ли тебе, что эта игра тебя недостойна?

Положив трубку, Сара погрузилась в размышления: каким же образом ему удалось сделать это – вывернуть их разговор наизнанку, вновь посеять сомнения в ней самой, дать ей почувствовать свою слабость?

Два другие звонка были от Белинды и Шарлен – еще одной старой подруги, вышедшей замуж и давно уже не дававшей о себе знать. Похоже, что это был дурной знак: Шарлен сказала, что ей до смерти необходимо поговорить с Сарой. И хотя в голосе Белинды такого отчаяния не слышалось, Сара решила позвонить ей первой.

– Я собираюсь устроить для Филлипа ужин в субботу вечером, – сообщила Белинда со своей восторженностью, так раздражавшей Сару. – На шестерых, поскольку больше за столом не поместится.

– Белинда, ты уверена, что это не будет ошибкой?

– Да! Абсолютно! Что ты имеешь в виду под ошибкой? Филлип сможет прийти. Во второй половине дня он читает лекцию студентам, а потом свободен.

– Лекцию? Что еще за лекцию?

– Помнишь, я говорила тебе про упражнения, которые помогают человеку управлять своей энергией? В тот раз он обошелся без них, но…

– Помню, помню. Так, значит, это та самая аэробика на раскаленных углях?

– Сара, ты можешь в это поверить? – прокричала в трубку Белинда в совершенном экстазе, полностью отключившись от будничной действительности. – Великий мастер войдет в мой дом, сядет за мой стол! И я буду сидеть рядом!

– О Боже, – простонала Сара. – Гости рассаживаются по списку. Послушай, я терпеть не могу взывать к здравому смыслу, но не кажется ли тебе, что «мастер» – это все-таки небольшой перебор? Ведь не Моцарт же заглянет к тебе на ужин. Парень читает лекции, на них приходят люди, нюхают благовония, распевают заклинания. Но для чего же выставлять его тем, кем он никогда не был?

– Ты же знаешь, как мне не по душе твой цинизм. Будь добра, в субботу вечером оставь его, пожалуйста, за дверью.

– Господи, как я рада, что и это ты предусмотрела. Великолепная идея – гости оставляют в прихожей верхнюю одежду вместе с цинизмом. Как удобно.

Белинда сокрушенно вздохнула, похоже, вновь спускаясь к земным заботам.

– Прости, но мне пора. Нужно еще подумать о меню.

– О'кей, детка. Встретимся в субботу.

Может быть, у них все будет нормально, думала Сара, разбирая покупки. Может, она сможет забыть, что в глазах Лэйси видела Белинду, ощущала прикосновения ее, Белинды, языка. Может, это была лишь минутная галлюцинация, мираж, навеянный излишним количеством водки. Может, то, что готово было произойти между нею и Белиндой, оказалось всего только точкой пересечения непонятных струн души, в то время как нормальные, естественные нити вдруг оборвались. Во всяком случае, это уже было похоже на какую-то теорию; для этого-то теории и нужны – как средство уменьшить боль, причиняемую симптомами, пока ученые ищут лекарство от самой болезни.

Результатом звонка к Шарлен стало то, что Сара согласилась отправиться в Беверли-Хиллз на чашку кофе. Она была рада возможности отвлечься от собственных проблем, связанных с Энтони, кроме того, ее действительно испугала звучавшая в голосе Шарлен боль.

Они встретились у столиков кафе под открытым небом. Сара подъехала первой и теперь, сидя, наблюдала за тем, как Шарлен пробирается меж столиков, всем своим видом демонстрируя окружающим безукоризненный вкус. Классическая представительница женщин типа Энни Тэйлор – хрупкая, прекрасно одетая и знающая толк как в украшениях, так и в косметике.

– Я развожусь, – с ходу заявила Шарлен голосом, в котором ясно слышался техасский, замешанный на нефтяных капиталах, акцент – этакая девушка из ковбойской среды, вышколенная долгой жизнью в свете.

Она начала рассказывать о судебных издержках предстоящего процесса, однако Саре казалось, что о главной своей проблеме Шарлен пока сознательно умалчивает.

– И поэтому ты так расстраиваешься? – спросила Сара. – Из-за денег?

Шарлен покачала головой и провела рукой по блестящим темным волосам – в чем не было никакой нужды, так как они и без того находились в полном порядке. Закурила сигарету, выпустив тонкую струю дыма в сторону от Сары.

– Я больше так не могу, – сказала она. – Я почти год играла в эти игры, но, дорогая, всегда наступает момент… Ты, видимо, не понимаешь, о чем я говорю, да?

– Пока ты так и не дала мне ключа, Шарлен. Пока ты кружишь вокруг да около.

– Я говорю про игры. Дорогая, он имел меня, когда на мне были только черные туфли на шпильках, а при этом еще помогал себе хлыстом.

Сара чуть не подавилась глотком каппучино.

– Боже, Шарлен, да ведь это же совсем не твой стиль. А что еще на тебе было надето?

– Ничего. Ну, временами кожаный бюстгальтер.

– Ни нитки жемчуга, ни часов от Картье?

– Сара…

– Нет, я просто пытаюсь представить себе всю картину.

Шарлен затушила окурок и вытащила из пачки новую сигарету.

– Теперь этот сукин сын пытается вытянуть из меня деньги, и это после всего того, что я для него сделала. Поначалу я воспринимала все как чудачества. Но знаешь что? В конце концов это начинает пугать. Я просто не знаю, где он остановится. Мне кажется, мы уже никогда не сможем заниматься просто любовью, понимаешь, просто, без всяких игр или игрушек. Просто доставлять друг другу радость и быть чуть-чуть романтическими. Наверное, это потеряно навсегда. А самое непонятное заключается в том, что его игрушки я все еще храню в шкафу, в ящике, – никак не могу их выбросить.

Сара допила наконец свой кофе.

– О каких игрушках ты говоришь? – спросила она, сомневаясь в том, что действительно хочет услышать ответ.

– Ну, вибраторы, кольца, что надевают мужчины на… хлысты… и все в таком духе.

– Вибраторы? Ты не говорила мне, что пользуешься вибраторами.

– Милочка, для такого разговора нам потребуется что-нибудь покрепче кофе.

– Шарлен, а ты считаешь, что управлять этим невозможно? То есть я имею в виду ваши игры? Все всегда кончается твоими страхами?

– Думаю, что вряд ли могу быть абсолютно объективной в подобных вопросах. Я знаю только то, как к этому отношусь я сама. – Шарлен прищурившись посмотрела на Сару. – Или ты спрашиваешь по какой-то своей причине? По личной? Сара пожала плечами.

– Не знаю.

Однако она знала, как знала и Шарлен, вовсе не собиравшаяся вынуждать Сару делиться с ней той информацией, которую подруга не готова была выдать по собственному желанию. Сару манила опасность, ей вовсе не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь предостерег бы ее.


На субботний ужин к Белинде Сара явилась второй. Сидевшего на кушетке мужчину хозяйка дома представила как Кеннета.

– У меня еще дела в кухне, – сказала Белинда, – так что развлекайте друг друга сами.

Под фартуком Сара увидела на ней крестьянского покроя юбку лилового бархата и бархатный же, черный свободный жакет. В этом наряде Белинда походила на цыганку из романа Д.Г.Лоуренса,[8] если, конечно, не принимать во внимание пышно взбитых светлых волос. На кофейном столике стояла бутылка «Шардонне» и бокалы. Наливая себе вина, Сара заметила, что Кеннет пьет кока-колу.

– Значит, Кеннет, ты считаешь себя последователем Филлипа? – Она не была уверена в правильности терминологии. Последователь? Ученик? Студент? Отчаявшийся в поисках духовного наставника?

– О да. Я занимаюсь у него уже два года. Он перевернул всю мою жизнь. Время от времени я оказываю ему некоторые услуги по работе.

– Угу.

Кеннет принадлежал к тому типу мужчин, которых Сара с удовольствием имела бы в качестве своих соседей. Уж он-то наверняка справился бы со стереосистемой, видеомагнитофоном, охранной сигнализацией, завывавшей, как волк в лесу, с новогодней елочной гирляндой. У него и сейчас в кармане, видимо, лежат кусачки, ну не в кармане, так в машине под ветровым стеклом.

– И чем же ты занимаешься, Кеннет? Когда не работаешь на Филлипа?

– Электроникой.

Ну еще бы. Не успела Сара спросить его, как настраивать таймер видеомагнитофона, раскрылась дверь и вошел Филлип в сопровождении двух дам. Кеннет вскочил, чуть не расплескав свою кока-колу. Похоже, женщины с Кеннетом были уже знакомы – последовал обмен улыбками и вежливыми поклонами. Однако тут же на первый план выдвинулся Филлип. Обняв Кеннета, он спросил:

– Как прошла неделя? Были проблемы?

– Кое-какие. Но уже все в порядке. Я читал мантры, которым вы меня научили.

Филлип выпустил его из объятий и повернулся к Саре.

– С точки зрения астрологии прошедшая неделя была не очень-то благоприятной для Кеннета.

– В самом деле? – спросила Сара. – И вы говорили ему, что его ждут проблемы?

– В жизни ко всему нужно быть готовым, – ответил Филлип.

Сара помнила дрожь, охватившую ее на лекции, когда Филлип проходил мимо. Она проверила себя – никакой тряски, только непонятное, странное ощущение. Темная пустота, подобная черным дырам во Вселенной, где навсегда исчезают звезды и космические корабли.

– Так в скольких же авариях ты побывал на этой неделе, Кеннет? – спросила она, вырываясь из-под цепкого взгляда Филлипа.

В этот момент из кухни появилась Белинда.

– Привет, Филлип, а я и не слышала, как ты вошел. Естественно, это было полной чушью, поскольку ее домик настолько мал, что звучный голос Филлипа наверняка слышался даже на улице. Филлип обнял и Белинду.

– С Астрид и Мишелль ты знакома.

Обе дамы, не сделавшие от порога и шага, застенчивого улыбнулись.

С раскрасневшегося лица Белинды не сходила улыбка.

– Садитесь же. Ужин будет готов через несколько минут.

Филлип шумно опустился на кушетку – на нем был один из тех дакроновых костюмов, которые шуршат и скрипят при каждом движении человека. Астрид и Мишелль предпочли платья из вельвета – обычная одежда для тех, кто потеет, но которую, как правило, покупают люди, вовсе не склонные потеть. Вот, оказывается, что носят любители походить по горячим углям! Сара села напротив Филлипа и принялась рассматривать его синий в желтую полоску наряд, недоумевая, каким должен видеть мир человек, заказавший костюм из подобной ткани. Модельер, похоже, перебрал как-то вечером лишнего, и наутро его осенила блестящая идея: пустить в дело материал, идущий на изготовление воздушных змеев! Какая расцветка, как красиво будут трепетать на ветру рукава и штанины! И ведь нашлись покупатели, способствуя становлению целой отрасли. По соседству с Сарой жил один из них, по утрам в своем немыслимом одеянии он занимался бегом – шелест при этом стоял такой, что временами будил Сару.

Вновь появилась Белинда и, поставив на кофейный столик бутылку «Пеллегрино», опять исчезла в кухне. Сара заметила, как взгляд подруги скользнул по Филлипу – мгновенный и почти неуловимый, однако Сара, с ее наблюдательностью авиадиспетчера, не упускала ничего из происходившего вокруг.

– Значит, ты – Сара, – начал Филлип, чуть подавшись вперед и пронзая ее взглядом.

Саре показалось, что внутри у нее разорвалась ручная граната. Она обнаружила, что с трудом выдерживает этот взгляд, но что-то мешало ей отвести свой в сторону.

– Откуда вам известно мое имя? – защищаясь, спросила она.

– Белинда рассказывала о тебе. Она говорила, что вы друзья, а еще она сказала, что ты будешь сегодня вечером. Как тебе понравилась лекция? Я видел тебя в зале.

– Было интересно.

Она надеялась, что Филлип не станет допрашивать ее, но все же, на всякий случай, попыталась отыскать в памяти что-нибудь из услышанного – так, мало ли что.

– По-моему, это была одна из самых вдохновенных ваших лекций, – проговорила Астрид.

У обеих дам, Астрид и Мишелль, был тот рафинированный, утонченный вид жительниц Беверли-Хиллз, который действовал Саре на нервы. Женщины такого типа простаивали по меньшей мере час перед зеркалом, прежде чем могли позволить себе выйти из дома, чтобы сходить в магазин; они посещали самые известные рестораны, и не для того, чтобы поужинать там, – для того, чтобы показать себя. В жилах их, казалось, не осталось ни капли крови – жизнь со всеми ее маленькими радостями и печалями вытекла вся, сделав их тела хрупкими, высохшими ветвями деревьев. Мумифицированные избранницы.

Когда Белинда объявила, что ужин готов, дамы остались на своих местах до тех пор, пока не встал Филлип, не сделали и шага в сторону столовой, пока не направил туда свои стопы он.

За ужином Сара неожиданно для себя обнаружила, что Астрид и Мишелль загадочным образом очаровали ее. Если забыть о том, что Мишелль была блондинкой, а Астрид брюнеткой, их невозможно было отличить друг от друга. Эти худенькие, лишенные всякой жировой прослойки тела, руки с аккуратным маникюром, никогда не улыбающиеся, в едва заметных морщинках губы, глаза, в которых сверкает решимость поставить все точки над i… и грусть, бесконечная грусть, просвечивающая под тонкой кожей и бывшая следствием скорее собственного упрямства, нежели какого-либо человеческого чувства.

Стараниями Белинды столовая преобразилась. Ни разу еще Сара не видела таких свечей, хрусталя, фарфора – наверное, все это хранилось где-нибудь в ящиках долгие годы.

– Белинда говорила, что у тебя есть приятель, который сейчас за границей. – Положив себе на тарелку сыр, Филлип передал блюдо Саре.

– Да, во Франции, – ответила Сара. – Сказано верно, вот только не знаю, приятель ли он мне.

– Я скажу тебе то же, что» говорю всем женщинам, кто готов принять мой совет. Самое опасное, на что может решиться женщина, это принять в себя семя мужчины. Таким образом она вбирает в себя всю его энергию и большую часть прожитой им жизни.

Стало совершенно ясно, что для Филлипа в упоминании мужского семени за столом не было ничего необычного.

Блюдо с сыром, сделав круг, попало в руки Мишелль, в этот момент добавившей:

– Вы говорили мне об этом, когда я была…

– Заткнись, – оборвал ее Филлип.

Сара почувствовала, что взгляд его и все внимание по-прежнему сконцентрированы на ней одной; Филлип явно не терпел, когда его перебивали.

– Хорошо, – покорно согласилась Мишелль, как послушная болонка выполняя команду хозяина.

Не глядя на Филлипа, Сара наблюдала за Мишелль, которая, отведя в сторону глаза, потянулась через стол за салатом. На выступившей из-под рукава коже Сара заметила большой рубец, какие остаются после сильного ожога.

Филлип проследил направление ее взгляда.

– Люди приходят ко мне, когда они устают жить на балансирующей под ними грани, к которой так привыкли, – негромко сказал он, склонив голову к ее уху.

Звук его голоса, прежде чем кануть в черную дыру Сариной души, еще больше раздвинул ее края.

– Ого, вы только сейчас это придумали? – Сара изо всех сил сопротивлялась непрошенному вторжению. – Или вычитали где-нибудь у Германа Гессе?

Филлип не ответил, и тут в беседу вступила Белинда.

– Еще ребенком Филлип попал в автокатастрофу, тогда-то Бог и заговорил с ним.

Затем последовал детальный рассказ о тяжелой травме головы, что, по-видимому, и заставило Господа с помощью мегафона обратиться к одному из своих детей, впоследствии посвятившему Создателю всю оставшуюся жизнь. Голос Филлипа подрагивал в пламени свечей, и трудно было сказать, что гипнотизировало сидевших за столом больше – звуки ли его речи или колеблющееся пламя. У Сары не было и тени сомнения в том, что присутствовавшие уже слышали эту историю, однако никто не осмелился хоть чем-нибудь напомнить рассказчику об этом.

Кеннет заметил только, что математическая вероятность подобного события настолько ускользающе мала, что у Филлипа есть все основания считать себя воистину удивительным избранником Господним.

– Готова держать пари, что у тебя в спальне висит портрет Стивена Хокинга, – повернулась к Кеннету Сара с фразой, смысл которой был понятен ей одной.

– Собственно говоря, там висит портрет духа святого, – ответил Кеннет фразой, смысл которой был понятен ему одному. Но теперь, во всяком случае, Сара знала, почему он носит очки в черной оправе.

Обменявшись с Филлипом и его паствой пожеланиями спокойной ночи, Сара направилась к двери. Она знала, что обрадовала бы Белинду, если бы осталась, но уж очень пугала перспектива завязнуть в споре по поводу Филлиповой святости. Есть ли она у него, или существует лишь в его сознании подобно записи на кассете магнитофона, или это самое грандиозное шарлатанство в Лос-Анджелесе за последние годы?

От ее внимания не ускользнул тот факт, что Филлип прибыл в черном «БМВ». Хорошего в этом было мало. Она никогда не верила мужчинам в «БМВ». Что-то виделось ей сомнительное во всем их облике.

Сара сидела за рулем своего внушавшего доверие «вольво» и пыталась представить, что с ней будет, если, остановив у дома машину, поймет вдруг, что Энтони уже ждет ее? Войти и оказаться в атмосфере семейного покоя: «Привет, дорогая, как прошел ужин?» Ведь между ними такие прочные, такие искренние отношения… просто в этот вечер он был занят работой и не смог пойти вместе с ней… и все это было так хорошо. И ему захочется узнать в деталях, о чем они там говорили, и, несмотря на то что работа захватила его с головой, он все-таки скучал по ней, думал о ней, застелил постель и переставил будильник с семи на восемь утра.

На что же это может быть похоже, размышляла Сара, гоня машину по пустынным темным улицам и приближаясь к дому – такому же темному, потому что, хотя она и оставила свет включенным, хватит одного взгляда, чтобы понять, бьется ли под крышей сердце или лампа освещает лишь молчаливую пустоту, поджидающую возвращения единственного обитателя.

Видения в ее мозгу приобретали четкие формы – Энтони работает, сидя за столом, делая заметки на полях сценария, вот он слышит звук остановившейся машины, скрежет ключа в замке, вот он поднимается ей навстречу. Что, интересно, она почувствует, размышляла Сара, когда войдет в дом, согретый теплом его тела, пахнущий его запахом, убаюкивающий звучанием его голоса?

Но всегда почему-то она выбирала мужчин, которые генетически не могли принадлежать к типу «я разожгу огонь, открою вино и буду дожидаться твоего прихода». Она выбирала тех, кто походил на маяки, гордых и одиноких, стоящих у самой кромки ревущего моря. На них можно положиться в густом тумане, в предательском шторме – чтобы добраться до берега. Но если ей потребуется больше, чем просто выжить, больше, чем «в-слу-чае-чего-я-буду-рядом», то в ответ она услышит: «Эй, но я же маяк. Я стою здесь сам по себе и время от времени помогаю каждому. Тебе нужно большего? Обратись в береговую охрану».

Такие фантазии становятся опасными, решила Сара, открывая дверь и проходя в стерегущую дом тишину и холод. Уж слишком они реальны. Ты слышишь слова, видишь всю сцену целиком, и в то же мгновение на тебя всей своей тяжестью обрушивается разочарование. Это как доза наркотика – отдаешься полету воображения, возносишься над миром, смеешься, как идиот, что-нибудь около часа, а потом камнем падаешь на землю. Столкновение с действительностью. С той, в которой никто не ждет тебя дома, с той, где ты раскрываешь глаза после фейерверка оргазма и видишь грязную улочку и незнакомку, поднимающуюся с коленей, отряхивающую ладонями пыль с джинсов. После того, как все кончилось, Лэйси уже ничем не напоминала Белинду.

Кому-нибудь следовало бы открыть промежутки в действительности, разрывы, подумала Сара, включая отопление и становясь рядом с обогревателем, не имея сил сделать ничего другого. Всего месяц в году – действительности вход запрещен. Допущены только фантазии.

Если бы в моем распоряжении был такой месяц и возможность иметь все, что мне вздумается, как бы все это выглядело? Может, это должно напоминать домашнюю работу: все обдумано, вычерчено, разбито на параграфы?

Сара подошла к столу, из царившего беспорядка извлекла блокнот желтой линованной бумаги, ручку и села за работу.

Однажды, когда ей было тринадцать, Сара увидела сидевшую за обеденным столом мать, рядом с ней стояла чашка с остывшим кофе; наклонившись вперед, мать что-то яростно писала на стопке голубоватых листков.

– Кому ты пишешь? – спросила ее Сара.

– Богу, – ответила мать, не поднимая головы.

– Что?

– Когда мне нужно обсудить какой-нибудь вопрос, о котором я не могу говорить с твоим отцом, я пишу письмо Господу.

– А что ты потом с ним делаешь? – заинтересованно спросила Сара. – Пишешь адрес? «Господу Богу на Небеса»?

– Обычно я его просто сжигаю, – совершенно бессознательно ответила Клэр Нортон дочери.

Тепло от обогревателя начало наконец растекаться по дому; Сара сняла куртку, некоторое время молча смотрела на лежащие перед нею листы бумаги, а потом начала писать:

«Дорогой Создатель,

Я хочу всего лишь одного: любить кого-нибудь, не опасаясь страха. И позволить этому человеку любить меня так, чтобы ему не пришлось осаждать крепость, в которую я сама себя заточила. Я хочу встретить настоящего мужчину, который бы знал, что ему тоже нет нужды бояться меня. Хотя бы один раз в жизни я хочу испытать неистовую, добела раскаленную любовь, такую, чтобы заставила взлететь над обрывом к луне, закачаться между звезд без всякого страха – потому что за спиной крылья, которые не дадут упасть. Да и что общего может быть у страха с любовью?

Такая любовь должна существовать, в противном случае откуда же люди, которые пишут волшебные сказки, черпают свою фантазию? Не могут же они из одного воздуха придумать историю про спящую принцессу, которая чудесным образом проснулась от поцелуя, или про принца, преодолевшего высокие стены замка, победившего огнедышащих драконов, мечом проложившего себе путь через полчища врагов, – и все это во имя Любви. Такая любовь где-то и в самом деле должна быть, на одном из перекрестков человеческой жизни – иначе откуда бы ей пробраться в человеческое сознание?

Поэтому, Господи, хотя бы раз перед тем, как умереть, или до того, как я сделаюсь слишком старой, чтобы испытывать блаженство, или до того, как высохнут мои груди и я начну, подобно старухам, бормотать что-нибудь вроде «секс меня больше не волнует» – хотя бы один раз я хочу повернуться спиной к маленьким демонам страха и показать им кукиш, а потом умчаться вдаль на белом коне – к мужчине. Конечно же, я говорю о коне в переносном смысле, поскольку для Лос-Анджелеса куда лучше подойдет «рэйндж-ровер» или «мерседес».

Перечитывая письмо, Сара уже знала, что оно будет покоиться на дне самого глубокого тайника ее души – и, как она надеялась, непосредственно перед глазами Божьими. Затем она швырнула лист в камин. Поднесла горящую спичку, подумала: «Уже не первый раз я сжигаю это мое желание. А оно все живо. Как Феникс – из пепла, из пламени – сожженное, но не забытое».

Как бы в ответ на это, поток теплого воздуха приподнял пылающий листок над золой, подержал его на невидимых глазу крыльях. Затем все исчезло.

13

Сара

Было время обеда. С течением лет Сара заметила, что, когда семья собиралась за столом, родительский дом оживал. На остаток дня в комнатах устанавливалась усталая, вязкая атмосфера. Идя по тропинке, ведущей к двери кухни, Сара слышала голос матери, стук кастрюль на плите, хлопанье дверц буфета. Когда-то скрипучую кухонную дверь обрамляли тонкие стебли вьюнка, теперь уже засохшего.

Иногда случается тан, что падающий под определенным углом свет будит давно забытые картины. Сара почти наяву слышала, как Марк вторит сорокапятиминутному диску Дайон, а мать негромко и сочувственно разговаривает по телефону с одной из подруг. И себя она видела – двенадцатилетняя девчонка в обрезанных ниже колена джинсах и доставшейся от брата спортивной майке торопится поделиться с отцом своими знаниями о восьмицилиндровых двигателях.

На Клэр Нортон было серое шерстяное платье, рукава на локтях истончились, обвисли складками. Сара помнила его совсем новым – давно, жизнь назад, когда мать ни за что не появилась бы в кухне с розовыми бигуди в волосах и в мягких шлепанцах из голубой байки, тех самых, что были на ней сейчас.

– Привет, мам, как дела? – Сара подошла к матери сзади и поцеловала ее в шею. Нос ткнулся в бигуди. – Бежишь вечером на свидание?

– Господь с тобой! – Клэр почти по-девчоночьи хихикнула. – Просто утром вымыла голову. Готовлю отцу на обед яичницу. Ты не хочешь?

В чугунной сковороде шипело масло. Сара заметила, как дрожит рука матери, вынимавшая из картонки яйца.

– Нет, спасибо. Честно говоря, не очень-то аппетитно это звучит – яичница на обед.

– А ему теперь нравится. На прошлой неделе я кормила его сандвичами с майонезом и арахисовым маслом.

Сара вспомнила отца сидящим на кухне над пиццей и пивом – двадцать лет назад – и внезапно ей захотелось расплакаться. Но, оттолкнув от себя грусть, она распахнула дверь, ведущую в столовую.

– Где Марк? Наверху?

– Да, я только что отнесла ему обед.

Марк сидел в кровати, отбросив в сторону одеяло, с накинутым поверх бедер полотенцем. Рядом лежал чемоданчик-атташе, доверху набитый бумагами.

– Хочешь, чтобы я полюбовалась твоим гипсом? – спросила Сара.

– Привет, сестренка. Хочу, чтобы ты съела этот сандвич с вареньем, а то придется огорчить маму.

– Считай, что с вареньем тебе повезло – вместо него мог быть майонез.

Подвинув в сторону чемоданчик, Сара уселась на постель. Повязку с лица уже сняли, и теперь она как следует могла рассмотреть шрам. Темно-красный, он оказался не таким большим, как Сара ожидала.

– Знаешь, а мне он даже вроде нравится. Он придает тебе вид человека, с которым не стоит связываться. Типа Чарльза Бронсона.

– У Чарльза Бронсона тоже шрам?

– Нет. Но лицо у него такое, будто он там есть. Естественно, для того чтобы вся картина выглядела законченной, не хватает нескольких мазков. Знаешь каких? Вот ты лежишь в своей детской кроватке, над тобой горит ночник-гномик, на книжных полках комиксы про Арчи и Веронику, а рядом аккордеон, на котором ты забавлялся целый месяц. Мамочка уже принесла тебе кружку теплого молока? Да, такая картинка запросто посылает к чертям мужественный образ Чарльза Бронсона, мужчины-со-шрамом-на-лице. Правда, ты можешь компенсировать потерю, начав хромать, и это вполне вероятно, после того как снимут гипс. В таком виде, со шрамом и хромой ногой, тебе гарантирована победа в любом процессе. Люди просто побоятся идти против тебя. Они решат, что если не ты лично переломаешь им колени, то, значит, поручишь это кому-нибудь из своих сотрудников… – Сара на мгновение смолкла, посмотрев на брата. – В чем дело? Меня раздражает твоя манера смотреть.

– Вот как? А меня раздражают твои упражнения в красноречии. Могла бы сразу приступать к делу, из-за которого пришла. Я уже давно понял: когда ты заводишь свою шарманку, за этим всегда что-то кроется, и мне нужно только запастись терпением, чтобы ты начала подходить к сути.

Сара смотрела на Марка, и лицо брата расплывалось в ее глазах, наполнявшихся слезами.

– В последние дни я что-то плачу не просыхая, – негромко пожаловалась она. – А если и не плачу, то едва-едва сдерживаюсь.

Вытянув руку, Марк нежно положил ладонь на ее шею.

– Вот еще новости. А почему бы тебе и не поплакать? Хватит сдерживаться. Ты борешься с собой всю жизнь. Неужели еще не устала?

– Прошлой ночью я ходила в гей-бар, Марк. Познакомилась там с девушкой, похожей на Белинду, вышла с ней вместе на улицу и позволила ей делать все, что она хочет.

– Так?

– Черт возьми, неужели тебя даже этим нельзя пронять? Я занималась любовью с женщиной прямо на улице, сама не знаю почему!

– Не знаешь? Ты в этом уверена? – Он погладил Сару по руке.

– Это что, допрос? – спросила она, отталкивая руку брата. – Я откровенна с тобой, как ни с кем, а ты…

– Похоже, что Снежная королева наконец начинает таять, – мягко сказал Марк.

– Что?

– Сара, ты долгое время правила своим замерзшим, ледяным царством. Фактически ты превратила в него весь мир, в котором живешь. Теперь, когда эта замороженная пустыня начинает таять, ты не знаешь, что тебе делать, куда идти, кого впустить к себе. Значит, приходится экспериментировать. Так и должно быть, разве ты сама не видишь? Пока мы учились различать, кому стоит открыть свое сердце, а кому нет, ты была занята написанием пособий о том, как лучше построить новую ледяную стену вокруг себя. Но теперь-то тебе нужно что-то делать, вот и все. И ты что-то делаешь. Но это вовсе не значит, что то, что ты делаешь, ошибочно и неверно, я и раньше пытался тебе это объяснить. Смотри на это как на приключение, авантюру, если хочешь. Ты сейчас как бы вышла на охоту, как Артемида в греческом мифе, а дичь, за которой ты гонишься, это попытка понять, какие ощущения будит в тебе прикосновение другого человека, присутствие постороннего в твоем царстве. Ты учишься воспринимать людей – пол здесь не имеет никакого значения.

– А если меня это смущает?

– О каком смущении ты говоришь? Лучше бы назвать это открытостью. Или гибкостью? То есть словом, которое не выводило бы тебя из равновесия.

Сара обвела взглядом комнату. По стенам висели спортивные награды и вымпелы, фотография Марка в футбольной форме. На снимке у него было то же выражение, что и сейчас, – казалось, глаза его говорили: «Расслабься. Подобные вещи объясняются совсем просто».

– Послушай, – сказал Марк, – я хочу тебя кое о чем попросить.

– Ну?

– Возьми этот сандвич и спусти в унитаз, иначе мама наверняка обидится. А потом попробуй найти мне что-нибудь из фруктов, только постарайся, чтобы она ничего не заметила.

Сара вернулась через десять минут с тарелкой винограда и картонкой шоколадного мороженого.

– Давай посмотрим, есть ли что приличное по телевизору, – предложила она. – Помнишь, чем мы с тобой занимались по субботам после обеда? Разыскивали на одном из каналов дурацкие старые фильмы ужасов – с монстрами, которых тебе всегда было жалко, и наивными красотками, до того занудливыми, что тебе не терпелось побыстрее отправить их на тот свет?

– А мама кричала, чтобы мы лучше пошли на улицу, пока солнце еще не село.

Сара рассмеялась.

– Помнишь, ты тогда вытащил маленький телевизор и поставил его на подъездную дорожку, а шнур протянул в гараж?

– Мама чуть было не рехнулась.

– А что – ведь мы и вправду были на улице, и солнце еще светило. Только мы все равно смотрели телевизор.

Понажимав кнопки на пульте управления, они отыскали ежедневную «мыльную» оперу и развлекались ею целых пятнадцать минут, а потом по другой программе посмотрели кусок «Медового месяца». Заглянувшая в комнату Клэр остановилась у порога, с улыбкой глядя на своих детей, вновь оказавшихся под родительским кровом, – ее прежние дети. Наконец-то этой ночью она заснет счастливой, наконец невероятные мечты начинают осуществляться.


Вечером того же дня, уже покидая родительский дом, Сара замерла на мгновение у нижней ступеньки лестницы, вслушиваясь в тишину. Царившие здесь в былые времена звуки – гомон детей, включенные на полную мощность магнитофоны и стереопроигрыватели, телефонные звонки (отец вечно жаловался, что их слишком много) – все уже давно смолкли. Сара знала это, но когда бы они с Марком ни возвращались сюда, всякий раз им хотелось хотя бы памятью своей услышать их вновь. На ковровую дорожку упал поздний солнечный луч, в воздухе была разлита такая неподвижность, что Сара боялась выдохнуть. Мать задремала, отец тоже клевал носом, сидя у телевизора. Вот что бывает, когда на плечи начинает давить груз прожитых лет, – в доме воцаряется тишина, как на кладбище. Глаз начинают резать досадные мелочи: кое-где перекосившиеся оконные рамы второго этажа, сама по себе включающаяся вдруг электрическая сушилка для одежды, каждые два часа впадающий в сон хозяин дома, хозяйка, жалующаяся на артрит. Вот и с Марком сейчас тоже не все в порядке. И дело даже не в сломанной ноге, шраме на лице, главное – раны души, Саре известные, но не подлежащие упоминанию. Последняя девушка попросту обманула Марка и дала ходу; это случилось восемь месяцев назад, и все последнее время он оставался в одиночестве, пряча боль в глубине быстро постаревшего взгляда.

В конце концов всем им суждено уподобиться этому дому – нужен ремонт, и уже нет сил скрывать его необходимость. Для Сары проблема заключалась в том, что ей ремонт был нужен именно сейчас. Уж слишком много открытых переломов, и все на виду.

Она шагнула с крыльца и направилась к машине, стараясь не замечать, что газон давно не стрижен, что блиставший когда-то свежей побелкой забор облез и покрылся пятнами. Ей казалось, что в спину дует ледяной ветер, как бы предупреждая: не оборачивайся! То, что ты увидишь, не доставит тебе никакой радости. Иди себе вперед и не оборачивайся – делай то, что делала всю жизнь.


Спала она так крепко, что телефонный звонок прозвучал с мощью пожарной сирены. Судорожно схватив ртом воздух, Сара села в постели. А… телефон… нужно поднять трубку. Но сначала продышаться.

Пока она восстанавливала нормальное дыхание, телефон прозвонил еще дважды, а ничто не раздражает так, как этот омерзительный дребезжащий звук посреди ночи, отрывающий голову от подушки.

– Алло? – удалось наконец выговорить Саре.

– Привет! Это я.

– Энтони? – Она плотнее прижала трубку, пытаясь различить неясный шум на линии, сопровождавший все международные, да и междугородные разговоры. Но шума не было. – Ты где?

– Дома. Прилетел вечером. Ты уже в постели?

– Ну да, сейчас почти час ночи.

– Я знаю, сколько сейчас времени, Сара. Вопрос в другом. – Опять начиналось старое – он убаюкивал ее своим голосом. Голос этот так и норовил скользнуть меж ее ног, он ожигал, а вот уши с большим трудом воспринимали складывающиеся из звуков слова. – Вот что я хочу, чтобы ты сделала, – продолжал между тем Энтони. – Поднимись и открой входную дверь, затем опять нырни в постель и сними все, что на тебе надето. Жди меня. Я буду через несколько минут.

Сара открыла рот, чтобы что-то сказать, может, возразить, но губы остались безмолвными. На другом конце провода слышалось спокойное размеренное дыхание Энтони.

– Сара?

– Да, я слышу тебя. Хорошо, сделаю все, как ты сказал.

– До встречи. Пока.

Она встала с постели, медленно прошла через комнату, размышляя над тем, как отвратительно звучит слово «пока», когда его произносят мужчины. Говоря с женщиной, хотя бы знаешь, что она имеет в виду: «через несколько минут» – значит через несколько минут, «позже» – значит через несколько минут с определенной задержкой. Для мужчин же подобные понятия могут означать час, несколько часов либо вообще следующую среду. Но дверь Сара все же открыла и вернулась в спальню, подрагивая от ночной прохлады, которая будто мягкой щеткой прошлась по коже. Одежды на Саре никакой и не было – неужели он об этом не знал? Перед сном она снимала с себя абсолютно все – разве он уже забыл? Или же такие инструкции ему приходилось давать слишком часто и слишком многим женщинам – на протяжении долгих лет – и это вошло в привычку?

Она лежала, натянув простыню едва ли не до самых глаз, стараясь не думать об открытой двери и риске, которому себя подвергает. Ведь войти может любой. Если в течение получаса Энтони не явится, решила Сара, нужно будет встать и закрыть дверь. Ну ладно, а вот в каком виде она хочет предстать перед ним? Может, притвориться спящей, чтобы посмотреть, как он станет ее будить? А простыня – укрыться ею или отбросить прочь? Одеяло уже валялось на полу… нет, уж больно это картинно. Хорошо, простыню тоже к чертям, как будто она сама сползла во сне. Волосы разметать по подушке, чуть подогнуть в коленях ноги, чтобы поза выглядела более мягкой, не такой, как сейчас? Промучившись подобным образом несколько минут, Сара сдалась. У нее ничего не получалось, ей все время казалось, что она позирует перед фотографом для обложки «Пентхауса». Попробовала перевернуться на живот – нет, скучно, да и не очень-то соблазнительно. Попробовала лечь на бок и укрыться простыней так, чтобы открытой осталась только верхняя половина тела. Возможно. Хотя вряд ли, конечно, кто-нибудь в таком виде может спать.

И все же попытки стоили затраченных усилий – уже потому, что в самый разгар размышлений Сара услышала, как входная дверь открылась, закрылась и язычок замка с тихим щелчком встал на свое место. К спальне приближался звук шагов, принадлежавших, как она надеялась, Энтони. И вновь комнату заполнила атмосфера опасности. А что, если это какой-нибудь бродяга, шатаясь по округе, набрел на нежданную удачу – незапертую дверь? И вошел, чтобы увидеть на постели обнаженную женщину, свободно раскинувшуюся в позе Мэрилин Монро? В это мгновение ладонь Энтони легла ей на спину.

– Я скучал по тебе, – прошептал он так нежно, что Сару охватила дрожь.

Тихий его голос поднимался к потолку, подобно туману в ночном небе; ладони Сары раскрылись, пытаясь удержать его.

Повернувшись, она обняла Энтони, прижала голову к его груди. Ей показалось, что прошли долгие месяцы с того момента, когда в последний раз она касалась тела мужчины.

– И я по тебе скучала.

В ту минуту Сара и в самом деле так считала, хотя в действительности правда была несколько иной. Проехавшая мимо дома машина озарила светом фар комнату и Энтони, поднявшегося, чтобы расстегнуть рубашку. Тоже приподнявшись, Сара протянула руку к молнии на его джинсах. Она спустила их, обняла Энтони за бедра и губами коснулась его плоти.

– Подожди, – сказал он. – Зажги свечу, хорошо?

Сара перекатилась через постель, нащупала на тумбочке спички и услышала, как за ее спиной Энтони вышел из комнаты.

Пламя свечи осветило угол комнаты, и лежавшая на постели Сара подалась назад, прочь от света – в тени она чувствовала себя безопаснее. В спальню вошел Энтони, обнаженный, неся в руке пояс от ее махрового халата. Значит, та сцена сейчас будет сыграна снова. Про себя Сара подумала, что для таких случаев ей необходимо купить шелковый халат. Ярмо кабалы.

– Повернись на спину, – сказал Энтони, становясь коленями на постель.

В отдельные моменты тело его выглядело таким великолепным, что у Сары перехватывало дыхание. Он снял очки и положил их на тумбочку.

Сара лежала таким образом, что верхнюю половину ее тела освещал падавший от свечи оранжевый свет, нижняя же оставалась в полумраке. Сара сама подняла руки за голову и сжала пальцами медные прутья спинки кровати. Энтони накинул махровую петлю сначала на одну ее руку, затем на другую, перебросил свободный конец пояса через спинку и затянул его узлом.

– Мне нужно еще что-нибудь – для твоих ног, – сказал он.

– Верхняя полка в шкафу, там должны быть шарфы.

Сердце Сары учащенно забилось, по мышцам, подобно электрическому разряду, пробежал страх.

Было в происходившем нечто такое, от чего Саре хотелось рассмеяться, но тут же она ощутила, как все ближе к глазам подступают слезы. Шарфиком из тонкого черного шифона Энтони привязал левую ее ногу к невысокой медной дуге. Правую ногу он отвел далеко в сторону, так что от глаз его ничто уже не оставалось сокрытым. Темно-голубой шелковый шарф невесомыми оковами лег на лодыжку.

– Черное и голубое, – прошептала Сара едва слышно. – Как синяк.

– Синяков не будет, – ответил Энтони, склонившись и нежно поцеловав Сару в губы.

– Уже есть.

И только произнеся эти слова, она поняла, что не знает, какой в них вложен смысл. Имела ли она в виду синяки, которые Энтони обычно оставлял на ее губах? Или же что-то другое, более сокровенное? В любом случае думать об этом она уже была не в состоянии – Энтони сидел на ней верхом, играя своей плотью у нее между ног – дразня, испытывая ее терпение, отказывая ей. Из горла Сары вырвался какой-то звук – низкий, незнакомый. Закинув голову назад, она напрягла шею, пытаясь ощутить, почувствовать его, мелькнула мысль то ли о волках, то ли о собаках – как они воем выражаю свое подчинение более сильному. Бессознательное доверие или бессознательная сдача на милость победителя – или просто общее отравление организма ощущением слишком близкой опасности. Ведь вероятность того что сейчас в твои жилы вонзятся острые клыки, всегда рядом. Вот так же они и лежат – животами кверху, раскинув в стороны лапы, подставив сильнейшему незащищенную шею, где в яремной вене струится жизнь.

Сара бросила взгляд на Энтони. Внезапно она поняла, что тот может сделать с ней что угодно, и в желудке холодным клубком свернулся ужас. Однако, вместо того чтобы прогнать от себя это леденящее чувство, она захотела разобраться в нем, неожиданно для себя самой ощутив интерес к тому, чего не желала замечать ранее. Есть какая-то власть, некая сила в том, что целиком отдаешь себя другому, выбирая абсолютную беспомощность и открытость. Если передать это ощущение словами, то получится что-то вроде «Я знаю о тебе больше, чем ты сам, я знаю, что ты не собираешься причинить мне боль, хотя и не прочь пофлиртовать с этой идеей; но ты не сделаешь этого – мне известны границы твоих возможностей. В этом и заключается моя власть над тобой. Собственно говоря, мне даже нет нужды доверять тебе, хватит одного знания. И у меня оно есть».

Сара смотрела на Энтони, на пламя свечи в его зрачках и чувствовала, как к ней возвращается спокойствие. Она лишена возможности двигаться, но контроль над происходившим принадлежал ей полностью.

Энтони медленно продвигался вверх по ее телу, колени его оказались у Сары уже под мышками, ладони накрыли ее груди, свели их, и плоть его скользнула в оставшийся между ними небольшой промежуток.

– Хочешь, чтобы я проделал это именно так, Сара? – спросил он, еще сильнее стискивая ее груди, причиняя боль, ровно отмеренное количество боли – сладкой боли.

Она не ответила. Словами, во всяком случае. Но глаза говорили: «Я не собираюсь говорить тебе, что ты должен делать. Моя роль заключается в том, чтобы лежать здесь, позволяя тебе считать себя хозяином и владыкой».

Энтони разжал ладони, оставив меж ее грудей маленькое влажное пятнышко – вначале теплое, оно, высыхая, холодило кожу. Сара закрыла глаза, когда ОН оказался у нее во рту – так глубоко, что она едва не закашлялась. Не имея возможности шевельнуть рукой, чтобы спасти себя от удушья, она вдруг подумала, что этого-то Энтони и добивается. А что, если она в нем ошиблась? Что, если она не знает его пределов? Но в этот момент Энтони извлек член, проведя его кончиком по Сариным губам.

Только теперь Сара позволила себе раскрыть глаза. И в тот же момент он отпрянул от нее, неожиданно и внезапно – как будто она застала его врасплох, как будто увидела нечто такое, чего не должна была видеть. Дальше, дальше, чтобы, даже вытянув губы, она не смогла его коснуться. Сара бросила быстрый взгляд на лицо Энтони, однако в следующее мгновение глаза ее медленно заскользили по его телу вниз. Вот откуда она тан хорошо его знала. Знала запросы этого тела, излюбленные движения, отметины. На спине крошечный шрамик, оставшийся после кори – почти незаметный, и все же она обнаружила его и даже в полной темноте могла бы нащупать пальцами. Она знала его плоть – наблюдала, как та меняет свой цвет, выпрямляясь и набухая кровью; языком Сара исследовала каждый ее миллиметр, пытаясь проникнуть им даже вглубь – ровно настолько, чтобы заставить Энтони вздрогнуть.

– О чем ты думаешь? – спросил ее вдруг Энтони.

– О НЕМ, о том, как я люблю его.

Энтони негромко рассмеялся, вновь провел им по ее губам.

Саре не хотелось смотреть на его лицо. Ей было достаточно любви к телу – она знала пределы возможного даже самых опасных его частей. И только глаза Энтони напоминали о том, что в любую минуту он может превратиться в совершенно постороннего человека.

Он вновь вошел в ее рот – глубоко. Инстинкт подсказывал Саре, что Энтони стремится напугать ее. Резким движением она повернула голову в сторону, чуть стиснув зубы. Энтони сделал судорожный вздох, но тут же его лицо вновь скрыла маска обычной непроницаемости, несмотря на боль, которую ему пришлось испытать. Очень медленно он начал ползать все ниже, и Сара едва сдержала желание сказать, как она хочет ощутить его там, внутри себя, – она готова была молить об этом – и все же ей не составило никакого труда понять, что получит желаемое она лишь в том случае, если будет молчать.

Энтони продолжал двигаться вниз до тех пор, пока не оказался стоящим в изножье кровати. Склонившись над ногами Сары, он принялся развязывать шарфы.

– Чем это ты занят? – спросила Сара, удивленная. Она уже привыкла ощущать себя заложницей, и сейчас ее пугала неожиданность освобождения.

Энтони не произнес в ответ ни слова. Шарфы упали на пол, однако ноги Сары остались в том же положении, их все еще связывало воспоминание о несвободе. Энтони пришлось самому сложить их вместе. Вслед за этим он снял путы с ее рук.

– Что ты делаешь? – снова спросила Сара.

– Отпускаю тебя на волю.

Она почувствовала раздражение при виде его улыбавшихся губ.

Плоть Энтони все еще была возбуждена. Сара могла коснуться ее руками, могла обвить ногами его бедра. Она могла делать все, став свободной, но она ничего не могла сделать. Энтони одним движением перевернул ее на живот, в его руках Сара почувствовала себя тряпичной куклой; сам он опустился на колени рядом.

– Ты причинила мне боль, Сара. Своими острыми зубами. Не очень-то это красиво. Я буду вынужден тебя наказать.

Обеими руками Энтони поднял Сару за талию так, что ноги ее подогнулись, и она оказалась стоящей в постели на коленях. Чуть раздвинув их в стороны, он с размаху шлепнул ладонью по ее ягодицам, откуда в мозг поступил сигнал боли – мгновенный и очень короткий. Боль тут же сменилась каким-то другим ощущением. Почувствовав, что ее бросает в пот, Сара качнулась назад, к нему, – беззвучно прося: еще, еще. Один за другим последовали два новых шлепка, быстрых, как вспышки.

И все-таки кроме боли тут было что-то иное – Сара знала, что находится в безопасности, подвергаясь наказанию за свой поступок. Ей виделась в этом некая детская непосредственность, некая несокрушимая логика. Именно таким ей представлялся мир, когда она была совсем маленькой девочкой: дурное поведение должно быть наказано. И лишь став взрослой женщиной, Сара осознала: справедливость избирательна и не всегда бесспорна. Но сейчас, стоя перед Энтони на коленях, она чувствовала себя в зоне безмятежного покоя, где в каждой вещи сокрыт определенный смысл и все в жизни кажется известным заранее.

С последним шлепком Энтони Сара сделала шумный выдох. Кожа горела, будто в нее вонзились тысячи крошечных иголок, однако ощущение покинутости, брошенности, охватившее ее после того, как рука Энтони остановилась, оказалось более болезненным. Сара повернула голову назад. Энтони приблизился вплотную, наклонился, касаясь ее своими бедрами.

И вдруг он очутился внутри нее. Но так мягко и нежно, что Саре почему-то захотелось плакать. Он входил упругими толчками – но без ярости; лоно ее податливо уступало, таяло. Как лед. Как царство Снежной королевы, думала Сара, опустив голову и роняя слезы. Царство, о котором говорил Марк. Оно внутри меня, через его-то стены и пробивается Энтони, ломая глыбы льда, оставляя на снегу свои следы. И чем дальше ему удается зайти, тем теплее становится. Что же будет, когда все оно растает? А вдруг подо льдом ничего нет? Вдруг там бесцветная пустота без всякого ростка жизни, как бывает ранней весной после долгой-долгой зимы?

Ладони Энтони легли на ее груди, в них эхом отдавались удары ее сердца. Энтони приподнял Сару, ее спина прижалась к его груди – совсем рядом с его сердцем, – и она не смогла бы сказать, чье бьется громче.

– Я люблю тебя. – Саре показалось, что эти слова вылетели у него вместе с дыханием, но тут же утонули в резких, учащенных выдохах. Согласовывая свое ритмичное раскачивание с движениями Сары, Энтони кончил – унеся ее с собой в блаженство. Может быть, она ошиблась и он сказал что-то другое – или вообще ничего не сказал. Что ж, мгновение то уже не вернуть, а значит, нет нужды и в ответе.

Оба расслабленно опустились на постель. Руки Энтони по-прежнему обнимали Сару, его сердце стучало ей в спину. В спальне было тихо: ни проезжающих мимо дома машин, ни шума ветра меж ветвями деревьев. Откуда-то едва слышно донеслось птичье пение – какая-то ранняя птаха извещала о том, что близится рассвет. Несколько минут сна, и Энтони прикладывает губы к ее уху.

– Мне пора идти. Через два дня у нас начнутся съемки здесь, нужно успеть сделать чертову уйму работы.

– Угу. – Сара чуть приподнялась – ровно настолько, чтобы дать ему понять: вставай. – Хочешь пойти в душ?

– Нет. Мне и в самом деле пора.

Она перевернулась на спину и стала смотреть, как он одевается. Свеча догорела, но по краям штор в спальню просачивался серый утренний свет. Смутно различимые в нем движения Энтони казались замедленными. Одевшись, он сел на край постели, осторожным жестом откинул со лба Сары волосы.

– Я позвоню тебе. Позже. Ты будешь здесь?

– Да. С чего-то вдруг я завидую тебе сейчас – ну, что у тебя есть работа, дело. Пожалуй, позвоню-ка я своему агенту и сыграю в активность, а то она, чего доброго, решит, что я уже вышла на пенсию.

– С деньгами у тебя в порядке? – поинтересовался Энтони.

– Пока да, но скоро придется выходить на заработки.

Он взял с тумбочки свои очки, надел. Сара помнила, как в момент их первой встречи она, благодаря этим очкам, усмотрела в Энтони сходство с гарвардским профессором.

На прощание Энтони поцеловал ее; его прощальные поцелуи всегда были нежными и безопасными: благодарю за чудесно проведенное время.

После того как Энтони вышел, Сара поднялась с постели, нашла свой халат и вставила в него пояс. Затем надела халат, запахнув его поплотнее, включила обогреватель и уселась рядом с ним на пол. Собственный дом показался ей вдруг чужим – незнакомым и полным настораживающей тишины.

Сейчас она ощущала себя ребенком, девочкой, сидящей в отцовском «кадиллаке», мимо проносятся мили черной пустоты, вызывающей в душе чувство безысходного одиночества. «Кадиллака» давно уже нет, девочка выросла, и лишь одиночество осталось прежним.

Сара неподвижно сидела на полу до тех пор, пока тепло не согрело ее – кожу, мышцы, добралось до костей. Она встала и направилась в ванную, чтобы принять душ. В зеркале ее тело выглядело совсем другим, более мягким, женственным. Закрыв глаза, Сара подставила его под теплые струи. Когда же она их раскрыла, то увидела, что к воде, скрывавшейся в решетке сливного отверстия, примешались тонкие змейки крови. Видимо, цикл начался в то время, пока они с Энтони занимались любовью. Сара напрягла мышцы, наблюдая за тем, как увеличивается в воде количество крови. У нее и в мыслях не было использовать хоть какие-нибудь предохранительные средства. Плодовитой была Белинда. Сара же еще ни разу не беременела и иногда задавала себе вопрос, способна ли на это вообще. Но сейчас вид собственной крови опечалил ее – красная водянистая жидкость уходит в никуда. Может, ее тело слишком холодно для того, чтобы там могла зародиться жизнь. Один только лед.

На часах еще не было шести. Сара натянула свитер, надела джинсы и ковбойские сапоги, подхватила связку ключей и вышла из дома. Пробегавший мимо сосед пожелал ей доброго утра, жившая напротив пожилая женщина говорила что-то своему доберману, такому же пожилому, как его хозяйка. Небо пряталось где-то за слоем серых облаков, и проходящий сквозь них солнечный свет окрашивал мир в мягкие оранжевые тона. «Боженькин свет» называла его Сара, когда была маленькой, – ей казалось, что если у Бога есть хоть какой-нибудь цвет, то он должен быть светлым и радостным. Она шла мимо домов соседей, облитых «боженькиным светом», и старалась представить, каково это – принадлежать другому… однако вместо этого ощутила вдруг, что она – тень, запертая в ловушке по ту сторону рассвета. Саре думалось, что любой прохожий с первого взгляда поймет: с ней явно не в порядке, у нее же ледник внутри. Она замерла на полушаге и, обернувшись, посмотрела на тротуар, почти ожидая увидеть на нем капли крови и осколки льда.

Она все еще чувствовала в себе Энтони, но откуда-то внезапно выплыло лицо Белинды и вытеснило из ее сознания все остальное. Сара скучала по ней, отсутствие подруги причиняло ей почти физическую боль. Рукой она коснулась груди, будто боль пряталась именно там. Сара чувствовала, что теряет Белинду, и не знала, сможет ли пережить потерю.

Развернувшись, она быстрым шагом направилась к дому. Нужно ей позвонить, решила Сара, пусть даже я разбужу ее этим звонком. Это важно. Я должна рассказать ей все – об Энтони, о девушке из бара. Все.

Голос Белинды в трубке был скучным и несколько раздраженным, но не заспанным.

– Белинда, это я. Наверное, я тебя разбудила… Разбудила?

– Нет.

Видимо, именно в этот момент в Саре что-то перевернулось. Потом, прокручивая в памяти их разговор, она пыталась вспомнить, когда именно.

– Что-нибудь не так, Белинда? Ты не больна?

– Может быть, не знаю. Никогда не думала, что он… – голос в трубке пропал.

– Кто «он»? – нервно спросила Сара, убеждая себя в необходимости сохранять спокойствие и не находя для этого сил. – Скажи же, что случилось. Тебе больно? Да говори же, Белинда!

– Он меня изнасиловал.

Для того чтобы произнести эту фразу, Белинде потребовались все ее силы; слова застревали в горле, губы отказывались выпускать их наружу. Сара знала, чего стоили Белинде три эти слова. – Жди меня. Ничего не предпринимай. И не вздумай лезть под душ.

Ей не было нужды спрашивать КТО – она и так это знала.

14

Сара

Звоня домой и говоря матери, что ей необходимо срочно поговорить с Марком, Сара знала, что голос ее звучит почти истерически.

– Я понимаю, что он спит, – скороговоркой произнесла она, не давая Клэр возможности вставить хотя бы слово. – Но это крайний случай, мама, мне нужно поговорить с ним.

– Что произошло? В чем дело?

Сара отдавала себе отчет в том, какие мысли терзают сейчас мать: автокатастрофа, дочь попала в беду, ее терзает боль.

– Нет-нет, со мной все в порядке, со мной ничего не случилось. Это из-за Белинды. Мама, у меня нет времени объяснять, прошу тебя.

Прошла, наверное, целая вечность, когда наконец в трубке послышался сонный голос брата.

– Что там такое с Белиндой?

– Ее изнасиловали. Куда мне ее отвезти?

– Господи… тан, дай мне подумать. Только не в городскую больницу. Вези ее в клинику в Санта-Монике. Там есть специализированный центр, а потом это неподалеку. Она дома?

– Да. Выезжаю.

– Обратишься в приемное отделение «скорой». А потом позвонишь мне.

Начался холодный дождь.

– Только его и не хватало, – сказала Сара, обращаясь к рулевому колесу. – Теперь уйдет нуда больше времени.

И все же она доехала до дома Белинды за считанные минуты – «вольво» несся по улицам западного пригорода Лос-Анджелеса со скоростью нью-йоркского таксомотора.

Она побежала по дорожке, ведущей к домику Белинды, но при звуке донесшегося из-за двери голоса остановилась как вкопанная. Голос Филлипа.

– Какого черта? – сказала Сара, переводя дыхание. Она знала, что это он насильно овладел Белиндой.

Он – и здесь? Медленным шагом Сара приблизилась к двери и только тут поняла. Белинда поставила кассету с одной из его лекций. Сара услышала несколько знакомых фраз: «…воители Божьи… щитом прикрывая себя от чужой энергии… владеть собственной так, чтобы превращаться в неприступную крепость…» Норман Шварцкопф духовного величия.

Входная дверь была немного приоткрыта. Белинда сидела посреди комнаты на полу в розовом халате и, опустив голову, слушала Филлипа.

– Белинда? – Саре показалось, что подруга медитировала.

Когда Белинда подняла к ней свое лицо, Сара едва узнала его. Под правым глазом растекся огромный лиловый синяк, разбитая верхняя губа опухла. Покрасневшие от слез глаза. Опустившись рядом на пол, Сара положила руки ей на плечи, показавшиеся совсем худенькими. Все тело Белинды представлялось Саре увядшим, обессиленным.

– Это был Филлип, тан ведь? Белинда кивнула, опуская глаза.

– Зачем же ты поставила эту дрянь? Как ты можешь слышать его голос?

Сара протянула руку и выключила магнитофон. Комнату заполнила тишина, прерываемая лишь стуком дождевых капель по крыше.

Глаза Белинды, когда она вновь посмотрела на Сару, были столь широко распахнуты и полны такого недоумения, что невозможно было понять, отражается ли в них перенесенное потрясение или светится трогательная невинность, хрупкая и чистая, удивительным образом так долго сохраняемая в душе.

– Белинда, – проговорила Сара, осторожно заключая в ладони неузнаваемое лицо подруги, – он взял тебя силой. Он бил тебя. Видимо, то же самое он проделывал и с другими женщинами.

– Но почему? – Глаза Белинды стали еще шире. – Должно быть, я чем-то рассердила его. Ведь он помогал мне – он такой мудрый, Сара, и Господь разговаривал с ним, когда он был еще ребенком, и сказал ему, что его предназначение в жизни – помогать другим людям, и…

– Прекрати это, Белинда. Слушай меня. Ничем ты его не рассердила. Он просто подонок. Хитроумный выродок из Бронкса, решивший стать французом, сменивший имя и тщательно продумавший свою подлую систему выуживания денег из впечатлительных простаков. Единственная твоя ошибка заключается в том, что ты доверилась ему. Я убеждена, что ты у него не первая. Вставай, малышка, пойдем умоемся и найдем какую-нибудь одежду. Я хочу отвезти тебя в клинику.

– Зачем?

– Потому что ты подверглась насилию. Ну же, вставай, а?

Сара помогла Белинде подняться. Халат раскрылся, и она увидела, что других синяков на теле Белинды не было, по крайней мере, спереди. Ее била дрожь.

– Мне холодно.

– Я знаю. Где пояс от халата? На кровати.

– Хорошо. Сейчас ты завяжешь его и пойдешь умываться.

Сара провела ее в спальню; Белинда передвигалась крошечными, медленными шагами, едва переставляя ноги.

Пояс оказался на спинке кровати, затянутый петлей, и тут Сара увидела всю картину целиком: он связал Белинду, лишив ее возможности сопротивляться. Одна-единственная петля стягивала обе руки сразу. Белинда была его невольницей.

Сара быстро, насколько это ей удавалось, распутала петлю, запахнула на Белинде халат и подвязала его.

– Когда это произошло? – спросила она.

– Несколько часов назад. А пришел он еще раньше – мы долго сидели и разговаривали, – отсутствующим голосом ответила Белинда. – По-моему, уже начинало светать. Но я не уверена.

Пока они добирались до ванной комнаты, Саре пришло в голову, что, вполне возможно, они обе лежали связанными в одно и то же время, только она на другом конце города стонала в экстазе, а подруга ее кричала от ужаса. Перед глазами Сары встал Энтони с шарфиками в руках, и на какое-то мгновение лицо его вдруг стало лицом Филлипа. Может, и движения их были синхронными, и освещал их тот же струящийся из окна рассвет? От этого предположения, вполне вероятного, хотелось плакать. Она звонила Белинде, чтобы рассказать ей о своих приключениях, однако сейчас, стоя в ванной и вытирая мокрым горячим полотенцем следы крови и слез с лица подруги, Сара поняла, что не сможет этого сделать. Никогда, наверное, не найдет она в себе сил рассказать Белинде о шелесте шелка вокруг кистей, о том, как погружалась она в беспомощность, не испытывая ни малейшего желания остановиться. Для нее страх был игрой – средством разогреть, распалить и себя и Энтони, шагом из обыденной реальности в мир романтической драмы.

Для Белинды же страх в облике чьей-то мрачной тени таился в шкафу, поджидая момента наброситься на свою жертву. И на какую жертву. Из глаз Белинды опять потекли слезы, скатываясь по щекам быстрее, чем Сара успевала их вытирать.

– Мне что-то нехорошо, – с трудом выговорила Белинда, запинаясь на каждом слове. – По-моему, меня сейчас стошнит.

– Вот и славно. Я помогу тебе.

Сара развернула Белинду так, чтобы та смогла опуститься на колени перед унитазом, и поддерживала ее голову, пока подругу рвало. Если бы все было так просто, думала Сара. Если бы только она могла освободиться от пережитого, исторгнув его из себя.

Когда обе поднялись, Сара выдавила из тюбика на зубную щетку немного пасты и протянула Белинде, будто та была маленькой девочкой, собиравшейся лечь спать. Мысли Сары метались в поисках какой-нибудь незамысловатой, наивной аналогии. Она видела, как Белинда уходит от нее все дальше и дальше.

– Белинда, я думаю, нам нужно немножко поторопиться. Не забывай, тебе предстоит еще одеться.

Она сама надела на нее юбку и свитер, найденные в шкафу.

– Пожалуй, сойдет. Я знаю, что это твой любимый свитер.

Сара надеялась, что звук ее голоса задержит, потянет Белинду назад или хотя бы чуть сократит все увеличивающееся между ними расстояние.

По дороге в клинику Сара включила в машине приемник, но Белинда, видимо, ничего не замечала. Пустым, стеклянным взглядом смотрела она сквозь ветровое стекло на дождь, не видя и его тоже. Наверное, там, где блуждали ее мысли, погода была все же более солнечной.


Когда они вошли в приемное отделение «Скорой», народу там было уже достаточно. Мужчина, как догадалась Сара, с ножевой раной, прижимая к плечу полотенце, пропитанное кровью, терпеливо ожидал своей очереди, громко стонала сидевшая в кресле женщина средних лет со сведенными в судороге коленями, у стены стоял подросток, поддерживая правой рукой сломанную левую со стоицизмом, который привел бы в восхищение и Джона Уэйна.

– Что с вами случилось? – На опухшее лицо Белинды смотрела сестра, ведавшая записью пациентов.

– Ее изнасиловали, – мягко, но с нажимом ответила ей Сара. – Нам необходим врач из вашего специализированного центра.

– Он подойдет, но все же вам придется подождать. Мне понадобится информация о вашей страховке – если только вы не сообщили ее уже в полицейском протоколе.

Сара захватила с собой бумажник Белинды; найдя в нем страховую карточку, она протянула ее сестре, испытав при этом идиотское ощущение, что заказывает столик в ресторане.

– Как долго придется ждать?

– Честное слово, не могу вам сказать. Вас позовут.

– Ага. Ну что ж, хотелось бы оказаться в отделении для некурящих. – Сара всячески пыталась скрыть охватившее ее раздражение.

– Что?

– Ничего. Это я так – просто я думала, что в таком случае, как наш, человека не будут заставлять ждать. Что ему немедленно окажут помощь.

Глаза медсестры яснее слов говорили о том, сколько раз в день ей приходилось иметь дело с полным отсутствием у пациентов терпения.

– То же самое, наверное, думает вон тот мужчина по поводу ножевых ран, – заметила она.

Сара подвела Белинду к пустым креслам, подальше от других посетителей – так обычно ведут себя люди, оказавшиеся в приемной у врача. Никому не хочется, чтобы его отвлекали от собственных страданий. Однако сейчас Сара была бы не против, если бы Белинду хоть что-нибудь растормошило – слишком уж торопливо она отступала, уходила в себя, подобно ручью, повернувшему вдруг вспять, возвращающемуся в свое озерцо, спрятанное в глубине гор. Саре казалось, поднеси она к губам подруги зеркало, и дыхание Белинды не оставит на нем ни малейшего облачка. По лицу ее было разлито ужасающее спокойствие, напомнившее Саре о смерти.

Как бы подслушав эти мысли, Белинда повернулась к ней и проговорила тоненьким, исчезающим голоском:

– Филлип учит, что магий как таковой не существует, что вера в чудеса – это всего лишь иллюзии, которыми тешат себя слабые люди. Он считает, что человек должен учиться на страданиях.

От этих слов Сара онемела. В голове ее крутился один и тот же вопрос: «Да знаешь ли ты, кто тебя изнасиловал?»

Не то чтобы Белинда и вправду не знала этого – нет, просто осознание этого факта должно было прийти к ней постепенно. Прежде всего требовалось свыкнуться с мыслью, что ее изнасиловали, и только потом признать, что сделал это Филлип. «Позволь мне какое-то время оставаться слепой», – вот о чем фактически просило все ее поведение. Сара боялась, что цена этой слепоты окажется непомерно высокой.

Положив ладонь на руку Белинды, она крепко ее сжала. Вернись же в мир, пыталась она этим сказать. Я знаю, как тебе больно, но сделай, сделай это. Сара знала, куда устремлялись сейчас мысли Белинды. Они представляли собой хаос, во мраке которого некто темноволосый оскорбил ее, надругался над ней и исчез, так и не показав лица. Что произойдет, когда облака рассеются, память оживет и Белинда поймет: куда более жестоким, чем само изнасилование, было то, что он даже и не попытался скрыть свое лицо. Как бы Саре хотелось, чтобы Белинда закричала или застонала, подобно согнувшейся напротив них женщине в кресле, вызывавшей сочувствие и сводившей своими стонами с ума. Саре хотелось, чтобы Белинда очнулась, собрала в кулак всю свою волю и всю ненависть, чтобы в глазах ее вновь появилось осмысленное выражение. Она опасалась, что Белинда заснула навек, готовая умереть без борьбы. Часть ее души казалась уже мертвой.

Сара подошла к столу.

– Послушайте, я знаю, что у вас есть и другие пациенты, но моя подруга, боюсь, находится в шоке. Ей немедленно требуется помощь.

– В шоке? – холодно осведомилась сестра. – Вы врач?

– Нет. Но, черт побери, это же и так видно. Господи, ведь ее изнасиловали! Вы должны хоть что-то предпринять.

Машинально она произнесла слово «изнасиловали» громче, чем все остальное и, даже не поворачивая головы, тут же поняла, что оно было услышано каждым. Еще какое-то мгновение Сара смотрела на сестру, соображая, что можно сделать в дополнение к сказанному, затем вернулась на свое место.

Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем сестра назвала имя Белинды.

Войдя в кабинет, они увидели врача и женщину в шерстяной юбке и блейзере. В сильнейшем нервном напряжении Сара отмечала самые незначительные детали – неровные кончики ногтей у женщины, нежелание врача встречаться взглядом с Белиндой, слабое гудение люминесцентных ламп, больничный запах дезинфекции и эфира.

– Здравствуйте, меня зовут Николь, – женщина направилась к Белинде, которая все еще пребывала в состоянии некоего транса.

– Сара. Белинда моя подруга.

– Может, вы присядете и мы поговорим? – обратилась Николь к Белинде.

Позволив подвести себя к стулу, Белинда села, как послушный ребенок в ожидании родительского наставления.

– Вы не хотите рассказать мне, что случилось? – спросила Николь. – Это был кто-то, кого вы знаете?

Сара хотела было ответить, но поняла, что сейчас ей лучше набраться терпения. Через пару секунд Белинда медленно кивнула.

– И с кем вы встречались? – продолжала Николь. Нечто в ее глазах заставило Сару поверить, что эта женщина сможет понять Белинду, проследовать за ней назад, в прошлое, и вернуть в этот мир. Видимо, ей удалось поставить себя на ее место, видимо, поэтому ее и держат здесь как специалиста.

– Он является моим учителем, – хрипло сказала Белинда. Заметив, что она употребила настоящее время, Сара поджала губы. – Моим духовным учителем, – добавила Белинда.

– И это все?

– Филлип.

Имя произвело впечатление даже на врача. Сара услышала его вдох – резкий и быстрый. Конечно, подумала она, Филлип же известен, одна из тех знаменитостей, о которых слышит каждый. Николь посмотрела на Сару, ответившую ей взглядом, говорившим: «Держу пари, что вы-то подумали, будто это мистер С-Иголочки, не так ли?»

– Белинда, – сказала Николь, – доктор хочет осмотреть вас, а вы разрешите нам быть свидетелями – на тот случай, если решите обратиться в полицию. Сделать вы это можете сегодня же или после того, как подумаете. В любом случае у вас будут свидетельские показания. Чтобы помочь доктору, я должна буду задать вам еще несколько вопросов. Оральный секс был?

Белинда выглядела ничего не понимающей, будто слова Николь не доходили до ее сознания, и все же она нашла в себе силы ответить «нет» достаточно твердо для того, чтобы оно прозвучало убедительно.

– А эякуляция?

Белинда едва кивнула головой.

В своем воображении Сара, поставив перед собой Филлипа, сбивала его ударом кулака на землю и кричала: «Но ведь ты же предупреждал, что женщина не должна принимать в себя семя мужчины, ты, подонок! Значит, если кончает кто-то, то это плохо, а когда кончаешь ты – все о'кей, так?» Напоследок она еще пнула его распростертое на земле тело… и почувствовала облегчение.

Николь поднялась, следом за нею, будто ее дергали за ниточки, поднялась и Белинда.

– Я понимаю, что вам это сделать непросто, – сказала Николь, – но вы должны раздеться и лечь на кушетку, как при обычном визите к врачу. Доктору необходимо осмотреть половые органы и взять на исследование мазок. Вы позволяете нам оставаться свидетелями?

Стянув свитер, Белинда уставилась на свое тело, будто только впервые его увидела. – Хорошо, – ответила она.

Саре подумалось, что Белинда вряд ли расслышала вопрос, но это не имело значения – ответ все равно был дан правильный.

Перед тем как подойти, врач объяснил Белинде все, что он собирается делать. Николь встала у изголовья кушетки, ободряя, успокаивая, расслабляя Белинду.

Саре же казалось, что подруга даже чересчур расслаблена. Она лежала без движения, тело обмякло в страхе разбудить, потревожить притаившуюся боль. Саре пришли на память чьи-то слова о ранах от шрапнели. Даже после того как крупные кусочки металла уже извлечены, в теле остаются мельчайшие его частицы. Недоступные, они живут там годами, и стоит иногда повернуться, сделать неловкое движение, как боль возвращается – боль, о которой уже забыли, боль, заставляющая вспомнить то, что давно уже следовало забыть. Возможно, это же ждет и Белинду. Пройдут годы, и крошечный шажок стронет занозу с места, вновь перенеся ее в эту белую комнату, воскресив на губах вкус крови.

Пока Белинда одевалась, Сара вышла из кабинета; у нее закружилась голова, не хватало воздуха. Стоя в коридоре, она слышала через дверь, как Николь говорила что-то об анализе на беременность, анализе на AIDS, дополнительных консультациях.

А вот ответов Белинды слышно не было.


Дождь кончился, однако небо по-прежнему было закрыто тучами – мягкие серые громады прятали за собою солнце.

– Который сейчас час? – спросила Белинда Сару, наклонившуюся к ней, чтобы застегнуть ремень безопасности.

– Почти два.

Господи, прошло больше половины дня. Но ведь рассвет был всего несколько минут назад?

До дома Белинды они ехали в полном молчании. Может, ей необходимо сейчас сосредоточиться, подумала Сара. Может, молчание окажется благотворным бальзамом, чье волшебное действие поможет, если дать ему шанс.

После того как входная дверь дома Белинды была открыта и подруги вошли, Сара почувствовала витающий в комнатах запах одеколона. Мужского. Прежде она его не замечала, хотя и раньше он должен был здесь присутствовать.

– Может, зажечь курительную свечку? – спросила Сара, не вдаваясь в объяснения.

– Хорошо.

Белинда стояла у двери, окидывая комнату тем же взглядом, которым час назад смотрела на собственное тело. Теперь, наверное, все вокруг казалось ей незнакомым.

Саре потребовалось некоторое время для того, чтобы в царящем в комнате беспорядке отыскать столь близкие Белинде реликты 60-х: курительные свечи, спички, медную курильницу для благовоний. Когда все было приготовлено и к потолку сизым дымком потянулся аромат двух жасминовых палочек, до Сары вдруг дошло, что Белинда скрылась в спальне.

Она ожидала увидеть ее сидящей или лежащей на постели – или раздевающейся, чтобы принять душ. Однако, встав на пороге, Сара с изумлением смотрела на разбросанную по всей спальне одежду, на обнаженную Белинду, опустившуюся у постели на колени, уронившую голову на протянутые руки.

– Что это ты делаешь? – Она постаралась задать вопрос как бы невзначай.

– Молюсь.

Сара уперлась коленями в пол рядом.

– О чем?

– О том, чтобы понять, почему это случилось.

– Для того чтобы получить ответ на свой вопрос, Белинда, вовсе не обязательно обращаться к Богу. Я могу сказать тебе. Это случилось потому, что Филлип – грязный подонок, которого нужно остановить, прежде чем он не проделал это с другой.

Белинда перевела на Сару свой взгляд, и впервые за сегодняшний день та увидела в нем оттенок мысли. К ослепшей возвращалось зрение. Вновь появилась кровь на разбитой губе. Ранка не хотела затягиваться – нет, она настаивала на своем праве кровоточить.

– У тебя опять идет кровь. Нужно что-нибудь приложить.

Она помогла Белинде подняться и дойти до ванной.

Протягивая руку за кусочком ваты, Сара заметила пятно крови у Белинды на ступне и, оглянувшись, цепочку капель на полу.

– Белинда…

– Видимо, у меня начались месячные.

– Я налью тебе ванну. Она успокаивает.

Ванная комната стала заполняться паром, и Сара ощутила, что из нее самой тоже начинает сочиться кровь. Их циклы загадочным образом совпали – притяжение луны, внутренние приливы, подчиняющиеся древнему ритму. Такие совпадения случались и раньше. Тогда подруги шутили над этим, но не более, говорить особо было не о чем. Подобные моменты свидетельствовали о наличии между женщинами неких тайных связей, вытеснявших мужчин из их мира наружу, в холод. Однако на этот раз Саре было не до шуток. Капли крови на ступнях Белинды напоминали о ранах от гвоздей.

Сара выкупала подругу, помогла ей надеть ночную рубашку и уложила в постель.

– Я останусь у тебя, в гостиной, – сказала она. – Одну я тебя не брошу. Договорились?

– Договорились.

Сара всмотрелась в ее лицо. Белинда выглядела такой грустной и такой невинной, совсем как девочка, упавшая с роликовых коньков и разбившая себе лицо.

Нет, тут же одернула она себя, Белинда разбилась, доверившись не тому человеку, и раны ее будут поглубже, нежели простые царапины.

Она позвонила себе домой – проверить автоответчик. Оказались записанными два звонка от Энтони – оба раза он хотел узнать, где находится она, Сара. Странно, но временами Энтони казался ей таким далеким – как человек, которого знал когда-то, но уже долгое-долгое время не видишь. Зато в другие мгновения Сара чувствовала, что Энтони живет внутри нее, течет, как кровь, по ее жилам. Звонить ему сейчас, из дома Белинды, она не могла. К тому же какая-то ее часть стремилась именно к тому, чтобы удерживать Энтони на расстоянии, это помогало забыть о той легкости, с которой Сара позволяла себе превращаться в его заложницу.

Снова пошел дождь, поначалу легкий и незаметный, как прозрачная вуаль, наброшенная поверх крыш. Однако вскоре он усилился, и через несколько минут уже слышался громкий перестук капель. Было такое ощущение, что она оказалась в ловушке – одна на крошечном островке сухой земли, окруженная диким буйством непогоды. Нет, не одна, ведь рядом, Белинда – та, которую она любит. Но к кому обращена эта любовь? К другу, почти любовнице, к душе-близнецу, к постороннему.

Сара не ожидала, что задремлет, однако, когда она раскрыла глаза, дом уже погружался в сумерки, прошло несколько часов. Дождь за окном все еще лил. Сара лежала на кушетке, вслушиваясь в доносящиеся с улицы звуки, вспоминая давно забытые мысли и ассоциации. Где-то за пеленой дождя в вышине неба звезды роняли на землю свой свет, а некоторые из них, наверное, и сами падали вниз. Мать говорила, что всякий раз, когда умирает человеческая душа, с неба падает звезда. Но ведь душа не умирает, разве не тан? Может, часть ее – как, например, сегодня, из-за таких, как Филлип, способных ограбить даже самую невинную душу. Видимо, подумала Сара, что-то в Белинде и вправду умерло, видимо, звезда лишилась одного из своих лучей. Но Бог даст, последствия окажутся и не столь уж драматическими: свет не погаснет, он просто станет иным.

Пробравшись на цыпочках в спальню, Сара посмотрела на спящую Белинду, она чувствовала себя матерью, охраняющей покой своего дитя. Ночь придется провести здесь, на кушетке, чтобы быть рядом, если Белинда вдруг проснется. Саре хотелось лечь рядом с подругой, обнять ее, защитить от кошмаров, но она знала, что это невозможно: сейчас нужно хранить дистанцию.

15

Белинда

Делая вдох, Белинда каждый раз ощущала, как вбирает в себя его запах – запах его кожи, его шампуня (одно время ее умиляло, что она знает такую интимную подробность), одеколона. Она сразу же поняла, что его уловила и Сара – поэтому-то и захотела побыстрее зажечь курительную свечу. В те моменты, когда Белинда дышала ртом, ей казалось, что она помнит и вкус его семени. Она боялась, что ее вот-вот стошнит.

День был теплым и дождливым, он напомнил ей Англию. Вот где бы ей хотелось сейчас очутиться – в Англии, под низеньким, промокшим небом, и чтобы влажный туман лизал щеки. Впервые Белинда побывала там, когда ей исполнилось восемнадцать. Это были летние каникулы перед поступлением в колледж. В памяти и сейчас стояла картина, которую она увидела из иллюминатора шедшего на посадку самолета: покрытая курчавой зеленью земля; она еще подумала тогда, что уже бывала здесь – в другой жизни. Этими словами Белинда давно уже объясняла себе многие подобные ощущения.

Уже одно воспоминание о расстилавшейся зеленым мягким ковром Англии принесло ей облегчение.

«Закрой глаза, дорогая, и подумай об Англии», – была их обычная с Сарой шутливая фраза. Возможно, с какой-нибудь подобной фразой обращались к своим дочерям чопорные викторианки в те времена, когда искать наслаждение в сексе дозволялось лишь мужчинам.

Вот этим-то я сейчас и займусь, подумала Белинда, закрою глаза и стану думать об Англии, только совсем по другому поводу.

Изнасилование. Белинде казалось, что в школе она такого слова не проходила. Оно просто всю жизнь было где-то рядом, его нельзя не знать. Мелькало на страницах газет, в статистических сводках, бесформенное и невесомое до тех пор, пока не приблизилось вплотную и не стало расти и становиться все тяжелее, подобно снежному кому, катящемуся с вершины горы.

Утром, перед уходом, Сара втерла в кровавую цепочку на ковре какой-то пятновыводитель. Ей хотелось найти предлог и остаться, но Белинда была непреклонной. В конце концов Сара сдалась.

– Ну хорошо, тебе, по-видимому, и в самом деле необходимо побыть одной.

Прошло несколько часов.

В полной неподвижности Белинда следила за тем, как по оконному стеклу медленно ползут дождевые капли. Они походили на слезы, и Белинда подумала про себя, сможет ли она когда-нибудь заплакать. Она почти физически ощущала, что душа покрылась какой-то коростой, стала как выжженный, заброшенный пустырь, где валяются высохшие кости и осколки битого стекла.

Сара говорила что-то о необходимости сообщить в полицию – ведь могут появиться новые жертвы. Может быть, они уже есть. Но как быть с тем моментом, когда он коснулся рукой ее лица, а ей захотелось большего? Мысли и образы мгновенно смешались в ее голове. А если кто-нибудь скажет, что она сама хотела этого, так что случившееся нельзя квалифицировать как изнасилование? А если он сам это скажет?

Впервые за прошедшие сутки Белинда позволила себе в деталях вспомнить события вчерашнего дня.

Филлип позвонил, когда она едва вышла из душа. Оставляя на полу мокрые следы, Белинда еще подумала, что автоответчик и сам справится, но что-то подтолкнуло ее к телефону. Завязав полотенце на бедрах, она поспешила в спальню. И странное дело – как только рука легла на телефонную трубку, у Белинды перехватило дыхание, будто легкие вдруг стали вполовину меньше. В отчаянии она хватала ртом воздух, пытаясь протолкнуть его дальше, через гортань, и все же голос, произнесший «алло», был совсем чужим.

Зато голос Филлипа был как растаявший шоколад. Нет, не приторно-сладкий – густой и тягучий, он звучал так приятно.

– Не знаю почему, но сегодня весь день ты не выходишь у меня из головы. Вечером я свободен. Может, позволишь мне навестить тебя, и мы проведем время в беседе?

– Да, конечно. – Слова давались Белинде с трудом.

За окном спальни солнце медленно клонилось к горизонту – огромный красный шар за ветвями деревьев, и его загадочный пульсирующий свет завораживал, заставлял человека забыть о своих делах и планах.

– Я смогу подъехать примерно через час. До встречи.

Белинда и сама удивилась своему внезапному возбуждению. Она заметалась по домику, наводя порядок в комнатах, где обычно царил уютный и беспечный кавардак. Энергичными взмахами щетки причесала волосы, навела тени, бросилась к шкафу. Она выбрала свободного покроя бархатное платье, купленное неделю назад. Ткань цвета свежей хвои ласкала кожу. Даже изнанка была такой мягкой, что напоминала тихий шепот влюбленного. Белинда надела платье прямо на голое тело. И теперь это упущение – эта ошибка? – не давало ей покоя. Нежный ли бархат всему виной? Или излишняя спешка? Или вышедшая из-под контроля чувственность? Что же?

Мечась по дому, зажигая свечи и включая лампы, пряча шлепанцы и ликвидируя пыль, Белинда знала, что Филлип представляется ей существом чуть ли не мифическим. Какая-то часть ее разума отказывалась верить в то, что он может сидеть за рулем автомобиля. Нет, он просто нисходит на землю, загадочным образом спускается на облаке. Почему он решил посетить именно ее – одну? Не в компании, как это было во время ужина, не пригласив ее в свой офис. На этот раз он явно выделил ее из прочих. Белинда несколько раз глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Ведь он и в самом деле вызывал в ней чувство благоговейного ужаса, было в нем нечто действительно потустороннее. С таким же успехом можно было представить, что звонил Иисус Христос и напрашивался на чашку чая.

Одновременно с этим Белинда ловила себя и на другой мысли: а может, она еще и боится его? Благоговейный ужас – да, но уж больно он походил на страх и жил в ней где-то в желудке, куда дыхание, каким бы глубоким оно ни было, не доходило.

Она вышла за дверь остудить голову, прийти в себя, поблагодарить небо за этот неожиданный визит вечером, который нечем было занять, если только не бесконечным телесериалом. По небу, уже начинавшему темнеть, на город наползали облака – приближалась гроза, но в разрывах еще кое-где можно было видеть звезды. Странный вечер. Небо как будто треснуло, расширилось, и из тайников его выкатились пригоршни звезд.

Услышав шум подъезжавшей машины, Белинда вошла в дом и стояла в гостиной до тех пор, пока не раздался стук в дверь. Она еще помедлила пару мгновений. И нисколько я не волнуюсь, говорила себе Белинда. Неужели час уже прошел?

Волосы у Филлипа выглядели так, будто он только что вымыл голову; в черном их блесне лишь местами предательски светилась седина, отражая свет лампы на крыльце. На нем была белая спортивная рубашка и черный пиджак от Армани. Поработав бок о бок с Сарой, она могла теперь с одного взгляда узнать руку того или иного модельера.

– Как дела, Белинда? – входя в дом, приветствовал ее Филлип.

Манера, в которой он задавал этот вопрос, всегда несколько озадачивала Белинду, ей казалось, что любой ответ прозвучит неуместно. Не успевая раскрыть рта, она уже чувствовала себя обманщицей.

– Отлично, – проговорила Белинда, готовясь услышать его опровержение: «Нет, это вовсе не тан» или что-то в этом роде.

Опровержения не последовало.

– Ты прекрасно выглядишь, – заметил Филлип.

– Благодарю.

Белинда закрыла за ним дверь и некоторое время неловко переминалась с ноги на ногу, похоже, совсем забыв о правилах вежливости.

– Ах! Может, вы хотите чего-нибудь выпить? Сока? Минеральной воды? Или заварить чай?

– Хватит и воды, – ответил Филлип, усаживаясь на угол кушетки в позе манекена, демонстрирующего изящный крой пиджака.

– Этот дом – точная твоя копия, – услышала в кухне Белинда, вышедшая, чтобы бросить по дольке лимона в бокалы с минеральной водой.

– В каком смысле? – поинтересовалась она, возвращаясь в гостиную и усаживаясь в некотором отдалении от своего гостя.

– Он такой же теплый и чувственный. Только в нем еще проглядывает и юмор.

– Юмор? У моего дома?

– Безусловно. Я повсюду вижу рисунки Максфилда Пэрриша, сценки из «Винни Пуха».

Белинда почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Такая готовность краснеть по любому поводу или без него повергала ее в смятение.

– Ну, я просто собираю всякую всячину. Наверное, в чем-то я так и осталась девчонкой.

– Очаровательная черта. – Он бросил на нее испытующий взгляд, как бы говоривший: «вот теперь-то мы и подходим к самой сути». – Таких, как ты, Белинда, мне еще встречать не приходилось. – Филлип поднес к губам бокал и сделал глоток. – Когда я в первый раз увидел тебя в зале, то сразу же понял, что в тебе есть нечто исключительное. И вместе с тем что-то очень знакомое. Как будто мы с тобой уже давно знакомы. Я поймал себя на том, что порой без слов понимал твои мысли, иногда – страхи. Ведь ты очень опасаешься того, чтобы раскрыть кому-нибудь свою душу, не правда ли? Ты боишься, что после этого от тебя отвернутся, оставят тебя в одиночестве. И поэтому позволяешь им полагать, что они знают тебя, а на самом деле ты обнесла себя такой стеной, о которой окружающие и не подозревают.

– Но мне кажется, что такое происходит в общем-то с каждым. Разве не так? То есть все мы в чем-то не верим самим себе и…

– Мы говорили о тебе, – решительно вернул ее и предмету разговора Филлип. – Или ты поступаешь как-то иначе и я не прав?

– Это правда. – Белинда не заметила, как признание сорвалось с ее губ. – Мне действительно кажется, что мои отношения с людьми станут лучше, если они не будут знать все мои недостатки, родимые пятна.

– Так сказать, синяки, да?

– Угу, – признала Белинда.

– Гм. – Филлип вновь отпил из стакана и чуть опустил веки, как бы задумавшись о чем-то далеком и загадочном.

– Однако рано или поздно, – заговорил он, возвращая на нее свой взгляд, – мы встречаем в своей жизни человека и понимаем, что ему-то и должны доверять.

Человека, которого нельзя одурачить, который видит нас насквозь. Он как бы являет собой нашу связь.

– Связь с чем? – спросила Белинда.

Она сидела, поджав босые ноги под бархатный подол.

– С частью нас самих. Ведь это и в самом деле истина: в каждом есть нечто такое, что не хочется выставлять на всеобщее обозрение – из страха быть подвергнутым остракизму. Поэтому-то мы и сторонимся людей, которые могут поставить нас лицом к лицу с собственными страхами. И я в этом плане ничем, честно говоря, не отличаюсь от других – в моей душе происходит все то же самое. Именно это я и пытаюсь объяснить тебе. Когда я впервые увидел тебя, по моим синякам, по моим родимым пятнам как ток прошел. Я ведь тоже не хотел их никому показывать. Я понял: тебя послали на землю, чтобы увидеть их.

– Но какие же у вас могут быть родимые пятна? Происходившее начинало завораживать Белинду своей сюрреальностью. Филлип собирается ей исповедаться? Или же ее ждет сеанс столоверчения, а он превратится в медиума? Или вдруг окажется, что он способен видеть кончиками пальцев? Но Филлип поступил иначе.

Он откинулся на кушетку, сделал глубокий вдох и медленный выдох, как человек, которому предстоит рассказать долгую, позабытую всеми историю. Нужно лишь освободить грудь от теснящегося в ней воздуха – а дальше слова польются сами.

– У меня есть жена, – начал свое повествование Филлип. – Жена, говоря техническим, что ли, языком. Мы не видимся с нею вот уже почти семь лет. Когда-то, Белинда, моя жизнь была совершенно иной, да и имя тоже, поэтому-то никому еще не удалось пока ничего пронюхать. Но временами у меня бывало такое ощущение, как если бы я сам себе заглянул через плечо. Моя жизнь медленно убивала меня. Внешне она выглядела вполне нормальной, все было на своих местах: хороший домик с приятными соседями, тщательно продуманная цветовая гамма обоев, трогательные вышивки, столь милые сердцу жены. А потом вдруг у нее начался обширный склероз всего организма – это неизлечимо, ты знаешь. Все начиналось с маленьких, незначительных симптомов, которые люди склонны не замечать, пока болезнь не захлестнет их своей петлей окончательно. Когда мы уже расставались, она почти не могла передвигаться без посторонней помощи. Но оставил я ее вовсе не из-за болезни – я хочу, чтобы ты это поняла.

Белинда кивнула. Разве могла она отказать ему в этом знаке безусловного и глубокого понимания? Он допускал ее в самые потаенные уголки своей жизни, позволял внимательно разглядывать их. Разве могла она отказать ему в чем-то? Мысленно она видела его безостановочно расхаживающим по комнатам, лавирующим между маленькими журнальными столиками с раскиданными номерами «Вашего дома». Он сновал взад и вперед, зная, что жена уверена: он уходит из-за ее болезни. Но как объяснить больному человеку, что дело не в болезни – дело в тебе, в нас с тобой, в чем угодно, только не в болезни!

– Я просто не мог жить так, как ей хотелось. Мое предназначение – служить людям, что я сейчас и делаю. И вести их – я с самого начала знал, что мой крест – это вести людей за собой. Я посылал ей деньги, но разговаривали мы очень редко. Если бы я с ней развелся, это вызвало бы ненужные толки, за развод меня бы осудили жестоко и несправедливо. Развестись с женой, страдающей от столь тяжкого недуга…

– Где она живет? – спросила Белинда.

– Этого я тебе сказать не могу, – сухо ответил Филлип. – А потом, детали значения не имеют. Важно лишь то, чем я с тобою делюсь. Столь же малозначимы и некоторые другие проходные моменты моей жизни, то, к примеру, как мне приходилось скрываться, спасаться бегством, то, о чем я не могу с тобой говорить. Но какое огромное облегчение найти человека, который, ты уверен, не выдаст твоих секретов, не станет тебя судить. Знаешь, как много тех, кому не терпится навесить на меня ярлык – наверное, таков удел всех, кто находит в себе силы выделиться из толпы, чтобы указать людям истинный путь.

На ресницах его повисла одинокая слеза; невольным движением руки Филлип смахнул ее. Во всем облике сидевшего перед Белиндой мужчины было что-то мягкое, расплывчатое – так выглядит набросок углем, где художник намеренно сгладил все углы, лишь обозначив скупыми штрихами основные черты. Глаза Филлипа блестели, будто в них уже скопилась новая порция вот-вот готовой пролиться влаги. Белинда накрыла его руку своей, как бы желая сказать: «Я понимаю. Понимаю, как тяжек груз, которым вы ни с кем не в состоянии поделиться. Временами это бремя становится просто неподъемным» Может, именно в этот момент все и произошло? Может, был какой-то сдвиг в недрах земных или тверди небесной? Этого Белинда вспомнить не могла. Усилившийся дождь что-то начисто смыл из памяти, как след шин на мокром асфальте. Она прикрыла глаза, погружаясь в бездну подсознания, пытаясь найти там ключ к пониманию того, что произошло. Последнее, что она помнит, это ее рука, покоящаяся на его, вот тут-то он и потянулся к ней. Однако в его движении в тот момент не было и намека на агрессивность – она появилась позже. Ладонь его легла на ее щеку, ласково скользнула ниже уха к шее – и мир вдруг замер вокруг и затаил дыхание. Нет, подожди, и не мир вовсе, а она сама – от удивления забывшая о необходимости чередовать вдохи и выдохи, не знающая, что и как нужно делать. Сара была права: для Белинды Филлип являлся почти святым, он стоял выше всего плотского. И тем не менее это он, он касается ее, как обычный мужчина. Ей не хотелось, чтобы он превращался в обычного мужчину, но ей желанны были его прикосновения – она их хотела. Хотя, и ошибиться в этом невозможно, от страха Белинду всю трясло.

– То, что сейчас происходит между тобою и мной, и называется связью, – негромко проговорил Филлип глуховатым густым голосом. – Мы обязаны друг другу нашими тайнами, мы связаны теперь такими узами, которых у нас ни с кем другим нет.

Он подался ближе к ней, дыхание его обжигало ей кожу. В мозгу Белинды мелькнула мысль: если она его сейчас поцелует, то вознесутся ли их души на Небо вместе? Правая ладонь Филлипа все крепче давила ей на шею, его левая рука все выше поднимала бархатный подол. Еще несколько дюймов, и он узнает одним секретом больше – ведь под платьем у нее ничего нет. Может, ей этого и хотелось? Белинда попыталась замедлить поток ощущений, разобраться, сделать выбор – ведь он, выбор, был? Но не только в голове ее все шло кругом – вращалась вся комната, перед глазами мельтешили огни свечей, горящие лампы – все смешалось, как в факельном карнавальном шествии.

– Филлип, я не знаю… – начала было Белинда, но фраза так и осталась незаконченной.

– Знаешь, знаешь. Ты всегда это знала, – донесся до нее его ответ.

Раньше она этого не знала, зато знала сейчас. В этот момент Белинда поняла, что смотрит в глаза незнакомого прохожего. Зрачки его сделались маленькими, как острие ножа, холодными и пронзительными, и смотрели они на нее в упор. Теперь уже ничто в Филлипе не казалось ей знакомым. Кокон лопнул, но появилась из него не бабочка, а что-то непонятное. Мутант. Куда-то пропала прежняя игра в разговоры и признания со слезами на глазах. Твердыми губами он впивался в ее рот, лишая возможности дышать. Пальцы одной руки царапали шею, другая рука уже раздвигала бедра, и вдруг он оказался поверх ее тела. Помимо воли Белинда удивилась его неожиданной тяжести. Ей не хватало воздуха – его выталкивали, высасывали из нее. Так, по крайней мере, Белинде казалось. Вращение замедлило свой головокружительный бег.

– Остановись. – Она едва нашла в себе силы сказать это.

Филлип отвел голову в сторону – чуть-чуть, ровно настолько, чтобы иметь возможность шевелить губами.

– Ты собираешься спорить со мной, Белинда? Бунтовать? Ты же говорила, что последуешь за мной.

– Но…

– Разве не так? – Голос его поднялся, отдаваясь болью в ее ушах. – Разве не говорил я тебе, что путь не всегда будет таким легким? Что ты должна делать все, что я от тебя захочу? И не ты ли ответила согласием?

Она кивнула. На большее она была и не способна – голос куда-то пропал.

– Предателей наказывают, Белинда, – тебе следует знать и об этом.

Резко отклонившись назад, он влепил Белинде пощечину. Губы ее раскрылись, показалась кровь. Она глотала ее, пытаясь сосредоточиться на заполнившем рот солоноватом вкусе, на нереальности всего происходящего – на чем угодно, лишь бы не отдавать себе отчета в том, что имеет место на самом деле. С какой нежностью он касался ее лица всего несколько мгновений назад – с нежностью человека, который любит. Не за это ли ее наказывают? За мысли? Какими бы мимолетными они ни были, он, видимо, прочитал их. Потому что в короткое это мгновение она забыла о том, что должна быть его ученицей, она вдруг почувствовала себя любимой – вот за это он уже никогда не будет с ней таким нежным.

Он грубо, через голову потянул с нее платье. В течение нескольких секунд Белинда ощущала себя в безопасности, пока вокруг нее тяжелыми складками струилась темно-зеленая ткань. Если бы только время в тот момент остановилось. В горле стоял соленый привкус от крови и слез, и, когда он потянул ее с кушетки на пол, схватив за запястья, от резкого этого движения по щеке поползла розоватая жидкость.

Крепко ухватив Белинду за кисти, Филлип потащил ее по полу в спальню.

– Я отучу тебя от неповиновения.

Когда он снял свой пиджак? После того как уже взгромоздился на нее? Для Белинды время прекратило свой бег. Секунды отказывались складываться в минуты. Все смешалось: одна минута тянулась не дольше вспышки, другая своей бесконечностью вызывала тошноту.

Она видела лежащий на кровати – там, куда она его бросила, – свой купальный халат. Ей хотелось завернуться в него, зарыться в постель, как после тяжелого, дурного сна. Ей хотелось, чтобы все это и на самом деле оказалось всего лишь дурным сном. Но пояс от халата, затянутый вокруг ее кистей, был слишком реален, и лицо, которое она видела над собой, тоже явилось не из сна. Филлип – разум ее старался убежать от звуков, составлявших его имя.

– Заткнись!

Но Белинда даже не отдавала себе отчета в том, что производит какой-то шум. Может, она плакала – она чувствовала что-то соленое, наверное, это слезы. Белинда попыталась проследить за собой, не издавать никаких звуков, только слышать их. Вот порывы ветра за окном. Приближалась гроза – к утру, как и обещал прогноз. Но ветер шумел всего лишь мгновение, до тех пор, пока Филлип вновь не ударил ее по лицу, под глаз. Хотя, весьма вероятно, ветер и продолжал завывать; скорее, это ее чувства разом вдруг замерзли, застыли. Белинда ничего не видела, не слышала, не ощущала.

Спас ее разум, который всегда приходит на помощь, когда ужас становится нестерпимым. Он сжался в комок, стал с горошину – исчез, не совсем, но достаточно для того, чтобы сознание фиксировало лишь отдельные образы, отдельные звуки и вспышки боли – опуская целое куда-то в недостижимые свои глубины. Однако в этих же глубинах накапливался и опыт всего пережитого. Позволь она ему прорваться наружу – и он похоронит ее под собой, подобно лавине.

Ей становилось все тяжелее. Насилие никак не выпускало Белинду из своих когтей, душа ее разрывалась от немого крика. Она знала, что обуявший ее ужас уже не оставит спокойных и безмятежных дней, будет преследовать, как тень, которая исчезает, как только обращаешь к ней свое лицо. Белинда сознавала, что такое сравнение неточно, но другого она дать не могла.

Возможно, с течением времени все станет лишь частью ее жизни, ее существования и – если очень повезет – частью ее мудрости. Но все это в будущем, если только оно у нее есть. Сейчас же ей не остается ничего иного, как вновь и вновь возвращаться к тем нескольким часам – до тех пор, пока каждая деталь не встанет на свое место, пока в памяти не останется ничего такого, что внезапным прыжком сможет снова вернуть ее на грань безумия.

Никогда в жизни Белинда не испытывала такого страха. Как будто жизнь в кадре фильма внезапно, с размаху, взяла и остановилась. Ее жизнь. Разум заклинило, память перебирала одно и то же.

Вот оно. Звук расстегиваемой молнии на брюках. Блеск граней флакона духов на тумбочке. Вой автомобильной сирены где-то вдалеке. Тяжесть его тела, когда он, навалившись, вломился в нее – к удивлению своему, Белинда не помнила, испытывала ли она боль. Боль ушла куда-то вглубь. Она ощущалась в желудке и оттуда поднималась к голове. Его пальцы вцепились ей в волосы, но и это коснулось только края сознания. Белинде казалось, что тело ее разделилось, раздвоилось, – ты можешь терзать одну половину, но над другой ты не властен.

И это помогло. Слезы кончились, сердце успокоилось. Он мог делать все, что хотел, но лишь с частью ее. Ноги и половина тела – больше у него ничего не было.

И еще один образ, последний, живший где-то в закоулках ее души, спала она или бодрствовала: отвалившись от нее, он поднялся, натянул брюки, освободил от пут кисти ее рук и на мгновение замер, потом выпрямился и улыбнулся – жестокой, холодной улыбкой, отнявшей у нее все силы, лишившей воли ее мышцы, не давшей возможности пошевелиться даже после того, как он вышел и звук удалявшегося автомобиля растворился в тишине.


Дождь пошел с такой силой, что капли по стеклу уже не стучали – просто низвергались потоки воды. Пусть этот потоп продолжается даже сорок дней и ночей, подумала Белинда, строить ковчег будет кто-нибудь другой, я для этого слишком устала.

Она направилась в кухню, осторожно обходя мокрые розоватые пятна на ковре, налила в чайник воды. На шкафчике все еще лежали кассеты с записью его лекций. Она так часто их слушала, что кассеты, наверное, можно было найти в доме повсюду.

Белинда смотрела на них так, как вдова смотрела бы на одежду отошедшего в лучший мир мужа – что теперь со всем этим делать? Отдать бедным? Продать старьевщику? Притрагиваться к ним не хотелось. Надписи на наклейках были такие: «Воители Господни», «Защита силами Духа». Только сейчас Белинду поразило противоречие этих воинственных названий понятию души.

Свистящий чайник наполнил кухню паром. Белинда медленно поворачивала ручку плиты, вслушиваясь в то, как меняется тон воющего звука. Как если бы она долгое время жила вдали от мира и вновь входила в него, полная детского любопытства к самым обыденным вещам: свистку чайника, облачку висящего пара, запотевшим стеклам.

Была одна проблема, думать о которой ей совершенно не хотелось. Заявлять в полицию или нет? Когда она начинала размышлять об этом, перед ней сразу же вставала улыбка, появившаяся на его лице перед уходом, обессилившая ее, словно укус вампира. Каким-то образом проблема обращения в полицию оказывалась связанной с этой бесчеловечной улыбкой. По крайней мере, когда Белинда вспоминала об одном, тут же возникало другое.

Прошло уже, наверное, несколько минут, чайник смолк, звук дождя тоже успел измениться. Белинда совсем забыла, что собиралась выпить чашку чая, мысли ее были заняты уже другим. Она вспомнила, что Николь дала ей свою визитную карточку. Сара сунула ее Белинде в бумажник. Бумажник… столик в гостиной… обычно она бросает на него ключи. Там он и лежал, что само по себе было довольно удивительно – принимая во внимание то, как непросто в этом доме отыскать какую-нибудь вещь. Она достала карточку и долго рассматривала ее. «Специализированный центр помощи при изнасилованиях» – интересно, как это можно «помочь» при изнасиловании? Или предназначение данного слова в том, чтобы просто поддержать человека, облегчить его состояние – вроде таблетки аспирина при головной боли? Ведь боль-то никуда не уходит, продолжает себе дремать под аспирином. Так же и Белинда навсегда теперь останется жертвой изнасилования. Он осквернил нечто большее, чем просто ее тело, это-то и приводило Белинду в отчаяние. Он осквернил едва успевшую зародиться мечту. Ведь в глубине души Белинда начала верить в то, что Господь все же не сердится на нее, что она не является безнадежной грешницей, осужденной на вечное проклятие. Она начала верить, что ее отец ошибся, что мир прекрасен и жить в нем – счастье, что она может распрямить плечи и воспользоваться своим правом быть счастливой. Разве не об этом говорил Филлип?

Она стояла с поднятой рукой у обочины какой-то заброшенной дороги, а он посадил ее в свою машину и сказал, указывая на виднеющуюся вдали вершину: «Я повезу тебя вон туда. Там, наверху, сияет солнце». Он провел ее за входные ворота, но, вместо того чтобы ступить в райский сад, Белинда оказалась в аду. Вокруг нее громоздились мрачные руины, а серое небо отражало его чудовищную улыбку. Таким представлялось Белинде ее будущее, и было оно нуда ужаснее прошлого.

– Николь? – спросила Белинда, услышав чей-то голос в трубке. Собственный голос показался ей незнакомым, странным, она не могла вспомнить, когда пользовалась им в последний раз.

– Да, это я.

– Это Белинда, я приходила к вам в клинику, когда…

– Да, Белинда, как у вас дела?

От тона, которым был задан этот вопрос, Белинда сразу же почувствовала себя лучше. Николь помнила ее, и, похоже, ей было приятно, что она позвонила.

– Я… Я хочу составить заявление в полицию.

Сев в машину, Белинда направилась в клинику.

Николь сказала, что офицер из полиции должен будет подъехать туда же. Белинда могла бы позвонить Саре и попросить ее отправиться с ней, возможно, так и следовало бы поступить, но она решила, что должна это сделать сама.

Дождь все еще шел, по-прежнему сильный, безостановочный; по обеим сторонам дороги неслись стремительные потоки воды. Шины убаюкивающе шуршали по мокрому асфальту. На переднем сиденье рядом с Белиндой лежало ее темно-зеленое бархатное платье. «Привезите с собой одежду, которая была на вас в тот день, – предупредила ее Николь, – в качестве дополнительной улики». Платье лежало бесформенным комком, как дурное воспоминание, в которое оно превратилось. Белинда знала, что никогда уже больше его не наденет.

– Детектив Бойд, – представила Николь мужчину, сидевшего в ее кабинете, когда туда вошла Белинда.

Темно-синий пиджак, светло-голубые брюки – мозг ее ни на чем не мог сосредоточиться за исключением различных цветовых комбинаций – голубые глаза на мужественном загорелом лице, рыжий ершик волос на фоне голубоватых стен комнаты. Внешность истинного ирландца. Белинда заставила себя собраться. Вот он, этот момент, когда все должно встать на свои места. Да, Филлип изнасиловал меня, и я хочу, чтобы весь мир узнал об этом. Она бросила взгляд на дверь, мелькнула мысль об уходе.

Не произнеся ни слова, она протянула полицейскому свое платье.

– Оно было на вас? – спросил тот не то чтобы прохладным, но безучастным голосом.

Такова его работа, подумала Белинда. Полицейским нужны только факты.

– Какое-то время, до того как он сорвал его с меня.

Бойд развернул платье, осмотрел его. Белинда заметила разорванный сбоку шов. Треска рвущейся материи она почему-то не помнила. Видимо, как раз в тот момент в ушах у нее звучал ветер.

– А белье? – спросил Бойд.

– На мне его не было.

Прежде чем записать ответ Белинды, он поднял на нее глаза. Ответ ему не понравился – она поняла это. Только дрянные девчонки ничего не надевают под платье. Белинда не могла отвести от полицейского глаз; она испытывала страх, будучи в полной уверенности, что за спиной Николь в углу стоит призрак ее отца и, кивая, бормочет: «Я тебе говорил».

– Вам нужно попробовать рассказать все, что вы помните, – обратилась к ней Николь, и Бойд согласно склонил голову, выражая этим благодарность за помощь.

Белинда слышала свой рассказ как бы со стороны, как бы сидя в зале на лекции. Бойд заставил ее повторить сказанное, время от времени перебивая своими вопросами. Для самой Белинды куда более важными представлялись те вещи, о которых она умолчала. О которых длительное время размышляла после случившегося. Она ни словом не обмолвилась о признании Филлипа, о его больной жене, о его скрытой от всех, замкнутой жизни. Эти его секреты она так и не выдала – каким бы странным после того, что он с ней сделал, это ни казалось.

– Он говорил мне о том, что его беспрестанно мучает тревога и беспокойство, – сказала Белинда, деля правду надвое и отдавая своим слушателям лишь одну половину. – О том, что страдает от людской несправедливости. Мне стало жалко его, и я положила на его ладонь свою руку. Я не пыталась… ну, вы понимаете, соблазнить его или что-то в этом роде.

Белинда считала, что говорит правду. Во всяком случае, в данный момент она стояла к ней почти вплотную.

– Когда он вас ударил? – задал очередной вопрос Бойд.

– Во время… когда уже все началось, наверное.

И вновь она вспомнила взгляд Филлипа. «Ты это заслужила», – читалось в нем. Что-то в ней почти готово было с этим согласиться. Но Бойду знать такие вещи необязательно.

Не проговорилась Белинда и о том неуловимом мгновении, когда сердце ее при мысли, что Филлип вот-вот ее поцелует, учащенно забилось. Она поражалась собственному спокойствию, скучной монотонности своих слов. Сдержанная сухая речь принадлежала кому-то другому, не ей. Возможно, что Филлип был прав – в семени человеческом сокрыты семена чужого характера. Приняв в себя это семя, ты впустишь в свой мир и нечто, принадлежащее другому. Может быть, именно это с ней сейчас и происходит? Не превратил ли он, в каком-то смысле, и ее в своего двойника, не влил ли ей в жилы свою ледяную кровь?


По мокрым улицам Белинда возвращалась домой. Дождь оставил после себя туманную дымку, полотно дороги влажно поблескивало, словно покрытое льдом, – теперь она встала на скованную льдом тропу, которая в обиходе зовется просто жизнью. Где-то далеко-далеко дорога становилась сухой, расширялась, делала плавные повороты – препятствий было уже меньше. Раньше ей, может быть, и удалось бы убедить себя в этом. Но только не теперь. И дело было вовсе не в том, что сейчас Белинда не могла посмотреть дальше, в будущее. Заглядывая туда, она видела одну только долгую, бесконечную зиму. И всюду лежал лед.

16

Сара

Сара старалась помочь Марку освоиться в новом жилище. Эксперимент по поправке здоровья под родительским кровом длился меньше недели, подтвердив правоту аксиомы – «в отчий дом уже не вернешься».

Сейчас ей хотелось только одного – выспаться. Ночью у Белинды она почти не сомкнула глаз, скорчившись на коротенькой кушетке, отгоняя образ Филлипа, стягивающего поясом руки Белинды. И как бы ее ни клонило в сон, она знала, что, как только закроет глаза, они сами раскроются вновь.

Квартира Марка располагалась на втором этаже старинного элегантного здания в Беверли-Хиллз. Паркетные полы, высокие потолки, большие окна выходят в тенистый двор. Взбираться по лестнице Марку в его теперешнем состоянии было трудно, и все же он категорически отвергал помощь сестры. Разрешил он ей наводить порядок, готовить чай и убирать со своего пути разбросанные тут и там книги и папки с документами, о которые легко было споткнуться.

– Мне не совсем удобно покидать дом, – признался он Саре, ковыляя по родительской гостиной с помощью палки – нога все еще покоилась в гипсе, который Сара расписала строчками из Артюра Рембо и Дороти Паркер. – Но мне надоело спускать еду в унитаз. Я знаю, мама старается изо всех сил, однако на самом деле мне необходимо что-то более существенное, чем мягкий сыр и сандвичи с джемом. Я даже не знал, что в магазинах все еще продают эту дрянь. Как ты думаешь, для кого вообще выпускают апельсиновый джем?

– Для матерей с ограниченным семейным бюджетом. Сядь и успокойся, Марк. Мне проще будет подмести, если ты перестанешь расхаживать, или, точнее говоря, ковылять по комнате.

– Я устал, – ответил Марк. – Устал сидеть, а еще больше устал лежать в постели.

– Может, в таком случае, примешь участие в каких-нибудь соревнованиях для инвалидов? Наверное, есть специальные виды для тех, кто ходит на костылях. А почему бы и нет? Мы же в Лос-Анджелесе, верно? Твоя сломанная нога вовсе не причина для того, чтобы набирать вес.

В тот момент, пока Сара рассуждала о спортивных состязаниях людей с ограниченной способностью двигаться, внимание ее вдруг привлек экран телевизора. Крупным планом выплыло вдруг изображение Филлипа, стоящего между двумя полицейскими в окружении толпы газетчиков. Находясь в центре некоего хаотического движения, Филлип смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом. «Молодая женщина по имени Белинда Пэрри обратилась в полицию с заявлением о том, что была изнасилована лидером религиозной группировки «Новая Эра», – сообщила ведущая программы новостей. Сара и Марк в молчании досмотрели выпуск до конца; оба были слишком потрясены для того, чтобы говорить.

– Господи, – сказала Сара, когда начали передавать прогноз погоды. – Наверное, она сделала это после того, как я ушла от нее сегодня утром. Она и словом не обмолвилась о том, что собирается… – она не закончила.

Внезапно Сара ощутила чувство обиды – из-за того, что подруга даже не посоветовалась с ней, не позвонила, не попросила отправиться туда вместе. Она понимала, как это эгоистично – думать в такую минуту о своих обидах, тем не менее душу тянуло неприятное чувство, что тебя оставили за бортом.

– Марк, мне необходимо увидеться с Белиндой. – Сара подхватила свою сумочку и плащ. – С тобой будет все в порядке?

– Конечно. Может, стоит отправиться с тобой?

– Не думаю, – ответила Сара. – Я не знаю, как она там. Боюсь, что, если я позвоню, она скажет, чтобы я не приезжала. Поэтому мне лучше прийти к ней и все.

Спускаясь по лестнице, на которой эхом отзывался перестук ее каблучков, Сара на минуту подумала, не поступила ли она только что с Марком так же, как, ей казалось, с ней самой поступила Белинда. Но это соображение мелькнуло и пропало, вытесненное образом Филлипа и беснующейся вокруг него толпы репортеров. Это еще чепуха, думала Сара, втягиваясь в вечерний поток машин бульвара Уилшир, дальше все будет гораздо хуже, и тогда вот Белинда окажется в полном тупике.


То, что творилось у дома Белинды, подтверждало опасения Сары. Почти всю проезжую часть занимали фургоны прессы, вдоль тротуаров расхаживали репортеры. Только на значительном удалении Саре удалось отыскать свободное местечко для своей машины. Она накинула на себя плащ – хотя дождь уже давно кончился – и направилась к дому подруги. Она узнала владелицу – женщину лет шестидесяти, сдававшую Белинде флигель на протяжении пяти лет. Та стояла перед камерой, отклоняя голову от направленного в лицо микрофона.

– …случилось всего в нескольких метрах от моего дома…

Это все, что она услышала. Обычно хозяйка целыми днями слонялась в бигуди и домашнем халате. Сегодняшний вечер стал исключением. Шелковая блуза, драгоценности – Сару развеселила абсурдность увиденного – да ведь тут изнасиловали человека. Но ведь это же пресса!

Пробираясь сквозь толпу, Сара обратила на себя внимание газетчиков. Началась цепная реакция – они ринулись к ней со всех ног.

– Вы знакомы с мисс Пэрри?

– Вы ее подруга?

– Можете вы ответить всего на пару вопросов?

Со всех сторон к ней протянулись длинные удочки микрофонов. Сара безуспешно пыталась проложить себе дорогу; у нее ничего не выходило – ее окружила стена из человеческих тел.

– Убирайтесь ко всем чертям! – закричала она, и в результате перед ней образовался узенький коридор, по которому она и прошла на территорию домовладения. Оказавшись по ту сторону границы частной собственности, она почувствовала себя в безопасности.

Дверь Белинды была закрыта на ключ. Сара постучала.

– Белинда, открой, это я.

– Входи, – послышался голос подруги оттуда, где в гостиной стояла кушетка.

– Не могу, здесь закрыто.

Когда Белинда открыла дверь, ее вид и обрадовал и напугал Сару. С одной стороны, она была бодрее и не такая бледная, но с другой – что-то странное таилось в ее взгляде, какое-то полное равнодушие. На ней был выцветший джинсовый комбинезон, в котором она обычно работала в саду, и хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами. Босая, и волосы, заметила Сара, не мешало бы вымыть.

– Я и забыла, что заперла ее.

Сара прошла за Белиндой, не забыв повернуть ключ в двери. Белинда села на кушетку и уставилась в пол, водя пальцами по шву на комбинезоне.

– Как они пронюхали, где я живу?

– Милочка, эти люди раскусили Уотергейт. Для них вряд ли проблема выяснить чей-то адрес.

– Он в тюрьме?

– Да, но, по-видимому, выйдет на свободу под залог завтра же, если не раньше. – Сара села рядом и отодвинула в сторону истрепанный номер «Вог».

– Прости, я не сообщила тебе, что собираюсь заявить в полицию. – Белинда отвечала на немой Сарин упрек. – Я решилась на это только сегодня утром и, наверное, несколько поторопилась.

– Все нормально. Я рада, что ты нашла силы сказать правду. Теперь беспокоит меня только то, как ты вынесешь дальнейшее. Это ведь только начало, сама понимаешь.

– Да… понимаю. Новости я не смотрела. Не хотелось видеть его лицо.

В своем одеянии Белинда выглядела очень молодо, чем-то напоминая Тома Сойера.

– Я ни в чем тебя не виню, – сказала Сара. Белинда вытянулась на кушетке, положила ноги на колени Сары. От мягкости, интимности этого движения у Сары перехватило горло, в глазах неожиданно встали слезы. После той единственной ночи, после того короткого мгновения, когда их тела слились в единое целое, Саре казалось, что теперь Белинда будет опасаться ее – их обоих – опасаться того, что может повториться. Однако, по-видимому, то, что произошло между ней и Филлипом, свело к нулю все, казавшееся ранее значительным и важным. Сара принялась массировать ступни Белинды, наблюдая за тем, как расслабляется лицо подруги, как уходит из него напряжение. В течение одной ночи жизнь ее перевернулась; ни в одном учебнике не написано того, как человек может вновь найти себя – а ведь именно это и предстояло Белинде.

Прошло некоторое время, тело ее обмякло, глаза полузакрылись, ноги по-прежнему покоились на коленях у Сары. Она почувствовала, как ее тоже начинает клонить в сон. Слишком уж много событий за последние сорок восемь часов.

– Белинда, я, пожалуй, пойду. Постарайся заснуть. – Она осторожно поднялась с кушетки.

– Хорошо, постараюсь. Правда, я боюсь того, что мне может присниться, но постараюсь.

Когда Сара шла к автомобилю, на улице остались всего двое репортеров. Упрямцы, подумала Сара, наверное, из бульварных газетенок – они никогда не жалеют времени на высиживание хоть какой-то информации. Она бросила на них взгляд – «вы-и-сами-не-захотите-иметь-со-мной-дело». Репортеры поняли ее взгляд правильно.

Идя вдоль дороги, она услышала за спиной шум приближающегося автомобиля и шагнула в сторону, чтобы пропустить его. На мгновение ее ослепил свет фар, и только через несколько секунд Сара поняла, что мимо пронесся черный «БМВ». Машина Филлипа. Но этого не может быть. Он же в тюрьме. Даже с его связями и деньгами вряд ли можно убраться оттуда так быстро. Но черный «БМВ» на улице Белинды? Именно этим вечером? Совпадения возможны, успокаивала себя Сара, хотя и не испытывала особой веры в совпадения. Прищурившись, она попыталась определить, кто сидит за рулем, и по мере удаления красных огоньков ей показалось, что машиной правит женщина.

Неожиданно для себя продрогнув, Сара открыла ключом дверцу автомобиля и, поеживаясь от холода, вслед за зажиганием на полную мощность включила отопитель. Вплотную придвинулись неопределенность и страх – будущее, полное неизвестности, не оставляло надежды на то, что ситуация изменится к лучшему. Возможно, со временем, но сначала будет еще хуже. Белинде придется давать показания против Филлипа, а после того как ее покажут по телевидению, наверняка найдутся те, кто захочет оставить на ее лице отпечаток своего кулака. Имя и адрес им уже известны. Сара понимала, что многие начнут смотреть на ее подругу как на преступницу или как на умалишенную, решившую пригвоздить к кресту их спасителя. На память пришли салемские процессы по делу ведьм – а кто сказал, что прошлое не может повториться? У каждого века свой вариант.

В одном нельзя сомневаться: отныне имена Белинды и Филлипа связаны и вполне возможно, что так оно и останется. Они будут упоминаться вместе людьми, их не знавшими, даже годы спустя. Студентами-юристами, проходящими тему «Изнасилования», или какими-нибудь фанатическими любителями скандалов, преследующими их участников. То, что выпало на долю Белинды, останется с ней навсегда, как обручальное кольцо на безымянном пальце. И надел это кольцо Филлип, превратив Белинду в подданную страны, где развод невозможен.

Сидя за рулем, Сара изо всех сил старалась не заснуть. В квартире она тут же бросилась повсюду включать свет, как ребенок, боящийся темноты. Автоответчик записал четыре звонка, но, когда она нажала на клавишу воспроизведения, первые два оказались ошибочными. Затем послышался голос ее агента.

«Сара, это Мириам. Что, черт побери, с тобой происходит? Я звонила тебе на прошлой неделе. Ты не удосужилась ответить, из чего я сделала вывод, что тебя по-прежнему носит по миру в компании этого Лотарио[9] из Совета директоров. У меня тогда еще была для тебя работа. Ты помнишь о ней, о работе? А сегодня вечером я включаю телевизор и слышу, как ты орешь на репортеров у дома твоей приятельницы, вместо того чтобы дать парням возможность хоть чуточку заработать. Но если ты хочешь добиться славы, тебе следует уделять побольше внимания собственной карьере, а не бить по головам людей, чей подоходный налог составляет сумму поменьше, чем у тебя. Если хочешь, позвони мне, а? Я дома, номер у тебя есть».

Сара опустилась на стул. Она совсем забыла перезвонить Мириам – теперь ей казалось, что это нужно было сделать месяц назад. К тому же ей, безусловно, необходима работа.

В комнате уже зазвучал голос Энтони. В отличие от Мириам он явно не смотрел выпуска новостей.

«Сара, куда ты пропала? Звоню тебе уже в третий раз – я-то думал, ты будешь дома. Захочешь позвонить – я весь вечер у себя».

В поисках какой-нибудь еды Сара заглянула в холодильник, но не обнаружила там ничего, кроме нескольких дряблых морковок и пакета апельсинового сока со вчерашним числом. Так, подумала она, это никуда не годится. Если в ближайшее время я не приступлю к работе, то никакой агент мне уже не понадобится.

Мириам сняла трубку после третьего гудка.

– Привет, это Сара.

– Что еще за Сара?

– Честное слово, прости меня. Просто я оказалась… ну, было уж слишком много всяких событий, и все до сих пор еще так неопределенно. Я помнила о твоем звонке и собиралась ответить, но…

– О'кей, о'кей, – перебила ее Мириам. – Похоже, ты, как в школе, собираешься рассказать мне о том, что твою домашнюю работу сжевал пес. Скажи другое – ты собираешься зарабатывать деньги? В Лос-Анджелесе вот-вот начнутся съемки, продлятся они недели четыре-пять, и пока еще у них нет художника по костюмам. Я не собираюсь тебя ни к чему подталкивать, если ты решила избавиться от меня. В конце концов, у меня есть репутация, о которой я должна побеспокоиться.

– Я вовсе не собиралась избавляться от тебя, Мириам, честное слово. И мне действительно нужно начать работать. – До слуха Сары донеслась музыка в стиле рэп. – А что, ты изменила своим музыкальным вкусам? Мне всегда казалось, что твой кумир – Элтон Джон.

– Ты смеешься, Сара? Это сын. Он издевается чад своими барабанными перепонками и сводит меня с ума – одновременно. Завтра я скажу, что мне удастся выяснить насчет съемок. Актеров занято не слишком много, одна из звезд у них – орангутан.

– Подожди, подожди! Мне что, нужно будет одевать обезьяну?

– О Боже, нет, не думаю. Но даже если и так, то ты, я уверена, с этим справишься.

– Ага. Надо же, какая забота.

Закончив разговор с Мириам, Сара некоторое время сидела с телефоном на коленях, размышляя, действительно ли ей хочется звонить Энтони. Вот так всегда – приходится напрягать память, чтобы увидеть его лицо, которое временами с удивительной легкостью исчезает. С глаз долой – из сердца вон, а это значит, что в общем-то, она его не любит. Потому что любовь – разве это не тогда, когда тот, кого любишь, всегда с тобой, пусть даже и не в буквальном смысле? Разве любящие постоянно не чувствуют друг друга, даже разделенные пространством или обстоятельствами? Или все это она выдумала, а истинная природа любви совершенно иная?

Телефонный звонок прервал течение ее мыслей.

– Привет, наконец-то ты дома, – сказал Энтони.

– Я только вошла и едва успела прослушать автоответчик. Сама собиралась сейчас позвонить.

– Где ты пропадала?

В голосе его Саре послышалось нечто странное. Вопрос прозвучал необычно, но она слишком устала, чтобы анализировать такие детали.

– Сначала у брата, а потом… по-видимому, ты не смотрел вечерний выпуск новостей.

Последовала небольшая пауза, затем Энтони спросил:

– А в чем дело? Там сообщалось о твоем местонахождении?

– В общем-то да. Изнасиловали мою подругу, Белинду. Это был Филлип. Ты представляешь себе, о ком я говорю?

– «Новая Эра».

– Она заявила в полицию, и тут началось такое… Я отправилась к ней и пришлось с боем пробиваться сквозь толпу журналистов у ее дома.

– Кто-нибудь из них остался в живых?

– К сожалению, да. Уничтоженные, но живые.

– Хочешь, чтобы я подъехал? Вопрос явно был задан не просто так.

– Нет. Я хочу спать. Одна.

Она могла бы быть и более многословной, но глаза уже закрывались, она не испытывала ни малейшего желания продолжать разговор.

Она не могла позволить такую роскошь – раскрыть свои чувства.

Филлип вышел под залог на следующий день и прямо за воротами тюрьмы провел пресс-конференцию – по крайней мере, так она началась, пока не перетекла в некое религиозное действо – десятки его поклонников распевали гимны, плакали и обнимали друг друга – под объективами видео– и телекамер.

Глядя на экран, Сара думала: окажись где-нибудь рядом водоем, последователи Филлипа наверняка не упустили бы возможности устроить обряд крещения. Пик страстей обозначился, когда Филлип обратился к своей пастве с просьбой о тишине, а затем предложил помолиться за Белинду, чья заблудшая душа сбилась с пути и ждет теперь помощи свыше.

– Пошел ты к чертям, – сказала Сара в телевизор, отправилась на кухню и открыла бутылку вина, испытывая искушение выпить ее всю. Однако поскольку она всего лишь раз в жизни страдала от похмелья, благоразумие удержало ее от повторения печального опыта. Она попыталась дозвониться до Белинды, но после десятка гудков положила трубку: Белинда наверняка отключила телефон. Какая тоска! Сидят они каждая в своем доме – одна пьет, другая боится даже подойти к телефону.


Звонки начались через несколько дней – поздние, среди ночи, когда Сара уже погружалась в какие-то рваные, бессвязные сны. Женский голос в трубке показался до странности знакомым, но вот кому именно он принадлежал, Сара так и не вспомнила.

«Скажи своей подружке, что она заодно с дьяволом», – было заявлено в первый раз, без четверти три ночи. Голос звучал отчетливо и ясно. Затем трубку положили.

В течение следующей недели последовало еще два звонка, примерно в такое же время и тем же голосом. «Она распинает Христа». Самым злобным оказался третий звонок. «За свою ложь и клевету она будет жестоко наказана».

– Почему ты не хочешь отключать на ночь телефон вместе с ответчиком? – спросил Марк, когда сестра рассказала ему об этих звонках. Белинду Сара беспокоить не решилась.

– Я боюсь. А если что-то случится? Если позвонит Белинда? Если ты споткнешься и заработаешь новый перелом? Я же знаю, какой бардак у тебя в комнате.

– Ну, тогда я просто не знаю, что тебе посоветовать, – ответил Марк. – Свистни в трубку погромче и попытайся оглушить своего собеседника.

В субботу, после нескольких беспокойных ночей, Саре удалось вытащить Белинду за покупками. Для Сары поход по магазинам был уже деловым мероприятием: она подписала договор со съемочной группой, о которой ей говорила Мириам. Картина не обещает блистать оригинальностью, но может оказаться достаточно развлекательной. Двое дрессировщиков, умудрившихся превратить своего орангутана в некое подобие Аристотеля (во всяком случае, по меркам животного мира), знакомятся с очаровательной девушкой. Четверка флиртует напропалую, влюбляется и соблазняет друг друга. Нечто подобное уже где-то было, просто в сценарий добавили несколько неожиданных поворотов.

Ломать голову над туалетом орангутана Саре, к счастью, не пришлось. Он снимался au naturel, хотя Сару и попросили купить несколько картонок мужских трусов – единственной детали туалета, которую «философ» соглашался надеть, да и то лишь тогда, когда не был в кадре. Очевидно, такая мелочь, как одежда, не входила в круг интересов великого мыслителя.

Собственно говоря, трудного в работе Сары ничего не было. Тряпки для съемок требовались самые простые – то, что можно найти в любом магазине, однако это не помешало ей направиться в Беверли-центр. Она стояла рядом с Белиндой на ступеньке эскалатора, когда заметила, что зрачки у подруги вдруг расширились так, будто Белинда собиралась перепрыгнуть через поручень.

– Что такое? В чем дело? – Сара оглянулась по сторонам.

– Там, за нами, Астрид и Мишелль.

Сара повернулась и тут же увидела их, стоявших на несколько ступенек ниже, – безукоризненно уложенные волосы и кукольные личики. Разодеты обе были куда роскошнее, чем на ужине в доме Белинды. Астрид в прямой черной юбке, сером кашемировом джемпере и черных туфлях от Манолы Блэник – Сара с радостью стащила бы их с нее. Мишелль выглядела чуточку скромнее, но тоже неплохо: темно-коричневые брюки и водолазка в тон.

Сходя с эскалатора, Белинда надела солнечные очки; под глазом ее все еще виднелся синяк, хотя она и приложила все усилия, чтобы скрыть его под слоем косметики.

– Пойдем-ка побыстрее, – шепнула Сара, хотя в этом и не было никакой нужды. Белинда неслась вперед, как лошадь, которую долго не выпускали из стойла. И все же они опоздали.

– Как поживаешь, Белинда? – послышалось позади них.

Сара остановилась первой, и вовсе не из вежливости – в это мгновение она наверняка знала, кто не давал ей спать по ночам. Аккуратно подведенные губы Астрид сложились в улыбку, на лице – благожелательное равнодушие. Ей, наверное, потребовались годы тренировок, чтобы выработать эту маску.

– Привет, – устало отозвалась Белинда.

– За последнее время нам так часто приходилось о тебе слышать.

Ее голос! Теперь Сара была в этом уверена. Она даже не потрудилась изменить его, когда говорила в трубку.

– На лекциях ты, наверное, больше не появишься, – сказала Астрид, бросив быстрый взгляд на Белинду.

– Знаете, – вступила в разговор Сара, – мы торопимся. Очень приятно было встретиться. Замечательные туфли, Астрид. Желаю приятно провести время.

С этими словами она взяла Белинду под руку, развернула ее на месте, и они зашагали прочь, оставив Астрид и Мишелль в суетливой толпе покупателей.

– Белинда, я должна кое-что сказать тебе, – обратилась к подруге Сара, когда они отошли на безопасное расстояние, и потянула ее в обувной магазин. – На днях мне несколько раз звонили среди ночи – говорили все о тебе. Типа того, почему бы тебе не утихомириться. Теперь я знаю, кто это звонил.

– Которая из них? Астрид или Мишелль? – спокойно спросила Белинда, даже слишком спокойно, подумала Сара.

– Астрид. Мисс Манола Блэник.

Под слоем губной помады в уголке рта Белинды все еще виднелся шрам. Белинда провела по нему языком, сняла очки.

– А мне просто говорят в трубку «сука» или «Иуда» и все. Только голос мужской. Никак не пойму чей.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Но ведь и ты ничего не говорила о своих звонках. Во всяком случае, до этой минуты.

Вот оно, новое свидетельство вставшего между ними барьера – молчание и совершенно бессмысленные секреты.

– Может быть, есть еще что-нибудь такое, о чем ты мне не сказала? – спросила Сара.

Покопавшись в сумочке, Белинда извлекла на свет сложенный листок бумаги. Протянула его Саре, старательно отводя взгляд. Сара развернула листок и обнаружила, что смотрит на изображение распятого Христа. Однако кое-что в рисунке было подправлено. Тело было телом Христа, руки и ноги – тоже, из отверстой раны на боку капала кровь. А вот голова принадлежала Филлипу. Держа бумагу так, чтобы на нее падал солнечный свет, Сара внимательно всмотрелась. Похоже, кто-то взял репродукцию из альбома или художественного журнала, маникюрными ножницами обезглавил Иисуса, подклеил фотографию Филлипа, а потом сделал копию на ксероксе.

Сара быстро посмотрела на прохожих вокруг, вспомнив внезапно, что Астрид и Мишелль где-то неподалеку. Теперь уже ничто не казалось ей случайностью; она чувствовала, что за ней наблюдают чьи-то глаза, слушают ее чужие уши, она ощутила себя героем романа Оруэлла, которому некуда было спрятаться от следящих за ним стен, от Большого Брата, стоящего за углом.[10]

– Для чего ты это носишь с собой? – спросила она Белинду, держа листок обеими руками.

– Не знаю. Сара, как ты думаешь, я правильно поступаю? Я имею в виду то, что сейчас происходит. А потом ведь будет суд и все прочее – я просто не знаю, как быть.

Никогда прежде Белинда не задавала Саре подобного вопроса.

– Да. Абсолютно. Ты и в самом деле сомневаешься? – Сара взяла подругу за руку.

– Я во всем сомневаюсь, – тихо сказала Белинда. – Пошли, нам необходимо потратить режиссерские деньги. Ведь для этого мы сюда и пришли, верно?

Жизнь меняет нас, размышляла Сара позже, уже за рулем автомашины, направляясь домой и высадив Белинду поближе к ее улице. И в этом ее предназначение, тан и должно быть. Мы вступаем в нее абсолютно чистыми и с течением времени набираем кольца – как те, что видны на срезе дерева. Мы становимся выше, набираем вес, мы сгибаемся и кривимся, и там, где свой отпечаток накладывает страдание, нарушается и рисунок колец.

В колледже у Сары была преподавательница литературы, которая во время ночного ограбления их дома потеряла мужа. Он никак не ожидал, что из темноты вылетит пуля и мозги его забрызгают все стены гостиной, где всего месяцем раньше супруги устраивали новогоднюю вечеринку для студентов, занимающихся литературой XIX века. Когда по прошествии двух недель преподавательница вновь вошла в их аудиторию, Сара бессознательно вышла вперед, чтобы выразить свои соболезнования, и услышала в ответ:

– Жизнь иногда несется прямо на тебя со скоростью курьерского поезда, и у тебя, ослепленной, есть только одно мгновение, чтобы сделать свой выбор: прыгнуть в сторону или покорно лечь на рельсы. Так вот, мгновение – это слишком мало.

Как же быть, когда вообще нет никакого выбора, думала Сара. Может, в то время, когда Филлип сидел в доме Белинды, ее выбор уже стал уделом прошлого. Однако, если у самой Белинды на этот счет другие представления, она будет все время стоять перед искушением обвинить во всем только себя. Дверцы внутри нее закрывались – Сара ясно видела это; слишком часто в последнее время в разговоре с ней у Сары появлялось ощущение, что ей приходится кричать во весь голос, чтобы быть услышанной. Сара слишком хорошо понимала, что это значит, вот почему ей было так страшно.

17

Сара

Грозовой фронт едва коснулся своим крылом побережья Калифорнии, так что в Лос-Анджелесе нечастые дождливые дни перемежались ясной солнечной погодой. Ознакомившись с прогнозом, режиссер принял решение внести коррективы в график съемок картины, которая теперь почему-то называлась «Опасности любви» (Саре куда больше по душе было старое название «Первобытная любовь»). Пока небо оставалось безоблачным, одна за другой отснимались сцены на открытом воздухе, павильонные съемки велись только в плохую погоду. Причиной осадков был, скорее всего, устойчивый южный ветер, гнавший вдоль побережья облака, набухшие над океаном влагой. Земля вышла из равновесия, думала Сара. Весьма кстати.

Как-то раз съемки велись на одном из пляжей Санта-Моники. В фильме была сцена, где девушка и женатый дрессировщик идут вдоль берега моря, обсуждая, как им поступить с его женой, которая должна была умереть, но все никак не торопилась сделать это. Рядом с ними, переваливаясь, ковыляет орангутан – Саре это представлялось верхом абсурда, поскольку если вход на пляж запрещен даже с собаками, то каким же образом герою удалось провести с собой обезьяну? Логично было бы предположить, что кто-нибудь заметит это. Так нет же – троица сидела на песке, хрустела жареным картофелем и болтала, а режиссер так и не сказал: «О'кей, парни, я вижу, что у вас там по берегу шляется огромная обезьяна. Интересно, на это хоть кто-нибудь среагирует?» Само собой, никто из съемочной группы не увидел в этом ничего из ряда вон выходящего – обычный лос-анджелесский день.

Имя настоящего дрессировщика орангутана было Рэнди. Немногим за тридцать, блондин, он производил впечатление завзятого любителя серфинга, а его загар любого ньюйоркца привел бы в исступленную зависть. Он так нежно, по-матерински обращался со своим питомцем, что у видевших это женщин подгибались колени. Если этот человек настолько ласков с двухсотфунтовой образиной, думали они, то каким он может быть с ними?

Когда Сара впервые увидела Рэнди, тот был занят расчесыванием рыжей гривы орангутана – длинные, плавные взмахи щетки вдоль головы и рук животного. На мгновение остановившись, он протянул правую руку:

– Привет, меня зовут Рэнди. А это – мой друг, партнер и ребенок, а к тому же основной кормилец – Ганнибал. Ганнибал, пожми даме руку.

Огромная, чернопалая ладонь осторожно пожала руку Сары. Как застенчивый принц, подумала она.

– Сара. Я художник по костюмам. Значит, Ганнибал? Как в «Лектере»?[11]

– Нет, как в Карфагене. Был такой генерал, он сражался против римлян. Помните Вторую Пуническую войну?

– Да, конечно. – Сара надеялась, что это прозвучало убедительно. – Вы, случаем, не специалист по истории?

– По антропологии. История – это так, мелочи.

О'кей, решила Сара. Привлекателен, остроумен, наверняка, образован. И все же он не заставит меня таращить на него глаза – как, похоже, делают все женщины в округе.

К тому же, сказала себе Сара, у нее куча других проблем. Энтони перекраивал, перешивал ее всю – новые одежды требовали нового короля. Сара могла бы сравнить себя с Россией – та же неопределенность, то же балансирование на грани хаоса, то же полное незнание истории собственной жизни. Эту историю отнял у нее Энтони – ей казалось, что он попросту стер ее, а теперь писал новые главы.

Несколько раз, когда, усталая после съемок, она возвращалась домой, не чуя под собою ног, Энтони приносил ей поесть, бутылку вина, напускал в ванну воды. У ванны он становился на колени и мыл Сару, время от времени поднося стакан с вином к ее губам и наклоняя его так, что вино бежало по ее щекам и капало в воду. Он не позволял ей стирать эти капли ладонями – он слизывал их с ее щек.

Как-то ночью, после того как его руки обмыли ее, растерли под водой ее тело, после того как его пальцы скользнули в нее – на мгновение, оказавшееся достаточным для того, чтобы она вскрикнула, – он вышел из ванной комнаты, чтобы через минуту вернуться с шарфом. Повязав ей шарф на глаза, он вновь опустил руки в воду, меж ее ног. Вслед за его пальцами в лоно ее устремилась теплая вода. Тело скользнуло вниз, вода подступила к самым ушам, но ее это не беспокоило. Другая рука поддерживала ее за груди, не давая совсем скрыться под водой. Сара полностью находилась в его власти и была близка к умоисступлению. Одной рукой он ласкал ее соски, пальцы другой заставляли ее кричать от наслаждения. От покрытых кафельной плиткой стен отражалось эхо. Вот игра пальцев прекратилась, дыхание Сары выровнялось, и он шепнул ей:

– Поднимись, я помогу тебе. Пока еще я не хочу, чтобы ты видела.

По-прежнему с завязанными глазами, Сара вдруг ощутила, что на нее набросили полотенце, начали растирать – где с нажимом, где нежно, едва касаясь. Волосы ее были подобраны и скреплены заколками – он освободил их, и она услышала, как он берет с полки щетку. Расчесывать их Энтони принялся от корней и вниз – неторопливыми, осторожными взмахами – но там, где они кончались, Энтони продолжал вести щетку вниз, по пояснице, ягодицам – не царапая ножу, но достаточно сильно для того, чтобы ее начала бить дрожь. А еще Сару мучило любопытство. Он как бы заигрывал с болью – он не причинял ее, а лишь провоцировал, хотя Сара знала, что мог бы и причинить. Подавшись назад, она ногтями вцепилась сквозь рубашку ему в бок. Пусть и он знает.

Он остался у нее, и где-то после полуночи Сара проснулась, обнаружив, что лежит, свернувшись калачиком у его спины, касаясь губами его позвоночника. Но проснулась не окончательно – сон еще висел в ее глазах – и поэтому собственный голос доносился до нее как бы издалека. Едва слышно она как бы выдохнула:

– Я люблю тебя.

И тут же ощутила, как тело Энтони чуть заметно дрогнуло.

– Я люблю тебя, – почти неслышно ответил он. Сара не была уверена, что разбудила его, она сомневалась в этом. Точно тан же, как утром она сомневалась в том, что слова эти были произнесены. Ни один из них не вспомнил о них – и вряд ли когда-нибудь вспомнит, подумала Сара.

На съемочной площадке, следя за тем, как актеры облачаются в свои костюмы, Сара время от времени погружалась в размышления о том кратком моменте, как бы зависшем между пробуждением и сном. Возможно, именно в такие моменты звучит правда, а может быть, всего лишь нечто похожее на нее. Слишком уж много было других – когда ее чувства к Энтони не имели ничего общего с любовью.

А еще ее мучила тревога за Белинду. Через пару недель предстояло предварительное слушание, почти наверняка впереди ждал суд, и Сара не знала, насколько Белинда окажется готовой к нему.

К Рэнди она относилась с ровным дружелюбием, будучи, похоже, единственной женщиной на съемках, не пытавшейся соблазнить его. И, как обычно это случается в подобных ситуациях, именно поэтому привлекла к себе его интерес. Сама же Сара была очарована Ганнибалом – в антропологическом, или, точнее, психоаналитическом смысле. Когда Ганнибал не был занят перед камерой, Рэнди возил его в специальном кресле на колесиках, доставляя таким образом своему питомцу радость общения с людьми. Он объяснил Саре, что ходить на задних конечностях для Ганнибала все-таки противоестественно, поэтому кресло, сберегая его энергию, позволяет орангутану быть все же достаточно общительным существом. Сара поймала себя на том, что все больше поддается обаянию примата. Его пальцы, касавшиеся ее лица, всегда были нежными и любопытствующими, а во взгляде светилось нечто, напоминавшее вековую мудрость. Сара допускала возможность того, что Рэнди может истолковать ее привязанность к орангутану как проявление интереса к нему самому, однако это соображение нисколько не отдалило ее от Ганнибала, который начинал ей нравится куда больше, чем остальные участники съемок.

Своим ребячеством обстановка на съемочной площадке напоминала школьный двор – главным образом, благодаря присутствию Ганнибала. В трейлерах, где располагались гримерная, костюмерная, бар, висели отпечатанные на машинке объявления, предупреждавшие женщин о необходимости держаться подальше от «звезды» в периоды своих регулярных недомоганий. После появления этих бумажек взрослые люди стали еще больше походить на компанию подростков. Каждый день можно было увидеть по меньшей мере раз или два, как кто-нибудь из девушек с хихиканьем бросался прочь при приближении Рэнди с его приятелем. Отбежав на безопасное расстояние, они принимались махать руками и выкрикивать что-то вроде: «Я бы с радостью поболтала с тобой, только через пару дней». В съемочной группе фыркали от смеха и перешептывались. Саре все это представлялось довольно комичным, а поскольку в данный момент тело ее не готовило никаких сюрпризов, она могла позволить себе делать то, что хочет. Хотя, безусловно, знала, что наступит время, когда и ей придется действовать с большей осмотрительностью.

– А что, собственно говоря, может произойти, если женщина в период месячных подойдет к Ганнибалу? – спросила она как-то Рэнди в тот момент, когда две девушки торопливым шагом обходили стороной орангутана.

– Он почувствует возбуждение, он захочет ее, отчаянно, дико – и тогда уж наверняка достанется мне. Он будет видеть во мне самца-соперника.

– А кого он видит в тебе сейчас?

– Безусловный авторитет, – ответил Рэнди. – А также неисчерпаемый банановый источник.

– Значит, он предпочитает бананы? – Саре всегда было интересно: не стереотип ли это, есть ли среди человекоподобных существ хотя бы отдельные представители, которых нельзя купить за связку бананов.

– Он их очень любит. Но молочный шоколад ему еще больше по вкусу.

В этот день режиссер был на грани помешательства, поскольку все небо обложили тучи. Он никогда не доверял метеорологическим прогнозам, а сейчас вообще невозможно было определить, то ли на площадку опустился густой туман, то ли идет мелкий дождь. Его движения и команды стали торопливыми и резкими, он начал терять терпение.

– Время – деньги! – то и дело повторял он, как будто у всех остальных были какие-то сомнения на этот счет.

В такой неудачный день посторонний человек почувствовал бы себя на площадке особенно неуютно, и Сара уже жалела о том, что сказала Энтони, где именно будут вестись съемки. Энтони собирался заехать, и Сара напряжением мысли пыталась удержать его от этого. Она знала, что стоит ей позвонить Энтони и попросить не приезжать, как он наверняка заявится, так что теперь оставалось только полагаться на веру в собственную силу воли.

Но именно этих двух вещей – веры и силы воли – Саре никогда не хватало. Расположившись рядом с креслом Ганнибала, Сара держала его за руку и смотрела, как съемочная группа готовит очередную сцену. В эту минуту краем глаза она заметила, что на стоянку медленно вползает темно-синий «мерседес».

– Черт! – негромко произнесла она сквозь зубы.

Ганнибал посмотрел на нее тан, будто ему было досконально известно, что Сара имела в виду, а Рэнди, прекратив расчесывать его шерсть, повернул голову и спросил:

– В чем дело? Что-нибудь не так?

– Нет, ничего. Просто подъехал мой приятель.

– Это плохо?

– Он выбрал не самый лучший день. Постарайся быть объективной, сказала себе Сара.

Вряд ли Энтони не понимает, какое напряжение царит на площадке в такую погоду.

То, что произошло дальше, казалось, заняло какую-то долю секунды, но время часто оказывается совсем не тем, чем мы его себе представляем.

К ним медленно приближалась фигура Энтони, шагавшего по песку и не отбрасывавшего на него тень – солнце так и не выглянуло. Сара смотрела на него, повернувшись всем телом, и это ее движение скопировал Ганнибал, тоже уставившийся на Энтони. Помимо склонности преследовать женщин в их определенные дни, у Ганнибала был еще один пунктик: он терпеть не мог некий тип мужчин. Это было нечто инстинктивное, заложенное в него самой природой, и с этим приходилось считаться – поскольку воздействовать словом в данном случае было просто бессмысленно. Двое членов съемочной группы категорически избегали его общества. На одного Ганнибал постоянно скалил зубы, в другого как-то раз швырнул чашку с молоком. Никто не знал почему. По-видимому, у животного были свои явные симпатии и антипатии.

Энтони находился метрах в десяти от них, когда Сара почувствовала, как Ганнибал высвободил свои пальцы из ее. Посмотрев на него, Сара увидела разомкнутые губы и горящую в глазах ярость. Рэнди стоял к ним спиной – к нему с каким-то вопросом подошла девушка – Саре же показалось, что до него целая миля.

– Эй, Рэнди, – позвала она не тан громко, как ей хотелось.

В тот момент, когда он повернулся, Сара заметила, что одна из девушек, та, что панически убегала от Ганнибала, направляется теперь к Энтони – то ли потому, что знала его раньше, то ли потому, что просто узнала его, – в то мгновение это не имело никакого значения. Выпрыгнув из кресла, Ганнибал на четвереньках бросился в сторону Энтони; он вновь вернулся в джунгли, на его территорию вторгся чужак, запах незнакомого самца бесил, не давал покоя – необходимо немедленно проучить это двуногое дерьмо. Сара не могла поверить, что обезьяна в состоянии передвигаться с такой скоростью.

Энтони остановился как вкопанный, спешившая к нему девушка вскрикнула и со всех ног бросилась к стоянке машин, Рэнди кинулся вслед за Ганнибалом, на бегу пытаясь вытащить из кармана свисток, который Сара никогда раньше у него не видела. В полуметре от Ганнибала он замер, поднес свисток к губам, и раздался высокий, пронзительный звук, пригвоздивший орангутана к земле, заставивший его заткнуть уши каким-то детским, беспомощным жестом, так не вязавшимся с видом разъяренного, агрессивного обитателя джунглей. Энтони превратился в недвижимое изваяние. В этот исчезающе короткий миг, отделивший надвигавшийся хаос от восстановленного покоя, Сара заметила, что Энтони остановившимся взглядом смотрит прямо в глаза Ганнибала. Неужели все это время он так и смотрел на него, подумала Сара. Постойте, ведь она где-то читала, что прямой зрительный контакт с диким животным несет в себе потенциальную опасность?

Рэнди отвел Ганнибала в сторону, к фургону, где был расстелен матрас, на котором орангутан любил вздремнуть.

Подойдя к Саре, Энтони сказал:

– Еще бы совсем немного, а?

Подобное выражение его глаз Сара уже видела. Избавление от смертельной опасности, радость остаться в живых – вот о чем говорил его взгляд.

– Не самый удачный день для приезда сюда, – произнесла Сара. – Наверное, мне стоило позвонить.

– Да, для гориллы день и в самом деле тяжелый. Склонившись, Энтони поцеловал ее в лоб.

– Ганнибал – орангутан.

– О, я вижу, ты с ним уже подружилась.

– А не позвонила я тебе потому, – Сара поддалась своему раздражению, – что ты в любом случае приехал бы. После звонка ты просто примчался бы сюда.

– За что ты на меня сердишься? – спокойным голосом спросил Энтони. – Ведь я же не упрашивал его наброситься на меня.

– Я сердита из-за того, что, где бы ты ни появился, события тут же принимают драматический оборот. Скажи, хоть когда-нибудь вокруг тебя бывает покой, или же все дело в твоей сверхъестественной способности разрушать его всюду? Повергать все в хаос?

– Все? Это что же, Сара? Что я поверг в хаос? Она ненавидела его за это спокойствие.

– Мою жизнь – для начала.

Подошел Рэнди вместе с режиссером, настроение которого стало совсем отвратительным. Несколько минут мужчины говорили меж собой, затем Энтони протянул Рэнди руку со словами:

– Спасибо, приятель. Похоже, ты спас мне жизнь. – Следом за этим он обменялся рукопожатием с режиссером. – Энтони Коул. Рад нашему знакомству.

– Я слышал о вас. – Польщенный, режиссер тут же наполовину унял свою злость.

– Я уеду сию же минуту, – сообщил ему Энтони. – У меня вовсе нет желания мешать вам. Уж я-то знаю, каково вам приходится.

Ему пора в офис, подумала Сара.

– Вы же понимаете, никогда не знаешь, чего ждать от этих животных, – сказал режиссер и повел взглядом по сторонам в поисках кого-нибудь, на кого можно наорать, – вспомнив внезапно, что время – деньги, а он уже потерял неизвестно сколько на какую-то ерунду.

– Ну же, за работу! – раздался его крик. – Я что, снимаю здесь новую версию «Кинг Конга»? Пойдите кто-нибудь на стоянку и разыщите там Фэй Рэй, если только она не украла уже чью-то машину, чтобы свалить домой!

После того как режиссер отошел от них, Энтони повернулся к Рэнди.

– Слушай, я действительно у тебя в долгу. Может быть, ты согласишься сегодня вечером поужинать вместе со мной и Сарой?

Сара постаралась ничем не проявить своего удивления: даже ЕР! о сегодняшнем ужине ничего не было известно.

– Да, но сначала мне нужно будет завезти Ганнибала домой – это в долине. Но мы можем где-нибудь встретиться. Скажите где.

В голосе Рэнди Саре послышалось сомнение, но она не винила его в этом.

– Отлично. Сара, закажешь нам столик в том итальянском ресторанчике, куда мы ходили на прошлой неделе, – в Санта-Монике?

– А в чем дело? У тебя в машине сломался телефон? – холодно поинтересовалась Сара.

В ней продолжало расти раздражение. Тон Энтони как бы намекал на некие скрытые мотивы. К тому же он звучал покровительственно, а уж с этим она никогда не могла смириться.

– Хорошо, я с радостью сделаю это сам, – тем же отеческим голосом отозвался Энтони. – До вечера, Рэнди. Сара тебе все объяснит. В восемь тридцать, о'кей? Сара, я за тобой заеду.

Он поднялся с кресла, в котором сидел, со стремительностью человека, внезапно вспомнившего о важном деловом свидании.

– Пока, – бросил он через плечо.

Сара смотрела на цепочку его глубоких следов на белом песке. Такие следы могли принадлежать кому угодно – любому покидающему пляж мужчине. Но Энтони не был кем угодно, он по-прежнему делал все, чтобы утвердиться в ее мыслях, он заставлял ее сомневаться в незыблемых вещах, его шепот увлекал Сару за собой в бездонные колодцы, где она чувствовала себя как дома, – но лишь будучи связанной, ослепленной. Будучи его пленницей.


То ли из-за освещения в ресторане – рассеянного и приглушенного, то ли из-за того, что вино подействовало, а в течение всего дня она ничего не ела, Сара ощущала себя как бы на волнах. Энтони и Рэнди беседовали с осторожным энтузиазмом людей, которые ничего не знают друг о друге, но делают вид, что давно знакомы. Время от времени она вступала в разговор, более поглощенная видом их двигавшихся рук, отблесками света на их улыбках, колеблющимся пламенем свечей. Время от времени она окидывала взглядом зал: безусловно, она сидит в обществе двух самых привлекательных мужчин, и это обстоятельство изгибало уголки ее рта в загадочной, непонятной улыбке.

На десерт они заказали капуччино и шоколадный торт; сочетание того и другого было настолько восхитительным, что в душе Сара возносила Богу благодарственную молитву за то, что он не забыл дать человеческому языку вкусовые бугорки.

– Замечательный вечер, – произнес Энтони. – Так не хочется, чтобы он кончался. Сара, твой дом неподалеку – может, отправимся ненадолго к тебе?

Сара посмотрела на часы: начало одиннадцатого. Но сегодня пятница, на работу завтра не идти.

– Конечно, почему бы нет?

Зная Энтони достаточно хорошо, она попыталась понять, что заставило его выдвинуть это предложение, ощутила некие смутные подозрения. Все его слова и поступки были многослойными, и с каждым снятым слоем внутренняя суть куда-то отступала, становясь все более таинственной. Однако выпитое вино лишало ее возможности вычислить, что было в этот вечер у Энтони на уме.

Когда они приехали к Саре, он немедленно включил обогреватель, выключил мощную лампу, которую она оставила, уходя, а вместо нее зажег другую, послабее. Двигался он по дому так, будто жил в нем.

– Я никак не могу отделаться от мысли, что ты сегодня спас мне жизнь, – обратился он к Рэнди, усаживаясь на кушетку и приглашая того занять одно из стоявших напротив кресел. – Тебе же известна эта теория, не так ли? Теперь мы связаны узами.

– Не уверен, что все на самом деле было именно тан, – ответил Рэнди. – По-моему, ты слишком преувеличиваешь серьезность случившегося. Ганнибал очень хорошо выдрессирован, и к тому же достаточно умен. Скорее всего, он просто пытался напугать тебя.

– Ну хорошо – это ему удалось, согласен. Иди сюда, Сара.

Сара подошла, чтобы опуститься рядом с Энтони на кушетку, и в это мгновение он схватил ее за запястье, притянул к себе, усадил на колени. Уткнувшись лицом ей в шею, стал рукой ласково водить по спине.

Когда Сара временами встречалась взглядом с Рэнди, нечто в его глазах заставляло ее думать о том, что во время ужина, пока она где-то витала, мужчины достигли некоей договоренности.

– Ну, так что ты думаешь, Сара? – Голос Энтони звучал глуховато: он зарылся лицом в ее волосы.

– О чем?

– Да будет тебе. Как по-твоему, для чего мы втроем собрались здесь?

Она посмотрела прямо в глаза Рэнди, и тот не отвел свой взгляд. И тут опять на нее навалилось ощущение собственной покорности. Полной зависимости от Энтони. То же чувство, которое она испытывала при виде женщины, заставившей Энтони обратить на нее внимание. Внутри Сары континенты сдвигались со своих мест, она не принадлежала себе более, ее органами чувств командовал он один.

Сидя сейчас в доме, где все было так, как он любил, – и свет, и отопление, и обстановка – Сара видела ночь его глазами. Невозможно было определить, где его точка зрения, а где – ее. Долгий взгляд, принадлежавший в равной мере обоим, уносил ее навстречу его желаниям.

– О'кей, – сказала Сара, уже все поняв.

Энтони снял ее с коленей, поставил на пол и взял за руку. Из спальни розоватый свет лампы (Энтони заставил ее сменить лампочку несколько недель назад) падал в коридор; Сара услышала за спиной шаги Рэнди – ей следовало бы удивиться его уверенной походке, но никакого удивления она не испытывала.

Этим вечером Сара одевалась специально для Энтони – черный кружевной пояс с подвязками, никаких трусиков, пара черных чулок. Во время ужина, между салатом и горячим, Энтони положил ей на колено руку, Сара же потянула ее вверх, туда, где кончались чулки, к нежной ноже бедра, к тому же она расставила под столом ноги. Рэнди говорил что-то о предстоящем в следующем году выходе Ганнибала на пенсию, об отдыхе… Сара, слушая его, подалась чуть вперед, чтобы дать пальцам Энтони возможность проникнуть еще глубже.

Тогда Рэнди выглядел совсем невинным ребенком, не имеющим ни малейшего представления о том, как закончится их вечер. Сейчас же он стал для нее иным. Скинув рубашку, он опустился на ее постель, чтобы снять туфли. Глаза его тоже были уже другими – такими же, как у Энтони, что-то мерцало в их глубине, и блеск этот почему-то вселял в Сару желание проверить его удостоверение личности.

Повернувшись спиной к Энтони, Сара принялась расстегивать подвязки.

– Нет. – Он остановил ее руку. – Оставь их.

Он ведь раздел ее до кружевного пояса и чулок – ей запрещалось трогать то, чего не тронул он сам.

Энтони встал перед Сарой, и та расстегнула на нем рубашку, без вопросов подчиняясь его молчаливым приказам. Краем глаза она заметила в зеркале отражение Рэнди – обнаженный, он вытянулся на ее постели, наблюдая за ними.

– Тебе нравится его тело? – спросил Энтони, с безошибочным нюхом гончей следуя за ее мыслями.

– Мгм…

– Забирайся на него.

Пуговицы его рубашки холодными монетками вжались в ее спину, когда Энтони подтолкнул ее своим телом к постели. Уже сидя верхом на Рэнди, Сара еще раз бросила взгляд в зеркало: освещенное мягким розовым светом обнаженное тело мужчины, на нем – женщина, забежавшая перед этим в магазинчик дамских принадлежностей и успевшая уже нацепить на себя свои покупки, и еще один мужчина – полностью одетый, отдающий приказы, которым они должны подчиняться.

– Трахай же его, Сара, – услышала она из-за спины его голос.

Она посмотрела вниз, на лицо Рэнди, испытав мгновенное замешательство: ей показалось, что она смотрит на Энтони, прямо в его глаза. Но этого не могло быть. Глаза оказались голубыми – это были глаза Рэнди. Может, все это – игра, одна из тех, в которые так любил играть Энтони; может, он подчиняет себе каждого, с кем сталкивает его судьба? Рэнди сделал едва слышный выдох, когда она приняла его в себя; Сара прикрыла веки и легонько сократила мышцы, отчего Рэнди издал новый вздох. Она полностью отдалась движениям их тел, танцу, в котором два ритма соединялись, сливались в один. И опять к ней вернулось ощущение того, что ее уносят с собою волны. Она стала неистовой, невесомой, густой свет лампы обволакивал, как сироп, на пол беззвучно падали песчинки времени. На бедра ее легли руки – не Рэнди, другие. Она раскрыла глаза и увидела в зеркале Энтони, уже тоже обнаженного, – раздвинув у нее за спиной ноги Рэнди, он прижимал свой напряженный член к ее ягодицам. Вот руки его соскользнули с бедер, ладони чашечками накрыли груди, и Рэнди шепотом простонал:

– Подождите…

Резким, неожиданным движением, от которого всколыхнулся воздух, Энтони потянул ее вверх; матрас от этого перемещения чуть сдвинулся.

– Слезай и ложись на живот, – скомандовал Энтони. Сара подчинилась, но так и не выпустила из своей руки руку Рэнди, дыхание их по-прежнему было единым – связывавшая их нить еще не оборвалась. Энтони коленями раздвинул ее бедра, подтянул ее тело к себе, – теперь Сара как бы полусидела в постели на четвереньках – и стремительно ворвался в нее, куда ощутимее и грубее, чем Рэнди. Из горла Сары раздался низкий, хриплый стон – ну-давай-же! Лицо ее было спрятано в подушке, ощущение собственного веса так и не возвращалось. Рядом мелькнула тень Рэнди. Сара не имела представления о том, что он собирается делать, а смотреть на него ей не хотелось – она и сама не знала почему, – но через мгновение Рэнди оказался у изголовья постели. Щекой она почувствовала прикосновение его бедра, затем его ладони нежно приподняли ей голову, и у самого рта в щеку ткнулась его теплая плоть; она с готовностью сомкнула вокруг нее губы.

Саре казалось, что она раздвоилась, – сама земля разделилась пополам по экватору. Энтони полыхал жаром с одной стороны, Рэнди ласково главенствовал с другой – поглаживая ее по волосам, издавая негромкие стоны, когда она принималась работать языком.

Когда Энтони кончил, Сара ощутила злые, бескомпромиссные толчки – злые потому, что, несмотря на его безмолвные приказы, сама она так и не поднялась на вершину. Он любил наблюдать за ней, любил, сжав ладонями ее лицо, следить за тем, как искажались в оргазме черты. Во всех их занятиях любовью это был единственный предсказуемый момент. Однако сейчас Сара предпочла не услышать его призывов, ее внимание, расколовшись, металось от одного полюса к другому.

Заставив все ее тело вздрогнуть, Энтони схватил Сару за волосы и потянул с силой, принуждая расстаться с Рэнди.

– Брось, Рэнди, – сказал он. – Лучше трахни ее. Пусть кончит. Она великолепна, когда кончает, правда, Сара?

– Не знаю – как я могу это знать? – ответила Сара, переворачиваясь на спину.

Теперь Рэнди был сверху. Он был внутри нее, задавая взглядом вопрос, на который Сара пыталась ответить.

«Не волнуйся, это всего лишь игра. Игра по правилам», – старалась она объяснить ему глазами.

И тем не менее ей самой нелегко было определить, игра ли это на самом деле – в отдельные моменты происходившее представлялось слишком серьезным. Когда тело ее трепетало, а шея выгибалась дугой, Сара и сама не знала, чей это оргазм. Вполне возможно, что его испытывал и Энтони тоже. Вполне возможно, что ради него она и сдалась, ради Энтони, лежавшего рядом с ней и Рэнди и наблюдавшего за ними, дергавшего веревочки. Интересно, подумала Сара, а что было бы, если бы сейчас она находилась с Рэнди наедине? Никто не знает. Отчасти в этом-то и заключалась игра – в неизвестности, которую оба они, Сара и Энтони, накопили меж собой. Накопили с тем, чтобы каждый потом делал свои ставки. Но когда ставки эти начали расти, никто не решился воспользоваться своим преимуществом.

Так они лежали втроем бесформенной грудой тел, не успев перевести дыхание, шесть ног, шесть рук, касающихся друг друга. На самом верху покоилась левая нога Сары; она видела петлю, поползшую от колена до кончика большого пальца. У Энтони и Рэнди глаза были закрыты, и Сара знала, что если закроет свои, то тут же провалится в сон. А что, не так уж это было бы и плохо – наверное, час уже поздний. Сара опять отдалась убаюкивающему ритму волн, на этот раз уже в темноте – веки ее смежились.

Наверное, так начался ее сон – звуком открывающейся, а затем закрывающейся входной двери. Но ведь она еще не заснула. И откуда это странное чувство – будто в комнате раздается еще чье-то дыхание – как если бы воздух раздался в стороны, чтобы вместить в себя кого-то? Глаза Сары раскрылись, она повернула голову к двери спальни и увидела стоявшую на пороге Белинду.

– О Боже! Отвалите! Дайте же мне подняться! Белинда, подожди! – закричала Сара, потому что к тому моменту, когда ей удалось высвободиться из переплетения рук и ног, Белинды в комнате уже не было.

Схватив халат, Сара бросилась к двери, на ходу просовывая руки в рукава. На ступеньках крыльца она чуть было не упала – сказывалось отсутствие привычки бегать в нейлоновых чулках без какой бы то ни было обуви.

Белинда открывала дверцу своей машины, но, увидев Сару, замерла без движения.

– Прошу тебя, Белинда, не уходи так.

– Ты зря оставила входную дверь открытой. Войти мог кто угодно.

Саре было трудно понять, блестят ли в глазах Белинды слезы, или это всего лишь отсвет уличных фонарей. Она вновь покрасила волосы – теперь они стали пепельно-светлыми.

– Но ведь вошел не кто угодно, – ответила Сара. – Вошла ты. Я вовсе не собиралась оставлять дверь открытой, но… Слушай, не знаю даже, что сказать. У меня такое чувство, что уже случилось многое такое, о чем нам не хотелось говорить, и вот одной вещью теперь стало больше. Я и сама не понимаю, как я вляпалась в эту историю с Энтони. Это… Ничего подобного раньше у меня не было, да и с тобой мы никогда о таком не говорили…

Внезапно Сара почувствовала себя беззащитной и глупенькой – стоя на улице в халате, наброшенном прямо на черное, трахай-не-снимая, белье.

– А причиной нашей той ночи тоже был Энтони? – спросила Белинда.

Сара знала, что они обе поймут друг друга, употребляя эти два слова: «та ночь» – любые другие определения были от сути еще дальше, чем та дистанция, которая разделяла теперь ее и Белинду.

– Не знаю, – честно ответила Сара. – Иногда мне кажется, что после нашей с ним встречи он причина всему.

Белинда приблизилась к ней на шаг, обняла Сару, прижала к себе. Они простояли так, наверное, несколько минут, вдыхая запах плотской, физической любви – единственное в тот момент напоминание о двух мужчинах, которых Белинда не знала, а Сара могла знать, но могла и не знать – в зависимости от того, насколько честной она была сама с собой. Затем Белинда отклонилась назад, настолько, чтобы окинуть Сару взглядом. Тела их еще касались друг друга, но между лицами струился прохладный ночной ветерок. Губы их находились так близко, что Сара ощущала исходивший от Белинды мятный запах жевательной резинки. Разделявшая их узкая пропасть на этот раз полностью принадлежала Белинде; как мало нужно, чтобы преодолеть ее, – и очень может быть, что для этого потребуется все.

Сделав торопливый вдох, Белинда первая отвернула свое лицо.

– Спокойной ночи, – негромко произнесла она. Сара не пыталась остановить ее, когда подруга направилась к машине.

Уже у самой двери в дом Сара заметила, что проделала обратный путь, прижимая кончики пальцев к губам. Как будто ее только что поцеловали и сейчас она пытается осознать это. Или сделать вид, что так оно и было.

18

Сара

Все чаще Сара задавала себе один и тот же вопрос: по-видимому, в Калифорнии и в самом деле безраздельно правит непостоянство? Изначальная переменчивость, подобная разбегающимся шарикам ртути или крошечным парашютикам одуванчиков, которые поднимает и кружит в воздухе малейшее дуновение ветра. Не то чтобы такого нет в других местах, но, похоже, эта неустойчивость свойственна Калифорнии в первую очередь. Вполне вероятно, что тут решающую роль сыграла калифорнийская погода, размытость границ между временами года: осень – это когда листья желтеют, зима – когда они падают на землю, а весна – когда появляются вновь. Она вспоминала Новую Англию – там тоже в жизни хватало неожиданностей, но зато там были и вещи стабильные, помогавшие ориентироваться. Взять хотя бы двойные рамы – к зиме их вставляют, а с приходом тепла убирают. Или первый снег: его может не быть на Рождество, но он все равно обязательно выпадет, и детишки будут плющить носы о холодное оконное стекло, глядя на порхающие первые снежинки. Может, в таких мечтах, с отчетливой сменой времен года, и отношения между людьми тоже более ясные и определенные, а связывающие их нити прочнее, долговечнее.

Стояла середина октября, и, как весь сентябрь, шли дожди. Зима в Калифорнии приходит тогда, когда ей заблагорассудится, не оглядываясь на календарь, а затем, верная всеобщему непостоянству, тут же уходит.

В последнюю неделю съемок «Опасностей любви» безоблачное небо было затянуто удушливой дымкой, солнце затопило улицы Лос-Анджелеса густой, вязкой жарой. Цинику могла бы прийти в голову мысль наделать фотоснимков города и разослать их по всей стране в виде почтовых открыток с предупреждением: «Подумайте дважды, прежде чем приезжать».

Собственно говоря, погода вела себя подобно человеку, размышляла Сара, плавясь под солнцем в ожидании смены костюмов для следующей сцены. А уж Рэнди вел себя явно как мужчина, и это было абсолютно естественным. Он привлекал к себе открытостью, отсутствием всякой игры. Пользуясь терминологией «Новой Эры», можно было сказать, что до этого дня в нем преобладало мягкое, женское начало. Теперь же он держал себя так, будто прошел краткий курс мужественности – недельный семинар на тему «Мужчина – это подобие Божие». На память Саре пришла песенка из «Моей прекрасной леди», где Хиггинс сокрушается: «И почему бы даме не стать похожей больше на мужчину?» Но на кой черт ей это нужно? Чтобы оказаться в полной власти своего отростка? Праздно стоять, наблюдая за его реакцией на каждую юбку, которую любопытство привело слишком близко к границам его владений?

Нельзя сказать, что Рэнди превратился вдруг в неподкупного часового с каменным взглядом, нет, но его отношение к ней изменилось радикально. Сейчас он вел себя так, будто они никогда не касались друг друга, будто их тела не составляли единое целое, не делились самым сокровенным. У людей, испытавших физическую близость, когда они смотрят друг на друга, во взгляде появляется нечто особенное. Окружающим этого не заметить. Связующая нить либо существует, либо пространство между этими двумя заполнено пустотой. Середины быть не может: либо один полюс, либо другой.

Рэнди продолжал избегать глаз Сары. Уловив мимолетное движение его зрачков, Сара почему-то вспомнила о пластыре, который мать собиралась снять с порезанного пальца дочери.

– Я сделаю это очень быстро, так что ты не почувствуешь никакой боли, – сказала мать, но это была ложь.

Детское воспоминание и сейчас обожгло ее как огнем. Боль – всегда боль.

В течение нескольких дней Саре пришлось избегать Ганнибала – из-за своего нездоровья. Теперь она понимала, что должны были испытывать индейские женщины, которым раз в месяц запрещалось входить в вигвам, где хранился тотем племени. Но даже когда Ганнибал отдыхал на своем матрасе в фургоне, ее, в свою очередь, избегал Рэнди. Когда вынужденная ссылка закончилась и можно было без опаски возобновить контакт с Ганнибалом, Сара решила попытаться пробить брешь в мучившем ее равнодушии Рэнди.

Съемки велись на Мелроуз-авеню. Вокруг стояла огромная толпа зевак, каждый прохожий считал своим долгом остановиться и посмотреть, что происходит. Рэнди и Ганнибал сидели под навесом витрины магазина, наблюдая за проходящими мимо машинами.

– Ты не против, если я побуду рядом с вами? – обратилась Сара к Рэнди.

– Отчего же. – Он скосил на нее взгляд и вновь вернулся к созерцанию уличного движения.

Сара взяла в руну ладонь орангутана, и тот приподнял в улыбке верхнюю губу. По крайней мере, хоть ОН был рад ее видеть.

– Рэнди, нам необходимо поговорить, – после некоторого молчания произнесла Сара.

– Есть о чем?

– Да, и я думаю, что немало. Поэтому-то ты и сторонишься меня. Послушай, я ведь и представления не имела, что должно было произойти той ночью. С Энтони вечно так – не знаешь, чего от него ждать. Мне всегда трудно сказать ему «нет» – иногда он просто заставляет меня забыть о том, что в языке есть это слово. Но ты-то сам на все согласился. А теперь ведешь себя так, будто я чем-то обидела тебя, вынудила к чему-то. Мне кажется, это несправедливо.

– Нет, это не так, то есть я имею в виду, что ты меня ни к чему не вынуждала.

Он взял Ганнибала за другую ладонь, и Саре показалось, что оба они используют орангутана в качестве посредника. Вся беседа протекала через него – будучи не в состоянии выйти на непосредственный контакт, они усадили меж собой обезьяну. А Ганнибал поворачивал голову от Сары к Рэнди, будто переживал за исход теннисного матча.

– У меня такое ощущение, что я куда-то погружаюсь, не пойму только куда, – сказал Рэнди. – Со мной раньше такого не было. Я вряд ли и думал о подобном. Я самый нормальный человек, честное слово, и вдруг потерял над собой всякий контроль.

– Энтони умеет выбрасывать всякий контроль в форточку.

Рэнди посмотрел на Сару, и впервые с той ночи завеса, разделявшая их, пала – по обе стороны от Ганнибала сидели двое чуть смущенных людей. И обоим Ганнибал представлялся мостом – над их потревоженными душами.

– Рэнди, – вновь заговорила Сара, – Белинда – моя лучшая подруга, а я никогда не рассказывала ей о том, чем мы занимались с Энтони. Ни слова – но теперь кое-что она видела собственными глазами. Другими словами, той ночью ты вступил в очень своеобразный клуб. До тебя в нем было только двое членов.

– Ты хочешь сказать, что я исключение? – Глаза Рэнди сузились.

– Ну, когда-то давно был еще один человек. Но это совсем другое дело…

– Мужчина?

– Нет, женщина. Даже, скорее, девушка. По возрасту она только-только вышла из подростка, что же касается ее чувств, то навряд ли. В любом случае, это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты понял одно: ты стал частью чего-то такого, о чем я не могу рассказать даже своей лучшей подруге. Теперь мы не имеем права стать посторонними друг другу – мы не посторонние. Есть вещи, которые связывают людей воедино, и я боюсь, что та ночь из их числа.

– Меня она напугала, – мягко произнес Рэнди. – Добираясь домой, я так и не мог понять, кто это был в моей шкуре. Впечатление такое, что на несколько часов я превратился в совершенно иного человека. Звучит, конечно, дико, но я был будто околдован.

– Ничуть не дико. С Энтони все возможно. Минуту-другую Рэнди в молчании смотрел на Сару, а затем спросил:

– Он вселяет в тебя страх?

– Да, – ответила она.

– Тогда почему же ты с ним?

– Потому что я больна им. И еще потому, что я верю: с этим можно справиться.


Окончание съемок было решено отметить в маленьком ресторанчике в Голливуде. Поскольку заведение сняли на всю ночь, в число гостей включили и Ганнибала. Однако орангутан был занят исключительно поеданием деликатесов; видимо, у него не было настроения веселить собравшихся своими проделками. Сара пришла в одиночестве. По целому ряду причин она не стала ничего говорить Энтони.

Взбодрив себя двумя бокалами вина – это было больше того, что она обычно себе позволяла, – Сара выжидала момента, когда Рэнди закончит разговор с одним из приглашенных, и, как только собеседник его отошел, она тут же заняла его место.

– Ну так что, – заговорила она, – обменяемся телефонными номерами, пообещаем звонить друг другу, чтобы никогда не сдержать обещания, или обменяемся номерами и в самом деле будем поддерживать связь, или же пожмем руки, вежливо попрощаемся и разойдемся в разные стороны, даже не оглянувшись?

– Господи, как тебе удалось произнести все это, не переводя дыхания? – Улыбку Рэнди она увидела как бы сквозь туман – похоже, ей и одного бокала вина было более чем достаточно.

– Запросто – спиртное увеличивает мой объем легких.

– Сара, – голос Рэнди стал серьезным, – я думаю, не стоит нам искать встреч. Я по-прежнему ощущаю неловкость по поводу того, что было. Просто не знаю, как мне о тебе думать, – не знаю, была ли ты вообще в моей жизни.

– Подожди, разве тебе обязательно как-то думать о человеке, чтобы впустить его в свою жизнь? Это походит на то, как если бы ты брал с прилавка супермаркета только ту банку, на которой есть ярлык с ценой.

– Ты поняла, что я хотел сказать?

– Думаю, поняла, – с неохотой признала Сара. – Значит, вот оно, да? Прощальный ужин? А увидев фамилии на афише, мы оба подумаем: «Ага, где-то я это имя уже слышал».

Даже после всего выпитого Сара была уверена в том, что в это мгновение Рэнди почувствовал к ней жалость, а ей хотелось вовсе не этого. Она заговорила вновь, но он прервал ее.

– Сара, не стоит все усложнять. Не делай этого хотя бы ради самой себя.

– В общем-то я старалась ради тебя, но выстрел оказался мимо цели, – негромко произнесла она, признавая поражение, уходя в себя. Часы уже пробили полночь, и пора бежать с бала – пока ее «вольво» не превратился в тыкву. Или она сама.


Киты, обитающие в безбрежном океане, посылают в воду сигналы, за многие мили призывая друг друга. В поисках общества себе подобных кит издает низкий, резонирующий звук, прося собрата ответить, подойти ближе, составить компанию.

На протяжении нескольких часов ту часть своего внутреннего мира, где царило одиночество, где жила лишь она и Энтони, Сара делила вместе с Рэнди. В течение этих часов он сроднился с нею, захваченный врасплох, как раньше она сама, загадочной силой, исходящей от Энтони.

Сара могла себе представить, как в каком-то будущем она шлет сигнал – одну-единственную ноту, на которую, подобно камертону, настроена ее душа. Звук понесется через бесконечное пространство, призывая кого-нибудь, призывая Рэнди, поскольку он и был уже однажды этим «кем-то». Но так же ясно Сара представляла себе, что ответом на ее призыв будет лишь молчание. Пространство сохранит полное безмолвие.

Она гнала машину на запад, в сторону дома, внимательно глядя на спидометр, на встречные машины, на каждый дорожный знак. Выпитое вино молоточками стучало в ее висках, сидя за рулем, Сара сама себе не доверяла. Она переживала один из тех моментов, в которые жизнь укладывается в простейшую схему – «все-это-разумеется-само-собой». С мгновенной, неожиданной четкостью она увидела неразрывную связь всего сущего в этом мире. Киты, приматы, люди – это их голоса разносятся над землей, надеясь быть услышанными, надеясь на ответ. И временами ответ приходит, однако чаще всего – нет.

Последнее слово всегда остается за тем, кто промолчал. На бульваре Сансет Сара остановила машину на желтый сигнал светофора и терпеливо дожидалась, пока красный сменится зеленым. Напротив нее на автобусной остановке сидела женщина, по-видимому бездомная, рядом с ней тележка из супермаркета. В джипе позади Сары четверо подростков орали что-то в окно пассажирам «хонды». Подпирая спиной стену кинотеатра, на расстроенной гитаре бренчал мужчина, изо всех сил пытаясь извлечь из струн мелодию Эрика Клаптона (вряд ли сам Клаптон узнал бы свою вещь – она больше напоминала погребальное песнопение). Люди на улицах, люди в ночи – каждый ждет, за кем же останется последнее слово. И каждый знает – не за ним.


Предварительное слушание было назначено на утро понедельника, всего через три дня после того, как Сара закончила свою работу на съемках, и эти три дня она безраздельно отдала заботам о Белинде.

Марк предпринял две попытки подготовить Сару к тому, что сам он называл «одним из наиболее интересных судебных процессов».

– Это мнение юриста? – поинтересовалась Сара.

– Это просто логика. Что представляет собой этот парень? Лидер религиозной группировки. Значит, Белинда будет выступать в качестве свидетеля – и только в этом качестве ей позволят единственный раз появиться в зале суда. Я хочу, чтобы ты это знала.

До этого момента Сара хранила относительное спокойствие, но слово «свидетель» привело ее в ярость.

– Свидетеля? Да она же жертва, – напомнила Сара брату. – Что, черт побери, у нас за правосудие, если жертву изнасилования называют свидетелем? Она не видела преступление – она ПОСТРАДАЛА от него.

– С юридической точки зрения против Филлипа выступает штат Калифорния. Если позже Белинда захочет возбудить гражданское дело, то тогда против него выступит она лично. Но в настоящий момент это дело штата.

– Какая мерзость, – ответила Сара. – Ничего странного в том, что у нас вся страна какая-то трахнутая. Надеюсь, мне никогда не придется сидеть в жюри присяжных.

– Думаю, тебе не стоит об этом беспокоиться, – заметил Марк.

Ни Сара, ни Белинда не получали больше телефонных звонков с угрозами, которые так трепали нервы обеим. Почта тоже приносила лишь обычные счета, торговые каталоги и, время от времени, номера «Автоклуба», хотя на них никто не подписывался.

Заместителем окружного прокурора, в чьем ведении находилось дело Филлипа, была женщина лет сорока, которая, как сказал Марк, провела на своем веку немало процессов по изнасилованиям.

– Вам повезло, – добавил он. – Попадись вам кто-нибудь с меньшим опытом… Не то чтобы это стало катастрофой, но меня бы это обеспокоило. У Айрис Хэнсли крепкая хватка.

Белинду не беспокоило ничего, и это, казалось бы, должно было обеспокоить Сару, но она так переживала из-за предстоящих событий, что мысленно уже претерпела все грядущие бури, и теперь перед ее взором расстилались спокойные воды, по которым без труда можно будет добраться до заветной гавани – вердикта присяжных «виновен».

Сара сказала Белинде, что заедет за ней в понедельник, в половине девятого утра. Она вошла в ее дом минут на десять раньше и застала Белинду перед зеркалом – та снимала только что наложенную косметику.

– Мне нужно выглядеть консервативной, – объяснила Белинда, втирая вазелин в веки, обведенные полукружьями черной туши. – Не знаю даже, о чем я думала, намазываясь. Чуть-чуть губной помады еще куда ни шло. Но только не красной. – Она набрала полную грудь воздуха и с шумом выдохнула. – Для меня это довольно трудная штука – выглядеть консервативной.

– Не думаю, чтобы это для кого-нибудь было просто, – заметила Сара, опускаясь на кушетку в ожидании завершения манипуляций. – Даже для консерваторов. Поэтому-то они вечно смотрятся такими натянутыми. Ты в состоянии представить себе стресс, вызванный необходимостью подобрать себе гардероб, который одобрила бы Пэт Бьюкенен? Неизвестно даже, куда отправляться за покупками.

Через несколько минут Белинда вышла из ванной – прямые волосы мягко обрамляли ее лицо, никакого геля, никаких локонов, простая мальчишеская прическа, придающая всему ее облику детскую невинность. Ни следа косметики, за исключением бледно-розовой помады на губах. Одета Белинда была в строгий темно-сливового цвета костюм, приобретенный в магазине Энн Тэйлор с одной только целью: соответствующим образом выглядеть в суде.

– Сара, – Белинда опустила в сумочку бумажник, – а где это говорится «Мне отмщение, и Аз воздам»? В Ветхом или в Новом Завете?

– Не знаю. Наверное, в Ветхом. По-моему, в Новом Господь уже настроен куда добрее. А зачем это тебе?

Порывшись в царящем на столе беспорядке, Белинда подала Саре сложенный листок розовой бумаги. Аккуратно, в самом центре его была напечатана на машинке библейская цитата. И ни слова больше. Без подписи.

– Где ты его нашла? – Сара поднесла листок к носу, чтобы узнать, не сохранил ли он аромата духов.

– На входной двери, сегодня утром. Наверное, кто-то оставил его там еще ночью. – Белинда непрерывно водила пальцами по волосам – то ли нервничая, то ли от непривычки к своей новой, «судебной» прическе.

– Нам пора, – сказала Сара, роняя розовый листок на низенький кофейный столик.

Дороги, ведущие к центру города, оказались вовсе не так забиты машинами, как предполагала Сара, но тем не менее она подумала, что вряд ли многие смогут выдерживать такой изматывающий темп движения в этот утренний час пять дней в неделю. Где-то уже ближе к Санта-Монике Белинда повернула к Саре голову:

– Так ты, значит, не помнишь, откуда эта цитата?

– Да какая тебе разница? Это угроза – и мне плевать, откуда она исходит.

– Просто Филлип очень любит ссылаться на Библию. Я все время чувствовала себя какой-то невеждой, как будто и в самом деле я должна знать, откуда что берется. – Она нервно играла замком сумочки.

– Мои, Белинда, знания Библии сводятся к следующему: герои Ветхого Завета представляют собой стадо послушных овец, а пастухи спорят меж собой о праве командовать этим стадом. Конечно, это не касается царей – они обходились без домашних животных. А потом, в Новом Завете, все они уже превратились в ослов и стали размахивать пальмовыми листьями. Я так до конца и не поняла – почему пальмовыми.

Белинда рассмеялась, и Сара с удивлением подумала, сколько времени прошло с тех пор, когда она в последний раз слышала ее смех.

– Не очень-то твой анализ помог мне, Сара, – хихикнув, заметила Белинда.

– Знаю. Вместо Библии я изучала восьмицилиндровые двигатели.

Впереди показалось здание окружного суда, одна из достопримечательностей Лос-Анджелеса, которой Сара любовалась, но куда еще никогда не заходила. Ведь в конце концов, вовсе не в этом месте сбываются людские мечты.

– Белинда, – обратилась Сара к подруге, – Марк предупредил, что здесь может быть полно представителей прессы. Дело вышло уж больно громким. Просто я хочу, чтобы ты не удивлялась.

– Нечто в этом роде я и предполагала, – устало откликнулась Белинда. – Правда, я старалась не думать об этом.

Заплатив служителю на автостоянке двенадцать долларов, они прошли через оборудованный металлодетекторами главный вход в здание, не привлекши к себе ничьего внимания. Может быть, Марк переоценил ситуацию, подумала Сара. Она не замечала вокруг никого, хотя бы отдаленно напоминавшего репортера, не видела ни одной фото– или видеокамеры.

Подруги вошли в лифт, и Сара нажала на кнопку девятого этажа.


Когда двери лифта на девятом этаже раскрылись, Сара с Белиндой очутились в аду. Коридор до отказа был забит журналистами, в глаза била подсветка телекамер, стоял неумолчный шум голосов. Белинда вцепилась в руку Сары – неожиданно, как маленькая девочка, испугавшаяся гомона и суеты на детской площадке. Свет ослеплял, и Сара с трудом различила в этом хаосе пробирающуюся к ним через толпу блондинку. Вот она, Айрис Хэнсли, подумала Сара, и в этот момент блондинка позвала:

– Белинда, сюда!

Пальцы, сжимавшие руку Сары, разжались, и толпа поглотила Белинду.

По левую сторону от Сары нарастал мощный гул, заглушая даже сыпавшиеся вопросы журналистов. Из этого слаженного хора до Сары доносились лишь отдельные слова, что-то вроде «Иуда», «вероотступница», «распявшая Христа». Сара повернула голову и за спинами репортеров и телевизионщиков увидела группу людей, главным образом женщин, указывавших на нее пальцами. Часть кликуш смотрела в направлении, где скрылась Белинда. В паузах между выкриками они воздевали очи к небу (или к потолку, как сказал бы предатель интересов веры). Сначала Сара заметила лишь одну ладонь, но тут же до нее дошло, что нарисованные темно-красными чернилами небольшие кресты были на ладонях у каждого. Сара с трудом пробиралась между обступавшими ее людьми, пытаясь догнать Белинду, остановившуюся у дверей зала суда. До нее донесся высокий голос Айрис Хэнсли:

– Убирайтесь с дороги прочь!

В локоть Сары откуда-то сзади вцепилась чья-то рука. Она повернула голову и увидела перед собой горящие женские глаза, чья обладательница злобно прошипела:

– Те, в ком жива еще вера, разорвут вас на части за ваше предательство.

– Пошла вон!

Сара вырвала локоть. На рукаве ее белой блузки алела кровь – пятном в виде креста. Оказывается, кресты на ладонях не были нарисованы, как ей показалось, – нет, они были вырезаны. На мгновение Саре стало жалко женщину, всех их, одурманенных Филлипом до такой степени, что они готовы были резать свою плоть ради него.

– Да что с вами случилось? Он же насильник.

– Он – спаситель! – выкрикнула женщина в ответ. Сара продолжила свой путь, от мимолетной жалости не осталось и следа. Наконец-то ей удалось добраться до тяжелых деревянных створок двери. Она потянула их на себя и очутилась в зале, испытав в первую секунду облегчение и тут же с размаху споткнувшись об один из основных законов природы: спасение – всегда кажущееся, и закрытая за спиной дверь вовсе не означает, что теперь ты в безопасности. Взгляд Сары сразу же приковала к себе фигура Филлипа – прямая, полная благородной сдержанности. Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть на вошедшего. При виде Сары по губам его скользнула улыбка, заставившая ее вздрогнуть. Белинда сидела за спиной Айрис Хэнсли, рядом она заняла место для Сары, но не успела та направиться к подруге, как сидевшие в зале поднялись, чтобы засвидетельствовать свое уважение к ступившему на кафедру судье. Им оказалась высокая, удивительно стройная негритянка, и Саре показалось обнадеживающим то, что председательствовать в суде будет эта женщина. На нее, подумала Сара, чары Филлипа вряд ли окажут какое-либо действие.

Пробормотав минимум извинений, Сара пробралась-таки на свое место и, усевшись, тут же услышала шепот Белинды:

– Два последних ряда полностью заняты паствой Филлипа.

– Тогда понятно, отчего мне так жжет спину, – шепнула в ответ Сара.

Зная, что совершает ошибку, Сара все же вновь посмотрела в ту сторону, где сидел Филлип. Он притягивал ее как магнитом – удивительная способность превращать пространство, отделяющее его от другого человека, в наэлектризованное поле. Хотя он даже головы не повернул в ее сторону, Сара чувствовала на себе его взгляд. Филлип же в этот момент склонился к своему адвокату – безукоризненно одетому мужчине с ранней сединой в волосах – только сейчас Сара смогла переключить внимание на что-то другое. Краем сознания она уловила, как объявили дело Белинды – штат Калифорния против Филлипа. Даже в суде не была произнесена его фамилия, значит, скорее всего, он вполне легально сменил имя.

Белинда держалась со стоической выдержкой, уставившись взглядом в пустоту перед собой; Сара попыталась понять, что сейчас происходит в голове подруги. Ей казалось, что Белинда не воспринимает сути происходящего. Штат Калифорния против Филлипа – как, весь штат? В сравнении с этим любой почувствует себя ничтожеством – мизинцем на ступне гиганта. «Свидетель» должен в этом зале оказать помощь целому штату. «Свидетель» – маленькая белокурая девочка, нарядившаяся по какой-то прихоти в одежду взрослых, что совершенно ей не к лицу, – сидит в ожидании момента, когда ей предложат положить руку на Библию и сказать правду о том, как Филлип вломился в нее, оставив там, внутри, свое семя. О, безусловно, это божественное семя, поэтому она не должна возмущаться и протестовать. Но как тогда быть с божественным куланом, проехавшим по ее лицу?

Сара была убеждена в том, что Белинда уже рассмотрела Филлипа, видимо, в то время, пока сама она продиралась сквозь толпу журналистов и фанатиков с резаными ладонями. Иначе она не сидела бы сейчас так невозмутимо, даже не пытаясь повернуть голову в его сторону. Когда прозвучало ее имя и Белинда поднялась, чтобы пройти на место свидетеля, она еще более выпрямилась, как бы готовясь дать отпор находящемуся перед нею врагу.

Первым был окружной прокурор; вопрос, который он задал, оказался широким и необъятным, как футбольное поле.

– Расскажите нам 6 том, что произошло в известную ночь.

Белинда изложила события в хронологическом порядке. Сара узнавала о случившемся по частям, по крошечным порциям в течение нескольких недель – это было похоже на осколки снаряда. Теперь же Белинда упорядочила все детали, разложила их по полочкам, и – что впечатляло еще больше – умудрялась держать свои эмоции под контролем. Местами они прорывались наружу, но не искажали, а лишь дополняли общую картину. Впервые за все время Сара подумала о том, что Белинда в состоянии справиться сама – с гнетущей атмосферой суда, с попытками дискредитировать ее. Из бесед с Марком Сара знала, что предварительное слушание – это всего лишь предварительное, не более, ничего серьезного здесь ждать не приходится, так, просто нервотрепка. По всему видно, что адвокат Филлипа вовсе не собирается пускать в ход всю свою тяжелую артиллерию. Но для Белинды это возможность объявить свою позицию, изложить факты – и не вразнобой. Генеральная репетиция. Пока Белинда со своей ролью справляется.

Айрис Хэнсли не требовала от нее дополнительных деталей, она выслушала рассказ Белинды с видимым удовлетворением – все прозвучало вполне убедительно. Затем со своего места поднялся адвокат Филлипа. До этого Сара его так и не рассмотрела – всего лишь мимолетный взгляд. Теперь же, внимательно разглядывая стоящего у барьера мужчину, она ощутила вдруг в желудке неприятную пустоту. Адвокат был красив той мужественной красотой, что часто встречается на лицах завсегдатаев Лас-Вегаса. Как раз в духе Белинды, с ужасом подумала Сара. Заметь они его в ресторане, Белинда наверняка нашла бы повод пройти мимо его столика. А на шее у него, решила Сара, золотая цепочка – просто ее не видно под тканью пятисотдолларовой рубашки от Бижана. Она перевела взгляд на пальцы адвоката, туда, где поблескивало массивное золотое кольцо с крупным темным камнем. Кольцо находилось там, где полагается быть обручальному, но на обручальное оно не походило. Это было неглупо – пускай их сами догадываются. Похоже, сделала вывод Сара, этим приемом он многих уложил в свою постель.

– Мисс Пэрри, – проговорил адвокат, делая движение в сторону Белинды.

До нее донесся запах его одеколона. Мужчины, подобные ему, без одеколона не обходятся. Для них это лучший способ заявить о своей чувственности, подумала Сара. Адвокат на некоторое время застыл перед Белиндой, утверждая в ее сознании свой образ, заставляя запомнить запах одеколона. Вот дерьмо, мелькнула у Сары мысль, а ведь этот тип опасен.

– Изнасилование, – между тем продолжал адвокат, – это ужасное, бесчеловечное преступление, не так ли? Мы все это хорошо знаем. – Голос звучал приглушенно-ласково, как в спальне.

– Да, – с кивком головы едва слышно согласилась Белинда.

– В данном случае я, видимо, чего-то недопонимаю. Может, вы согласитесь помочь мне, вспомнив некоторые детали?

Белинда вновь кивнула; Саре захотелось крикнуть: «Остановись! Он морочит тебе голову!» Но такие, как он, уже долгие годы морочили Белинде голову. А в клинике еще не создали специализированного центра помощи влюбчивым идиоткам.

– Так вот, правда ли то, что накануне известной ночи вы провели какое-то время в обществе моего клиента – в приватной обстановке, несколько часов, в течение которых вы вели с ним доверительную беседу, просили его помощи и наставлений? Правда ли то, что вы делились с ним своими самыми сокровенными мыслями – теми, что до этого не делились ни с кем?

– Да, – ответила Белинда.

– В таком случае было бы, по-видимому, справедливым охарактеризовать ваши отношения с моим клиентом как очень близкие, дружеские, не так ли?

– Да.

– А затем вы пригласили его к себе домой на ужин, верно? – Голосом своим адвокат владел в совершенстве. Даже Сара ощутила на себе его гипнотическую силу.

– Да, но при этом присутствовали и другие. Тогда мы не были наедине, – уточнила Белинда. По контрасту с его голосом ее звучал растерянно-тихо.

– Я понимаю это, мисс Пэрри. Я также стремлюсь понять историю ваших взаимоотношений. Как я уже заметил, кое-что приводит меня в недоумение. Теперь, в известную ночь вы вновь пригласили моего клиента к себе домой, так?

– Нет. То есть да, но это была его идея. Он позвонил мне и попросил разрешения прийти.

– Я понимаю. И все же вы сказали «да».

– Я… да, я сказала, что он может прийти.

– Отлично. А затем вы постарались принарядиться, зажгли свечи, словом, создали в доме атмосферу праздника, я не ошибаюсь?

– Да, – ответила Белинда, опуская глаза. Господи, подумала Сара, у нее же вид воплощенной вины.

– Благодарю вас, мисс Пэрри. Вы сняли некоторые мои вопросы. У меня все.

Белинда выглядела сбитой с толку; в широко раскрытых ее глазах Сара видела вопрос. Полная обескураженность – но Сара не могла винить ее за это. Такой противник Белинде был не по силам – как, собственно, и все мужчины его типа. И все-таки именно они и привлекали Белинду больше всего. В другой ситуации она сама подошла бы к такому.

Судья объявила пятнадцатиминутный перерыв, и Сара, взяв Белинду под руку, вывела ее из зала. В коридоре по-прежнему толпились люди; перед глазами подруг покачивались вырезанные на ладонях кресты, Сара заметила врача из клиники, который осматривал Белинду, увидела его и сама Белинда.

– А он здесь зачем?

– Видимо, тоже вызван в качестве свидетеля, – ответила Сара. – Нам нужно ехать домой, Белинда, тебе все равно не разрешат слушать чужие показания.

Она разговаривала с подругой, как с маленьким ребенком, – она и сама понимала это, – но ведь Белинда выглядела такой потерянной, такой беззащитной. За руку Сара повела ее к лифтам.

Когда они подошли к автостоянке, залитой раскаленным воздухом центра, Белинда едва слышно спросила:

– Ну, что ты думаешь об этом?

Сара сделала глубокий вдох, пытаясь выиграть время, подобрать нужные слова.

– Я думаю, что тебе следует быть очень осторожной. У Филлипа отличный адвокат. Не дурак, красив и… Я думаю, Белинда, что тебе стоит завязать глаза и вообще не смотреть на него.

Дипломат из меня, конечно, никакой, подумала Сара. Она задыхалась от злости – не на Белинду, на непостижимый случай, который в безбрежной Вселенной свел все эти характеры вместе.

– Слушай меня, это очень серьезно. Его задача – завалить тебя. И сделать это он в состоянии. У тебя же есть опыт общения с ему подобными – они же трахали тебя, как хотели. Помни об этом, хорошо?

Пытаясь найти нужную им автостраду, они заблудились; Сара совершенно не ориентировалась в центре. Белинда была абсолютно спокойна, она смотрела сквозь ветровое стекло на невообразимую путаницу улиц с односторонним движением.

– Все будет хорошо, – проговорила она.

Саре жутко, до отчаяния хотелось ей верить. Было в тоне голоса Белинды нечто такое, что вызывало вопросы, требовало разъяснения. Но какие это должны быть вопросы, Сара и сама не знала. Наконец она заметила указатель на Санта-Монику.

– Слава Богу, – сказала она, – нашли-таки. Теперь мы уже не заблудимся. Вот она, дорога домой – прочь из этого гиблого места, туда, где воздух почище.

В дорожном знаке ей хотелось видеть знамение, ведь попался он ей на глаза в тот самый миг, когда Белинда сказала, что все будет хорошо. И все же Сара отлично знала, какая опасная и ненадежная штука эти знамения. Люди всегда думают, что им явилось знамение, в то время как на самом деле перед ними всего лишь зеркальное отражение их собственных желаний.

19

Белинда

С подступавшей к ней время от времени депрессией Белинда боролась самым простым средством – мыла волосы. Бог знает по каким причинам процесс намыливания головы отгонял прочь скопившиеся над нею мрачные тучи. Если хандра все же не проходила, Белинда приступала к окраске волос – вот почему цвет их на протяжении года менялся столь часто. Депрессия для Белинды была постоянной угрозой, но так плохо ей еще никогда не было. Даже после рождения и потери ребенка (оба акта в мозгу ее были связаны воедино) выпадали дни, когда отчаяние ослабевало, дни, когда она видела, что может находиться на противоположном конце неизбывной печали. А вот в последнее время облегчения не наступало. Подавленное настроение тянулось и тянулось – долгая, грустная дорога, ведущая в царство еще больших страданий.

Спустились сумерки. Это время дня – приближение ночи – стало для Белинды любимым, поскольку она получала возможность опустить шторы и сделать вид, что мира за пределами ее домика не существует. Свечей она больше не зажигала – только лампы. Пламя свечей будило воспоминания – отвратительные, а к тому же Белинда считала, что у язычков огня нет таких прав плясать столь беззаботно. Разве не этим же занимались они в тот злосчастный вечер? Ее насиловали при свечах. Она собиралась вышвырнуть их из дома все – маленьких восковых предателей, пропитанных сладкими благовониями.

Несмотря на то, что волосы она вымыла уже дважды, облака так и не расходились, желудок превратился в ледяной комочек.

Когда во второй половине дня они вернулись из суда, Сара захотела остаться у подруги, но Белинда отказалась от ее общества. В последние дни она в нем почти не нуждалась. Высушив волосы, она принялась листать записную книжку, вычеркивая имена, адреса и телефоны людей, которые для нее исчезли. Таких набралось немало. Некоторые оказались к тому же учениками Филлипа – они дали ей свои номера, когда кому-то пришла в голову мысль организовать еженедельные курсы медитации. Вполне возможно, что идея эта осуществилась. Белинда представила себе, как они сидят где-то и медитируют – о ней, о ее предательстве. Имя и телефон Филлипа она тоже вычеркнула, но в этом было мало толку – и то и другое навсегда отпечаталось в ячейках ее памяти. Вот и сейчас, когда жирная чернильная черта рассекла пополам его номер, цифры продолжили в ее мозгу свой бег, назойливые, как строчка рекламы, – раз услышанная, она начинала жить своей самостоятельной жизнью.

Звонок от Айрис раздался в тот момент, когда Белинда добралась до буквы «У». От Айрис она узнала, что предварительное слушание прошло так, как и предполагалось. Суд назначен через пять недель. Судья (чернокожая женщина) постановила, что Филлип «будет держать ответ».

«Будет держать ответ» – повторила про себя Белинда, глядя, как на телефонной трубке конденсируется влага от ее дыхания.

– Это звучит так невинно, – сказала она.

– Юридический термин, – ответила Айрис. – Как бы там ни было, сегодня ты выглядела великолепно. Все очень убедительно и никаких перегибов. Мне понравилось. Ну хорошо, поговорим через пару дней.

Сейчас день представлялся Белинде полным абсурда – телекамеры, зал суда, ее собственные показания – как будто она была актрисой из какого-нибудь бродвейского театрика. Мир, обустроенный средствами массовой информации, – она загнана в него, как в ловушку.

Белинда достала из морозильника бутылку «Столичной», плеснула из нее в стакан. В морозильнике она держала ее вовсе не потому, что так делают все настоящие ценители, – она просто не хотела, чтобы бутылку увидела Сара. В последнее время Белинда пила слишком много и сама знала об этом. Однако это еще не причина для того, чтобы прекращать пить. Эффект от выпитого она едва ощутила, наверное, само по себе это было неким предупредительным знаком – тело оказывалось слишком бесчувственным для того, чтобы понять, что его отравляют. По крайней мере в дневное время она все же не пьет. А вот ночами становилось хуже. Ночь заставала Белинду в кухне – стоящей у морозильника и льющей слишком большую порцию в слишком большой стакан.

Вчера телефон зазвонил за несколько минут до полуночи, и Белинда сняла трубку, не успев окончательно проснуться. На том конце провода она услышала лишь чье-то дыхание, и все же, вместо того чтобы положить трубку на место, продолжала вслушиваться – лежа в темноте. Она была уверена в том, что это Филлип, но неужели ей так хорошо знаком звук его дыхания? Разве по дыханию можно узнать человека? Или оно подобно отпечаткам пальцев – нет на свете двух одинаковых вдохов или выдохов?

Другими ночами до слуха Белинды доносился снаружи шум чьих-то шагов. Во всяком случае, так ей казалось. Шаги были мягкими, таящими угрозу, едва слышимыми, вряд ли громче, чем удары ее сердца, – как в детском кошмарном сне.

Как-то вечером, направляясь в магазин, Белинда вышла на улицу, и тут же ее ослепил яркий свет фар припаркованной у самых ворот машины. Белинда замерла от ужаса, в мозгу позади глаз разливалась чудовищная боль. Уже после того как она добралась до супермаркета и стала расхаживать вдоль прилавков, ее неотступно преследовало ощущение того, что со стороны за ней кто-то наблюдает. По дороге домой Белинда внимательно посматривала в зеркало заднего вида: все время казалось, что чьи-то фары держатся уж больно близко к ее машине. В тот вечер водка подействовала, только вместо того чтобы охладить разум, она, похоже, устроила в нем настоящий пожар.

Сегодня Белинда включила единственную небольшую лампу, усевшись там, куда лучи света уже не достигали. Пробивавшегося сквозь разрез штор слабого мерцания фонаря над крыльцом было вполне достаточно, чтобы различить, сколько водки еще оставалось в стакане. Во втором за вечер стакане. Вдруг вспомнился сон, увиденный несколько ночей назад. На ней лежит Филлип – не насилующий, нет, движения его неторопливы, нежны. Белинда проснулась оттого, что в горле комом застряло его имя, и ей тут же захотелось вернуться в сон; когда же из этого ничего не вышло, она заплакала – впервые за несколько недель. В снах он посещал ее и раньше, несколько раз, и она не знала, получается ли так само по себе, или же он делает это намеренно. Неужели он настолько всемогущ? Ответа Белинда не находила.

Однажды кто-то из знакомых рассказал Белинде о гадалке, известной точностью своих предсказаний будущего. Она решила было уже пойти к ней, но тут приятельница предупредила:

– А примерно через неделю она начнет являться тебе во сне.

И Белинда тут же отказалась от своего намерения. Мысль о чужаке, вторгающемся в ее сны, ужаснула ее.

Когда Белинда поднялась, чтобы добавить в стакан водки, послышался стук в дверь. Может, Сара… Но тогда за стуком последовал бы ее голос: «Это я» или что-то в этом роде.

– Кто там? – громко спросила Белинда, но получилось у нее «Убирайтесь вон!» Сгорбленная старуха, пьющая за опущенными шторами водку и криками отпугивающая посетителей, – в этом образе было мало утешительного.

– Это Марк.

Спрятав стакан в книжный шкаф, Белинда подошла к двери. Никогда раньше не замечала она, как Марк и Сара похожи друг на друга. Собственно говоря, Сара являла собой смягченную, более женственную копию своего брата – те же высокие, выдающиеся скулы, тот же крупный рот и слегка выпяченная нижняя губа.

– Привет, Марк. Вот так сюрприз! Заходи.

При ходьбе Марк заметно прихрамывал, и шрам на его лице, почти невидимый под висевшим на крыльце фонарем, сразу бросился в глаза, после того как Белинда зажгла еще одну лампу.

– Прошу прощения за неожиданный визит. У меня нет твоего телефона – я просто запомнил, где ты живешь, еще тогда, когда мы заходили к тебе с Сарой. Она и понятия не имеет, что сейчас я у тебя. Мне хотелось кое о чем поговорить с тобой, и я решил, что лучше это сделать без нее.

– Ну и хорошо. Садись. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо, со мной все в порядке.

Марк уселся на кушетку, и Белинда постаралась не думать о том, когда в последний раз в ее доме был мужчина и что он делал в этой самой комнате. Она села рядом с ним, подумав при этом: неужели точно так же она сидела рядом с Филлипом? Вспомнить эту деталь ей никак не удавалось.

– Белинда, то, о чем я хотел с тобой поговорить, может оказаться для тебя сейчас не особенно приятным, если принять еще во внимание предстоящий суд. И все же я советовал бы тебе подумать о возбуждении гражданского иска – вне зависимости от исхода суда.

– Гражданский иск? – Белинда попыталась собраться с мыслями.

– Даже если его признают виновным и он окажется в тюрьме, ты сможешь предъявить ему иск. И это не только твое право, это еще одна возможность законным образом развенчать его авторитет, лишить его власти. Задача заключается в том, чтобы максимально дискредитировать этого человека, не дать никому забыть того, что он совершил и к чему стремился.

– А если его оправдают?

– В таком случае у тебя будет дополнительный повод предъявить ему этот иск. Слушай, Белинда, я готов представлять твои интересы. Заплатишь мне только в том случае, если мы выиграем. Я знаю, тебе вовсе не по нраву затевать все это, и уж тем более я не собираюсь уверять тебя в том, что выиграем мы без особого труда. Такого не будет. Но, по-моему, тебе следует хорошенько подумать над этим.

– Для чего тебе это, Марк? А потом, то, что Сара не просила тебя приходить сюда, это и в самом деле правда?

Слыша собственный голос, Белинда вдруг поняла: верить в то, что хоть кто-то сейчас говорит правду, почти невозможно.

– Идея принадлежит исключительно мне. Я просто считаю, что Филлип опасен, очень опасен. Он полон какой-то темной силы. В вечернем выпуске новостей показывали его мракобесов, толпившихся у двери суда – ведь эти люди ради него резали собственное тело. Что же будет дальше? Новый мессия? Я хотел бы увидеть падение кумира. Я ненавижу подобных ему людей и признаю, что с радостью взял бы на себя ответственность за помощь в его ниспровержении. Видишь ли, в нашей юридической системе не может быть дел со стопроцентной гарантией победы. Он ДОЛЖЕН быть признан виновным, но…

– А если виновной признают меня? – не дала договорить Марку Белинда.

– О чем ты говоришь? Тебя изнасиловали.

– Временами я сама не уверена в тех чувствах, что испытывала к нему. Я не знаю даже, ни почему он мне все еще снится, ни сколько это уже продолжается. Может быть, я все это заслужила. Может быть, это наказание за мои ожидания и фантазии.

Марк придвинулся к Белинде ближе, обхватил ее за плечи. У нее возникло ощущение, что он старается удержать ее руками, не дать ей расколоться – сверху донизу. Надо же, а она и не подозревала, что трещина так заметна.

– Ты же сказала ему «нет», верно? – Их лица разделялись всего несколькими сантиметрами.

– Да, но…

– Но ничего. Ты сказала «нет»; он не остановился, это – изнасилование. Я прекрасно понимаю твои чувства, Белинда, честное слово…

– Нет, не понимаешь. Людям только кажется, что они что-то понимают. На самом деле это не так. Они и близко подойти к этому не в состоянии.

Марк нахмурился, и бровь его поползла к переносице – точно так же, как у Сары, когда ее голову переполняли мысли.

– А что слышно о консультанте из клиники? Ты встречаешься с ней? Уж она-то, наверное, может тебе помочь – для этого ее и держат.

Белинда покачала головой.

– Дело тут заключается в том, что я не хочу ничего объяснять людям, не имеющим к этому прямого отношения, но еще меньше мне хочется быть окруженной теми, кто МОЖЕТ его иметь. – Смолкнув, она задумалась над собственными словами, над тем, что стояло за ними. – Думаю, мне вообще никого не хочется видеть.

Марк убрал руки с ее плеч, поднялся, осторожно перенося тяжесть тела с одной ноги на другую, медленно выдвинул вперед больную.

– Прости меня, Марк, – негромко сказала Белинда.

– Все нормально. Я не собираюсь усложнять твою жизнь. И все же тебе стоит подумать об этом – о гражданском иске, я имею в виду. Не только ради себя. Ведь могут появиться и новые жертвы – если его не остановить, если не показать людям, какой он подонок. – Я знаю. Спасибо тебе – я подумаю. Открывая ему дверь, Белинда собиралась спросить, не заметил ли Марк возле дома чего-нибудь странного – сидящего в машине человека или подозрительную фигуру, слоняющуюся вдоль тротуара. Но она так и не сделала этого – она не испытывала ни малейшей уверенности в своих ощущениях. Она не знала, видела ли на самом деле знаки беды или же сигналы опасности висели в чистом и прозрачном воздухе без всякой опоры. Вполне возможно, что шаги за окном являлись всего лишь отзвуками ее собственных страхов – безликие, безголосые шаги в темноте. А самый жуткий страх внушала мысль, которой нельзя было ни с кем поделиться: очень может быть, что она все это действительно заслужила – боль, расплату, долгие ночи без слез, когда так хочется плакать.

Видимо, сама судьба решила вмешаться, чтобы доказать: ее отец был прав. «Дрянная девчонка», – повторял он изо дня в день, после того как Белинда забеременела… А ведь всем известно, что случается с дрянными девчонками. Последние в жизни отца слова прозвучали приговором, они оказались пророческими, как проклятие цыганки. Отец умер дома, в собственной постели, как и хотел. Раковая опухоль взяла его тело в плен, бежать из которого было невозможно. Дома все знали, что смерть бродит где-то совсем рядом. С остекленевшим взглядом беззвучно плакала мать. Белинда, глядя на бледное, иссохшее лицо отца, сказала: «Я люблю тебя». Потому что, несмотря ни на что, это было правдой, а еще потому, что вряд ли у нее было время сказать ему эти слова позже. Скрипучим шепотом отец прошептал ответ: «Ты разочаровала меня. Как же ты можешь называть это любовью?»

А потом он умер. В душе Белинды навсегда отпечатался кровавый рубец. Прощальный дар. С таким же успехом отец мог выгравировать свои слова на медальоне, вручить его ей и сказать: «Никогда не снимай». Как будто у нее был выбор.


В два часа ночи Белинда сидела в полосе лунного света на растрескавшейся скамейке Линкольн-парка в Санта-Монике. Не дальше чем в двух футах от нее прямо на земле в спальных мешках лежали люди, какой-то мужчина бодрствовал, сидя совершенно прямо, охраняя свои пожитки, уместившиеся в магазинной тележке. Линкольн-парк был не самым опасным местом для ночных прогулок, однако и спокойным назвать его было бы трудно. Белинда могла бы запросто прийти в него днем – посмотреть на играющих ребятишек. Побыть наедине со своими фантазиями, с воспоминаниями, с надеждами увидеть мальчишку, походившего, по ее представлениям, на ее сына. Однако в эту ночь она думала о другом. Сидела в лунной тишине, сгорбившись под тяжестью вопросов, на которые никто не знал ответа, и чувства вины. Она подала на Филлипа в суд за изнасилование, но что-то говорило ей, что свершившееся – наказание за ошибки, которых в ее жизни было так много. Отец, будь он жив, сказал бы, наверное, что все это она получила «на десерт». В соответствии с его теорией, беды и несчастья в качестве «десерта» сваливались на великое множество людей – преимущественно тех, кого он не любил.

Белинда хорошо понимала, что, явившись сюда ночью, рискует быть изнасилованной вторично. Или же избитой до такой степени, когда лицо превращается в кашу – тошнотворно точное сравнение, поскольку примерно так она тогда и выглядела. Она пришла сюда, чтобы испытать Судьбу, чтобы смело пойти ей навстречу, вне зависимости от того, что могло ждать ее впереди. Ведь вполне допустимо, что если припасенные Судьбой напасти обрушатся на нее разом, то остаток своей жизни Белинда проживет спокойно и тихо. Может быть. Но единственным событием, случившимся за те полчаса, что она просидела на скамейке, было прекращение храпа, до этого раздававшегося из ближайшего спального мешка.

Повернув голову, Белинда увидела, что мужчина с магазинной тележкой направляется в ее сторону – тележку, правда, он оставил на газоне. А вдруг он нападет на меня, подумала Белинда, исполосует лезвием ножа? Ну что ж, тогда ее кровь станет искуплением, еще одним блюдом «на десерт».

Мужчина опустился на скамейку рядом с ней. Он казался старым – за семьдесят, решила Белинда, но возможно, что таким его сделала уличная жизнь. Из-под голубой вязаной лыжной шапочки свисали клочья жирных седых волос.

– Ты знаешь, почему они не смогли оторвать меч от камня? – спросил он.

– Боюсь, что нет.

– Потому что перед глазами у них стоял только камень. Для них вся сила заключалась именно в нем. Они и предположить не хотели, что ею же обладает и меч. А когда ты не видишь силы, то ее и нет. Они были рабами камня.

– Ага.

Вот она, подумала Белинда, разница между гением и безумцем. Похоже, что человек этот когда-то преподавал литературу, а теперь живет в тени своей тележки и отлично знает, где можно найти не до конца опустошенную консервную банку.

Она поднялась, пробормотала: «Спокойной ночи, мне пора» – как если бы собиралась уйти незаметно с вечеринки – и оставила на скамье бумажку в десять долларов.


Она увидела их сразу же, как только подъехала к дому и выбралась из машины. Они стояли у ворот подобно стражам – трое; одновременно зашагали ей навстречу, похожие в предрассветном сумраке на каких-то призраков. Белинду ждали, и она тут же поняла, что и сама ждала их прихода. По мере того как фигуры приближались, она смогла различить, кто из них кто: Кеннет, Астрид и Мишелль, их имена она вычеркнула из своей записной книжки несколько часов назад. Белинда не остановилась, даже шаг ее не замедлился, она прошла мимо них без всяких усилий, как тень, – зная, что троица последует за ней, заранее соглашаясь принять то, что они принесли ей. На лбу каждого, меж бровей, был вырезан крест. Рука Белинды машинально поднялась, коснулась собственного лба. Почему-то он показался ей до странности голым.

– На нас лежит печать Господня, – произнес Кеннет.

– А на тебе? Кровь. Кровь Филлипа. Кровь агнца Божьего, – подхватила слова Кеннета Мишелль.

Оказавшись в доме, они окружили ее в сумрачной гостиной, едва освещенной светом единственной лампы. Даже если бы Белинда хотела дать им отпор, все равно она не смогла бы собраться с силами. Ощущение было такое, что внутри у нее что-то растаяло, потеряло жесткость. Она заслужила наказание, которое троица пришла возложить.

– Садись, Белинда, – сказала Астрид с необычной для нее властностью в голосе.

Белинда опустилась в кресло, купленное где-то на распродаже. С выцветшей обивки на нее смотрели розы.

Круг, в котором оказалась Белинда, сузился еще более, отступать было некуда. Кеннет уселся на угол кушетки, женщины устроились на стульях, поставив их прямо перед креслом.

– Ты заблудилась, – произнесла Мишелль. – В Библии говорится о войнах на земле, о том, что возникают они и в небесах.

– Михаил и его ангельское воинство сражаются с драконом, – добавила Астрид. – И в этой битве мы на стороне ангелов. Филлип послан на землю, чтобы призвать помощь. Ты же переметнулась к дракону.

– К зверю, – продолжила Мишелль. – К зверю из Откровения Иоанна Богослова, и пасть его изрыгает чудовищные богохульства и клевету на тех, кто обитает в небесах.

– Филлип – не Бог, – слабым голосом произнесла Белинда.

– «Поднявший меч от меча и погибнет», – громко возгласил Кеннет, как на проповеди. – Так написано в Библии. – Он извлек из кармана небольшой томик. – И меч этот – твое обвинение.

Поднявшись, они подошли к Белинде вплотную, и, когда чьи-то руки обхватили ее, лишив возможности двигаться, на мгновение Белинде показалось, что кровь ее уже льется на затканные красными розами подушки кресла. Однако видение тут же исчезло, кровь текла там, где и положено, по жилам, – пока, во всяком случае. Мишелль достала ручку и, оттянув голову Белинды за волосы назад, написала что-то у нее на лбу. Не похоже, чтобы это был крест, решила Белинда, значит, они не собираются насильно включить меня в свое войско.

И даже наоборот. Они приговорили ее к изгнанию.

Сильные руки вырвали Белинду из кресла, втолкнули в спальню, поставили перед высоким, в человеческий рост, зеркалом. Кто-то включил верхний свет. В зеркале Белинда увидела написанное посреди лба рукой Мишелль число «666». Кеннет раскрыл заложенную страницу своей Библии и принялся читать:

– «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое или на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере перед святыми Ангелами и пред Агнцем; и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его».[12]

Все трое внезапно подались в стороны, освобождая Белинду. Лишенная поддержки, та рухнула на пол. Лежа, Белинда слышала, как они уходят – в ногу, так что шаги троих казались шагом одного человека. И лишь после того как дверь дома захлопнулась, Белинда нашла в себе силы приподнять голову и вновь посмотреть в зеркало. Она увидела в нем бледное лицо с выписанными на лбу черными цифрами.

Она попыталась встать – и не смогла. Ползком добралась до кровати, с трудом влезла на нее, закуталась в одеяло. В любое мгновение ее могла поразить молния гнева Господня, думала Белинда, и только натянутое на голову одеяло давало слабую надежду на спасение. Ощущение это хорошо знакомо детям, взрослые забывают его. Зубы Белинды выбивали дробь, чернила оставили пятна на наволочке – но до ванной комнаты слишком далеко, а ноги ее не слушаются.

Возможно, утром Господь переключится на другого грешника, и тогда выбраться из постели будет не так опасно. Но Белинда знала, что в любом случае Он вернется. Ей дали цену, меж глаз ее начертали имя зверя.

Если родной отец так и не простил ее, стоит ли ожидать прощения от Бога?

20

Сара

Теперь уже Сара без всякого внутреннего сопротивления позволила завязать себе глаза – шарф лег на них двумя слоями. Обычно это пугало ее – погружение в темноту, в слепоту, обострявшее все другие органы чувств. Сейчас же она была абсолютно готова остаться в неведении относительно того, какую часть тела Энтони она ощущает. Так нежно он проходил по ее коже, что поначалу невозможно было понять – то ли это его пальцы, то ли трепещущая плоть. Заключенная в темницу, Сара была целиком в его власти. Он позволял ей знать лишь то, что ему хотелось, чтобы она знала, – и не раньше, чем ему этого хотелось. Власть его бывала беспредельной именно в те моменты, когда Сара переставала видеть: даже со связанными руками и ногами у нее сохранялись крохи самоконтроля, если глаза ее оставались открытыми. В полной же темноте, где единственным источником информации были нервные окончания кожи, Сара превращалась в его рабыню.

Конечно, он добился этого не сразу. Сначала она сопротивлялась – напрягала мышцы, пыталась что-то разглядеть сквозь шелковую ткань. Он оставлял без внимания ее протесты, и теперь, через несколько месяцев, Сара научилась подчинять себя без оглядки. Она привыкла к этому, она уже знала симптомы – как начнет сжиматься время, как нервная дрожь будет достигать такого накала, что сдержать ее удастся лишь криком. В конце концов она смирилась со всем этим.

Всякий раз, приближаясь к завершению акта любви, Энтони развязывал ее. Шарф всегда снимался в последнюю очередь. Существовала только одна последовательность: сначала лодыжки, потом запястья, потом шарф. В некоторых вещах Энтони бывал исключительно пунктуален, и освобождение Сары от уз входило в их число. Нечто подобное проявлялось и в его отношении к собственному дому: там все должно было оставаться так, как есть, он терпеть не мог, когда кто-нибудь перекладывал конверт на его столе. Не выносил следов чашек на мебели, приобрел несколько пачек салфеток и требовал от своих гостей, чтобы они неукоснительно пользовались ими. Вот почему решено было, что чаще они станут встречаться у Сары – в доме Энтони между ними постоянно вспыхивали споры. Сара вечно нарушала что-нибудь в его подчеркнуто мужской атмосфере. Когда они были у Энтони в последний раз, началась обычная перебранка, в пылу которой Сара назвала его «анальным мастурбатором», а Энтони, чтобы не остаться в долгу, выпалил: «Зато ты – задиристая сука». Так что в доме Сары оба чувствовали себя куда спокойнее. В безопасности оставалась и мебель, и взаимоотношения.

От внезапно ударившего в глаза света Сара заморгала, хотя свет этот был весьма приглушенным. Ее теплая кожа оставалась еще влажной, глаза смотрели в спину Энтони, комкавшего в ладонях шарф и оковы-пояса. Он поднялся с постели и направился к шкафу, где для этих принадлежностей теперь была отведена специальная полка.

– А знаешь, – сказала Сара почти неслышным шепотом, – не будь твое тело таким совершенным, я, наверное, никогда не легла бы с тобой в одну постель.

Глядя на его ягодицы, пока Энтони наклонялся и выпрямлялся, закрывая шкаф, она любовалась игрой его мускулатуры.

Энтони вернулся в постель.

– Легла бы.

– Нет, мне всегда казалось, что ты полон самодовольства. Но у тебя тело атлета – я убедилась в этом. Это видно, даже когда ты одет. Поэтому мне так трудно не поддаться искушению.

Пальцы Энтони прошлись вокруг ее глаз, как бы желая нарисовать новую непроницаемую повязку. Но теперь Сара видела все: его глаза, светящиеся в розоватом свете лампы, выразительную нижнюю челюсть, отбрасывавшую причудливую тень.

– Ты хочешь сказать, что я нужен тебе исключительно благодаря моему телу? – спросил Энтони, нежно касаясь губами ее рта. Невесомый поцелуй.

– Мм… не совсем так. Я хочу сказать, что это, вполне возможно, было решающим фактором.

– Даже не мой острый ум и блестящий интеллект?

– Хорошо, тогда я скажу так: если бы я встретила мужчину с могучим интеллектом и потрясающе умного, а к тому же в складках жира, с кривыми зубами и нездоровой кожей, я, может быть, и захотела бы поболтать с ним по телефону, но явно не испытала бы никакого восторга, увидев его без одежды.

– Это снобизм, Сара. Тебе это известно? Морщинки лучиками собрались в уголках его глаз.

Временами такой была его улыбка, улыбка, которая нравилась Саре.

– Я – настоящий сноб и горжусь этим.

Неожиданным, режущим слух звоном разразился телефон. Сара протянула руку к трубке, но Энтони остановил ее.

– Оставь.

– Нет, – ответила она. – Уже слишком поздно. Никто не стал бы в такое время беспокоить по пустякам.

Произнеся «алло», она подумала, не звучит ли в ее голосе нечто вроде «меня-только-что-трахнули».

– Сара, это Марк. Извини за поздний звонок, но я… С тобой все в порядке?

– Да, а что?

– Не знаю. Просто у тебя был такой голос, когда ты ответила… Слушай, я сейчас у родителей. Я знаю, что уже за полночь, но тебе, наверное, стоит прийти.

Сев в постели, Сара внезапным этим движением едва не сорвала телефонный аппарат с тумбочки. К голове прилила кровь. Так вот как, значит, это происходит – телефонный звонок посреди ночи.

– Что такое? Что случилось?

– С ними все нормально, – быстро ответил Марк. – Отец и мать чувствуют себя отлично. Это не… ну, не то, что ты подумала. Странные какие-то вещи начали твориться сегодня вечером. Я звонил в полицию. По-моему, это как-то связано с предстоящим судом, и думаю, что тебе лучше подъехать ненадолго.

– Постараюсь добраться до вас как можно быстрее.

– Выслушай меня, Сара. Никто не пострадал. Я вовсе не хочу, чтобы ты мчалась как сумасшедшая, ясно?

После аварии Марк с опаской проезжал мимо каждого дорожного знака. Его «тойота» теперь прочно занимала место в крайнем правом ряду. Гонки на «порше» канули в прошлое.

– В чем дело? – спросил Энтони, когда Сара, положив трубку, направилась к шкафу.

Вытащив джинсы и свитер, она швырнула их на кровать.

– Пока не знаю. Звонил Марк – он сейчас у родителей. С ними все нормально, но что-то все-таки там случилось.

– Я поеду с тобой.

Сара не стала спорить, хотя у нее мелькнула мысль о том, что Марк и Энтони еще не знакомы, а родители и вовсе ничего о нем не слышали. Она появится в доме глубокой ночью, когда Бог знает что там происходит, – в сопровождении человека, которого в семье никто в глаза не видел. Но сейчас не время об этом размышлять. Ей ничуть не хотелось ехать в долину в полном одиночестве, к тому же и машина у Энтони гораздо мощнее.


У дома родителей они сразу же увидели два полицейских автомобиля.

– Вон там разбитое окно, – заметил Энтони, когда они уже шли по тропинке к дому.

Сара всмотрелась в окна гостиной. В одном из стекол зияла дыра размером с футбольный мяч, но Сара не поверила, что это результат неосторожных ребяческих игр. Входная дверь плотно прикрыта, и, протянув руку, чтобы толкнуть ее, Сара вдруг остановилась, как бы с размаху налетев на стену из стекла. Лежавший на верхней ступеньке крыльца коврик был залит кровью. Сара опустила голову, чтобы посмотреть на подметку туфли – та тоже оказалась красной от крови. Может, Марк обманул ее – хотел избавить от тревоги по дороге сюда.

По-видимому, Марк услышал их шаги, так как дверь распахнулась, послышался его голос:

– Заходи, Сара. Зрелище, конечно, отвратительное, но с отцом и матерью все в порядке. С ними ничего не случилось. – Тут он заметил Энтони. – О! Привет, меня зовут Марк. Я брат Сары.

– Энтони Коул.

– Вот и хорошо. Рад познакомиться.

Сара уже достаточно пришла в себя, чтобы поймать взгляд, брошенный братом. «Теперь-мне-ясно-чем-вы-там-занимались» – говорил этот взгляд.

Клэр и Роджер Нортон сидели рядышком на кушетке, держась за руки. Оба выглядели сгорбленными и напуганными, как часто бывает с пожилыми людьми, когда жизнь поворачивается к ним какой-нибудь неожиданной своей стороной, наваливается вдруг непомерной тяжестью. Кроме них в гостиной находились трое полицейских, один держал в руке кирпич с прикрепленной к нему резиновым кольцом запиской.

– Я понимаю ваши чувства, – произнес он. – Но, в общем-то, в этой записке нет никаких угроз. Вы можете подать нам заявление об акте вандализма, но, повторяю, здесь не содержится никаких открытых угроз.

– Марк, черт возьми, что случилось? – шепотом спросила брата Сара. Родители даже не обратили внимания на дочь.

Кивком головы Марк предложил Саре и Энтони пройти в столовую.

– Они сидели там и смотрели телевизор, – начал он, – и обоим одновременно показалось, что у входной двери скребется кошка. Мама пошла, чтобы открыть, но не успела она взяться за ручку, как в окно влетел кирпич. С запиской – похоже на цитату из Библии, но я не уверен. Тан, во всяком случае, это звучит. В общем, отец велел маме остаться в комнате, а сам пошел к двери, думая, что успеет заметить кого-нибудь. На крыльце лежала убитая ножом кошка. В ее-то кровь ты и наступила.

– Господи, – проговорил Энтони. – Ваша кошка? Марк покачал головой.

– Мама думает, что кого-то из соседей. Но ошейника на ней не было. Полицейские уложили ее в пластиковый пакет, чтобы отвезти в ветлечебницу – там знают, как с ней поступить. Они делают, что могут, и, по-моему, им даже неловко от того, что могут они так мало.

Повернув голову в сторону гостиной, Сара увидела, что полицейские готовятся уходить.

– Я хочу прочесть записку.

Марк и Энтони остались вдвоем у стола, за которым в лучшие времена звучала когда-то перед обедом благодарственная молитва, произносились слова, полные добра, за которым давно-давно сидела Сара, готовя свои уроки.

– Сара, а я и не знала, что ты здесь, – с удивлением проговорила Клэр, увидев входившую в гостиную дочь.

– Да, в тот момент ты была занята. Могу я взглянуть? – Она повернулась к полицейскому, державшему в руке кирпич.

Затянутый в форму полисмен выглядел таким юным, что внезапно Сара ощутила себя старухой.

Записка была отпечатана на маленьком белом листке.

– «Если же не, будешь бодрствовать, – вслух прочитала Сара, – то Я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя».[13]

Она вернула бумажку полицейскому.

– И вы считаете, что это не угроза?

– В общем-то это нельзя назвать угрозой, – ответил тот. – Я знаю, что вам это кажется несправедливым, но у нас есть определенные инструкции.

– Это из Откровения, – подал голос Энтони, становясь рядом с Сарой.

– Откуда тебе это известно?

– Прослушал в колледже курс по Новому Завету. Сара посмотрела на него с удивлением: оказывается, Энтони и Библию изучал? В гостиную вошел Марк.

– Спокойной ночи и спасибо вам, – обратился он к полицейским.

Клэр и Роджер Нортон продолжали сидеть на кушетке. После ухода полисменов в комнате установилось неловкое молчание, нарушенное наконец словами Роджера, повернувшегося к Энтони.

– Рад вас видеть. По-моему, мы еще не встречались. Выпустив руку жены, он поднялся.

– Простите меня. Папа, мама, это Энтони Коул, – запинаясь, произнесла Сара, явно не зная, как его представить. Друг? Знакомый? Мужчина, связавший меня по рукам и ногам? Затем она решила: вполне достаточно того, что вот он пришел и стоит перед ее родителями во втором часу ночи.

Отец с Энтони обменялись рукопожатием.

– Это ужасно, что вам с супругой пришлось пережить такое, – сказал Энтони, и Сара увидела, как сразу же потеплело лицо отца.

– Раньше мир был совсем другим, – с сожалением произнес Роджер Нортон. – Никто и не запирал своих дверей, а уж если что-то влетало в окно, то только бейсбольный мяч от неловкого удара соседского мальчишки. А всех своих соседей мы знали по именам. Теперь же люди стараются не общаться друг с другом. Обзаводятся всякими сигнальными системами, готовы подозревать каждого…

Сара уже знала, чем кончится речь отца – выкорчеванными апельсиновыми деревьями и грохочущим транспортом. Она пересекла комнату и опустилась на кушетку рядом с матерью.

– Ну, как ты, ма?

– Ничего, не беспокойся. Спасибо, что приехала, дорогая.

Каждый раз, когда Сара видела мать, она казалась ей еще более похудевшей – как будто она стремилась превратиться в тоненькую, едва заметную линию.

– Может, они уже больше не вернутся, – сказала Сара, беря мать за руку. – По-моему, это как-то имеет отношение к суду и к тому, что Белинда – моя подруга. Люди, с которыми она когда-то связалась… в общем, я думаю, что они хотели напугать вас. Мне кажется, на этом они остановятся. Пока, во всяком случае.

– Ну что ж, цели своей они достигли. У меня никак не идет из головы бедная кошка. – Клэр грустно кивнула. – Думаю утром обойти соседей, узнать, чья она.

– Мама, вряд ли это разумно, – проговорила Сара. – Будь она моей, я не пришла бы в восторг, узнав о таком ее конце. Не лучше ли оставить все как есть?

– Может, ты и права. – Мать посмотрела на Энтони, внимательно слушавшего лекцию Роджера Нортона по истории долины Сан-Фернандо. – Очень приятный молодой человек, – заметила она.

– Мм-да, интересная личность. Принести тебе чаю или еще чего-нибудь?

Сара была готова взяться за приготовление обеда из пяти блюд, только бы отвлечь мать от опасной темы.

– Не стоит, дорогая. Пойду-ка я приготовлю постель для Марка. Он сказал, что останется на ночь.


Марк вышел проводить их до машины. Сара заметила, что не только она, но и мужчины старательно отводят глаза от лужи крови и осколков разбитого стекла.

– О, отличная машина. «Мерседес 280 Е», – сказал Марк. – Давненько я их не видел.

– Да, я им горжусь, – Энтони похлопал рукой по дверце – ласково, будто касаясь женского бедра.

Сара обняла брата.

– Хорошо, что ты останешься с ними на ночь. Видишь, никак тебе не удается отделаться от своего одеяла, а?

– Да, старые вещи быстро входят в привычку, и все-таки это лучше, чем наркотики. Счастливого пути.

Машина тронулась, и Сара посмотрела в заднее стекло – Марк стоял у ворот, помахивая на прощание рукой. На миг ей показалось, что она вернулась в детство: вот он, тринадцатилетний, стоит у порога дома, а ее, девочку, которой только что исполнилось десять, увозят в летний лагерь – единственный раз в жизни, когда родители смогли себе это позволить. Тогда он точно так же улыбался и размахивал рукой, а она, обернувшись, смотрела в заднее стекло до тех пор, пока брат не превратился в едва различимую точку. Сару поразили перемены, происшедшие в семье, и то, что все же осталось прежним. Несмотря на минувшие годы, в чем-то не ощущалось совершенно никакой разницы.

– Наверное, будет дождь, – заметил Энтони. – Звезд совсем не видно.

Сара развернулась на сиденье, пристегнула себя ремнем.

– Спасибо, что решил поехать со мной.

– Я был рад познакомиться с твоими родителями и братом. Ты счастливая, Сара, – у меня никогда не было дома, где я чувствовал бы такую любовь.

– Да, я знаю. – Положив руку на спинку сиденья, она коснулась шеи Энтони, пальцы ее стали играть его волосами, поднимая, а затем отпуская длинные пряди.

– Не вздумай стричься.

– Хорошо. Не вздумай поднимать себе грудь.

Она рассмеялась.

– С чего это ты вдруг?

– Не знаю – просто торгуюсь с тобой. Длинные волосы в обмен на натуральную грудь. Мне нравятся твои груди – они само совершенство. И к тому же настоящие.

– Останешься сегодня у меня? – Она нежно массировала его шею.

– Конечно. На кушетке или в твоей постели?

– На кухонном полу.

В позе его было нечто совсем детское, когда он лежал рядом, свернувшись калачиком, уткнувшись лбом в ее плечо. Сару вдруг пронзило чувство, похожее на вину, хотя Энтони и не сделал ничего такого, что дало бы к этому какие-то основания. Если же причиной было само его тело, то ведь она же тоже играла. Во всем том, что он делал с ней, она тоже принимала участие – может быть, не совсем охотно, часто вслепую, но она же не говорила ему «нет». Ей хотелось рассмотреть лицо Энтони так, как это сделал бы художник, – увидеть скрытый под кожей мир – но она боялась разбудить его неосторожным движением.

Где-то ближе к утру Энтони повернулся к ней спиной, и она повернулась вместе с ним, обвив его руками, прижавшись грудью к его лопаткам. Сара и сама не знала, сколько они так пролежали: она то погружалась в сон, то пробуждалась от него. Ей казалось, что с улицы доносится шелест дождя, тихий и убаюкивающий. В какой-то момент возникло ощущение, что Энтони проснулся, но она тут же сама вдруг провалилась куда-то, уже не осознавая, лежит ли с нею кто-то рядом или нет. В очередной раз раскрыв глаза, Сара услышала барабанную дробь капель, ноздри ее уловили запах горящего дерева, рука нащупала холодную пустоту там, где лежало тело Энтони. Сочившийся сквозь окно свет был каким-то серым; стрелки на часах показывали половину седьмого, небо казалось плотно затянутым тучами.

Она накинула на себя халат – пояс вот уже несколько месяцев хранился отдельно – и прошла в гостиную. Завернувшись в запасное одеяло, лежавшее на всякий случай в шкафу, перед камином на спине раскинулся Энтони. Сара опустилась на пол, вытянулась рядом с ним.

– Уже не мог больше спать?

– Нет, просто захотелось посидеть у огня. Ты не против?

Она придвинулась ближе, распахнула одеяло. Склонившись, закрыла глаза, провела кончиком языка по пульсирующей на его шее жилке, затем вниз, по груди, вокруг каждого из сосков. Энтони взял руку Сары, положил ее туда, в самый низ живота. Но Сара вовсе не собиралась торопиться. Ее губы вели собственный отсчет времени, продолжая свое медленное, ленивое движение вдоль ребер. Временами, охлаждая пыл Энтони, она покусывала его. Все медленнее и медленнее скользили ее губы и язык вниз, пока наконец Энтони не выдержал и, сжав ее голову руками, заставил открыть рот навстречу бушевавшему в нем пожару. Ладони легли ей на уши, и вновь Сара услышала уже забытый шум прибоя, не сразу осознав, что это лишь ее собственное дыхание.

– О Господи, Сара, – прошептал Энтони, принуждая ее двигаться быстрее.

Но было еще слишком рано. Сара не хотела никакой гонки.

На несколько минут он полностью подчинился ее воле, а когда снова произнес ее имя, в голосе его звучала какая-то новая нота. Сара остановилась, положила руку туда, где только что до этого был ее рот, выпрямилась, вновь прижалась лицом к его шее.

– Чего ты хочешь? – спросила она. Очень часто этот вопрос оказывался опасным.

– Подожди минуту, – сказал Энтони, поднимаясь. Она услышала, как он прошел в ванную комнату.

Всхлипнул бачок, затем раздался шум бегущей из крана воды; его шаги в спальне, стук дверцы шкафа. В гостиную Энтони вернулся, держа в руке несколько ярких цветных шарфов. Шелковый букет.

– Повернись на спину, – он опустился рядом с ней на колени. – И сдвинься ближе к проигрывателю.

Он взял красный шарф и дважды обвернул одним его концом колено Сары, другой конец петлей захлестнул вокруг ножки проигрывателя. Ее правую ступню он привязал к ножке кофейного столика шарфом голубого цвета. Затем Энтони уселся на Сару верхом и закинул ее руки за голову; своей правой рукой он удерживал запястья, левой заматывал их поясом от халата.

Когда он откинулся назад, чтобы взять белый шелковый шарф, Сара уже знала, что ее ждет. Глаза Энтони завязывал ей не всегда, но в последнее время исключений не было. Однако на этот раз Сара ошибалась – намерения его были иными, пока, во всяком случае. Энтони немного приподнял ее голову, прикрыл шарфом Сарин рот, а концы крепко стянул на затылке. Белое безмолвие. Она попыталась было сказать «нет», но не успела.

– Доверься мне, Сара, – прошептал Энтони. – Помнишь? Ты должна верить мне.

Она понимала, что в глазах ее светится страх, что Энтони увидел его – до того, как завязал их черным шарфом. Ей казалось, что она уже давно стала его рабыней, что акт о полной капитуляции подписан – однако она ошиблась и здесь. Ведь тогда, в те времена, у нее еще оставался» голос. Теперь же она лишилась всего, кроме веры, которую он от нее требовал, веры и переполнявшего ее страха.

Правая рука Энтони лежала на ее талии. Он целовал ее левую грудь – сосок ощущал прикосновение кончиков его зубов. В полной темноте Сара нетерпеливо ждала, когда другая его рука начнет свой путь по ее телу, даря ему новые, не испытанные еще наслаждения. Где же она? Что он делает? Раньше можно было хотя бы задать вопрос. Обычно он не удостаивал его ответом, но звук собственного голоса действовал на Сару успокаивающе.

Наконец Энтони положил ладонь и на ее правую грудь, потер пальцами сосок; из горла Сары вырвался какой-то хрип, приглушенный шарфом. Даже треск поленьев в камине был громче, а к тому же и дождь еще стучал по желобам, укрепленным вдоль крыши. Плавно и ласково, подобно воде, омывающей тело, Энтони скользнул вниз, и Сара почувствовала, как твердая его плоть уперлась ей в бедро. А затем была пустота.

Он исчез – вот только звука шагов она не слышала. Значит, он все же должен быть здесь. Сара собрала все свое внимание, и слух ее уловил наконец его дыхание… новый звук… он что-то двигал на кофейном столике. Раздался треск зажигаемой спички – в этом уже ошибиться было невозможно. Сара ждала – мгновения казались ей вечностью – и вдруг она ощутила, что температура меж ее ног начинает повышаться.

Зажегши свечу, Энтони держал ее в пространстве между широко расставленных бедер Сары; до ноздрей донесся слабый запах воска и ванили. В окружавшей ее тьме Сара отчетливо представила себе его руку, сжимающую свечу. Но только руку. Она и понятия не имела о том, что Энтони делает или собирается делать; воображение ее металось, выстраивая картины одна ужаснее другой.

«Верь мне, Сара». Слова эти остались непроизнесенными, Энтони молчал. И все же она слышала фразу – в ушах ее звучало эхо предыдущих ночей. Она повторяла ее про себя – беззвучно, – обреченная на белое безмолвие.

Пальцы Энтони пришли в движение, они чертили на ее коже маленькие влажные кружочки, они уходили все глубже, – зондируя, исследуя, – и свеча освещала им путь. Трепетное пламя не приблизилось к ней ни на дюйм, но к его теплу прибавился теперь жар ее собственного тела. Комната вокруг таяла, растворяя Сару в себе. Дыхание сделалось прерывистым – мощные выдохи с трудом пробивали дорогу через плотный шелк. Никогда еще, думала Сара, не приходилось ей быть столь открытой и беспомощной. Палец Энтони во что бы то ни стало хотел довести ее до конца, до предела, и Сара боролась с искушением поддаться ему или устоять. Где-то в глубине бушевала злость, едва просачиваясь сквозь страх, жар и сознательную решимость сдаться на милость своего повелителя. Сара злилась, что Энтони не изъявлял готовности лечь рядом, лечь на нее – он оставался в стороне, касаясь ее тела только рукой.

Жар побеждал. В сотрясавшей ее дрожи Сара закрыла под повязкой глаза, целиком отдавшись на волю темных, мрачных волн.

Внезапно она ощутила покой. Растворилось в воздухе тепло, шедшее от пламени свечи, пропали пальцы. Что дальше?

Энтони удивил ее тем, что в первую очередь снял повязку с глаз. Какую-то долю секунды зрачки обоих были устремлены друг на друга – затем Сара опустила взгляд ниже, чтобы убедиться в том, что Энтони еще не израсходовал свой пыл – в тот момент это показалось ей очень важным. Пыл остался. Несколько мгновений Энтони тоже разглядывал ее, как бы принимая решение относительно своих дальнейших действий. Может, стоит развязать рот – если он и в самом деле хочет услышать ее голос? Приподняв голову Сары, он распустил узел на затылке.

– Что же ты не трахнул меня? – хрипло спросила Сара пересохшими губами.

Она и сама поразилась той стремительности, с которой из глаз ее хлынули слезы. Лицо исказилось. Энтони опустился на колени рядом – снять путы с ее кистей, и Сара изогнулась, пытаясь приникнуть ртом к его плоти, но рыдания помешали ей. Энтони невозмутимо освободил одну ее ногу, затем другую, и лишь после этого решил заняться ее слезами. Накрыв своим телом Сару, он уперся локтями в пол и обеими ладонями принялся с нежностью вытирать ее щеки. Саре почему-то вспомнились дворники, очищающие ветровое стекло автомобиля.

– Отчего ты плачешь, Сара?

– Ты не захотел меня. Единственное, что тебе было нужно, – это напугать меня.

– Ты решила так потому, что чувствовала всего лишь мою руку? – прошептал Энтони, касаясь губами ее уха.

– Не знаю. – Не находя логики в собственных словах, Сара показалась себе совсем глупенькой.

– Причина отчасти кроется в твоем страхе. Другая сокрыта в том, чего ты о себе пока еще не знаешь. Как только мы начинаем с тобой эти игры, ты как бы снова оказываешься в детском саду. Отбрось от себя страх.

– А ты, значит, заканчиваешь школу, да? Ты уже не в первый раз сдаешь такой экзамен, правда, Энтони?

Подобного разговора между ними еще не было, подумала Сара, не решившись задать этот вопрос вслух.

– Во всяком случае, я знаю, что делаю. – Протянув руку, он зажал между пальцев белый шарф. – Хочешь завязать мне глаза? Хочешь – свяжи меня сейчас же. И можешь делать, что тебе вздумается, – это уже будет твоя игра.

Она отрицательно покачала головой.

– Видишь, и это тебя тоже пугает. Ты так и не знаешь, игра на чьей стороне доставляет тебе наибольшее удовольствие. Что приятнее – командовать или подчиняться? Но так или иначе ты должна будешь сделать свой выбор, научиться чему-то, и ты сама к этому стремишься – в противном случае нас сейчас бы здесь не было. Я говорил тебе об этом и раньше – вот почему мы с тобой встретились, вот почему мы до сих пор вместе. Не отдавая себе отчета, ты подсознательно искала именно этого.

Сара внимательно рассматривала свое тело. На правой груди виднелись два маленьких синеватых кровоподтека. Следы зубов. Синяки, которые он ей оставлял, располагались теперь во все более потаенных местах. И это только те, что она была в состоянии видеть.

21

Сара

До приезда Энтони у Сары оставалось около часа. Он сказал ей только, что их ждут где-то на ужин – в маленькой компании его друзей. И ни слова больше. Впервые он изъявил желание представить Сару кому-то из своих приятелей. На протяжении всех тех месяцев, что они были вместе, Сара встречалась лишь с его деловыми партнерами, с актерами, снимавшимися в его фильмах, – но ни разу с его друзьями.

История их взаимоотношений вполне могла бы начаться на необитаемом острове; они жили как бы в изгнании, за пределами мира обычных людей. Предоставленные сами себе – большую часть времени, во всяком случае. Эллисон явилась исключением, равно как и Рэнди. Оба были всего лишь гостями – и задержались они ненадолго. Сегодняшний же вечер нес с собой перемены; Сара изо всех сил старалась скрыть некоторое беспокойство.

Против ожидания, Энтони подъехал раньше, чем обещал. Сара в это время была занята тем, что разгружала сумку с купленными продуктами; входную дверь она оставила открытой. Возня в кухне настолько поглотила ее, что, до тех пор пока Энтони не подошел к ней вплотную, она не слышала его шагов.

– Господи, как же ты напугал меня! – воскликнула Сара, поворачиваясь к нему лицом.

– Прости меня, но дверь была распахнута. Я принес тебе подарок. – Он протянул ей небольшой пакет с маркой фирменного магазина дамского платья. – Мне хочется, чтобы ты надела их сегодня вечером, хорошо?

Сара развернула пакет и вытащила из него пару черных нейлоновых чулок, украшенных сверху широкой кружевной лентой, под которой совсем не видна была эластичная резинка.

– Значит, долой подтяжки? – спросила Сара.

Она почувствовала, что краснеет, – так бывало всегда, когда Энтони говорил ей, как она должна одеться. В последнее время подобное случалось все чаще.

Энтони отвел рукой ее волосы, прижался губами к шее.

– По-моему, сейчас нет нужды говорить тебе, что еще следует надеть, а что – нет. Согласна?

– Да.

– До встречи.

– Спасибо, Энтони.

Но это было сказано уже ему в спину.


Чулки лежали на кровати, а Сара копалась в шкафу, пытаясь посмотреть на себя со стороны глазами Энтони. В конце концов выбор был сделан: черное шелковое платье без рукавов, а сверху длинный жакет. Платье с боковым разрезом доходило до колен. Держа его в руках перед зеркалом, Сара прикидывала, насколько высок разрез, позволит ли он, как хотелось Энтони, обойтись без белья, и не арестуют ли ее за безнравственный туалет. Если не забывать о том, что ноги все время должны быть скрещенными, то, похоже, обойдется.

На приготовления ушел почти час – для Сары это было неслыханно. Обычно ей хватало пятнадцати минут. Она сунула голову в вырез платья, позволив шелку скользнуть вниз, по черному лифчику, затем холодком прошелестеть по обнаженной коже и упасть наконец на нейлон чулок. Постепенно Сара привыкала надевать платья прямо на голое тело; когда она сидела в ресторане, воздух из кондиционера ветерком пролетал меж ее ног, от ощущения свежести по животу шла приятная легкая дрожь. Вот уже несколько месяцев Энтони не давал ей раздеться самой – и срывал он с Сары не только одежды. Как бы наждачной бумагой он тер ее душу в тех самых местах, на полировку которых у Сары ушли годы, – слой за слоем осыпался вниз лак, обнажая под собой голую древесину. Иногда Сара сбрасывала одежду, становилась перед зеркалом и долго рассматривала в нем свое тело, походившее на ежесекундно меняющееся изваяние. И поражалась тому новому, что обнаруживала вдруг в своей наготе.

Вот так же стояла она сейчас, изучала взглядом собственное отражение и хмурилась. Она заметно похудела. Платье в талии казалось слишком свободным. Саре пришлось подойти к шкафу, чтобы разыскать пояс.

В последнее время поздние трапезы потеряли для Сары всякую привлекательность. Еда во рту приобретала какой-то странный привкус, желудок с трудом воспринимал даже самые изысканные блюда. Причина была Саре известна: продолжавшиеся телефонные звонки. В трубке теперь звучал мужской голос, грозивший возмездием за то, что она выбрала себе в подруги человека с душой Иуды. «Ляжет на тебя печать проклятия Господня», – возвещал голос.

Сара никому не говорила об этих звонках. Пару раз телефон начинал трещать в присутствии Энтони. В обоих случаях она отвечала, что ошиблись номером. У родителей ее новых проблем пока не возникало, и Сара старалась уверить себя в том, что до тех пор, пока они живут в покое, она будет в состоянии справиться с неприятностями, выпадавшими на ее долю. Желудок с этим не соглашался.

Белинда не говорила ей ничего, и все же Сара подозревала, что ее подруге тоже звонят. Или шлют письма. Либо и то и другое сразу. Выглядела Белинда такой же похудевшей и изможденной, как сама Сара. Но ничего – еще пару недель, и все будет кончено, так или иначе. Во всяком случае, Сара очень надеялась на это.

Когда, открыв дверь, она замерла на пороге перед Энтони, тот послал Саре более долгий, чем обычно, взгляд. Затем он ступил в дом, осторожно поцеловал Сару, чтобы не смазать помаду, так редко появлявшуюся на ее губах, оценивающе кивнул. Обе ладони Энтони неуловимым движением прошлись по затянутым в черный шелк бедрам.

– Умница, – произнес он.

Они вышли из дома. Энтони направил машину к бульвару Сансет и, выехав на него, свернул в сторону океана. На минуту Саре подумалось, что они едут к нему домой. Может, Энтони просто разыгрывает ее? Дремавшее в ней недоверие неожиданно подняло свою отвратительную голову.

– Где же живут твои друзья?

– В Пэсифик Пэлисэйдс, прямо вдоль рифа. Со второго этажа открывается великолепный вид на океан. Ты и сама поймешь. Восхитительный.

– Ты говоришь как агент по продаже недвижимости.

– Правда? Но их особняк не продается. К сожалению. В общем, мы едем в дом Джея Пэгано. Ты ведь слышала о нем? Он выпустил два моих фильма. Мы с ним старые друзья. Там же, наверное, будет и его приятельница, временами она туда наезжает – в зависимости от того, разговаривают они друг с другом или нет. Кристина. А потом еще Стивен Сэдлер с супругой. Великий актер! Не теряю надежды когда-нибудь поработать с ним вместе.

При упоминании имени Джея Пэгано Сара внутренне содрогнулась и уже вполуха слышала конец фразы Энтони. Пэгано и вправду был продюсером – с весьма сомнительными знакомствами, следом за ним ползли слухи и предостережения; чаще всего люди говорили что-то типа «его лучше не раздражать» и «у него есть друзья, способные на все».

– Компания у тебя довольно опасная, – заметила Сара в тот момент, когда, свернув с дороги, машина остановилась перед массивными металлическими воротами. Если Энтони и услышал реплику Сары, то, во всяком случае, вида не подал.

Сам дом был скрыт от глаз не только тяжелыми створками ворот, но и кронами высаженных вдоль ограды деревьев. Энтони нажал на кнопку переговорного устройства. Женский голос из динамика спросил:

– Да?

– Энтони Коул.

Из динамика не последовало ни звука, зато створки ворот стали с негромким гудением расходиться в стороны, открывая взору двухэтажный особняк, расположенный как бы в глубине сцены, в самом конце длинной подъездной дорожки. По обеим сторонам двери изящно роняли к земле свои ветви две ивы, повсюду виднелись цветущие азалии и кусты роз. Пейзаж в стиле Моне, подумала Сара.

Дверь распахнула служанка.

– Добрый вечер, мистер Коул. – Поворотом головы она пригласила их пройти в гостиную. До Сары донесся приглушенный гул голосов, но на какое-то время ее внимание привлекла широкая, прихотливо изгибающаяся лестница, на стенах которой были развешаны картины, каждая в дорогой резней раме, с индивидуальным освещением; по ступеням спускался восточной работы ковер, стоивший, по-видимому, дороже всего Сариного дома, половина которого запросто уместилась бы в вестибюле. Энтони взял Сару за руку и повел на звук голосов.

Они ступили в гостиную, залитую мягким светом. Вокруг огромного, сложенного из камней камина в продуманном беспорядке были расставлены глубокие кожаные кресла. В гостиной сидели четверо.

– Энтони, рад видеть! – поднялся с кушетки Джей Пэгано.

Саре приходилось видеть его только на фотографиях, она была поражена тем, что макушка Джея едва доходила ей до плеча. Вот кого, должно быть, любят телохранители, подумала она, ведь в случае опасности Пэгано можно просто перекинуть через локоть, как полотенце. Под расстегнутой рубашкой на шее его виднелась золотая цепочка. Мужчины заключили друг друга в объятия, и лишь затем Энтони вспомнил, что с Сарой здесь еще никто не знаком.

Джей обеими руками сжал ее ладонь, но выражение его лица при этом было менее теплым, чем рукопожатие. В тонких, поджатых прямых губах, в глазах его пряталось нечто такое, что напомнило Саре птицу, озабоченную поиском корма. Джей жестом предложил гостям расположиться в креслах, рядом с теми тремя, кто пришел раньше.

– Тебе, Энтони, здесь все знакомы. Сара, это Стивен и Вероника Сэдлер, а эту даму зовут Кристина Дрэйк.

Кристина, бывшая, как Сара поняла, подругой Джея, оказалась не выше, чем он сам. Ее длинные белокурые волосы были стянуты на затылке в подобие конского хвоста. Пройдя мимо Сары с коротким «Привет!», она обняла Энтони.

– Приятно видеть тебя снова, дорогой, – проговорила Кристина неожиданным для ее телосложения низким голосом. Рука, которую она положила Энтони на бедро, заставила Сару задуматься: кто же еще – помимо Джея – был ее приятелем? Одета Кристина была в казавшуюся мятой блузку и юбку колоколом – Сару ничуть не радовало возвращение в моду этого, казалось бы, навсегда ушедшего стиля.

Стивена Сэдлера Сара узнала по его ролям, хотя сейчас ей никак не удавалось вспомнить ни одной конкретной. Его супруга восседала с видом высокомерного величия, оскорбительным и завораживающим одновременно. Вероника – удачнее для нее имени не придумаешь, решила про себя Сара. Для женщин этого типа фамилия представляется даже излишней. Такая в любом обществе сразу же даст почувствовать свое присутствие, и для этого ей не придется произнести даже слово. И внешность у Вероники тоже была броской: коротко подстриженные черные как смоль волосы, полные, чувственные губы, широкие миндалевидные глаза. Строгий черного бархата костюм от Донны Кэран и черные же туфли дополняли облик. Из драгоценностей Сара заметила только бриллиантовое обручальное кольцо и золотые, в виде тонких колец, серьги.

Они сидели полукругом, пили шампанское, о чем-то болтали. Сара не пыталась принять участие в общей беседе. Ощущение у нее было такое, что она впервые вышла в свет, что с Энтони она абсолютно незнакома и ей необходимо сейчас понаблюдать за ним со стороны. Кроме того, Сару пугала непринужденность, с которой общались хозяин и его гости. За темами, являвшимися предметом беседы – работа, Голливуд, съемки, – скрывалось нечто большее, но что именно, Сара не понимала.

В гостиной бесшумно, как и полагается в таких домах, появилась прислуга. Девушка остановилась на пороге и ждала, пока на нее обратят внимание, чтобы сообщить: ужин накрыт.

Профессиональный разговор продолжился и за столом – совместная работа Энтони и Джея на съемках в Греции, обсуждение новых лент. Сдержанный и элегантный обмен мнениями. Великолепная и явно очень дорогая сервировка, вышколенный официант, кружащий по столовой с огромным серебряным блюдом – рис, жареная лососина, овощи. И все же Сара никак не могла избавиться от ощущения, что в безобидных словах этих людей таился иной, лишь ей одной недоступный смысл. Вино из бокала она отпивала осторожными, крошечными глотками, так как заметила, что возникавший из ниоткуда второй официант внимательно следит за тем, чтобы уровень драгоценной влаги не понижался.

– Энтони сказал, что вы художник по костюмам, – обратился к Саре Джей, сверкнув через стол глазами.

– Да, главным образом на съемках телефильмов.

– Надо будет иметь вас в виду. Есть у меня на подходе пара картин.

Вот удача, подумала Сара, теперь мне светит заказ от мафии. Во всяком случае, если и не строчка в денежной ведомости, то хотя бы почтовый перевод.

– Благодарю, – ответила она вежливо. – От работы я не откажусь.

– И она вас не разочаровывает? – спросила Кристина. – Магазины, покупка туалетов, которые никогда не будут вам принадлежать?

– К счастью, я никогда бы и не надела большую часть того, что приходится покупать, – ровным голосом ответила Сара.

Ее не покидала мысль, что наряд Кристины был как раз одним из тех, которые она с удовольствием бы примерила на себя. Легкая неприязнь, возникшая к этой женщине в тот момент, когда Сара впервые увидела ее, с чудовищной скоростью разрасталась.

– Если вам понадобится совет, куда лучше пойти за покупками, я всегда буду рада помочь. К разочарованию Джея, я часто хожу по магазинам.

– Благодарю вас, но у меня уже появился и некоторый свой опыт. Обычно я знаю, куда мне пойти.

– Энтони и Джей ужасно сердились, когда мы были в Европе. Мне пришлось купить несколько новых чемоданов, чтобы упаковать все свои туалеты. А откуда вы родом, Сара? – Голос Кристины постепенно наполнился убийственным радушием.

– Я выросла в долине.

Повернувшись к Веронике, Кристина негромко сказала ей что-то по-французски. Обе рассмеялись, и Сара испытала внезапное желание задушить их – сначала одну, затем другую.

– Давно вы с Энтони знаете друг друга? – поинтересовалась Вероника глубоким грудным голосом, выговаривая каждый слог на французский манер.

– Около пяти месяцев, да? – присоединился к их беседе Энтони, отвечая за Сару.

Рука его под столом легла Саре на бедро, но поднялась не выше полоски кружев.

– Сара до сих пор не уверена, подходим ли мы друг другу. – Рука вынырнула на поверхность.

Кристина засмеялась.

– Еще бы, ведь ты такой независимый. Вы хорошо знаете нашего Энтони, Сара? Он до сих пор остается мужчиной-загадкой, или же от вас у него уже нет секретов?

– Кристина, прекрати, – резко сказал Энтони.

Она повернулась к нему с видом невинного возмущения.

– Но ведь теперь Сара – член семьи, не так ли?

– Я сказал – прекрати.

– Пусть продолжают играть, – заметил Джей, но настолько тихо, что Саре показалось: никто, кроме нее, этого не расслышал. Тонкие губы Джея сложились в подобие улыбки, он неотрывно смотрел на Кристину.

Стивен нервно кашлянул, прочищая горло.

– Надеюсь, что мы не на просмотре новой версии «Кто боится Вирджинии Вулф»?

Глядя Кристине прямо в глаза, Сара постаралась придать своему голосу все доступное ей спокойствие.

– Секретов у Энтони остается все меньше. Я вычисляю их в алфавитном порядке.

Она с трудом поборола в себе искушение спросить Кристину, не она ли один из секретов, скажем, на букву «Т» – «трахнуться побыстрее»?

Под невозмутимой гладью продуманно организованного ужина шла невидимая борьба двух течений. Пытаясь ослабить охватившее ее внутреннее напряжение, Сара сделала большой глоток вина. Повела глазами по сторонам в поисках союзника, остановила взгляд на Стивене – в случае нужды он единственная подходящая кандидатура. Однако и в этом Сара не была уверена: то, как Стивен посматривал на Веронику, выдавало, кто из этих двоих привык контролировать ситуацию.

Джей отодвинулся от стола.

– Может быть, с кофе нам подождать? Энтони еще не видел моих последних усовершенствований, а Сара просто должна осмотреть весь дом.

Кристина одарила его улыбкой.

– Почему бы тебе тогда не захватить их с собой? А мы втроем посидим, поболтаем.

Сара последовала за мужчинами, глядя Энтони в спину и напоминая себе, что он тот, кого она любит. Хотя сегодня вечером Энтони больше походил на совершенно незнакомого человека. Это чувствовалось в том, как старательно он избегал ее взгляда, как убрал с ее бедра руну. Сара мучительно пыталась осознать: что происходит? Что связывало или связывает его с этими людьми? О каких, в конце концов, секретах говорила Кристина?

Второй этаж был декорирован с тем же безукоризненным вкусом, что и первый, и все же у Сары мелькнула мысль, что великолепие, которое она видит вокруг, ничуть не отражает вкусы самого хозяина. Отличная журнальная иллюстрация и не более – все обезличено, можно повесить табличку – «Я нанял лучшего специалиста по интерьеру».

Джей ввел их в спальню. Напротив кровати – огромный телевизионный экран: высокие, от пола до потолка двери распахнуты на балкон. Сара прошла через них. Перед нею расстилалась темная громада океана, в неподвижной воде едва заметно покачивалось отражение звезд, в небесной вышине висел месяц. Чистый ночной воздух бодрил, освежал, и на мгновение Саре показалось, что она преувеличивает собственные сомнения и страхи. Может быть, это просто игра нервов, может, ей давно нужно было сделать глоток воздуха вместо вина.

Размышления ее прервал Энтони. Он тоже вышел на балкон, но не подошел к Саре, а остановился футах в двух в стороне. Сара испытала что-то похожее на разочарование – что-то было не так.

– Какой вид, а? – обратился Энтони скорее к океану, чем к Саре.

– Ага.

– Пойдем, Джей хочет, чтобы мы спустились вниз.

– Да ну? Посмотреть на комнату Синей Бороды?

– Успокойся, Сара.

Она ненавидела эту фразу. Однажды, когда ей было пятнадцать, Марк учил ее включать заднюю передачу. У Сары ничего не выходило, и от собственной тупости она проклинала все на чем свет стоит. Тогда брат сказал:

– Успокойся, Сара. Расслабься.

И она с такой силой ткнула его локтем в ребра, что синяк был заметен еще неделю.

Почему люди всегда предлагают тебе успокоиться именно в тот момент, когда у тебя есть все основания для бешенства, размышляла Сара. И спускать им это просто так?

Джей повел их в подвал. Покои Синей Бороды, залитые кровью его бывших жен, должны были быть где-то совсем рядом.

Шаги по деревянному полу тревожным эхом отдавались под сводами. Сара прошла мимо стеллажа, где в ячейках лежало такое количество бутылок с вином, которого хватило бы, чтобы напоить половину Парижа. Подвал оказался огромным. В Калифорнии вообще нечасто встретишь дома с подвалами – а тут трехметровые потолки.

Перед закрытой дверью все трое остановились. Джей положил ладонь на ручку: Сара заметила его заговорщический взгляд, брошенный на Энтони. Она уже подумывала было о том, чтобы развернуться и направиться к лестнице, заглушая все звуки перестуком своих каблучков. Но вместо этого вслед за мужчинами послушно переступила через порог. Джей повернул выключатель, и помещение мгновенно как бы наполнилось кровью: красноватый свет падал с потолка, красными были стены – бархат, решила Сара после секундного замешательства, всматриваясь в окружавшие ее предметы, о которых она только слышала, но которые никогда не видела собственными глазами.

– Помнишь, я как-то говорил, что хочу оборудовать у себя в доме донжон?[14] – обратился Джей к Энтони. – Ты, наверное, подумал, что я шучу, а?

Сара прошла вперед, голоса мужчин доносились теперь из-за спины; ее манило к себе алое, лишенное окон пространство. Донжон. Слово было новым – но в последнее время Сара открыла для себя много нового.

В переднюю стену помещения был вделан огромный деревянный крест в виде буквы «X», футов восьми в высоту, с прикрепленными вверху и внизу к поперечинам металлическими кольцами и кожаными ремнями. Мысленно Сара увидела Энтони висящим на этом кресте с распростертыми в стороны руками и ногами.

Рядом в стену были вделаны крючья, с которых свешивались несколько дубинок и хлыстов, две пары наручников, какие-то отсвечивавшие серебром зажимы и тиски – для наиболее чувствительных частей тела, решила Сара, хотя это могло быть только догадкой.

В центре комнаты стояла кровать. Собственно говоря, не кровать, а обтянутая кожей кушетка, примерно четыре на восемь футов, со свисавшими по бокам тремя парами металлических колец. Сара представила себя на этом ложе и тут же, внутренне содрогнувшись, отогнала образ прочь. В углу к потолку была прикреплена короткая металлическая перекладина, нечто вроде цирковой трапеции, но кожаные ремни и тонкий, плетенный из проволоки тросик проясняли предназначение устройства. Шедший от перекладины, тросик наматывался на торчавший из стены ворот, походивший на лебедку. На полу, прямо под перекладиной, лежал металлический брус, но вместо кожаных ремней там были оковы из железа, а к середине приварено довольно большое кольцо. Присев, Сара коснулась рукой холодного металла.

– А для чего здесь это кольцо? – спросила она. Энтони с Джеем негромко рассмеялись.

– Чтобы привязывать к нему определенные части тела, – объяснил Джей.

Выпрямившись, Сара двинулась в противоположный угол – ее внимание привлек исходивший оттуда блеск. Красноватым отсветом сверкал кинжал – сталь клинка покрыта узорами, в резную рукоять вправлен прямоугольник из кроваво-красного мрамора, лезвие дюймов трех в длину отточено до остроты бритвы. Чуть в стороне лежали две тонкие веревки и длинные куски витого шнура. Кинжал вызывал в воображении пиратов; красный пол представлялся лужей крови. Желание задавать новые вопросы пропало.

Раздался голос Энтони, спрашивавшего ее о чем-то, но Сара расслышала лишь собственное имя.

– Что?

Она обернулась. Энтони остался один. Джей вышел.

Странное ощущение испытывала Сара в этой комнате, куда извне не проникал ни один звук. До сих пор она не могла понять, для чего Энтони понадобилось привести ее в этот дом. Она смотрела на стены и думала о Синей Бороде, о маленьком золотом ключике от потайной комнаты, право входа в которую принадлежало ему одному.

– Я говорю, что ты, наверное, заинтригована?

Энтони стоял теперь совсем близко, их разделяло всего несколько дюймов, и все же он не изъявлял никакого намерения прикоснуться к Саре. Воздух в комнате уплотнялся, сгущался, как всегда бывает в помещениях со звукоизоляцией, – голос в нем растворялся, тонул.

– Не знаю. Наверное. – Слова прозвучали совсем глухо.

Сара подошла к стене и принялась рассматривать ее с видом разборчивого покупателя, озабоченного качеством предлагаемого ему товара. Сняла с крюка один из хлыстов, тот, что выглядел не так устрашающе; меньших размеров, он походил на почти изящную игрушку викторианских времен. Дамский хлыст, подумала Сара и едва не рассмеялась. Улыбка еще не исчезла с ее губ, когда Сара обернулась, зная, что выражение ее лица ошеломит Энтони. Она сразу же увидела охвативший его страх. Это была ее награда; от ощущения томительного удовлетворения лоно Сары наполнилось влажным жаром.

Медленно, как бы нехотя, она направилась к Энтони.

– Ты заинтригован, а, Энтони?

Он не ответил. Он стоял и смотрел на нее. Это была игра в выжидание, и сейчас это была ее игра.

Обойдя Энтони сзади, Сара откинула правую руку. Хлыст со свистом рассек красный воздух. В точно угаданный момент Сара сделала резкое движение кистью, и хлыст петлей обвился вокруг его ног. Мышцы на спине Энтони вздрогнули. Единственная его реакция. Даже руки продолжали все так же висеть вдоль тела, даже пальцы не сжались. И все же Сара не поверила ему, зная, каким хорошим актером он умеет быть. Вновь выбрасывая правую руку назад, Сара целилась теперь выше. Удар пришелся по ягодицам, и Энтони слегка покачнулся – но только слегка. Тогда она подошла вплотную, прижалась к его спине и быстрым движением схватила его меж ног.

– Расставь их пошире.

Энтони повиновался; Сара почувствовала, как волна страха прошла по его телу. Сейчас ей не составляло никакого труда читать его мысли. Энтони боялся, что в следующий раз она выстрелит хлыстом туда, где в данный момент находилась ее рука. Сара и в самом деле обдумывала такой вариант, но куда больше ей хотелось как можно дольше держать Энтони в напряжении – теперь его очередь испытать то, что испытывала она сама в течение всего этого вечера.

Она отступила на прежнее место, занесла хлыст. «Еще разок по заднице, Энтони, как непослушного ребенка». Слова эти остались непроизнесенными, а хлыст опустился слишком низко, и кончик его лишь чиркнул Энтони по левой икре.

– Давай-ка поменяемся местами, – сказал он, быстрым движением поворачиваясь к Саре лицом. – Если ты такая вдруг стала храбрая. Здесь полно игрушек – какую ты предпочтешь?

С этими словами Энтони подошел к ней, взял из руки хлыст.

– Думаю, что этим ты уже натешилась. Как насчет кушетки, Сара? Или креста – тебе не кажется, что на нем будет очень уютно? Или он все-таки немножко пугает, а?

Сара смотрела на него в упор, надеясь, что в глазах ее бушует пламя. Но теперь во взгляде Энтони тоже вспыхнули искры. Она вспомнила Прометея, укравшего у богов их огонь и прикованного за это преступление цепями к вершине горы. Неужели она только что сделала то же? Похитила никогда не принадлежавшую ей власть, и теперь, в качестве наказания, должна вынести пытку?

– Ну же, Сара, куда делась твоя любовь к приключениям? – испытующе спросил Энтони. – В донжоне ты впервые. Неужели тебе не хочется узнать, что же это такое? В конце концов, нас же здесь только двое.

Она медленным шагом приблизилась к деревянному кресту, развернулась, вжалась в него спиной, расставив ноги и воздев над головой руки. Энтони подступил ближе и без всяких колебаний заключил ее щиколотки и кисти в кожаные путы. После того как с этим было покончено, он не отошел в сторону, а накрыл Сару своим телом, прижал свои руки к ее – как будто их обоих распяли вместе. Затем руки его упали на подол ее платья, подняли ткань вверх. Саре не хотелось сдаваться, она ощущала потребность сопротивления – но слишком поздно. Внутри нее все горело – ее распалил пережитый Энтони только что страх. Уже знакомое сочетание двух чувств – злости и нетерпения – охватило Сару.

Энтони принялся целовать ее, играть ее языком: осторожно сжав зубами ее нижнюю губу, он с такой силой впился в нее, что Сара тут же поняла – нового синяка не миновать. Мысленно она приказывала глазам оставаться открытыми, но веки отказывались подчиняться. Из горла рвался стон, однако Саре удалось каким-то чудом проглотить его, не выпустить наружу. Затем она услышала звук расстегиваемой молнии, и через мгновение Энтони был уже внутри нее – зная, какими движениями привести ее в экстаз, зная, насколько она близка к этому. Сара чувствовала, что еще немного и… воля испарилась куда-то – но в этот момент Энтони оставил ее, и она широко раскрыла глаза. Чьи-то две тени качались перед нею, по комнате плыл смутно знакомый аромат.

Сара моргнула несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд. Вероника – черный бархат и одержимость во взгляде – бешено отталкивала Энтони в сторону. И она пришла не одна – трое других стояли у двери, молча взирая на происходившее.

Сара с отчаянием смотрела на Энтони. Тот лишь улыбнулся ей, застегивая молнию на брюках. Не вздумай заплакать, приказала себе Сара, почувствовав жжение в глазах. Ее сознание какой-то своей частью отказывалось поверить, что Энтони мог допустить подобное, но другая часть знала, что ЭТО всегда было написано на стене, той самой, на которую она отказывалась смотреть.

Теперь игра перестала быть игрой двоих – она превратилась в спортивное зрелище. В устремленных на нее глазах Сара видела нетерпение – болельщикам требовалась развязка. Она могла бы поклясться, что губы Кристины улыбаются, хотя различить улыбку сквозь застилавшие глаза слезы было трудно. Не смей плакать, повторила себе Сара.

Вероника опустилась на колени. Саре пришла на память грязная узкая улочка, незнакомка, и ей захотелось вдруг оказаться там, в прошлом. Что угодно было лучше, чем ЭТО. Что угодно, только не висеть пригвожденной к стене на виду у них.

Язык Вероники постепенно нашел все, к чему стремился, а Энтони стоял и смотрел на свою узницу, отданную им на время во власть стриженой черноволосой француженки, чей рот сейчас познавал вкус Сариного тела.

Стоявшие у порога начали медленно приближаться. Дожидался ли каждый из них своей очереди или же всех троих удовлетворит только созерцание?

Сара пыталась заставить себя не ощущать того, что с ней делала Вероника, ей хотелось отключиться от реальности, но по мере приближения Джея, Стивена и Кристины язык Вероники двигался все быстрее. Таким же быстрым становилось и дыхание Сары, хотя она всеми силами старалась сдерживать его. Стивен не спускал взгляда со своей жены, стоящей на коленях между Сариных ног. Хорош союзничек, пронеслось у Сары в голове, – похоже, что эту картину он видел и раньше.

Внезапно память ее совершила скачок назад, в прошлое, перенесла ее из красной темницы в апельсиновый сад, где Томми и Лэйн прижимали к земле десятилетнюю девчонку, а стоявший меж ее ног на коленях Джером пытался справиться со своими нервами и своим маленьким петушком. Под взглядами мальчишек Сара казалась тогда себе барахтающейся в грязи. Сейчас все повторялось – только распята она была не на земле, а на стене и зрителей собралось больше.

Вероника поднялась, утирая рот тыльной стороной ладони. Бриллиант на ее пальце сверкнул – он тоже издевался над Сарой.

– Ну, так что же нам с ней делать? – спросила Вероника остальных.

Сара прикрыла глаза. Несмотря на то что платье оставалось на ней, она чувствовала себя нагой. Вот так же ее могли привязать к позорному столбу в какой-нибудь деревне – выставить объятое ужасом тело на обозрение толпы, чужаков. Чужаки обступали ее и сейчас, и первым среди них был Энтони. А может быть, ей только казалось, что он чужак, – в таком случае он не совершил бы никакого предательства. Больше всего Сару унижало то, что она верила, будто он знает, где лежат границы дозволенного, и уважает их.

Подойдя к стене, Вероника положила руну на дубинки, пальцы ее ласково поглаживали дерево. Но сняла она с крюка хлыст. Джей ободряюще улыбнулся и кивнул. Сара надеялась, что сейчас ее исхлещут, причинят ей боль. Боль не так унижает, как наслаждение. Она проще – клочья кожи, кровь. Если же они заставят ее кончить…

Однако Вероника не отступила назад, как, казалось бы, должна была, если собиралась и вправду отхлестать Сару. Она прижалась к Саре всем телом, раздвинула языком ей губы, и Сара в свою очередь, правда, против собственной воли, узнала ее вкус. Затем губы Вероники скользнули через щеку к Сариному уху.

– А тебя когда-нибудь трахали с помощью хлыста? – прошептала она, и Сара ощутила, как внутрь нее входит кожаная рукоять.

Вероника подалась назад – ровно настолько, чтобы заглянуть своей жертве в глаза с отработанным за прожитые годы высокомерием. Прятавшиеся под тяжелыми веками зрачки были холодными, смотревшими как бы сквозь табачную дымку, и взгляд их завораживал.

У Сары кружилась голова, ей не хватало дыхания. Она знала, что если посмотрит на Энтони – на своего стража, которому она так верила и который без колебаний выдал ее врагу, – то потеряет сознание. Он и сам был врагом, всегда им был. Поэтому Сара предпочла смотреть на Веронику, на ее чувственный рот, на ниточки кровеносных сосудов, проступавшие под белой кожей высокой шеи. Сара ненавидела себя за то, что рукоять хлыста дарила ей наслаждение, за то, что тело ее принимает это бездушное орудие с такой охотой и даже отвечает ему своим ритмом. Из угла на Сару поблескивал своим лезвием кинжал.

Резким, внезапным движением Вероника вырвала рукоять, и Сара, не сдержавшись, громко всхлипнула. Женщина отступила от нее на несколько шагов. Вот, подумала Сара, вот сейчас она подымет хлыст. Она приготовилась испытать облегчение, надеясь, что полыхавший в лоне пожар вот-вот стихнет. Но палач ее вновь сделал шаг вперед. Теперь Вероника стояла не так близко, как раньше, но все же расстояние между ними было слишком маленьким для того, чтобы сделать замах. Она ввела в Сару гибкий и упругий конец кожаной плети и точными, уверенными движениями запястья стала вращать его. Кожаная змея уходила все глубже в изнемогавшее тело – неподвластная воле Сары, приближалась развязка. Кисть Вероники работала с ритмичностью метронома; взгляды стоявших вокруг людей скользили по телу Сары, подобно ручейкам разогретого масла. На сопротивление уже не оставалось сил. Теперь Сару предавало ее собственное тело, она проигрывала битву – это была безоговорочная капитуляция. В момент оргазма Сара вскрикнула – крик облегчения и ненависти к ним всем, но прежде всего – к Энтони.

Первыми он освободил от ремней ее запястья, затем – лодыжки. Видя его склонившимся перед собой, Сара испытала мгновенное желание ударить, задушить его. Но еще больше ей хотелось как можно быстрее выбраться из этого дома. Оказалось очень трудным даже тронуться с места. Несколько секунд Сара простояла перед крестом; фигура ее напоминала изображение, сошедшее с обрамленного рамой холста. Затем глаза различили в стене дверь, и Сара вышла, не удостоив взглядом никого из остававшихся в комнате.

В гостиной она отыскала свой жакет и сумочку, спокойно спустилась по ступенькам крыльца и пошла вдоль подъездной дорожки. Спокойствие было наигранным, хотя со стороны этого никто бы не заметил. Но она совсем забыла о воротах. А что, если они окажутся закрытыми и ей придется вернуться в дом? К чертям, решила Сара. Скорее уж я взберусь на ограду. Однако не дойдя до ворот нескольких шагов, она услышала щелчок автоматического замка, и створки начали раскрываться.

Сара определила свой маршрут: добраться до бульвара Сансет, откуда из первого же телефона-автомата можно будет вызвать такси. Идти было, в общем-то, не слишком далеко – если забыть о том, что туфли на каблуке. А вот фонарей вдоль дороги явно не хватало. Отдаленный пригород с хорошо ухоженными газонами и гаражами на две машины. В некоторых окнах горел свет, кое-где из труб над крышами вился дымок. Семьи, наверное, в полном составе сидят сейчас за столом, думала Сара, или смотрят телевизор в гостиной. Обычная жизнь – но теперь она казалась Саре такой лишь снаружи. Вполне возможно, что все это – самая большая ложь. Видимо, под тонким слоем обыденности всегда кроются некие тайны: комнаты в доме, о которых ничего не говорится детям, приключения, о которых ни слова родителям, фантазии, воплощающиеся в реальность, – как в случае с этим донжоном. Средневековый язык для современных игр.

В спину Саре ударил свет фар, и, хотя уже по шуму мотора она могла определить, что это «мерседес», ее не оставляла надежда – может быть, Энтони все же остался там. Машина притормозила рядом, послышался его голос.

– Сара! Пожалуйста, подожди. Послушай, нам необходимо поговорить. Сара! Черт возьми, да остановись же на минуту!

И она остановилась. Мышцы были все еще напряжены, сердце продолжало усиленно перекачивать кровь, но слишком много сил пришлось ей затратить на то спокойствие, с которым она покинула дом. Теперь пришла пора расплачиваться за собственные иллюзии. Энтони выключил зажигание, погасил фары и выбрался из машины.

– Слушай, я понимаю, что ты испытывала… – начал было он.

– Заткнись, Энтони, – оборвала его Сара. – Убирайся к чертям со своей опекой. Играть в такие игры вдвоем – это одно дело, но ты никогда и не собирался только этим и ограничиться, разве не так? Все время именно к этому ты меня и подводил, поскольку единственное, что тебе в жизни нужно, это сломать другого человека. Но знаешь что? Меня ты так и не сломал. Унизил – да, поздравляю – и все же я как-нибудь переживу. Что ты теперь собираешься делать, Энтони? Рыскать по городу в поисках новой жертвы?

– Сара, все это не так. Я допускаю, что ты просто была не готова к тому, что имело место сегодня вечером. Это всего лишь новая игра. И я знаю, что тебя ждет впереди – позволь мне помочь тебе пройти через это.

– Я тебе очень признательна, но звучит уж больно похоже на предложение принять вместе душ из серной кислоты. Боюсь, что удовольствие не оправдает риска. Ты зашел слишком далеко, Энтони. Но больше тебе не удастся меня загипнотизировать. Сейчас, когда я смотрю на тебя, я вижу только очередного подонка, которого еще в школе научили обаянию.

Она прошла мимо, глядя прямо перед собой на видневшиеся уже огни бульвара.

– Пожалуйста, не делай этого, Сара. Мне очень жаль, – послышалось у нее за спиной.

– Тебе ничего не жаль – подонки не знают этого чувства. Они на него не запрограммированы!


Такси ехало вдоль знакомых улиц, мимо магазинов, которые она видела уже в тысячный раз. Открыв входную дверь, Сара прошла в дом, где все оставалось таким же, каким было до ее ухода. Переменилась сама жизнь. Еще долго придется ей спотыкаться о новые, не известные ранее препятствия.

Очень может быть, что уже никогда не будет она в состоянии смотреть на мужчин тан, как прежде, – или на женщин, если разница имеет какое-нибудь значение. Всегда зато придется задавать себе одни и те же вопросы: какую часть своей жизни и те и другие прячут от окружающих? Что таится за закрытыми наглухо дверьми? Какие игрушки? Какого цвета там стены?

Когда-то она была полна уверенности в том, что знает мужчин, что любого из них может разложить на составляющие. Но Энтони вновь вернул ее в апельсиновую рощу, показал ей, как мало значат ее знания. Он снова сделал ее десятилетней девочкой, распростертой на земле, пораженной поведением соседских мальчишек, так давно ей знакомых. Он вернул ее в прошлое – и оставил там. Даже ночь была той же самой, что в детстве, – влажный, теплый ветерок, усеянное звездами небо. Ей казалось, рядом с Энтони она учится доверию. Так же, как училась тогда обгонять в их играх мальчишек. Теперь уже она вряд ли кого-нибудь обгонит, и доверие всегда будет напоминать карту, принесшую перебор очков. Увидеть бы сейчас хотя бы его рукав…

22

Сара

Вторую ночь, после того как она оставила Энтони стоять на обочине вслушивающимся в отголоски ее звеневшего от ярости голоса, Сара никак не могла заснуть. Она лежала в постели, и каждое «тик-так» будильника на тумбочке звучало как краткий приговор. Было почти одиннадцать. Сара знала, что сон к ней так и не придет – видимо, он навеки покинул западные кварталы Лос-Анджелеса, улетел в другие страны, где люди, состоявшие в прекрасных, добрых отношениях друг с другом, мирно посапывали за опущенными шторами в уютных и теплых постелях. Без устали она мигала в темноте, видя перед собой одну и ту же картину – сцену ужасающего унижения, где ей было предназначено сыграть главную партию: расписаться в бессилии перед своими мучителями. Пятеро человек, которых она ненавидела теперь всеми силами души, стали свидетелями ее позора. Их липкие взгляды оставляли на ее коже несмываемые следы, они крепили тело к стене куда надежнее, чем кожаные ремни.

Ярость к Энтони достигла уже белого каления, и накал этот только возрастал. Что там, интересно, идет на шкале температур после белого? Но разве это важно? Сара хотела заставить его страдать, и не имело значения, какого цвета будут грядущие муки.

И лишь одного на свете Саре хотелось еще больше: вновь ощутить свою близость к Белинде, почувствовать, как их обеих несет по волнам куда-то ветер, прибывая временами друг к другу. Ведь в последнее время Саре казалось, что обитают они под разными небесами. Их разделил секс, между ними встал Энтони, да еще случай с Белиндой – он тоже сыграл свою роль. Но дружба все же была жива – и крепкая, как считала Сара. Ведь дружба, если она настоящая, в состоянии превозмочь любые трудности, так? Возможно. И есть лишь один способ убедиться в этом, рассудила Сара, выбираясь из постели и натягивая в темноте одежду. Звонить не стоит – вдруг Белинда скажет «нет». Этого Саре никак не хотелось услышать, отчасти потому, что сама она так и не смогла заставить себя произнести его Энтони. При звуке этого слова незажившая рана в ее душе начинала ныть, будто кто-то пригоршнями сыпал в нее соль. На протяжении более чем пяти месяцев в ее ушах слышалась убаюкивающая музыка одних только «да» и «верь мне, Сара» – причем последнее повторялось так часто, что Саре казалось, будто фраза эта навеки поселилась в ее мозгу, будто она сама шепчет ее снова и снова.

Света в окнах Белинды не было. Сара постучала, дожидаясь шагов за дверью, готовая произнести свое обычное «Это я».

Белинда распахнула дверь. Она стояла на пороге в синем кимоно, что Сара подарила ей два года назад.

– Сара, с тобой все в порядке? Время уже позднее.

– Да, я знаю. Мне нужно…

Она не закончила: перехватило горло, глаза набухли слезами. К тому же она сама не знала, чем закончить фразу. Что ей нужно? Просто побыть рядом с Белиндой? И все?

Взяв Сару за руку, Белинда втянула ее в дом, заперла дверь. Без всяких слов провела она подругу через комнаты в спальню. Перед тем как забраться в постель, выключила маленький ночник, и в темноте Сара различила, как скользнуло на пол кимоно. Секунду-другую смутно белевшее тело оставалось неподвижным, а затем скрылось под одеялом.

– Давай, залезай, – услышала Сара.

В неловком смущении она стояла у постели. Время замедлило свой бег, как во сне, только непонятно, чей это был сон. Сара стряхнула с ног сандалии, сбросила джинсы, но спортивную блузку оставила на себе. Оказавшись под одеялом рядом с Белиндой, постаралась не потревожить ее неосторожным движением; тела их были достаточно близки, чтобы ощущать тепло друг друга, и достаточно далеки, чтобы испытывать хотя бы намек на какое-то искушение. Два невинных создания.

– Что произошло? – спросила Белинда через несколько минут. – Ты плакала. Это Энтони?

– Это БЫЛ Энтони, – ответила Сара. – Я ушла от него. – Она повернулась на бок; разделявшее подруг пространство сузилось. Саре показалось, что край ее спортивной майки касается обнаженного локтя Белинды, но она могла и ошибиться. – В общем, мы с ним попробовали поэкспериментировать – всякие путы, завязывание глаз и прочее, и так продолжалось какое-то время, но…

– Он связывал тебя?

– Да, но и я делала с ним то же самое. Это было игрой, в которой участвовали только двое. Не могу даже тебе объяснить, но мне это нравилось, мне было интересно. За исключением нашей последней встречи. Он зашел слишком далеко. Он проделал все это перед посторонними людьми, он позволил им унизить меня, выставил меня на обозрение людей, которых я впервые в жизни видела. Когда мы были вдвоем, это оставалось игрой. В ту же ночь, когда ты вошла в мой дом и увидела нас вместе с Рэнди, это было уже нечто иное.

Белинда придвинулась чуть ближе, и Сара обвила подругу рукой – осторожно, как бы спрашивая. В ответ Белинда тоже легла на бок, нога ее скользнула меж ног Сары.

– Я испытывала ревность, – мягко сказала она.

– Из-за Рэнди? – спросила Сара, не зная, какое ощущение в ней возьмет верх – испуг или облегчение.

Теперь ей как будто припоминалось, что она подозревала нечто подобное – прощаясь той ночью с Белиндой у порога своего дома. Но и в этом уверенности у нее не было.

Белинда сделала то же, что чуть раньше сделала Сара; теперь ее рука покоилась на талии подруги.

– Да, из-за Рэнди.

– Прости меня, Белинда. Мне очень жаль, что я так много скрывала от тебя.

– У нас обеих были свои секреты. – Шепот Белинды эхом отдавался в спальне.

Сара прижалась к ней еще теснее, испугавшись мысли, что может вдруг улететь, раствориться в воздухе.

– Филлип так подчинил меня, – продолжала между тем Белинда, – что в каком-то смысле я превратилась в его пленницу. Конечно, это не было похоже на тюрьму – наоборот, я ощущала свободу, свободу от всего того, что приносило мне боль, свободу от тоски и печали. А после того, что случилось, я вдруг поняла, какой дурой была. Теперь эти люди ненавидят меня, Сара. Они во всем винят меня, считают меня предательницей. – Приподняв голову, Белинда положила ее Саре на плечо.

Саре не хотелось двигаться, но было что-то неестественное в том, что Белинда лежала совершенно обнаженная, в то время как на ней самой оставалась еще спортивная блузка. Для чего эта преграда, пусть даже из хлопка. Она села, стянула майку через голову, а когда улеглась вновь, Белинда опять положила голову ей на плечо, обвила рукой грудь.

– Белинда, все ученики Филлипа – тоже его пленники, просто они сами не знают этого. Так же, как и ты, – до некоторого времени. Понимаешь, это в каком-то роде кабала. Раньше я не сталкивалась с этим, но сейчас мы с тобой прошли через одно и то же. Разница в том, что я оказалась в путах любви физической, а…

– А я продала свою душу? – Голос Белинды стал хриплым.

Сара прикоснулась ладонью к ее лицу, пальцы нежно провели по глазам Белинды, как бы готовясь утереть еще не выступившие слезы.

– Нет, я имела в виду совсем другое. Души ты не продавала. С душой у тебя все в порядке. Он украл твое тело.

– Временами я в этом сомневаюсь. – Ладонь Сары ощутила колебания воздуха. – Ты говоришь о кабале – но где-то же она кончается? Как узнать, где проходит граница, пока не пересечешь ее? А тогда становится уже слишком поздно. Что произошло с тобой самой – так ли сильно это отличается от обычного изнасилования? Это ведь и БЫЛО изнасилование, согласись. Ты привыкла чувствовать себя в безопасности с Энтони. Наедине вы могли играть с ним во что угодно. И ты верила, что все так и останется, что он никогда не нарушит границ твоего собственного мира. Но он сделал это – у него были иные представления о том, где пролегают эти границы. Что ж, я тоже думала, что, когда Филлип рядом, я нахожусь в безопасности. Я впустила его в свой мир так далеко, как никого другого, даже тебя. Я верила ему. Мне казалось, что между ним и мной существует нечто особенное – святое, что ли. А теперь люди глазеют на меня точно так же, как те чужаки – на тебя. Знаешь, я всегда считала, что ты намного сильнее меня. Мне хотелось быть такой же, как ты. И мужчина все время попадался мне не тот, я вечно попадала впросак со своим доверием. А после встречи с Филлипом я решила, что нашла нечто истинное. Я была уверена, что он поможет мне измениться, стать похожей на тебя. А оказывается, все это время ты становилась все более похожей на меня.

Саре следовало бы приготовиться не к слезам Белинды, а к своим собственным. Они брызнули из ее глаз без всякого предупреждения – так же, как всегда.

– Не плачь, – мягко сказала Белинда. – Все будет хорошо. У нас обеих.

Повернувшись на спину, она привлекла к себе Сару, накрыла ее рукой. Лицо подруги уткнулось ей в грудь.

– Наверное, не стоило мне этого говорить, – произнесла Белинда через мгновение. – Если нужно, ты лучше поплачь.

В полной тишине одна минута сменялась другой; слезы Сары капали и капали на Белинду до тех пор, пока не кончились – неожиданно, так же, как всегда.

– Знаешь, что говорил мне Энтони в самом начале? – Сара потерлась лицом о нежную кожу Белинды. – Мы тогда только начали эти игры с шарфами и поясами. Он сказал, что весь смысл тут в умении и готовности отдать себя, в том, кем в конце концов ты являешься – тем ли, кого связывают, или же тем, кто это делает. Дело тут вовсе не в главенстве – это иллюзия – дело именно в подчинении. Оба игрока абсолютно равны, они одинаковы. А знаешь, что еще одинаково? Сила и чувственность. Ты считала меня более защищенной, потому что я была сильной – я и сама так думала. Но в жизни это могло значить лишь одно – кто-то вроде Энтони должен был появиться – чтобы применить другую тактику. Опасный человек тем и опасен, что всегда найдет способ влезть в твою душу – независимо от того, ранима она или надежно защищена.

– Я не могу заставить себя не думать о нем, – прошептала Белинда. – Я боюсь. Он сидит во мне и не собирается уходить.

Едва заметное движение головы – всего лишь чуть-чуть повернулась шея – и Сара прижалась губами к губам Белинды. Возможно, это было не совсем так, возможно, все происходило куда более осознанно – но только возможно. Сара накрыла собою Белинду; тело подруги показалось ей крошечным и хрупким, мелькнула мысль: не раздавит ли она его своим весом? Но дыхание Белинды осталось таким же легким; обвив Сару ногами, она с готовностью отвечала на ее поцелуи. В соприкосновении их губ таилось нечто новое, непонятное – это был не секс, во всяком случае, не тот секс, что Сара знала раньше. Отсутствовала грубая острота чувств, отсутствовал ненасытный голод. Такой глубины ощущений не доводилось испытывать ни одной из них. Сара попробовала было отключить свой мозг, перестать думать, но у нее ничего из этого не вышло. Ей хотелось найти ответ на вопрос: то, что происходит сейчас, это физическая любовь или духовная близость? Могут ли эти две вещи мирно ужиться друг с другом? Наверное, всегда приходится выбирать что-то одно.

Груди их касались друг друга, в одно целое превратились их тела, но Саре казалось, что это две их души соприкоснулись своими отверстыми ранами. И каждой хотелось принять в себя боль другой.

Голова Сары опустилась ниже, к груди Белинды, и подруга едва слышно застонала, когда губы Сары нашли ее сосок. Сара собиралась двинуться дальше, ее толкало вперед желание ощутить во рту вкус Белинды, довести ее до конца. И все же она остановилась. Их ранам не будет от этого никакой пользы, наоборот, могут открыться новые.

Тело ее выпрямилось, губы вновь соединились с губами. Обе одновременно повернулись на бок. Рука Белинды медленно опускалась по Сариному животу, но, неожиданно сменив направление, ушла за спину, замерев во впадинке на пояснице.

Поцелуи становились все невесомее, неощутимее, а потом и вовсе прекратились, хотя тела тан и оставались неразъединенными. Впервые за двое суток Сара подумала о том, что смогла бы, наверное, заснуть, но ей не хотелось бросать подругу одной: под кожей Белинды ощущалась уже вошедшая в привычку усталость от множества бессонных ночей.

– А ты вообще спишь? – спросила она Белинду после молчания, показавшегося обеим очень долгим.

Об оконное стекло билась залетевшая в комнату ночная бабочка.

– Можно сказать, что нет. Просто часами сижу в горячей ванне. Это расслабляет, и иногда удается вздремнуть. А ты?

– Последние две ночи совсем мало.

– Пойдем в ванную.

Белинда выбралась из постели и босыми ногами зашлепала по паркету.

Сара смотрела ей вслед. Послышался треск зажигаемой спички, из коридора упал в комнату желтоватый отсвет пламени свечи, в ванной с шумом ударила из крана струя воды.

Несколько минут Сара продолжала лежать, перемещая ноги то туда, то сюда в поисках прохлады, нащупывая те места, которых не касались их разгоряченные тела. Подушки издавали слабый запах кокосового масла. Все вокруг казалось Саре новым, непривычным, будто ни разу до этого ей не приходилось лежать в постели Белинды.

Когда она вошла в ванную, Белинда, закрыв краны, уже погружалась в воду. В воздух поднимался пар – желтоватый в призрачном пламени свечи. Сара забралась в ванну, уселась напротив Белинды. Ноги обеих так свободно устроились сами собою, будто происходило это уже не в первый раз.

– Временами мне кажется, что никогда уже я не смогу снова быть вместе с мужчиной, – проговорила Белинда. На лице ее блестели капельки пота, волосы стали влажными.

– Знаю. Мне и самой это кажется. Во всяком случае, сейчас. Только, может, стоит осторожнее пользоваться этим «никогда».

– Сара, у меня был ребенок. Давно. В шестнадцать лет.

– Что?

– Отец не позволил мне оставить его. А я так хотела. Но и на аборт он категорически не соглашался. Он заставил меня родить, и малыша сразу же унесли. Что было потом, я не знаю. Мне так и не сказали, с кем он сейчас живет или хотя бы где.

– Он?

– Ну, так я думаю. Они не сказали даже, мальчик это или девочка.

Сара не знала, что можно ответить на это признание. Но она хорошо понимала, насколько оно было трудным для Белинды. Она смотрела на подругу сквозь поднимавшийся от воды желтоватый пар и видела ее совсем молодой, почти девочкой, не оправившейся еще от родовых мук, протягивающей руки к своему младенцу, которого уносили от нее навсегда. Кто-то наверняка при этом сказал: «Для твоего же собственного блага».

– Отец так и не простил мне, что я забеременела, – продолжала Белинда. – Наверное, я и сама себя тоже не простила. Мне казалось, что Филлип… что-то в ее голосе сломалось. С размаху она хлопнула ладонью по воде, брызги ударили в выложенные кафелем стены, капельки воды поползли вниз. Сара следила за их неторопливым движением – при свете свечи они были похожи на янтарные слезы.

– Белинда, тогда тебе было всего лишь шестнадцать. Ну что ты могла сделать? Ты не виновата, что ребенка у тебя отняли. Отец оказался сильнее, чем ты.

Белинда улыбнулась, но улыбка ее вышла печальной.

– Да, точно так же, как Филлип оказался сильнее меня, а Энтони – сильнее тебя. Когда же что-нибудь изменится?

– Я не знаю. Возможно, сейчас.


В эту ночь обе спали. Они лежали совсем рядом, касаясь друг друга едва-едва, как крылья бабочки. Посреди ночи Сара вдруг пробудилась от столь необходимого ей сна – ее разбудило жуткое видение. Она видела Белинду беременной – но плод находился не внутри нее, а снаружи. Крошечными, тоненькими пальчиками он цеплялся за ее живот, слепыми еще глазами глядя на мир, видеть который для него было слишком рано. Ужасное зрелище – хотя во сне Саре показалось, что Белинда не имела ничего против.

Долгое время она лежала с открытыми глазами, пытаясь успокоить нервы, заснуть вновь. Протянула руку, коснулась ею живота Белинды – чтобы убедить себя в том, что это был всего лишь сон. Чтобы убедиться: Белинда все еще здесь, рядом, ее не унесло ветром в ночь – до сих пор казавшуюся нереальной.

23

Белинда

Когда Белинда входила в здание суда, она уже знала, что ее там ожидает – искаженные ненавистью лица, обидные, оскорбительные выкрики тех, кто считал себя избранными, отмеченными печатью Господней – собственноручно вырезанным на лбу или ладони крестом. Да еще пресса: неразличимые в массе своей вопросы, ослепительные лампы-вспышки, от которых потом перед глазами долго стоят разноцветные круги.

К зданию они подъехали в «лендровере» Марка – Белинда на заднем сиденье, Сара рядом с братом. Сара устроилась вполоборота, так, чтобы держать Белинду за руку. Увидев в зеркальце взгляд Марка, Белинда прочла в нем вопрос, но у Марка хватило такта оставить его при себе. В любом случае, подумала Белинда, он не должен подумать, что мы с Сарой – любовники. А если все-таки да? Им самим не было до конца ясно, что между ними происходит, – либо потому, что они не хотели об этом думать, либо были просто не способны к этому.

Белинда надела белоснежный костюм, причем на размер больше, чем обычно. Консультантом ее в этом вопросе была Айрис.

– Белый или, в крайнем случае, светло-бежевый цвет для присяжных будет свидетельствовать о невинности, – сказала она. – Я рекомендовала бы что-нибудь посвободнее, хотя бы на размер – это сделает тебя более хрупкой.

Белинда не стала спорить. Она надеялась, что Филлипа признают виновным, но еще больше ей хотелось покончить со всем этим. Она не стала заводить с Марком разговор о том, чтобы тот представлял ее интересы в гражданском иске, да Марк и сам не напоминал ей об этом. Всему свое время, решила Белинда. Главное – прожить день. Разве не тан борются со своей болезнью находящиеся на излечении алкоголики? Она ведь тоже попала в зависимость – она понимала это – от Филлипа и всего того, что он ей предлагал. Ей страстно хотелось услышать звук его голоса, душа ее пела, когда он говорил.

Последние несколько ночей ей все время кто-то звонил, и каждый раз она снимала трубку, задавая себе вопрос: а стоит ли? Из трубки лился записанный на пленку голос Филлипа. Она знала даже название лекции, которую прокручивал на своем магнитофоне неизвестный аноним; она много раз слушала собственные кассеты и давно уже выучила почти все наизусть. Конечно же, следовало бы сразу положить трубку, но голос завораживал, он действовал на Белинду так же, как героин на начинающего наркомана. Ради Филлипа она была готова вскрыть себе вены. Но она помнила, что на самом деле открыла ему нечто большее.

Каждую ночь, с каждым звонком все повторялось снова и снова: объявление войны теми, кто остался верен, той, что оказалась отступницей, а затем призывы опомниться. В конце концов Белинда клала трубку, но всегда слишком поздно.

– Белинда, – проговорил Марк, поглядывая в зеркало заднего вида, – адвокат у Филлипа ловкий и хитрый. С Гаррисоном Мак-Ки нужно считаться. Я хочу, чтобы ты помнила об этом, когда тебя приведут к присяге.

Сара рассмеялась.

– Гаррисон? Его зовут Гаррисон? Это что же, в честь города?

– Ты спутала с Гаррисбергом, Сара, – поправил ее Марк. – На острове Тримайл.

– Ах да. Но тут легко было ошибиться. На предварительном слушании он напомнил мне ядерный гриб – сразу же, как только начал говорить.

Входя в здание суда, брат и сестра поставили Белинду между собой – как телохранители, стремясь оградить ее от возможных выходок. Но Белинде показалось, что они все же опоздали. Она чувствовала себя подавленно задолго до этого. До сих пор она размышляла над тем, а не действует ли Филлип вместе со своими последователями на самом деле в союзе с Богом? Если это так, тогда она остается одинокой грешницей, брошенной в пустыне дожидаться, пока шакалы не решат ее участь. Ни с Сарой, ни с Марком делиться своими соображениями Белинда не стала.

Коридор у входа в зал был еще более переполнен людьми, чем во время предварительного слушания. У эскалатора Белинду поджидал ассистент Айрис, нервный молодой человек, имени которого никто из троих не запомнил.

– Только что объявили о начале заседания, – сообщил он. – Нас могут вызвать в любую минуту. Пока же постарайтесь не обращать внимания на то, что творится вокруг, если у вас хватит на это сил.

Со всех сторон засверкали вспышки, посыпался град вопросов. Ассистент Айрис потащил Белинду за собой через толпу; Сара с Марком остались где-то позади. Сквозь репортерскую трескотню слышались слаженные выкрики: «Иуда!» Наконец, хотя прошла всего минута-другая, судебный чиновник назвал ее имя, и Белинда вошла в зал, где была установлена лишь одна видеокамера, а в руках журналистов были только блокноты.

Направляясь по проходу к своему месту, Белинда пыталась вспомнить, когда она последний раз что-нибудь ела. Лицо ее покраснело, голова слегка кружилась, по телу струился пот. Вчера вечером она собиралась приготовить поесть, но так и не помнит, сделала она это или нет.

После того как ее привели к присяге, Белинда села. Постепенно к ней возвращалось осознание того, что происходит. Ведь однажды она уже была здесь – значит, в силах пройти через это еще раз. Заметив, как, поднявшись со своего места, к ней направляется Айрис, Белинда перевела взгляд туда, где сидел Филлип. И тут же вновь почувствовала исходившую от него силу – непонятным образом он вбирал, всасывал в себя ее волю. Белинда понимала, что должна отвернуть голову, но это было выше ее сил; глаза Филлипа действовали на нее так же, как его голос. Наркотик. Ей казалось, что по венам вместе с кровью поднимаются внутри нее пузырьки воздуха – все выше, к сердцу, где они совершенно не нужны.

– Мисс Пэрри, – услышала Белинда твердый голос Айрис, понявшей, видимо, что творится в душе ее клиентки. – Прошу вас рассказать о том, что произошло вечером двадцать первого сентября. Чем вы были заняты между шестью и половиной седьмого?

– Я принимала душ, – ответила Белинда.

Мне необходимо быть внимательной, сказала она себе. Не смотреть на Филлипа. Не смотреть на последние ряды, где глаза полны ненависти.

– Что же было затем?

– Зазвонил телефон. Это был Филлип, он спросил, нельзя ли ему прийти. Он сказал, что думал обо мне весь день.

Последняя фраза помогла Белинде расставить все на свои места.

Который уже раз излагала она события той ночи, но начать говорить всегда было труднее всего. Однако стоило прозвучать в памяти его словам, его интонации, как сразу же все менялось.

Однако и сейчас она едва смогла заставить себя говорить. Запинаясь, рассказала о содержании их беседы, о том, как они сидели на кушетке, о постоянном напряжении, которого требует от Филлипа его работа с теми, кто отрицает истинность его учения. В ходе предыдущих показаний Белинда ни словом не обмолвилась о тайне Филлипа, о том, что он был женат. Поскольку до нее никогда не доходили даже слухи об этом, она верила, что, кроме нее, тайна его никому не известна. Сейчас же, подходя к этому моменту, Белинда почувствовала, как что-то в ней переменилось. Воздух в зале начал колебаться, предметы теряли свои очертания. Громче зажужжала видеокамера, записывая процесс для программы вечерних новостей, охватывая журналистов, лихорадочно строчивших в своих блокнотах.

– Он сказал, что у него есть жена, с которой он не может развестись, но с ней он не видится и не разговаривает, – вырвалось у Белинды.

В зале послышался нараставший шум голосов – женщина-судья стуком молотка восстановила порядок.

– Я могу приказать очистить зал, и в следующий раз я так и сделаю.

Айрис Хэнсли смотрела на Белинду взглядом, в котором можно было прочесть гнев. Или удивление. Белинда не была уверена.

– Пожалуйста, продолжайте, мисс Пэрри.

– Он сказал, что его супруга страдает несколькими формами склероза, поэтому он не считает себя вправе разводиться. Он ни с кем не говорит о ней, он лишь пересылает ей деньги. Он также сказал, что доверился мне потому, что ощущает между собой и мной глубокую внутреннюю связь.

В этот момент Белинда вновь осмелилась бросить взгляд на Филлипа. Тот слушал своего адвоката – оба склонились друг к другу, но при этом глаза Филлипа были устремлены на Белинду. Ей показалось, что с нее слоями, клочьями сходит кожа. Перед ее мысленным взором стояло человеческое тело, вернее, скелет, покрытый трепещущими мышцами, не осознавшими еще того, что кожи на них уже нет. Такой она была сама, и образ этот рождался в глубине его, Филлипа, глаз.

Белинде с трудом удалось отогнать жуткое видение, она еле нашла силы продолжить свой рассказ – по уже не раз хоженному пути. Сосредоточенно глядя на лицо Айрис, вновь стала раскладывать события по полочкам…

– Да, я попросила его остановиться. Да, он ударил меня, связал и начал насиловать. Я снова сказала «нет», и он снова ударил, поэтому больше я ничего ему не говорила.

Айрис подошла к своему столу, взяла с него увеличенную, большого формата фотографию и прикрепила ее к демонстрационному стенду, чтобы весь зал мог видеть снимок.

– Ваша честь, позвольте мне предъявить улику номер один.

Айрис предупреждала Белинду об этом заранее, и все же снимок ошеломлял. Со стенда в зал смотрело ее собственное лицо, правда, огромное, – кровь на губе, распухшая синяя щека и пустые, мертвые глаза. Белинда смотрела на фотографию, и ей хотелось прикрыть ее чем-то – набросить плащ, одеяло. Уж слишком на ней все обнажено.

– Кровь на вашей губе, – продолжала между тем Айрис, – выступила после того, как обвиняемый ударил вас кулаком? Таковы были ваши предыдущие показания?

Белинде пришлось сделать над собой усилие, чтобы понять смысл вопроса.

– Да.

– А синяк под глазом?

– Он сказал, чтобы я прекратила шуметь. А я и не знала, что произвожу какой-то шум. Но тут он ударил меня кулаком, и тогда я постаралась вести себя тише – чтобы он не ударил еще раз.

– Мисс Пэрри, вы приехали в специализированный центр при клинике в Санта-Монике через несколько часов, после того как обвиняемый ушел из вашего дома, верно?

– Да.

– Но в полицию вы обратились не сразу. Почему?

– Мне казалось, что на это у меня не хватит сил… Я не была уверена, что смогу пройти через все это.

Ответив на все вопросы Айрис, Белинда начала подниматься со свидетельского места.

– Прошу меня извинить, мисс Пэрри, но и я хочу вас кое о чем спросить, – раздался голос адвоката Филлипа.

Белинда опустилась в кресло. Мысли ее вновь смешались.

Прежде чем подойти к ней, Мак-Ки снял со стенда фотоснимок. Он встал совсем рядом с Белиндой – так же, как и в первый раз. И снова она уловила тонкий аромат дорогого мужского одеколона. Все в облике адвоката было выверенным и изящным.

– Мисс Пэрри, моему клиенту приходилось бывать в вашем доме и раньше, правда? По приглашению?

– Да.

– Вы давали у себя ужин, я не ошибаюсь?

– Да, но там были…

– Достаточно будет только «да» или «нет». Адвокат сделал паузу и улыбнулся Белинде. Она тут же вспомнила, что говорила о нем Сара. Да, она оказалась права. Это был мужчина ее, Белинды, типа – извечная тяга к саморазрушению. Сейчас Белинда могла бы даже сказать, что он пьет: за ужином красное вино, а потом коньяк.

– Ужин состоялся после нескольких других ваших встреч наедине, верно?

– Да.

– Значит, нескольких?

– Да.

Белинда ощутила на себе взгляды присяжных. В них читалось осуждение, и ей пришлось напомнить себе самой, что судят сейчас вовсе не ее.

– Не будет ли в таком случае справедливым указать, что вы увлеклись моим клиентом?

– Протестую! – поднялась со своего места Айрис. – Мы слушаем дело об изнасиловании, а не об увлечении.

С бархатной улыбкой на губах Мак-Ки повернулся от Белинды к судье.

– Мы пытаемся выяснить, Ваша честь, – мягко сказал он, – на самом ли деле имело место изнасилование, или же речь может идти только о сексе по взаимному согласию.

– Протест отклонен, – заявила судья. – Мне бы хотелось услышать ответ.

Белинда старалась придать своему голосу спокойствие, у нее было чувство, что адвокат стремится завести ее на опасное поле.

– Я не думаю… то есть нет. Я не была им увлечена. Я видела в Филлипе своего учителя. Он помогал мне, давал мне советы.

Опустив глаза, Белинда рассматривала свои руки. Она знала, что ей не следует так вести себя, но она не могла ничего с собой поделать. Когда же она решилась все-таки поднять взгляд, перед ней стоял Мак-Ки, держа в вытянутых руках ее платье из темно-зеленого бархата.

– Именно это платье было на вас в тот вечер, мисс Пэрри?

– Да.

– Могу я приобщить его к делу в качестве вещественного доказательства защиты, Ваша честь?

Те несколько секунд, которые ушли на обсуждение этого вопроса между судьей и адвокатом Филлипа, Белинда потратила на то, чтобы полной грудью вдохнуть воздух.

– А что еще было на вас?

Ей показалось, что в горле у нее застряло что-то колючее.

– Ничего, – негромко ответила она.

– Простите, я вас не расслышал. Будьте добры повторить ваш ответ.

– Ничего, – чуть громче сказала Белинда.

– Никакого белья? Ни бюстгальтера? Ни даже трусиков?

– Нет.

– Что, может быть, все оказалось в тот вечер в прачечной или же вы всегда так встречаете приходящих в ваш дом мужчин? Несколько необычный туалет вы выбрали для беседы со своим учителем. Или наоборот, это привычная для вас манера одеваться? Надеюсь, в данный момент вы полностью одеты? Значит, только по вечерам…

– Протестую! – Поднявшись с кресла, Айрис гулко била ладонью о стол. – Это омерзительно настолько, что напоминать не стоит.

– Протест принят. Вам виднее, советник. – Судья посмотрела на Мак-Ки, сузив глаза.

Гаррисон Мак-Ки, держа платье за плечики на вытянутых руках, продемонстрировал его залу – как торговец, предлагающий покупателю свой товар.

– Мы имеем здесь разорванный шов. Судя по вашим показаниям, – тут он повернулся к Белинде, – вы настаиваете на том, что платье порвалось в тот момент, когда вы подверглись нападению, так?

– Да.

– Мисс Пэрри, это ведь старое платье, верно? Очень старое, не так ли? Бархат совсем тонок и кажется исключительно непрочным. Я бы сказал, что такое платье легко может порваться, если его надевать на себя в спешке, например, или если неосторожно сесть.

Белинда ногтем ковыряла заусенец на большом пальце, отставив руку чуть в сторону.

– Я не знаю. Лицо ее горело.

– В какой именно момент разорвалось платье? – Мак-Ки вновь стоял прямо перед нею.

– Не знаю.

– Вы не в состоянии вспомнить, когда порвалось ваше платье, и в то же время вы просите присяжных поверить вам, говоря, что его порвал мой клиент, пытаясь овладеть вами силой? Но ведь вы не уверены даже в том, было ли платье целым, когда вы пошли открывать дверь, разве не так?

Белинда уже открыла рот, чтобы ответить, но ее опередила Айрис.

– Протестую.

– Протест принят, – после минутного колебания объявила судья. – Думаю, вы достаточно ясно выразили вашу позицию, мистер Мак-Ки.

Он повернулся спиной к Белинде, и на мгновение та подумала, что с вопросами покончено. Но адвокат всего лишь положил ее платье.

– Вы показали, что мой клиент привязывал кисти ваших рук к спинке кровати, так?

В который уже раз Белинда ощутила запах его одеколона.

– Да.